Новая вспышка

Поезд

Рельсы — это красиво. Железные колёса поезда заставляют их петь и дрожать, наполняя лязгом стали степь. Рельсы всегда ведут к одной цели, и свернуть с неё невозможно. Возможно лишь не начинать свой путь или оборвать его на середине, так и не достигнув цели.

Стройной колонной вагоны идут один за другим, тянутся, словно караван в пустыне. Из Столицы приезжают люди, привозят сладости, фрукты, овощи, мясо, скотину, одежду, игрушки и подарки. Столичным почти нет дела до Города-на-Горхоне, потому наша ветка не пользуется особой популярностью. Поезд ходит редко, но всегда полный. Последние две недели, правда, всё меньше и меньше привозит.

Бывало не раз, что поезд медлил: усталый машинист не садился в вагон или местные складовщики-челноки не могли купить товара сколько нужно вовремя. Или же усиливалась непогода: дождь едва ли не смывал маленький поезд с рельсами в реку, словно игрушку, ветер качал вагоны туда-сюда, по металлическим крышам стучал крупный град...

Поезду не нравятся задержки, он ведь живой. Так говорят дети. Но и самим детям не нравятся задержки. Когда поезд задерживается, сперва выходят пирожные. Потом шоколад. Потом конфеты. И только потом дети вспоминают цену изюму. Но что же теперь?

На этот раз я точно знаю, почему поезда так долго нет. Я слышала голос в степи, он говорил со мной. Он прошуршал:

«Поезд больше не придёт, придёт Она с городом говорить».

Я знаю, кто она. Лучше запастись сегодня продуктами, эмшен...

Вещий сон

Слышала я Укладскую Хозяйку, ойнон. Она мне говорила, было ей в степи странное сновидение, будто в город на поезде возвращается наш старый столичный друг. Поезд едва с рельс не сошёл: во сне Хозяйки был дождь, а сама она на крыше ехала, глядела в небо. Тучи перед самой станцией разошлись и показался ей истекающий кровью Бос Турох: он был весь в струпьях и язвах, будто поражённый болезнью и присыпанный песком. Затем поезд остановился. Столичный друг едва вышел из поезда, а его тут же обступила шайка местных детей. Да только

Хозяйка Укладская говорит, не сильно они дружелюбные и разговорчивые, а тут будто чудо с ними случилось. Все говорили с гостем, менялись с ним, рассказывали новости и байки, да так с ним до Омута и дошли. Укладская во сне за ними по пятам шла, потому видела, как из поезда выходит Шабнак. В саване из песочной пыли она огладила свои костяные руки, умылась вечерней кровавой от трав влагой, и ступила в город. Да так и растворилась. Никто не видел, куда она ушла, но все знали, что завтра будет голод.

Эмшен сегодня утром тоже приходил. Он во сне видел начало конца: сначала насекомые, затем голод, мор... Он клялся, что глазами своими видел, будто по реке не проплыть из-за распухших бледных тел тех, кто умер, и тех, кто утопился сам. На кладбище места не хватило, сжигать не успевали. Всё так он говорил. И я чувствую, что он пойдёт по этому пути.

Но ты ведь умнее, ойнон. Ты знаешь больше, видишь дальше, верно? И тебе тоже сон привиделся. Убереги других, свяжи разорванное. Свяжи то, что отец разорвал.

Баллада о Чуме

Знают старики и дети,

Есть чума на белом свете.

И приходит в этот город

Она вовсе неспроста.

Чума приходит в этот город,

Поднимая из песка ворот,

И ступает среди улиц

Это зло из-под земли.

Она пришла из степи,

Она принесла вам стихи.

Не терпит вранья

И всегда ждёт ответа

Язва Песочная эта.

Коронована песками

Сеет смрад и страх над нами,

Вновь уходит в подворотню

И приходит в каждый дом,

Там она всегда в уюте.

На кроватях стонут люди,

А Чума смеётся только:

«Люди мутная лишь взвесь».

Она пришла из степи,

Она принесла вам стихи.

Не терпит упрёка

И всегда ждёт ответа

Язва Песочная эта.

Следы на проклятой дорожке

Заметает понемножку,

И Чума опять уходит

Пррдолжать свой карнавал.

Инквизиция что птица,

Военных тоже не боится —

Цель её вовсе не люди,

Ей нужен город. Говорить.

Она пришла из степи,

Она принесла вам стихи.

Не терпит ожиданья

И всегда ждёт ответа

Язва Песочная эта.

От тех, кого не убоялась,

Она яда наглоталась,

И спустилась словно в землю,

Спрятав все её дары.

Чума всегда не бесконечна,

Но возвращается, конечно,

Так что помните, вы, люди:

Будет кара за грехи.

Она кричит из степи,

Она прочла вам стихи.

Не терпит грехов

И всегда ждёт ответа

Язва Песочная эта.

Она пришла из степи

ТОна пришла из степи. Полуобнажённая, измазанная в грязи и красной глине она пришла, чтобы сеять то, что умные городские люди называли Песчаной Язвой. Она подошла к шатру на закате, и все сидящие у костра черви и твириновые невесты сразу повернулись в её сторону.

Глаза были прикованы лишь к ней: на её руках красовались выведенные красным особые тавро, в волосах торчала пёстрая уже расцветшая твирь, на голове из волос собраны были празднично украшенные лентами бычьи рога, а тело было измазано красной глиной, которая уже подсохла. Она стояла перед собравшимися, красовалась.

— Ты пришла, басаган.

— Теперь я больше вам не басаган, — гордо ответила она, — Теперь я вам мать.

Собравшиеся переглянулись: они прекрасно знали, к чему идёт дело, зачем девушка нарядилась так.

— Ритуал уже кончился?

— Верно. Теперь я собираюсь в город. Чтобы Она говорила с ним, чтобы воля её была исполнена.

— Остановись, пока не стало поздно!

— Нет, — бросила она через плечо небрежно, ступая, словно королева, в сторону города, — Уже поздно. Теперь никто не спасётся. Больше никто.

Под молчание своего Таглура и звон степных трав она ушла из виду. Она шла вальяжно, грациозно, но мысли её были заняты воспоминаниями. Пыталась она сама остановить грядущие события, но прыжок в костёр не вышел: своим шуршанием и шёпотом уговорила Песочная Язва её пощадить себя, согласилась на её условия и всё ей простила. Но этого ей было мало — Таглур за это её не простит.

Девушка вышла на каменные дорожки, и внутри что-то вдруг возликовало. Она осмотрелась и направилась к дому Симона по тёмным улицам, которые заливали лишь свет луны и тусклых фонарей. Гул в голове нарастал, шёпот становился разборчивее:

«Иди, басаган. Веди, басаган. Убей, басаган!»

Она приложила к нужному дому руки свои, и по стенам поползла алыми бархатными пятнами зараза, таившаяся раньше в недрах земли, а теперь внутри её тела. Когда разрослась сетями алая плесень, девушка поспешила скрыться. Она не умрёт будучи носителем голоса Язвы, но осторожность теперь заменит ей таглур, ведь от людей её ничто не спасёт.

Собор

Взгляните, как красиво возвышается шпиль городского собора над крышами домов одного из самых благополучных и богатых районов! Звон колокола, заполняющий город в переломные часы, разносится над рекой и поднимается в небеса, откуда глядят на нас вершители наших судеб. Им нравится погребальный звон, оттого они так любят бездушный несчастный собор.

С высоты птичьего полёта шпиль кажется спичкой, а ангел, украшающий фасад, всего лишь маленькой обуглившейся свечой. Потемневшая от времени позолота украшает каменные арки и своды, держащие исполинские тёмные стены. Да, это место молодо, но оно пережило гораздо больше бед и повидало много смертей и приговоров, чем вы можете себе представить. Отметины на правой стене оставлены пулями: однажды, не гнушаясь святостью, прямо у этой стены был расстрелян за дезертирство капитан Равель. У левой стены до сих пор качается петля, на которой было наскоро вздёрнуто несколько десятков человек за одну лишь неделю.

Но оставим описания кровопролитных решений. Главное украшение этого собора не высокая балюстрада, не петли и отметины на стенах, не потускневший камень и даже не инквизиторский трон. Украшение собора — время, заключённое в больших песочных часах, где песок будто окрашен кровью умерших, убитых и напоивших кровью землю людей.

Часы таинственным образом сами переворачиваются, отмеряя секунды, минуты, часы до следующего поворотного момента. С тех пор, как они стоят здесь, к ним прикован не только инквизиторский взгляд, но и взгляд иных ни на что не похожих эфемерных участников нашей с вами жизни. Каждый раз, когда в соборе проходит очередное собрание, месса или иное действо, возникает стойкое ощущение, будто все мы связаны нитями в одну большую верёвку, тянущуюся через шпиль тонкой прозрачной травинкой ввысь. Тянется туда, откуда с птичьего полёта видно собор и нас с вами.

Рассказ Ласки

Знаешь ли ты сколько тайн скрывает земля? Я знаю. Земля скрывает от нас многое: тепло, жизнь и даже смерть. И этих слов всё равно не достаточно, чтобы описать всё обилие даров Матери Бодхо.

Эта профессия досталась мне от отца. Я уже долго оберегаю тех, кто умер. Я на самом деле не люблю это слово. Умер — значит, перестал существовать, но за смертью тела душа не исчезает. Она остаётся в земле. Умершим нужна особая забота, ласка, уход. Потому и прозвали меня Лаской: я со всеми найду нужный язык, успокою, приласкаю. Я знаю, как правильно слушать, и что значит слышать.

Живые приходят, приносят молоко и хлеб, чтобы угостить тех, кто дремлет в земле. Иногда я устраиваю встречи прямо в сторожке. Они длятся не долго, но после едва ли не физического взаимодействия с умершим, родственники и друзья помнят встречу ещё очень долго.

А новое изобретение одного знакомого невероятно весёлое. Они говорят, им очень нравится. Это безопасные гробы с колокольчиками над землёй. Тут целая система, но я не понимаю, почему гробы названы безопасными — любые гробы не представляют ни для кого опасности.

Обычно, ко мне попадают только умершие, но были случаи, когда людей клали в гроб и живыми. Я легко могу отличить звон колокольчика живого от мёртвого. Мёртвые звонят тихо и медленно, прося внимания и подзывая, начиная шептать. Живые всегда спешат и из-за испуга звонят громко, сильно дёргая шнур. Я сама достаю живых, а мёртвые ворчат: им не нравится, когда их тревожат, закапывая не тех.

Жизнь всегда нас чему-то учит. Время учит ждать, погода — строить убежище, а земля учит прощать. Мёртвые ни на кого не держат зла. И ты научись поступать так же. Хорошие люди всегда будут рядом. Когда сахар растворяется в чае, он ведь не исчезает. Так и ты не исчезнешь. Помни об этом.

Маски

Театр всегда многолюден. На протяжении всего дня вплоть до позднего вечера проходят важные репетиции. Маски умело играют свои роли, но под каждой из них всё же скрывается живой человек со своими мыслями и своим темпераментом. Благодаря импресарио каждому достаётся маска, которая ему будет впору, которая сдержит темперамент в железной узде, которая остудит их пыл.

Иногда кажется, что степенно выдерживающие манеру трагики и вечно недовольные нахохлившиеся исполнители говорят одним голосом. И это верно. Их голос и слова — то, что даровано им с рождения Властями, а после отшлифовано Бессмертником.

По ночам худощавые трагики провожают домой детей и, изгибаясь в своей причудливой манере, будто играют с лунным светом, водами рек, редкими ночными прохожими, степью и невидимыми зрителями. Исполнители же днём и ночью заняты лишь одним — они сопровождают смерть и Песчаную Язву, высказываются в своей язвительной манере, делают колкие замечания едва ли не каждой собаке. И это их работа. Каждый из них счастлив нести свою службу.

Маске можно сказать всё, но вы всегда будете знать её ответ. Правда, есть и то, чего вы точно никогда не узнаете — это настоящее лицо, скрывающееся под ней. Не смейтесь: в Столице маски носят куда чаще, чем в Города-на-Горхоне, к тому же там не обязательно иметь маску физически. Возьмите, к примеру, Генерала Пепла: он прикрывается святостью поступков, но разрушает и убивает невинных по приказу и без. Искренне ли он это делает? Он делает это ради блага или во вред? Мы никогда не узнаем его помыслов, ведь они скрыты за толстым слоем глины, из которой сделана его незримая маска.

Маску можно надеть на любого из нас, но не каждый сможет принять её. «Играйте себя. Все прочие роли уже давно заняты,» — так завещали Власти.

Машина

Было дело, жил я рядом с заводскими корпусами раньше. Детей там вечно ошивалось много, особенно во вечерам, когда наступала самая темень: в одном из ангаров (кажется, во втором) затевали они крысиные бега. Глупая и небезопасная забава, но я никогда не осуждал их. Чем бы дети не тешились, лишь бы не порошочки их эти...

Однажды приметил я странного пацанёнка среди малых: волосы чернявые, глаза, словно два уголька, нос курносый, а сам бледный и тощий, как шест. Никогда раньше не встречал, а на приезжего он и не похож — больно бойкий и умный для этих далёких столичных. Подошёл поговорить, а друзья его от меня оттаскивают, говорят, чтобы я своею дорогой шёл, если несчастья не хочу в дом. Но я парень настырный, выстоял. Мальца это впечатлило — сам предложил дружить и с ним водиться. Тенью назвался, настоящего имени не открыл.

Водился я с ним долго, недели две с того момента прошло. Вот, пришёл я от Лары Равель с ним вечером шататься, принёс еды, а он в гости прозвал. Решил не отказываться, к тому же Равель, добрая душа, настояла ему продуктов передать. Пошёл с ним, дошёл до Машины. Удивился помню ещё тому, как он там бедно и грязно живёт, да зря не спросил отчего — подумал, не стану его тревожить такими расспросами. Оставил ему еду, поигрались с ним и пошёл восвояси. А наутро мужики мне правду сказали. Случился пожар лет десять тому назад. Да только в тот год меня в городе не было — я учился в Столице.

Правда всё до последнего слова. Верите мне, госпожа Инквизитор?

Воды Горхона

Вода есть жизнь. Многие города растут вокруг рек, рядом с озёрами и морями. Водоёмы кормят и поят народ, гоняют лодочки, приносят плодородную почву. Горхон потому и вырос здесь, у реки, имеющей ещё две речки-дочки, как называют их местные.

В разное время реки приносили разную пользу и вред. Когда всё было хорошо, реки уносили ил: из Горхона и её притоков можно было пить спокойно и ловить больших рыбин, которыми можно было накормить целых две семьи. Когда являлась Она — болезнь из степи приходящая, — реки словно превращались в настоящее болото: воды наполнялись илом, песком и плесенью, рыба умирала, воду пить ни в коем случае было нельзя. Мало таких напастей, так умерших ещё пускали по рекам — не хватало могил и погребальных костров, чтобы справиться с таким количеством заражённых тел. Не раз ругались местные барыги, выходящие в воды в ночь на лодках, но проблему почти никто не мог решить. Даже сам Комендант Сабуров был здесь бессилен.

Говорят, что есть в Горхон-реке нечто неосязаемое, волшебное. Будто в её водах можно найти ответ на все свои вопросы, увидеть прошлое, узнать правду и отдать всё плохое быстрой холодной прозрачной воде. Но слухи никто не брался подтвердить, а сами очевидцы вечно терялись в толпе и куда-то пропадали, поэтому мы сами не рискуем изучить это явление. И вам крайне не советуем.

Чудо

Много чудес в Городе есть: и Многогранник, где исполняются мечты, и Собор, и всевидящий Театр, и широкая звенящая травами степь. Но каждое чудо создал кто-то. Город — тоже чудо, и есть у такого чуда свои невероятные создатели.

Ячмень и Грибок каждый вечер навещают своё творение. Сначала это было лишь игрой — дети хотели отыграться на куклах, переживая смерть дорогого им деда и нестабильную обстановку в семье, — но после куколки словно ожили, и город стал двигаться сам по себе.

Конечно, Город перенял характер Властей, принял их Закон, но всегда оставалось в нём что-то своё, что-то, что перечило правилам и устоям создателей. Бакалавр, например, никогда не понимал Властей и вечно ругал их за безобразное отношение к человеческим жизням, в то время как Клара полностью понимала их печаль. Грибочка злилась. Всё шло не так, как было задумано: злые стали добрыми, добрые злыми. Всё перепуталось, город словно перемешался, но продолжал жить вопреки всякому Закону, вопреки всякому дурному слову и мнению.

Вот девочка занесла руку над Собором, желая снести его полностью, до самого основания.

— Грибочка, не трогай башенку, пусть стоит, — Ячмень прищурился и поглядел на сестру с хитрой улыбкой, — Рано ещё.

— А чего рано? Всё равно ведь они все убийцы.

— И за что же ты так их не любишь...

— А за что мне их любить?

— За чудо, — Ячмень кивнул на Многогранник, — Там много чудес. И куколки ещё творят чудеса. Я тоже хочу сделать им чудо...

Мальчишка собрался положить что-то возле города, чтобы сотворить своё чудо, но сестра остановила его, взяв за руку:

— Рано ещё. Ты сам так сказал. Вот закончат сначала с тем, что мы начали, а там посмотрим.

— Ладно. Пускай подождёт. Так даже интереснее.

Пока дети глядели на Театр, рассматривали сны в Многограннике, в тихий сад кто-то прокрался тайком. Некто размером едва ли с колосок вышел в свет фонаря, удивлённо оглядывая округу.

— Посмотри, кто к нам пожаловал! — Ячмень дёрнул сестрёнку за рукав, и та обернулась, глядя на незваную гостью, — Здорово, что ты пришла. Проходи-проходи.

— Зря пришла, — пробубнила себе под нос Грибок, — Только игру мне испортила. Злой должна быть, а всех спасает.

— Не ругайся на неё, — брат покачал головой и взял на ладошку маленькую куколку, — Ну, что ты нам расскажешь?

Куколка обняла палец мальчишки, посмотрела на песочный городок и, почувствовав слабость в ногах, села на ладони, начиная свой рассказ.

Кукла

Сидя на широкой ладони Ячменя девушка чувствовала себя абсолютно неловко. У неё было очень много вопросов к этим детям, но она сдерживала их поток, пускай и с большим трудом. Она знала ответ лишь на один вопрос: они Власти, и им нужен рассказ того, что она видела своими глазами. И она говорила. Рассказывала о всём, что видела в последние дни.

Грибок и Ячмень в свою очередь разглядывали малышку довольно пристально.

— Кажется, у неё опять нитки лезут. Вот, смотри, едва ли не распускается, — кивнул на девочку Ячмень.

— Так взять надо и зашить. Хотя зачем? Её ведь не жалко.

— Нитки?

Девушка с удивлением посмотрела на себя: на теле всё так же был красный узор из тавро и линий, обтрёпанное травяное платье всё ещё не совсем расползлось, а в волосах чувствовалась твирь. Но не было ни единого признака того, о чём Власти говорили.

— Нитки, нитки! — злорадно усмехаясь сказала Грибочка, — Вот, сама посмотри.

Девочка поднесла маленькое круглое зеркальце к куколке, давая ей разглядеть себя. Степнячка крутилась перед зеркалом, не веря своим глазам: в зеркале вместо привычного отражения она видела куколку из тряпичных лоскутов. Кое-где лезли нитки и набивка из травы, а на талии был повязан шёлковый шнурочек алого цвета. Точно такого же алого, как и тавро, которые она видела на своей коже, отвлекаясь от отражения.

— Этого не может быть! Это сон, — пробормотала она, бледнее.

— Может и сон, куколка, только почему мы тогда все настоящие? — с улыбкой спросил Ячмень, — А ты нам так ничего и не рассказала.

— Если расскажешь что-нибудь интересное, я тебя заштопаю, — добавила Грибок, поймав на себе взгляд братца.

Девушка отвернулась от зеркала, снова удобно устроившись на ладони мальчика:

— Ну хорошо. Ветер в степи принёс мне одну сказку, и я расскажу её. Значит, слушайте...

И рассказала степнячка детям сказку о том, как Шабнак подружилась с девочкой, которая смотрела глазами ночи и вскормлена была кровью Аврокса, как Шабнак и девочка сплотились, чтобы с Городом говорить, как они проиграли в борьбе и были этому рады. Грибочка и Ячмень с интересом слушали яркую пахнущую твирью сказку и довольно щурились: девушка умела рассказывать сказки в точности так, как рассказывал их дед.

Вот сказка кончилась, и Грибочка небрежно взяла на руки куколку, готовя иголку. Она исполнила обещание и после этого вернула куколку в Город со сказкой о чуде. Ячмень с гордостью посмотрел на маленькую степнячку, когда она уходила, и удовлетворённо кивнул ей на прощание, а она лишь улыбнулась в ответ. Сказка о чуде заполнила улицы. Слухом город полнился быстро, но помимо того пошла молва и о смелой степнячке, дружащей с Шабнак.