Новогодняя история

Глава 1

(рассказ врача кардиолога)

Я никогда не рассказывал эту историю целиком. Никому. Как и в жизни в ней есть и светлые полосы и тёмные.

Это случилось в эпоху тромболитиков. Вся история кардиологии может быть поделена на эпохи: созерцания и ухода; нитроглицерина; нитроглицерина, гепарина и аспирина; тромболитиков и нынешнюю эпоху - ангиологии со стентированием.

Тромболитики, это вещества – препараты, растворяющие тромбы. Особые ферменты, которые или обнаруживают в природе у микробов, грибов или у разных животных, как, например, гирудин в слюне пиявок или особый антикоагулянт в слюне летучих мышей-вампиров.

Так в середине восьмидесятых годов появились препараты с названиями Стрептаза, Урокиназа и тому подобное. Это был прорыв для того времени. Важно было только вовремя начать лечение. Пока тромб ещё свежий, рыхлый и может быть легко растворён.

В ночь с тридцатого на тридцать первое декабря поступил больной Заньковский пятидесяти пяти лет с острым передне-боковым инфарктом, в состоянии кардиогенного шока, то есть с давлением шестьдесят на ноль и пульсом сто двадцать.

Простите, я рассказываю, как на конференции докладываю. Привычка.

Дежурный врач ему сразу повесил капельницу со стрептазой, ведь инфаркту, судя по развитию боли, чуть больше часа, а значит, есть шанс, растворив тромб, восстановить кровообращение в сердце и убрать большую часть будущего некроза. Сейчас он небольшого размера, а всё, что нам изобразила кардиограмма – это зона ишемии и отёка, если кровь снова пойдёт по артерии – все это рассосётся, а мёртвый участок останется размером с небольшую монетку или горошину.

До утра дежурный врач боролся за жизнь Заньковского, а тот тринадцать раз пытался умереть, и всякий раз медикам электрическим импульсом удавалось запустить больное сердце.

Что мы знали об этом человеке? А по сути – ничего. Обычный мужчина, не старый, не жирный, весьма неплохо развит физически. Однако, его внезапная болезнь словно истощила, весь его внешний вид говорил о душевной и физической подавленности.

Шок, который мы, конечно, квалифицировали как кардиогенный, то есть происшедший по причине острого инфаркта, дополнялся и психическим шоком, который наступил уже как реакция на это событие. Неожиданное осознание своей немощности, уязвимости и боль, сломали волю этого человека.

Он был в сознании, но по его взгляду и неохотным ответам мы понимали, что вот-вот, он примет неотвратимость скорой смерти и перестанет бороться за жизнь.

Сейчас его сразу взяли бы на стол и установили стент в закрывшийся сосуд, тогда этой методики еще не было, ангиология и интервенциионная радиология только зарождались.Оставалась одна надежда – на тромболитики.

Стрептаза закончилась к утру. Но положительной динамики не наступало. ЭКГ по прежнему рисовала большой инфаркт. Сердце качало кровь благодаря специиальным стимуляторам – вазопрессорам.

Заньковский под наркотиками дремал. Монитор над его головой молча рисовал кардиограмму и пульсовую волну, каждые полчаса замеряя на руке артерииальное давление.

Я принял его утром тридцать первого, выслушав рапорт дежурного.

Мы стояли у койки больного, смотрели на монитор, понимая, что Заньковский, если выживет, обречён на тяжёлую форму сердечной недостаточности. Предстояло решить важный вопрос: ставить ли новый тромболитик? Если первый не дал результата?

Хоть монетку кидай… орёл – ставить, решка – не ставить. Почему? Причина проста, риск развития кровотечения повышался с каждой дозой стрептазы или урокиназы. Кровотечения могли начаться откуда угодно… в желудке или кишечнике, или мог закровить геморрой, если он есть, а кто при поступлении проверял? И будет это не подтекание… не мазня, как при месячных… а фонтан… бурный поток. Страшно!? Конечно. Ведь если за нерастворённый тромб нам ничего не будет – ну, не повезло больному. То за смерть от кровотечения из-за передозировки тромболитика - нас ждала в лучшем случае административка, а в худшем – суд, и даже срок за халатность.

К полудню, меня вызвали в общий холл. Пришла жена Заньковского. Надо поговорить. Динамики на ЭКГ в лучшую сторону нет, хорошо, хоть, что он перестал умирать… сердце стучит и это обнадёживает. Дежурному удалось договориться со Смертью, и она дала отсрочку. Насколько? На сутки, трое, на неделю? Неизвестно.

Урокиназу я всё-таки поставил. Медленно… капелька в секунду… десять тысяч секунд. Кап, кап…

Жена сказала, что Заньковский – учитель русского языка и литературы… что он готовил класс к новому году, что ребята ждут его. Что известие об инфаркте встряхнуло всю школу… Он должен жить. Обязан. Ему нельзя умереть. Просто нельзя! Потому что его десятый класс он должен сам проводить на выпускном… И просто, потому что его любят.

Она плакала…

Что мне ей сказать? Обнадёжить? Отделаться стандартной фразой – мы делаем всё, что можем. Состояние его немного улучшилось, и нельзя ей сказать про тринадцать дефибрилляций, про то, что дежурный врач с медсестрой всю ночь гоняли Смерть по блоку, не давая ей забрать очередную жертву?…

Я сказал ей, что если я не звоню, значит с ним все нормально. А если будет не нормально, то позвоню только утром в любом случае. Обрёк я её на тревожные сутки? Конечно. Она что-нибудь сделает… сходит в церковь, поставит свечку, будет молиться… пусть.Это её удел, и никакая помощь, даже мистическая, нам не помешает. Великая сила любви, заботы, тревоги и участия – всё это в помощь больному.

Я давно заметил, что одинокие больные умирают чаще. Когда их никто не ждёт в мире живых.

Стабильность – это тоже результат. Это неплохо. Что-то неуловимое происходит в сердце, видимо стрептаза что-то сумела разбить, и кровь узенькими тропками всё-таки проникает к почти мёртвым тканям, и те стали освобождаться от накопленной дряни.

Сердце Заньковского отреагировало на вазопрессоры, и я даже уменьшил дозу, оно само сокращается получше… Это хорошо, но обнадёживаться ещё рано.

В блок поступали новые пациенты, но с ними всё было проще. Намного проще, чем с Заньковским.

В соседнюю палату легла пожилая женщина. Очень пожилая – девяносто лет. Её сердце периодически срывалось в желудочковую тахикардию, ей мы капали антиаритмические препараты, а пока они не начали действовать, медсестра на каждый «вопль» кардиомонитора – Биииип! «ритм сорвался!!!», подбегала к бабушке, и своим крепким кулачком била в костлявую грудь – хрясь!

И всё – ритм восстанавливался, сердце опять стучало ровно… и так почти каждый час. Срыв - хрясь - биб-бип-бип...

В четыре вдруг затрещал телефон. Не внутрибольничный, по которому меня обычно вызывают на консультацию в приёмное или в другие отделения, а городской. Кому мы понадобились?

Я снял трубку.

- Слушаю?!

- Отдел новогодних заказов деда Мороза! - сообщил звонкий женский голос, - Заказывать будете?

- Что заказывать? – не понял я.

Переключиться на игривый лад сразу не получилось.

- Что хотите. Подарок, желание, визит Деда Мороза! Я записываю. Диктуйте.

Какая шлея мне под хвост попала? Я не бросил трубку. «Ах, вы записываете»?

- Это кто? – на всякий случай спросил я.

- Дежурная Снегурочка, принимаю заказы на Новый год.

Ясно, кто-то резвится. Ну, погодите, хохмачи…

- Записываете? А два желания можно?

- И три можно. Но самое важное – назовите первым, - Снегурка не «кололась», то есть не хихикала и из роли не выходила.

- Значит, первое. Я хочу, чтобы у больного Заньковского растворился тромб, уменьшился инфаркт, и он выздоровел через неделю, это - первое. Второе, чтобы в нашем отделении до седь… нет, до восьмого января никто не умер. Совсем… и чтобы у бабки во второй палате восстановился нормальный ритм.

-… нормальный ритм. Записала. А бабка, которая? Та, что справа или слева?

- Справа, - машинально ответил я, не задумавшись, откуда чужой Снегурке известно про расположение коек с больными в нашей палате? У той бабки, что слева, недостаточность декомпенсировалась, но сейчас ей уже лучше… если так дело пойдёт дальше, завтра её перевёдем в обычную кардиологию.

- Только одно условие, вы должны песенку спеть или стишок рассказать, иначе волшебство от деда Мороза не сработает, - вдруг сообщила дежурная Снегурочка.

Ну, ясно, эти гады записывают разговор на магнитофон и потом будут ржать всей весёлой компанией прослушивая, как солидный дядька, врач БИТа читает новогодний стишок или поёт песенку, словно дошкольник на табуретке у новогодней ёлки. Наверняка вот так звонят по случайным номерам и развлекаются.

-- Какую песенку? – уточнил я.

-- А любую, какую хотите, - Снегурочка говорила серьёзно, - начинайте у вас пять минут.

В ординаторской никого, кроме меня. Споёмте, друзья?

Что же им спеть? Как назло все песни вылетели из головы…

Стихотворение? Какое? Надо что-то не слишком длинное.

-- Вы потеряли одно желание, - сообщила Снегурка, - осталось два. Решайте скорее.

Я никогда не учил этой поэмы, я даже не помню, когда и где я её слышал или читал…

Какая-то сумасшедшая ассоциация: Заньковский – учитель, и всплыла в памяти первая срока поэмы Роберта Рождественского «Двести десять шагов»:

Память за прошлое держится цепко,

то прибывает, то убывает…

В школе когда-тобыли отметки

Две:

«успевает»

и «не успевает»…

На том конце провода затихли, я слышал напряжённое дыхание.

Мир из бетона.

Мир из железа.

Аэродромный разбойничий рокот…

Не успеваю довериться лесу.

Птицу послушать. Ветку потрогать…

Разочаровываюсь. Увлекаюсь.

Липкий мотив про себя напеваю.

Снова куда-то бегу, Задыхаясь!

Не успеваю,

Не успеваю…

Слова сами собой ложились на язык, и я даже задыхался, починяясь эмоциональномунаполнению текста.

Снегурка слушала, а по её дыханию я понимал, она не просто слушает… слова её пробирают до кишочков…

Время жалею. Недели муссолю.

С кем-то о чём-то бессмысленно спорю.

Вижу всё больше вечерние зори.

Утренних зорь я почти что не помню…

В душном вагоне – я будто в горниле.

В дом возвращаюсь.

И дверь открываю.

Книги квартиру заполонили.

Я прочитать их не успеваю!..

Я читал, спокойно, даже чуть подражая манере поэта, немного заикаясь…

Делал паузы, я жил в этом стихотворении, как жил он в потоке событий и дел… не успевая.

Снова ползу в бесконечную гору,

Злюсь и от встречного ветра немею.

Надо б, наверное, жить по-другому!

Но по-другому я не умею…

Сильным бываю.

Слабым бываю.

Школьного друга нежданно встречаю.

«Здравствуй! Ну как ты?..»

И – не успеваю вслушаться в то,

что он мне отвечает…

А ведь всё так и есть, мы спешим в житейской суете… и только тут, в БИТе я один на один со смертью… и моё дело гнать её, безносую…. От моих подопечных. Слабых, потерявших надежду, переживших чудовищные боль, страдание и страх смерти. Что-то стало пытаться мне помешать… - полезли в память другие стихи, например Маяковского:

Грудой дел,

суматохой явлений

день отошёл,

постепенно стемнев.

Двое в комнате.

Я и Ленин —

фотографией на белой стене.

Нет! Я должен дочитать начатое, но оно вдруг стало ускользать, и я мысленно взмолился, «Господи! Дай… верни мне Рождественского!»…

Почему это сейчас так важно? Жизненно важно? Это же всего лишь чей-то розыгрыш, глупость, и можно повесить трубку… Потому что всё это ерунда.

Но я упорно продолжал:

Керчь и Калькутта, Волга и Висла.

То улетаю, то отплываю.

Надо бы, надо бы остановиться!

Не успеваю.

Не успеваю…

Знаю, что скоро метели подуют.

От непонятной хандры изнываю…

Надо бы попросту сесть и подумать!

Надо бы…

Надо бы…

Не успеваю!

Стихотворение вернулось из бездны памяти, сметя всё и Маяковского и «Маленькой ёлочке холодно зимой»…Оно словно шаги чеканилось моим языком в телефонную трубку.

- Снова меняю вёрсты на мили.

По телефону Москву вызываю…

Женщину, самую лучшую в мире,

сделать счастливой не успеваю!..

Отодвигаю и планы, и сроки.

Слушаю притчи о долготерпенье.

А написать свои главные строки

не успеваю! И вряд ли успею…

Как протодьякон в праздничной церкви,

Голос единственный надрываю…

Я бы, конечно, исправил оценки!..

Не успеваю.

Не успеваю.

На том конце кто-то густым басом ответил:

- Ваше желание будет исполнено, – и пошли короткие гудки…

Шутники, ну что, порезвились?

Я положил трубку, обернулся, рядом стояла, разинув рот, медсестра.

Что это было? – спросила она, сглотнув, - я услышала ваш голос, думала, вы зовёте, а вы тут стихи читаете… Это чьи?

- Роберт Рождественский, отступление о школьных отметках , –- ответил я. – Снегурочка попросила стишок прочесть.

Медсестра хихикнула и вдруг, подойдя, обняла меня и поцеловала.

- Спасибо! Я хотела сказать, там у Заньковского… по-моему, на ЭКГ хорошая динамика… посмо́трите?

Она протянула мне плёнку кардиограммы, и я жадно принялся её изучать. Чудо чудное… горбыль, указывающий на инфаркт, спустился к изолинии, намекая, что отёк миокарда в передней стенке – исчезает. А значит, у Заньковского будет не во!-рубец! – а небольшой рубчик…

Я посмотрел на часы, от начала боли прошло пятнадцать часов, из них тринадцать мы капали тромболитики. Выходит, размыли? Тромб растворился?

Я побежал в палату.

Заньковский сидел на кровати, не спуская ног. Взгляд чуть пьяный… это от морфина, который пять часов назад сделали…

Я взял его за руку, пульс хороший, ритм отличный – семьдесят, на мониторе намёка нет на инфарктные изменения.

Как вы себя чувствуете? – спросил я внезапно охрипшим голосом.

- Хорошо! Не скажу, что очень бодр, я будто пьяный… а в целом всё отлично.

Он хотел сесть боком, свесив ноги, но я ему не позволил.

- Не спешите, - я положил руки ему на плечи, - ещё двое суток вы поживёте тут, и новый год встретите с нами.

- Но почему? – он искренне удивился, - всё же отлично!

- Во-первых, потому, что пока полностью не прекратится действие тромболитиков вам нельзя вставать и ходить. И есть вы будете по первому столу всё протёртое, варёное, на пару. Чтобы слизистую желудка не раздражать. А во-вторых, потому что тромб растворился, но место сужения в артерии сердца никуда не делось и инфаркт, хоть и небольшой, но всё-таки у вас есть. Так что, лежите и тихо… а мы будем вас лечить дальше. Ясно?

- С избытком… - вздохнул Заньковский, - жена приходила?

Я кивнул.

- Завтра она снова придёт. Если будете вести себя хорошо, я её пропущу к вам.

- Я – послушный мальчик, - улыбнулся учитель, - А сейчас я бы поел.

Медсестра занялась его кормлением, разогревая в микроволновке пюре с паровой котлетой, а я пошёл писать трехчасовые дневники, предвкушая радостную запись о положительной динамике у Заньковского. Как подклею в историю болезни кардиограмму, а завтра… - чёрт! Завтра же – первое января! Лаборатория не работает. Теперь ему анализы возьмём только второго января.

Впрочем, некоторые можно сделать в отделении реанимации на экспресс-анализаторе. Пробегусь с пробиркой утром по снежку в соседний корпус.

Сумерки за окном перетекли в ночь. Новый год через восемь часов.

Я не буду звонить жене Заньковского, она уверена – звонок это печальная весть. Завтра она придёт и всё узнает… увидит мужа розового и бодренького. Будет благодарить.

А спасибо… кому? Урокиназе… Деду Морозу?

Какая теперь разница?

- За полчаса до полуночи медсестра попросилась в отделение, там телевизор и Новогодний огонёк… там накрыт большой стол, больные снесли все запасы из холодильников. Даже пару бутылочек шампанского протащили мимо охраны, негодяи…

Я отпустил её и присел на посту, положив голову на руки. В корридоре полумрак. – Больные спят…

Я прикрыл глаза.

Передо мной на пяти экранах струились ЭКГ наших пациентов.

Бабка во второй палате справа больше не срывала ритм.

Моё желание исполнилось…

Я очнулся от прикосновения к плечу.

Рядом, как привидение, замотавшись в простыню, стояла другая бабка из второй палаты, та, что слева. Космы в разные стороны, редкие зубы топырят губы...

Я чуть кирпич не родил от неожиданности.

- Доктор… - прошелестела она, - где тут у вас туалет?

- Вам же нельзя вставать! - я постарался изобразить шепотом гнев, - идите в палату! Я судно подам, но почему вы кнопку вызова не нажали? Медсестра вам бы помогла?!

Бабка отшатнулась и замахала одной рукой, второй держала концы простыни.

- Вон та, что на соседней койке, её вызвала! Так эта садистка потом весь день её кулаком в грудь лупила!

Ну нет слов… одни эмоции. Как ей объяснить? А никак.

Вот такие мы – медики, садисты. И током бьём и кулаком в грудь… А ещё мы выспрашиваем, где болит, потом туда и давим!…