Новая редакция

Глава 1

Стоял ноябрь. На улице было холодно и промозгло. Деревья сбрасывали последние, уже не золотые, а коричнево-серые листья. Температура воздуха была ещё приемлемой, но холодный ветер заставлял застегнуть пальто потуже и мимолётом вспомнить про шарф, висящий в шкафу с прошлой весны.Этот день был абсолютно непримечательным. Я проснулся в восемь часов утра, встал с кровати и пошёл в ванну, чтобы умыться. Открыв кран, мне на мгновение показалось, что из него потекла жёлтая густая жидкость, но, переведя взгляд, я не увидел ничего подозрительного.Выйдя из ванной, я отправился на кухню. Заварив себе чай, я не мог не отметить странный вкус воды — солоноватый, с металлическим привкусом.«Опять что-то мудрят, лишь бы не отключили воду совсем», — подумал и достал бутылку бутилированной воды. Меня зовут Артём. Мне двадцать три года, и я живу один в съёмной однушке, пахнущей старым линолеумом и тоской. Моя жизнь — это замкнутый круг: дом, работа, дом. Офис, где я провожу дни, настолько обычен, что его можно использовать как декорацию в фильме про серость. Ничего не происходит. Никогда. Иногда, обычно вечером, когда за окном темнеет раньше, чем успеваешь понять, что день прошёл зря, ко мне приползают воспоминания. Они вязкие, как патока. Учёба в техникуме... Тогда у меня была девушка, с которой мы могли часами смеятся над ерундой. Были друзья, с которыми мы пропадали в спортзале до седьмого пота. Была мечта — выиграть областные соревнования. Я был другим. Живым. А потом как-то незаметно всё это кончилось. Реальность оказалась прочной и безразличной, как бетонная стена. Амбиции стерлись в порошок, и теперь главное, о чём я думаю к концу месяца — хватит ли денег, чтобы заплатить за эту самую квартиру, которая стала моей клеткой. Сегодняшний день с утра был точной копией вчерашнего. Скучным. Предсказуемым. Если бы не одно «но» — погода. Она менялась. Небо за окном было не просто серым, а каким-то грязным, низким, давящим. На работу я всегда хожу пешком. Коллеги недоумевают, особенно в такую погоду. Говорят, я мученик. А я и сам не могу толком объяснить, почему. Может, мне просто противно втискиваться в автобус с толпой таких же кислых, как я, людей. А может, в этих двадцати минутах тишины и одиночества — единственное, что ещё напоминает мне, что я хоть что-то решаю сам. Последний островок свободы в моём море рутины.

Собравшись и одевшись, я вышел из дома. Улица встретила меня серым, но ослепляющим после домашнего мрака светом. Ледяной ветер тут же ударил в лицо, заставив спрятать подбородок в воротник пальто.«Может, на автобусе?..» — прошептал я вслух, но, вопреки своим словам, побрёл в противоположную от остановки сторону.Подойдя к дверям офиса, я, как обычно, встретил вахтёра Петра Сергеевича, поздоровался с ним и протянул пропуск.— Это ты чё, пешком что ли шёл? — удивлённо спросил охранник.— Ну да, а что?— Дождь вон какой обещают, не ливень, а целый ураган!— Повезло мне, видимо, сегодня, — отшутился я, не желая продолжать бессмысленный разговор.День проходил на удивление быстро. Сидя за компьютером и выполняя монотонную работу, я начал замечать, что и без того мрачные тучи стали ещё темнее, поглотив последний свет за окном.Окно располагалось достаточно низко, чтобы я мог видеть всё происходящее на улице, не вставая с кресла.Немного погодя и правда хлынул дождь. Ближе к пяти часам вечера всё на улице стало непроглядно тёмным, за исключением редких бликов от мокрой земли. Рабочий день близился к концу, и я, предвкушая неприятный путь домой и долгожданное возвращение, краем глаза то и дело замечал, что грязь будто ожила и шевелилась, сворачиваясь в клубки, словно переплетённые змеи.Списав это на усталость глаз и богатое воображение, я перестал обращать на это внимание. Закончив с работой, я вызвал такси. Поездка домой была недолгой, но достаточно неприятной. Таксист то и дело пытался завести разговор, а я был погружён в свои мысли, глядя на ливень за окном. В голову лезли воспоминания о временах учёбы: девушка, друзья, интриги, расставание, страсть. Всё то, чего я был лишён сейчас. Водитель сделал ещё несколько неловких выпадов.— Помню, месяц назад тоже вёз парнишку… — сказал он и усмехнулся куда-то в сторону окна.Я сделал вид, что это было адресовано не мне, но не мог не отметить странную тревожность в голосе таксиста, будто он хотел отвлечься разговором.Поездка растянулась на пару десятков минут, но по ощущениям — на несколько часов. Я молча слушал стук капель дождя о крышу автомобиля, всё так же погружённый в воспоминания.«Какая же сладкая штука — эта ваша ностальгия…» — прошептал я про себя.Мои размышления прервал голос таксиста, сообщивший, что мы приехали. Я быстро расплатился и побежал под козырёк подъезда, нащупывая ключи в кармане. Закрыв за собой дверь, я включил в коридоре свет и прошёл в комнату. Редко когда я включаю свет здесь — мне больше по душе полумрак, потому что глаза, чувствительные к свету, быстро устают и начинают болеть от постоянного яркого источника над головой.Я подошёл к окну, раздвинул жалюзи и посмотрел на улицу. Дождь стремительно падал в лужи, заставляя воду пузыриться и извиваться, словно кипяток. Чёрные, скрюченные ветви деревьев прогибались под напором воды, сбрасывая последние листья. Под светом жёлтого, почти красного уличного фонаря я видел плотный поток дождя, под которым уже образовалась лужа, из которой почему-то ещё торчала редкая зелёная трава. Не знаю, как она называется, похожа на газонную, не пропадает даже зимой, если отыскать её под снегом.Эта картина заставила меня ещё острее ощутить груз одиночества, и я снова погрузился в воспоминания. Тогда я тоже стоял у окна, совершенно один, и мне хотелось, чтобы осеннюю хандру разбавила компания девушки, с которой мы лежали бы под одеялом, согревая друг друга. Она бы сменила эту недружелюбную атмосферу на уютную, тёплую, пропитанную запахом корицы и глупыми шутками. Она бы сделала время не депрессивным, а таким, каким должно быть время сбора урожая. Она была бы со мной, но она испарилась.Стоя у окна, я почти физически ощутил, как она подошла сзади, положила руки на плечи, как прильнула горячей грудью к спине. Но я не обернулся. Я знал, что её там нет. Больше ничего нет. Сейчас мне остаётся только вспоминать: её объятия, смех, скучные пары, которые скрашивались шутками друга, запах спортзала, пота, крови и железа, первую эйфорию от нового рекорда. Сейчас я лишь тень, заточённая в скорлупу винтика, который работает на благо системы.Я пошёл на кухню, приготовил ужин и собрался лечь спать после тяжёлого рабочего дня.Я залез в постель. Холодное одеяло вовсе не казалось дружелюбным — наоборот, оно враждебно обняло меня, высасывая тепло. Я поёжился и решил подождать, пока оно согреется. Проваливаясь в сон, я слышал вибрации дома: стены, сжимаясь от холода, издавали странные звуки; сосед хлопнул дверью; из подвала доносился гул, почти человеческий, утробный скрип. Я уснул. Мне снился мой двор: погода была пасмурной, но не холодной, красные тучи висели над горизонтом, и тогда я заметил худую высокую фигуру, возвышавшуюся вдали над домами и деревьями.Утро встретило меня таким же собачьим холодом. Одеяло не согрело, а, казалось, поселило холод в костях. За окном всё ещё шёл дождь, уже не такой сильный, но неприятный. Я встал и пошёл в ванну. Глядя на себя в зеркало, я заметил на периферии зрения что-то тёмное, чего обычно не было. Переведя взгляд на стену, я увидел, что это не исчезло. Это была тонкая паутинка на стене, бордово-коричневого цвета, произрастающая из стыка кафельной плитки. На секунду мне почудилось, что она пошевелилась, но я быстро отогнал эти мысли.Я осмотрел её вдоль и поперёк. Не желая прикасаться к ней руками, я ткнул в неё ватной палочкой. Белая вата пропиталась сероватой жидкостью. Я решил поднести к ней зажигалку. Субстанция затрещала, но не исчезла, наполнив ванную ароматом жжёных волос.Взяв душевую лейку, я направил на неё струю горячей воды и с помощью губки полностью избавился от следов.«Мало ли какие сорта плесени могут обитать в этой квартире, — подумал я. — Постоянная влага и темнота очень располагают к тому, чтобы какая-нибудь колония проросла прямо из стены».Собравшись на работу, я решил снова потратиться на такси. Всё вокруг было слишком сырым, липким, гниющим и отвратительным. Я не мог понять, как за одну ночь влага от дождя заставила листву гнить и источать знакомый запах. Едва не упав в лужу, я добрался до машины, сел и поехал. В этот раз таксист не был настойчивым, но его настороженность никуда не делась.Я его отчасти понимал: целый день кататься в такую погоду — кому это понравится?Я даже усмехнулся про себя: «Нервный таксист — к дождю».Зайдя в офис, я заметил на каждом лице недовольство или, скорее, обеспокоенность.«Прям как в 2012 году, когда все обещали апокалипсис. Никто не оставил свои обязанности, но переживал», — подумал я.Рабочее место встретило меня спёртым воздухом, запахом мокрой шерсти и остывшим кофе.Я сел в кресло и включил компьютер. На секунду экран погас, и я увидел своё размытое отражение. Будто вся вселенская грусть свалилась на плечи.Однако меня не отпускала мысль, что что-то не так, что есть нечто, о чём я не знаю, и что заставляет коллег переживать. Словно в подтверждение моим словам, в дверях появился начальник и попросил пройти в кабинет.Он выглядел уставшим и, что важнее, очень обеспокоенным.— Артём, ты случайно не замечал ничего странного?— Что вы имеете в виду?— Может, вода тебе показалась необычной? Или что-то на улице привлекло внимание?— Ну, может быть. Но ничего выходящего за рамки я не заметил. Это как-то относится к работе?— Нет-нет-нет, что ты… — сказал он и спрятал руку под стол, но я успел заметить, что из-под рукава на запястье виднелась такая же паутинка, как у меня в ванной.Затем он спросил что-то про отчёты, но, видимо, только для галочки, о чём я догадался. Я ушёл в свой кабинет, однако это произвело на меня впечатление. Неужели что-то действительно происходит? Я так сильно был погружён в свои мысли, что не заметил очевидно ненормальных вещей? Теперь я насторожился. Я хотел спросить у кого-нибудь, что происходит, но никто не ответит, так как сам не знает.Наступило время обеда. В кухонной зоне, кроме меня, были только два человека из другого отдела. Они не разговаривали, уставившись в контейнеры с едой, казалось, вот-заплачут. Атмосфера была тяжёлой, вязкой и почти осязаемой.Я закончил обед как можно скорее и поспешил вернуться в кабинет.Сидя за компьютером, я то и дело поглядывал на лужи на улице. Они были уже не такими, как раньше. Будто грязь срослась с водой, убрав все границы и создав жуткий симбиоз.Рабочий день наконец-то закончился. Я начал собираться и увидел, что коллеги не спешат на улицу. Они сидели. Молча, делая вид, что заняты, но на их лицах были гримасы непонимания. Я тоже сел за стол. Я не мог структурировать происходящее, найти логическое объяснение.Меня наполнила злоба. По отношению к ним.«Вас что-то гложет и беспокоит, но вы сидите, как овечки с испуганными глазами, вместо того чтобы разобраться или хотя бы спросить, в чём дело. А может, вы все знаете, но молчите? Так почему вы засунули языки в жо…»Мои размышления прервало что-то за окном. Я не успел разглядеть, но что-то нырнуло за дерево. Белёсое и тонкое, совсем не похожее на логичное продолжение истории с паутинкой. Оно было чётко осязаемо, твёрдое и имело конкретную форму, в отличие от аморфной плесени и непонятных луж.Я не стал больше ждать непонятно чего. Вызвал такси и поехал домой. Списал это на всеобщую усталость или ожидание сдачи какого-то важного проекта, о котором я не знаю. Таксист молчал. Глядя в окно, я рассматривал знакомые деревья, мелькавшие за стеклом. Берёзы вдоль проспекта Ленина. Вот эта — самая высокая, а вот эта — с самой густой листвой, эта — угловатая, а это — самая старая, а эта… Раньше её здесь не было. Резко повернув голову, я увидел, что она не была похожа на берёзу. Что-то подозрительно тонкое, с ветвистыми отростками, раскинувшимися в стороны. Я отмахнулся от этих мыслей и снова списал всё на усталость.Приехав домой, я не стал перебирать в голове прошлое. Поставил чайник, кастрюлю с водой. Стоя над плитой, я смотрел на мутную жидкость, которая едва кипела и пахла чужим потом. Я проглотил пельмени, почти не жуя.Выйдя из ванной, мне показалось, что дом наполнился сладким, приторным запахом гниения.«Завтра надо выкинуть мусор», — сказал я себе и отправился в кровать.Сон не шёл. Я то и дело отвлекался на стуки из соседней квартиры, на гул из подвала, к которому добавился ещё один голос. Такой же гул мне мерещился из крана в ванной.Ещё сильнее меня отвлекал стук ветвей в окно.Я лежал с закрытыми глазами, пока в голову не пришла мысль: «У меня нет деревьев под окном…»Поняв это, я замер. Всё тело парализовала ледяная паутина страха. Я хотел повернуться, встать и закричать. Словно в ответ на мои чувства, стук прекратился, но его сменил другой звук. Скрипучий, будто кто-то вылизывает окно языком. Я лежал неподвижно минут десять, пока не нашёл в себе силы резко встать и посмотреть, что за шутник решил меня побеспокоить.Отодвинув жалюзи, я успел разглядеть руку и спину неясной твари: серая длинная конечность, покрытая язвами и отвратительными наростами, держалась за подоконник, но через секунду скрылась, оставив за собой тонкую, костлявую, словно обваренную спину. На стекле, несмотря на дождь, осталась мерзкая коричнево-жёлтая субстанция с кусочками чего-то мелкого, но не менее отвратительного.Я отключился.Разбудил меня будильник. За ночь на холодном полу спина затекла, я еле разогнулся. Сразу подбежал к окну и не увидел ничего, даже следа.«Значит, это приснилось? Я хожу во сне, а это был просто кошмар… Но что если нет? Всю ночь и до сих пор идёт дождь, следы могли смыться».Я решил, что первый вариант более рационален.Начал собираться на работу. Сегодня я решил идти пешком: деньги заканчивались, а такси в такую погоду я не мог позволить себе каждый день.Взял зонт и отправился на улицу.Она встретила меня ещё большей сыростью и вонью. Мозг, отчаянно цепляясь за нормальность, выдавал идиотские, отрывистые мысли: «Зонт. Надо было взять зонт. Купи молока». А тем временем ноги несли по размягчающемуся асфальту, и я уже не мог сказать, где кончается чавкающая грязь и начинается подошва ботинка. Нормальность кончилась. А песенка из рекламы — нет, она крутилась в виске, жужжа назойливой осой, последний обломок сломанного мира.Идя вдоль проспекта Ленина, я вспомнил, что видел здесь странное дерево. Я шёл, пытаясь найти его глазами, и наконец увидел.Оно действительно было таким. Теперь уже глупо называть его деревом — на вид у него не было ни коры, ни корней, ничего, что обычно есть у деревьев. Это было длинное создание, торчащее из земли. Оно покачивалось из стороны в сторону не как дерево, а как нечто живое. Две «руки» выходили из середины корпуса и расплетались на тонкие, игольчатые отростки. Шеи почти не было, две тонкие дырочки вместо глаз и какая-то расщелина на месте рта. Оно было абсолютно реальным, безмятежно занимало место в пространстве, словно притворяясь деревом. Я бы поверил, что сошёл с ума, если бы в этот миг рядом не выбежала собака — и тут же была пронзена тысячами тонких отростков.Я попятился и побежал. Через пять минут лёгкие горели, боль в боку стала невыносимой. Меня чуть не вырвало, а в глазах потемнело.Я дополз до ближайшей скамейки, и хрипя пытался отдышаться. Горло по ощущениям распухло, заставляя меня почти выплёвывать свои лёгкие кашлем.Подняв голову, я увидел, пожалуй, самое яркое доказательство, что что-то не в порядке. На небе разверзлась огромная коричневая трещина, словно паутина. Она источала противный розовый живой свет. Облака приобрели почти кроваво-красный оттенок, полностью заволочив небо и лишив землю солнечного света. Я замер.Дождь, капавший на лицо, наконец вызвал отторжение. Я понял, что это не вода, а нечто иное, зловонное и не из нашего мира. Я снова побежал вперёд, на этот раз не останавливаясь, добежал до офиса и влетел в него.Там никто не работал. Все просто сидели с пустым взглядом. Кто-то плакал, кто-то успокаивал другого, кто-то молился, а кто-то смотрел в окно. Среди последних был мой начальник.Я подошёл к нему и тоже уставился в окно. Там я увидел нечто, что снова заставило меня отшатнуться. Из огромной чёрной лужи вылезали и заползали обратно длинные серые конечности, угловатые, разного размера, с разным количеством суставов. Они шарили по земле, словно в поисках чего-то. Словно лапы немыслимого паука, который не может выбраться из-под земли из-за своих чудовищных габаритов. Немного успокоившись, я отметил ещё одну деталь. Рядом лежал труп человека — вернее, то, что от него осталось. Полностью покрытые грязью куски тела, ещё свежей плоти. Существо не обращало на него внимания, оно продолжало упираться лапами в землю и с огромной силой, оставляя борозды, возвращало их в лужу, размазывая по земле останки несчастного, распутав его кишки и частично намотав их на себя. Хуже того, я разглядел полуистлевший клочок одежды с жёлтыми буквами: «ОХРАНА».Я спросил у начальника:— Это Пётр Сергеевич?— Да, — ответил он сдержанно, будто сдерживая рвоту.— Почему? Что это за тварь? И как вообще… Зачем он туда пошёл?— А ты думаешь, я знаю больше тебя? Пётр Сергеевич пошёл туда не специально. Не знаю подробностей, но вроде бы он просто проходил мимо, а потом появилась эта тварь.— Ясно… — тихо выдохнул я. Помолчал, глядя на стену. — Этой ночью… ко мне в окно тоже ломилось. Что-то… похожее. А на проспекте Ленина…— Видел, — начальник рубанул воздух ладонью. Его голос был плоским, как лезвие. — Думаешь, те, кого нет, просто дома сидят? Сидят, наверное. Только я сомневаюсь, что у них там тихо и спокойно.Я молча кивнул. Какой смысл был что-то говорить?— Это не конец, — вдруг произнёс он, не глядя на меня. — Не вторжение. Это… новая редакция. Мира. Без нашего согласия. Один знакомый человек прислал письмо. Он достаточно хорошо разбирается…Наш диалог прервал резкий женский крик из глубины офиса.Я повернул голову и увидел девушку. Она стояла, а из стены рядом с ней торчали белёсые тонкие усики, которые словно змеи шевелились в такт ее учащенному дыханию, а затем перешли к действию. Я не видел всей картины, но часть их ощупывала стены и пол, а другая устремилась к её лицу, растянувшись, как леска. Девушка закричала ещё громче, а из её спины вылезли концы этих усиков. Это была не просто смерть. Это был акт богохульного творчества, разрыв последних договорённостей между плотью и миром. А пахло при этом дешёвым кофе и остывшей котлетой из столовой. Девушка рухнула на пол, корчась от боли, а они продолжали манипуляции с передней частью её тела, скрытой от нас спиной.В этот момент я замер, будто окатили ледяной водой. Колени резко стали ватными, не моими. Я подкосился, но удержался взявшись рукой за стол.Офис, казавшийся безопасным местом, перестал быть таковым. Реальность показала, что даже здесь мы не в безопасности.Мои раздумья снова прервало резкое движение: усики дёрнулись и вытащили что-то большое, тёмно-красное, шевелящееся и корчащееся, но не похожее на человека.Эти отростки утащили добычу в тонкую дыру в стене, которой секунду назад не было. Будто само здание ему подыгрывало. И только красный след на полу из крови, мочи, фекалий и лимфы говорил о том, что это не сон, как и бесформенная куча плоти и одежды, где ещё минуту назад была девушка.Начальник подбежал к ней, а я последовал за ним.Мы обошли её сзади, чтобы увидеть лицо. Лучше бы мы этого не делали.Девушки там уже не было. На её месте лежала аккуратно сзади и абсолютно небрежно спереди разорванная, разрезанная плоть. Её вытащили из её же кожи за секунды.Наши коллеги были в смятении не меньше моего. Кого-то вырвало, кто-то рыдал, а кто-то просто застыл.Начальник склонился над её шкурой, а я не мог издать ни звука.Тени в углу заплясали, будто от свечи с неровным пламенем. Да и откуда в комнате взяться теням? Аварийный свет давно погас, а свет из окна не мог обеспечить достаточно освещения, чтобы тени были в каждом углу. Мы были как на блюдце, и то, что мы повторим судьбу девушки, — лишь вопрос времени. А может, нас ждёт нечто ещё страшнее.Словно в ответ на мои мысли, я услышал булькающий, утробный стон. Стон той девушки. Она была ещё жива. Что-то не давало ей умереть. Стон раздавался не откуда-то, а будто из всех стен и пола сразу. Будто пол проглотил её, её страдания и плоть.Я подошёл к начальнику и сказал:— Уходим.— Куда? — сглотнув слюну, а может, рвоту, спросил он.— Да насрать куда! Нам здесь точно конец...Наш диалог прервали крики коллег. Тени стали хватать их за горло, разрывать на части, втягивать в стены и, что хуже, склеивать в безобразную живую массу, потерявшую идентичность, — агонизирующий обелиск из плоти и крови тех, кто ещё вчера смеялся, плакал и мечтал.— Бежим! — закричал я.На этот раз начальник побежал за мной вниз по лестнице. Стены плыли, шатались и смеялись над нами, цепляясь за плечи. Лестница стала мягкой и живой, но мы уже спустились достаточно, чтобы спрыгнуть. Наше внимание привлекла дверь пожарного выхода, и тут же, словно читая мысли, рядом материализовался силуэт ростом не больше метра, бесформенный и коричневый, и бросился на нас. Успев отпрянуть, мы увидели, как он пронёсся мимо и набросился на секретаршу, бежавшую за нами.Он разорвал на ней одежду, вгрызся в живот, вывалил органы на пол и устроился в выпотрошенном, но ещё живом теле, словно щенок в тёплом гнезде, начав ритмично пульсировать и издавая утробный звук, похожий на мурлыканье.Мы не стали смотреть на это зрелище и кинулись к двери.Я взялся за ручку, а она взялась за мою руку, выпустив под рукав тёплый склизкий отросток, похожий на язык. К счастью, дверь не была заперта, и мы выбежали на улицу.Небо едва освещало путь. На земле виднелись кратеры, наполненные водой и жизнью, их обитатели то и дело пытались схватить нас за ноги трёхпалыми конечностями.Мы побежали.— Куда? — закричал я.— К машине! — прохрипел начальник, задыхаясь.Вдруг мы поравнялись с чёрной субстанцией — бесформенной грудой слизи, усеянной жёлтыми, осмысленными глазами, светящимися в темноте. Тварь протянула что-то в сторону начальника и попала ему в руку. Он закричал, замедлился, но не остановился.Мы добежали до машины, он кинул мне ключи, и мы сели. Машина не заводилась, а асфальт неподалёку вздымался и бурлил, явно намереваясь лишить нас шанса уехать и затянуть в себя.Наконец двигатель завёлся, и я вдавил педаль в пол. Я не знал, куда ехать, поэтому понёсся в сторону дома. Фары, на удивление, работали и освещали путь.Начальник стонал, пытаясь снять пиджак, чтобы осмотреть травму. Когда ему это удалось, он застонал, привлекая моё внимание.Я был сосредоточен на дороге, пытаясь развить максимальную скорость и не разбиться из-за случайных существ на трассе и скользкого, почти живого покрытия.Я взглянул на начальника. Его рука срослась с туловищем, образуя безобразную живую массу, которая пузырилась и причиняла неимоверную боль.Я хотел его приободрить, но в этот момент за окном появилась уродливая длинная конечность, покрытая чем-то вроде хитина. Я не понимал, как это возможно: на скорости больше сотни она должна была двигаться с такой же скоростью или находиться на крыше. Она разбила стекло, вцепилась в начальника, вытащила его наружу, словно плюшевую игрушку. Машину бросило из стороны в сторону, но я сумел выровнять её. В зеркале заднего вида я увидел искажённое ужасом лицо начальника. Через пару секунд зеркало треснуло.Фары выхватывали из темноты немыслимых существ, груды тел людей, ещё живых, но склеенных между собой. Клубы сплетённых кишок, шевелящихся, как черви, запутавшиеся друг в друге. Дождь перестал быть собой. Теперь это был ливень из крови, гноя и кусков жира, закрывавший обзор дороги. Сквозь шум ветра и рёв мотора я слышал ужасную симфонию тысяч утробных стонов, скрежет когтей по ржавому металлу. Я видел людей без голов, которые просто шли. Видел разорванные части людей, которые шевелились и агонизировали. Одна такая — туловище с рукой — заползла под колёса.Я заехал в свой двор. Там было относительно тихо. Я посидел в машине минуту, затем выбежал и побежал к подъезду. Дверь была открыта, потому что электричества не было.Я вбежал в подъезд, на свой этаж. Жалкий луч фонаря телефона едва освещал путь. Через минуту телефон зашипел и покрылся паутиной трещин, обжигая руку.Нащупывая дорогу, я наступил на лестничной клетке на что-то мягкое и скользкое. Ожидая увидеть гнойную слизь, я посмотрел вниз, едва различив очертания в темноте, я понял что я увидел... кучу органов. Присмотревшись, я понял, что они соединены жилами и венами. Все они принадлежали человеку, который был здесь, был жив. Он и был этими органами, соединёнными необходимым минимумом для поддержания жизни: лёгкие, сердце, печень, желудок, почки, селезёнка — всё было связано чёрными трубками вен и артерий, ведущими к мозгу, лежащему на полу. Спинной мозг, словно хвост, был отогнут в сторону, а глаза, оставленные, чтобы он видел свою судьбу, уставились на меня. Это был мой сосед. Об этом говорил кровавый след, ведущий к его квартире.Я не стал раздумывать и ворвался к себе, забившись в угол. Здесь, на удивление, было тихо и спокойно. Воздух не пах гнилым мясом, по крайней мере, не так, как на улице. Я прислонился спиной к стене и попытался осмыслить всё происходящее. В голову не приходило ничего, что могло бы хоть как-то объяснить это.Я невольно начал вспоминать: юность, девушка, спорт, друзья, запах корицы... Сам не заметив, как провалился в сон.Но отдохнуть мне не дали. Я ощутил, как мою шею оплело что-то холодное и мерзкое, словно мицелий гриба пророс на коже. Я рефлекторно вскочил и ударил по выключателю, держась за горящее место контакта. Электричества, разумеется, не было, но лампа зажглась. Точнее, не лампа. Комнату наполнил желтоватый биолюминесцентный свет. Я огляделся. Стены были живые, покрытые той самой плесенью, которую я недавно счистил в ванной. Её комки висели в углах и пульсировали, распуская корни по стенам и потолку, как раз там, где я уснул. Я поднял голову и увидел, что на месте люстры теперь красовался бугор живой плоти, а вместо ламп — шары со светящейся жидкостью.Я закричал и выбежал на улицу, падая с лестницы и снова поднимаясь. Я вывалился из подъезда, ноги подкашивались, спина была ободрана о ступени. Я замер.Тишины не было. Её не было вообще. Её вырвали, растоптали и устроили на её месте дикий, вселенский базар.Воздух гудел. Не от ветра — его давно не было. Он гудел от голосов. Тысячи глоток — нечеловеческих, металлических, булькающих, визгливых — сливались в сплошной рёв. Это был не хаос. Это была симфония, написанная для сломанных инструментов в честь конца всего.И они плясали.В свете багрового неба, бившего в глаза, как прожектор, кружились, корчились и бились в конвульсиях самые мыслимые и немыслимые формы. То, что я видел раньше, было лишь намёком. Здесь же была вывернута наизнанку сама суть жизни.Вот нечто, сотканное из спинных хребтов, сцепленных в кольцо, катилось по мостовой, как колесо, а из каждого позвонка торчала человеческая голова, и все они хором выводили похабную частушку на несуществующем языке.Рядом, на месте детской песочницы, пульсировала гора жира и слизи, усеянная глазами. Из её вершины бил фонтан не то крови, не то желчи, и десятки мелких, похожих на скунксов, тварей с лапами-граблями подпрыгивали, ловили эту жижу ртами и, обжигаясь, визжали от восторга.А в центре, на площади, где когда-то стоял памятник Ленину, возвышалось Нечто. Древо? Башня? Оно было из плоти, но не человеческой. Огромные мускулы, прожилки, сочащиеся чёрным, и бесчисленные руки, растущие из ствола, как ветви. Эти руки хлопали в ладоши, задавая ритм всему этому шабашу. Хлопок — и визг тварей взмывал вверх. Хлопок — и гул на секунду стихал, чтобы обрушиться с новой силой.Это не был хаос. Это был порядок. Новый порядок. Порядок гниения, распада и бесконечного, ликующего безумия.Я стоял, прижавшись спиной к стене подъезда. Мой побег, мои страхи, тоска по прошлому — всё это было смешно и ничтожно. Я был песчинкой на пиру титанов, последним зрителем в зале, где сама реальность сошла со сцены.Их взгляды — те, что были, — скользили по мне с тем же интересом, с каким мы смотрим на муравья, ползущего по краю бокала. Не со злобой. С лёгким, безразличным любопытством.Один из тех «скунсьих» существ, прыгавших у фонтана из гноя, оступился и покатился ко мне. Оно встало на костлявые лапки, отряхнулось и уставилось на меня. Его морда без рта исказилась подобием улыбки. Оно протянуло ко мне лапу, сжатую в кулак, и разжало её.На ладони лежал чей-то глаз. Светло-голубой, ещё влажный, с обрывками нервов.Тварь подпрыгнула, сунула глаз себе в то место, где должно быть ухо, и, весело повизгивая, побежала обратно к фонтану.И вот тогда, под оглушительный рёв нового мира, я понял. Понял, что стою не в стороне. Что я уже на арене.Первый звук пришёл не снаружи, а изнутри. Глухой, рокочущий стук в висках, подстраивающийся под ритм, отбиваемый гигантскими руками. Тук-тук. Тук-тук. Хлоп-хлоп. Моё сердце подхватило ритм.Нога дёрнулась первой. Резко, против воли, швырнув тело вперёд. Не бегство. Пляс. Неуклюжий, вымученный спазм, который тут же подхватили десятки голосов. Визг «скелетного колеса» взметнулся выше, их похабная песня обрела новый, ликующий куплет — про последнего человека, пустившегося в пляс.Всё завертелось. Багровое небо, пляшущие твари, бьющееся в конвульсиях здание моего дома — всё смешалось в карусели адского карнавала. Ко мне прильнуло что-то мягкое и липкое, с запахом мёда и разложения, и поволокло в хоровод. Его щупальца обвили талию, не удушая, а направляя, заставляя онемевшее тело выписывать нелепые па.Я не кричал. Звук, вырвавшийся из горла, был не криком. Это был хриплый, надрывный смех. Смех ужаса, отчаяния и странного, немыслимого прозрения.Они не уничтожали меня. Они приглашали.Всё громче. Всё быстрее. Рёв становился физической субстанцией, он давил, проникал в лёгкие, вытесняя последний глоток старого воздуха. Свет и тьма пульсировали в такт. Вихрь конечностей, глаз, ртов и щупалец закрутил меня в своём центре, стирая границы. Где заканчиваюсь я и начинается этот новый, безумный мир?Границ не было.И не будет.

Глава 2

«Кому надо в такую погоду ездить в такие дебри?» — спросил я сам у себя, высаживая пассажира, который среди ночи заказал такси в полузаброшенную промзону нашего города. Мне 43 года, зовут Сергей. Я работаю таксистом — это мой хлеб. В жизни больше ничего не умею. Ну, не задалось. Пока мои сверстники уже открыли свой бизнес и обзавелись детьми, я кручу баранку за скромные, но честно заработанные. Иногда накатывает тоска: уже давно «перезрелый» мужчина, да и совсем один. В старости некому будет даже стакан воды подать.В молодости не думал, что время так быстро пролетит. Пока тебе двадцать, можно перебиваться случайными заработками, не думая о стаже и карьере. Времени много. Но время, падла, имеет свойство пролетать быстро и незаметно. Я даже сейчас не могу сказать, на что потратил свою жизнь. Вроде бы жил, а вроде и нет. Сейчас морщины на лице и пузо — единственные мои верные спутники, которые напоминают, что я уже давно не юнец. Не могу сказать, что жизнь меня обделила. Наоборот, я вырос в полной семье, ни в чём не нуждался. К сожалению, отец умер, когда мне было 19 лет. Через восемь лет умерла и мама — от болезней, обострённых хронической депрессией после его смерти. Тогда-то я и понял, что остался совсем один.В наследство мне досталась двухкомнатная квартира близко к центру, в которой я живу до сих пор. Ничего в ней не менял. То есть ремонт не делал — то ли из-за отсутствия денег, то ли чтобы почтить память родителей, оставив всё как при них.

Ноябрьская погода «радовала» постоянным дождём, грязью и слякотью.«Как же, радовала…» — подумал я, вспомнив, что мой старенький «Рено Логан» давно лишился благородного серого цвета и отлично замаскировался под кусок грязи. «И не стыдно мне клиентов так развозить?» — спросил я себя. «А что стыдного? Сейчас заеду, помою, отвалю несколько сотен, а через час опять буду радовать горожан своим исключительным видом», — ответил я сам себе. Разрезая светом фар ночную дорогу, я думал о том, как приеду домой, разомну кости и наконец поем. В последний раз ел днём, в машине. С тех пор в салоне витает запах лука и столовской котлеты. Опять же, наверное, должно быть стыдно перед пассажирами. Но что мне делать? Если хотят качества и комфорта, пусть заказывают «бизнес», а я не зря в «экономе» работаю. «Ну и пассажиры пошли в последнее время», — проворчал я. И действительно, последние дней десять они какие-то странные: дёрганные, тревожные, молчат как рыбы. Я им слово, а они мне — шиш. Раньше хоть поболтать можно было: они мне про семью, про работу, я им — про машину, про погоду, про остеохондроз. А сейчас… Вот этот, которого я только что высадил, — ни «спасибо», ни «до свидания». Юркнул из машины и пошёл к ржавым воротам, будто его там ждут. Мои размышления прервал вид, открывшийся перед машиной: лужи, а в них — чёрные пятна, будто кто-то носки покидал. Но нет, присмотревшись, я увидел, что это вороны. Целая стая. Словно утопиться решили все разом.«Ну и ну, чудеса природы», — буркнул я, слушая, как под колёсами хрустят косточки несчастных птиц. Жуть какая. Может, дождь отравленный, или бедолаги под облучение вышек натовских попали. Не знаю. Вскоре я выбрался из этой дыры, и дорогу начали освещать уже привычные, почти красные фонари.Небольшая пробка хоть и не радовала перспективой задержаться, но успокаивала. После той недружелюбной промзоны чувство единения с внешним миром было как глоток свежего воздуха. Ну, так, на периферии. Перед домой я заехал в магазин. Стоя с корзиной продуктов — пельмени, хлеб, сметана, гречка и пачка самого дешёвого куриного фарша, — я сверлил взглядом ценник зефира.Не то чтобы я был помешан на зефире, просто думал, что неплохо бы взять к чаю. Но усталость заставила меня остановиться, осмотреться, прищурить глаза, послушать убаюкивающий гул холодильников и ламп, лёгкую музыку, вдохнуть приятный запах. Я бы так до утра простоял, но надо двигать домой, пока дождь не разошёлся окончательно. Закинув пакет на переднее пассажирское сиденье, я поехал по знакомым дворам.Вскоре увидел своё негласно занятое парковочное место, которое я любезно огородил от чужих посягательств старой покрышкой. Жаль, пришлось выйти, чтобы убрать её.Наконец я зашёл в подъезд. В нос ударил тёплый запах сырости и кошачьей мочи.Путь на третий этаж дался нелегко: моё уже немолодое тело, добитое работой, еле одолело ступеньки. На лестничной площадке между вторым и третьим этажом я увидел свою соседку, Баб-Клава. Пожилая женщина лет семидесяти с крашеными волосами. Иногда зовёт меня на чай или помочь с чем-то, я всегда любезно соглашаюсь. Она, как и я, живёт одна. Из развлечений у неё, насколько я понимаю, только вязание и просмотр вечерних программ, которые я отлично слышу через тонкие стены, когда пытаюсь уснуть. — Здрасьте, Баб-Клав.Старушка молчит. — Здрасьте, вам говорю. Баб-Клав, вы тут? — усмехнулся я. Она продолжала молчать, уставившись в одну точку на стене. «Ладно, — подумал я. — Мало ли, из ума выжила, а может, задумалась. Главное — стоит и дышит, значит, жива и всё в порядке». Успокоив себя, я наконец зашёл в квартиру.В воздухе висел сладковатый, приторный запах чего-то гниющего, похожий на тот, что шёл от пассажира, которого я только что отвёз в те дебри.Это меня не сильно взволновало. Сняв промокшую куртку, я открыл окна на проветривание, задержавшись у тёплой батареи.Выйдя из душа, я почувствовал зверский голод. Урчание в животе напоминало утробный рёв.Я зашёл на кухню, поставил кастрюлю в раковину и открыл кран. Затем принялся разбирать пакет: хлеб на стол, сметану в холодильник вместе с фаршем, пельмени тоже на стол — сейчас буду варить. Отвлёкшись, я подошёл к раковине и закрыл кран. Подняв кастрюлю, увидел на дне что-то странное. В воде плавала жёлтая слизь — приличный слой чего-то, похожего на сопли или чайный гриб. Я поднёс кастрюлю к носу и вдохнул. — Фу, бля… — выругался я вслух. В нос ударил запах гниения и сероводорода.«Ну и что это ещё за пируэты? Они там совсем охренели в своем водоканале?»Наверное, какой-то засор, и вот, ошмётки доплыли даже до меня. Я вылил содержимое, начисто вымыл кастрюлю, снова набрал воды и тщательно прокипятил.Наконец ужин был готов. Я выложил пельмени в тарелку, зачерпнул сметаны прямо из банки и отправил в тарелку. Я ел быстро, с хлебом, утоляя голод. Закончив, заварил чай и сел в кресло. Молча. Ни о чём не думая. Но звенящую тишину в голове нарушили мысли о соседке. «И что ей дома не сидится? Может, правда сошла с ума от одиночества? А когда мне полагается?» — задумался я. Отнёс кружку на кухню, почистил зубы и принялся раскладывать диван для сна. Когда я уже лёг, из соседней квартиры послышалось клокотание. Вспомнился анекдот про «клюкало». Я усмехнулся и провалился в сон. Проснувшись утром по будильнику, я, скрипя суставами и диваном, встал, надел тапочки и отправился в ванную. Держа в зубах щётку, я справлял малую нужду, как вдруг заметил, что на дне унитаза произрастает какая-то странная субстанция. Коричнево-жёлтая, покрытая бороздками, словно корень дерева, только в миниатюре. Такая находка стала для меня открытием. Я отложил щётку, натянул трусы. Смыть воду не помогло — эта штука оставалась на месте.Я взял ёршик и начал тереть. Частично она исчезла, оставив на дне контуры и зловонные кусочки на ёршике. «Это что ещё за новости? Глисты нового поколения?» — удивился я, но напрягся. Наверное, стоит кого-нибудь вызвать, потому что вряд ли это норма. Пройдя на кухню, я обнаружил ещё одну неприятность. Такая же паутинка выросла из слива в раковине. Более того — она оплела несколько ложек и вилок, втянув их в себя. — Ну и дерьмо, — сказал я, уже предвкушая, как буду убирать эту дрянь. Надев перчатки, я не без труда отодрал вилки и ложки от этой противной субстанции и выбросил их в ведро. Потом губкой вымыл раковину, используя всё, что могло помочь, вплоть до уксуса. Закончив, я взял телефон и увидел сообщение от домоуправления: «Уважаемые жильцы! В связи с проведением внеплановых работ по устранению поломок настоятельно рекомендуем воздержаться от использования и употребления водопроводной воды!». «Ну, теперь всё ясно», — немного расслабился я, но тут же увидел, что сообщение было отправлено ещё вчера. «Так я же ей мылся и пил!» — испугался я.Но вскоре успокоил себя: «Да что мне будет? Известь, тяжёлые металлы… Как будто я нигде больше их не нахватаю». Позавтракав вчерашними холодными пельменями, которые были уже не такими вкусными, я начал собираться на работу.Работа у меня не требует жёстких временных рамок — всё зависит от тебя и твоего желания. Правда, если будешь прохлаждаться, не заработаешь. Поэтому я встаю пораньше и катаюсь до самого вечера. Я сел в кресло и стал ждать заказ, а пока включил телевизор. По новостям горяченькая молодая девушка рассказала мне о проблеме незаконного сбыта оружия в нашем городе, а потом о погоде, которая не обещает стать лучше.Через пятнадцать минут телефон издал пронзительный гудок. Я открыл приложение и принял заказ. Спускаясь по лестнице, на мгновение испугался, что машина может быть не заправлена, но быстро успокоился, вспомнив, что вчера заезжал на заправку.Я сел в машину и поехал по дворам, затем выехал на дорогу, а потом опять заехал во дворы. Приехав по адресу, я увидел молодого широкоплечего мужчину, который ждал меня под козырьком подъезда.Увидев меня, он быстрым шагом направился ко мне, неуклюже пытаясь не испачкать брюки в грязи. В какой-то момент он подскользнулся и чуть не упал в лужу. «Ну и хорошо», — подумал я. Ещё не хватало после него заезжать на чистку салона. Парень плюхнулся на заднее сиденье, уложив портфель рядом. «Странный он какой-то, нервный. Может, наркоман? Да нет, выглядит хорошо, одет дорого. Да и куда наркоманам в такую рань и при параде?»Я посмотрел на его лицо через зеркало заднего вида. «Молодой совсем, лет двадцати двух, не больше, а уже вон какой — и в костюме, и в делах весь!» Горько констатировал я про себя, испытывая зависть. Я в его годы баклуши бил, вот и приходится теперь людей развозить, а не чем-то дельным заниматься. Ну хоть у него всё складывается. Я не настолько скряга, чтобы другим зла желать за то, чего у меня нет.Только выглядит он странно, обеспокоенно как-то.За этими мыслями я и не заметил, как поездка подошла к концу. Я высадил его возле какого-то офиса — красивого многоэтажного здания с панорамными окнами. «И живут же люди», — пробормотал я, уже устав от своего монолога. День тянулся долго и совсем не соответствовал уровню освещения на улице. Уже в четыре часа дня стояли потёмки. А мои пассажиры были один краше другого: все нервные, все молчат, все куда-то пялятся. Как будто я один ничего не знаю. Я заехал пообедать, взял в столовой пюре, котлеты и салат. Ел в машине — ну а что ещё делать? Целый день сижу, не хочу традиции менять. Надо будет окна открыть и проветрить, а то запахи тут стоят… После некоторого времени ожидания мне пришёл заказ почти в центр города.Женщина лет тридцати, молчаливая, но не нервная. Зато выглядела плохо: кожа жёлтая, щёки впалые, круги под глазами. Уселась на заднее сиденье и уставилась в спинку кресла. Я с ней даже не пытался заговорить.Просто вёз её по адресу, пока в какой-то момент не услышал мерзкие звуки с заднего сиденья.Звук был такой, будто её наизнанку выворачивает. Я обернулся и не ошибся. Её действительно рвало чем-то желто-серым прямо на колени. Очень обильно. Салон наполнился запахом гниющего мяса. Я остановил машину, женщина выбежала и убежала в неизвестном направлении, оставив меня разбираться с её пакостью. До химчистки я ехал с открытыми окнами и даже так едва не повторил её выходку.Ждать пришлось долго — уж очень серьёзно она мне нагадила. Я стоял на улице рядом с автомойкой с паршивым настроением. Иногда болтал с мужиками, другими таксистами. Но моё дерьмовое настроение было не из-за этой выходки. Что-то такое, на границе зрения, ускользало от меня. Что-то происходило, а я до сих пор не догадывался, что именно. Теперь, когда мне ясно, я всё равно не могу ничего систематизировать. Что это было? Что с той женщиной? Что с другими пассажирами? Что за дрянь у меня в трубах? А соседка… И я понял, что всё это как-то связано. Я не понимал и отмахивался, озабоченный насущными делами, но теперь что-то глубоко внутри щемит. Что это? Страх?.. Страх чего? Того, что я себе придумал? Бред.Я просто уставился в темноту, в заросли кустов перед мойкой. Может, там я найду ответ?По какой-то вселенской иронии, в том месте, куда я направил взгляд, появился силуэт собаки. Потом второй, третий… Они совершали очень синхронное движение, плавное, словно описывали дугу. Я присмотрелся и понял, что эти собаки не шевелятся. Да и как бы они висели в воздухе вверх мордой? Теперь я чётко увидел: они врощены, торчат из спины, или живота, или плеча какого-то огромного бесформенного существа, похожего на гусеницу или слизня, которое просто поместило их на себя как украшение. Как свой омерзительный трофей. Я замер. Не мог пошевелиться, сказать хотя бы слово. Хотел закричать, но какая-то слабость парализовала тело.Я нашёл в себе силы медленно попятиться, зашёл на мойку к работникам. — Т-т-там… — и показал скрюченным пальцем в сторону улицы. — Там кто-то… там какая-то тварь… В ответ мне был не презрительный, но понимающий молчаливый взгляд. Мне молча сдали машину. Я расплатился и уехал, судорожно поглядывая в зеркало заднего вида. Я приехал домой.Пулей залетел в квартиру, забежал в ванну, чтобы оправдать или опровергнуть свои опасения.Из унитаза и правда произрастал какой-то мицелий, словно корень дерева, стелющийся по фаянсу.Я забежал на кухню и увидел то же самое: эта биомасса распустила щупальца аж до самого стола. Я больше не мог ничего сделать. Зашёл в комнату, сел в кресло. На стене висели фотографии родителей, которые смотрели на меня голодным взглядом. Вдруг меня охватили озноб и кашель. Я залез на диван и укутался в два одеяла. Меня знобило, я потел и выкашливал лёгкие.«От стресса или я чем-то заразился?» — промелькнуло у меня в голове. Я даже посрать не могу сходить из-за этой хуйни в трубах, а по городу ползает какая-то тварь с торчащими из спины собаками.Я провалился в какой-то бред. Я не спал, но и не бодрствовал. Находился в кошмаре, но был в сознании. В нём меня поглощали, ассимилировали, вживляли в часть какой-то монструозной инфернальной биомассы. Не знаю, сколько я так провалялся. Но мой бред нарушил какой-то звук.И я услышал. Что стены живые, что они шепчутся между собой. Не на человечьем, а на своём, на «стенном». Я услышал, как в трубе батареи проползло что-то мягкое и склизкое. Я почувствовал, что мой диван теперь часть чьего-то организма, что тонкие ниточки тянутся ко мне — нежно, мягко, но неотвратимо. Моё ухо лизнуло что-то, висевшее у меня над головой, пока я был в бреду. Я вскочил и с криком выбежал в подъезд в одной майке и трусах. Подъезд плясал. Перила и ступени дрожали, как дрожит воздух в жаркий летний день. Мои ноги проваливались там, где вчера был твёрдый бетон. Я падал, рассекая лоб, но всё-таки выбежал на улицу. Улица казалась мне более безопасным, свободным местом, чем квартира или подъезд. Но я ошибался. Больше не было безопасных мест. Нигде. Улица встретила меня зловонным дождём, багровым светом и целой сворой тварей, которые окружили небольшую группу людей. Они брали людей по очереди, выворачивали их наизнанку, но те почему-то оставались живыми. Игнорируя законы физики, эти твари вытворяли с несчастными самые невообразимые вещи.Вот одна, долговязая, серая, худая, с тремя длинными ногами, двумя разными по размеру руками и ветвистой россыпью вместо головы, взяла женщину и заставила её вывернуться в другую сторону через рот и сфинктер. Но та продолжала вопить уже неясно откуда. Тварь отшвырнула её, как использованную игрушку, на растерзание другим, поменьше. Я смотрел на это зрелище и не мог пошевелиться. Меня облило мерзкой жидкостью из крови, гноя и жира, но я не мог оторвать взгляд. Пока сзади, из подъезда, мою ногу не обхватило что-то цепкое и склизкое. Я упал, но, чудом освободившись, встал и побежал. А нечто из подъезда не стало меня догонять, будто отпуская.Я нёсся вдоль улицы, падая, спотыкаясь и измазываясь в субстанции, которая была пролита везде. В какой-то момент, наступив на канализационный люк, я провалился, разломив истлевший слой металла. Я рухнул на что-то мягкое. В голове пронеслась мысль, что легко отделался, как вдруг это мягкое начало всасывать мои руки и ноги, выпуская паутину отростков вверх по рукам.Я закричал во всё горло, но тут же мне в рот влезло огромное количество тонких ниточек, ампутируя язык и встраиваясь в горло. Я лежал на спине на этих корнях, на этом веществе… на этой твари. Я был оплетён. Только часть моей груди была видна на поверхности, но на ней уже копошились тонкие нити этого мицелия. Я понял: оно меня не убивает. Оно издевается. Ему не нужны мои питательные вещества. Оно посадило меня смотреть за происходящим, как дети сажают кукол смотреть, чем они занимаются.Одним глазом я посмотрел направо, другим — вверх. Левым глазом я увидел белый кокон, покрытый тонкими нитями, похожими на вены. Он лопнул, вылив на меня зловонную белую жидкость, и из него вышла новая тварь — худое, скрюченное, гротескное создание с молчаливым, но плачущим лицом младенца на спине. Правым глазом я видел дыру над собой, источавшую багровый мерзкий свет неба. В его свете я увидел, как эта тварь поднялась и вышла наружу. Я понял, что у меня больше нет рта, ноздрей. Я посмотрел вниз и увидел, что у меня больше нет тела. Я чувствовал другими частями всей общей массы. Но я не умер, не потерял разум. Я не знаю, что от меня осталось под грудой этой слизи. Я ничего не знаю, но чувствую вечную агонию. Я здесь. Я живой. Пожалуйста, спасите меня. Убейте меня. Я здесь. Я всё ещё тут.

Глава 3

Пронзительный звон будильника вывел меня из сна.

Резко протянув руку, я выключил его, чтобы не разбудить жену. Я аккуратно встал с кровати, надел тапочки и побрёл в ванную. Глядя на свои опухшие глаза сквозь пелену конденсата на стекле, я снова и снова пытался упорядочить в голове мысли, которые, казалось бы, уже давно были разложены по полочкам. Но результат, мягко говоря, не порадовал. Я вышел из ванной, зашёл на кухню. Разбивая яйца для омлета, я размышлял, чем займусь сегодня. Неделю назад я взял на работе неоплачиваемый отпуск, с тех пор я провожу с женой всё возможное время, устраиваю нам развлечения, создаю общие воспоминания. Ей кажется, что я изменился в лучшую сторону. Возможно, но скорее это от неотвратимости того, о чём догадываюсь только я. Как же я надеюсь, что просто выжил из ума. Я приготовил завтрак на двоих и пошёл будить жену. Она на меня не обидится — через восемь минут прозвенит её будильник, и она начнёт собираться на работу. Я подошёл к ней, мягко поцеловал в лоб и прошептал: —Диана, подъём. Она недовольно промычала и потянулась. Встала и скрылась в ванной. Я сел на кухне и просто сложил руки, не притрагиваясь к еде. В голове крутились концепции, теоремы, банальные факты наблюдений. Мои мысли прервала жена, вошедшая на кухню. — И что на тебя нашло, я не понимаю, — с добротой сказала она, кивая в сторону моих трудов. — До меня снизошла муза в выцветшем халате и с кремом на лице, — отшутился я и встал, чтобы обнять её. Она повисла у меня на шее, издавая пронзительный, но довольный стон. — Ты сегодня до скольки? — спросил я. — Сегодня до шести, — мягко ответила она, но потом спросила: — Всё в порядке? Ты какой-то напряжённый… — Да, ещё как. Просто не могу привыкнуть к тому, что ничего не делаю, — солгал я. — Просто думаю, куда бы нам сходить. Может, в парк? Или в кофейню? Её лицо засияло, и она одарила меня самой милой улыбкой, какую я когда-либо видел. — С тобой — куда угодно, — промурлыкала она и ещё сильнее прижалась ко мне. Мы позавтракали вдвоём, и она ушла собираться. А я остался на кухне мыть посуду. Закончив, я не вернулся в комнату, а остался у окна. Просто смотрел на пока ещё нормальный мир.Дети с рюкзаками шли в школу, о чём-то спорили, активно жестикулировали. Кто-то прыгал по лужам, а потом с ужасом в глазах понимал, что дома ему достанется за мокрые насквозь туфли.Дворник граблями собирал опавшую листву, иногда прикрикивая на детей за то, что они пинают собранные им кучи. Какой-то здоровяк с длинными чёрными волосами и в засаленном чёрном плаще разгружал багажник зелёной «Нивы», вытаскивая оттуда даже для него очень тяжёлые спортивные сумки с неизвестным содержимым. Домой меня вернул голос жены, которая, уже одевшись, стояла в дверном проёме. — Виктор Васильевич, вы тут? — улыбаясь, спросила она. Я повернулся к ней и улыбнулся. Проводив её до порога и подождав, пока она обуется, я крепко обнял и поцеловал её.— Не хочу, чтобы ты уходила. — Должен же быть в этой семье хоть один добытчик, — подколола она меня. — Ах ты… — я ущипнул её за бок, от чего она резко повернулась. — Ладно, я побежала. Вечером увидимся. Целую. Я прошёл в комнату и уселся в кресло. Заняться было принципиально нечем. Раньше в это время я бы уже вёл лекцию в институте — том самом, где пятнадцать лет назад познакомился с Дианой. Она сидела на третьей парте, с карандашом в руках и со скептически приподнятой бровью, оспаривая мою интерпретацию теоремы Ферма. Я проиграл тот спор. И выиграл всё. Мой ум всегда был математическим, аналитическим. Я не хвастаюсь — я пытаюсь объяснить самому себе, почему грядущее не станет для меня неожиданностью. Я видел трещины не в небе, а в формулах. Парадокс в том, что на микроуровне наш мир разительно отличается от привычного макромира. Квантовая суперпозиция, запутанность — это не просто загадочные явления. Это намёки. Это симптомы того, что базовые правила, которые мы считаем незыблемыми, — всего лишь частный случай, устойчивая иллюзия, возникшая на нашем масштабе.Грубо говоря, странности квантового мира — это щель в заборе, через которую виден настоящий сад. Сад, где свет может не светить, а звук — не распространяться, если того пожелает сама ткань реальности.Мы, люди, живём в удобном для нас упрощении. Мы как рыбы, уверенные, что вода — единственно возможная среда. Никто в здравом уме не станет отрицать, что свет светит, а звук слышен. Но что, если «здравый ум» — это лишь адаптация к старой версии реальности? Что, если тот, кто сейчас правит бал, руководствуется иной логикой? Логикой, в которой наша причинность — всего лишь атавизм?Математика — это язык вселенной. И сейчас кто-то начал говорить на нём на другом диалекте. Диалекте, где наша «правда» — всего лишь опечатка, которую исправляют. Я закрыл глаза. В ушах стоял тихий гул — не звук, а его отсутствие, вывернутое наизнанку. Не свет, а тьма, обладающая свойствами фотонов.Они не идут нас уничтожать. Они пришли перекомпилировать код. Первые странности я заметил в институте, во время моего «баловства» — я без всякой причины проводил наблюдения, чтобы просто удовлетворить своё любопытство. Тогда я и заметил, что самые базовые константы, считавшиеся неизменными, пляшут. Меняют своё значение. Почему фотон вдруг начинает иметь массу? Сначала я списал это на поломку, на ошибку измерительных приборов. Но эта странность прослеживалась везде. Я понимал, что это локальное изменение, только в рамках моего наблюдения за ним, ведь если бы каждый фотон во вселенной приобрёл массу, последствия были бы, мягко говоря, апокалиптическими. Каждый аспект физики был бы уничтожен, тогда можно было бы просто взять и выкинуть всю науку. Только делать это уже было бы некому. Когда спектрометр запищал, я даже усмехнулся, пока до меня не начало доходить осознание. Эта странность была очень коварной, она была эфемерной, как мысль, и прослеживалась везде: в колебаниях маятника, в периоде полураспада изотопа, в спектре далёкой звезды. Сейчас, сидя в гостиной в кресле и наблюдая за солнечным зайчиком на полу, который ритмично покачивается, я понимаю, что тот фотон был только началом, первым звоночком. О чём тут говорить — даже солнце уже который день скрыто за тучами, солнечному свету просто неоткуда взяться у меня дома. Эти изменения везде: в тени от стакана, который почему-то отбрасывает две, а не одну тень, без постороннего источника света. В формулах, самых сложных уравнениях, которые стали похожи на детские каракули, а не на сложнейшие математические модели. И хуже всего, что они с пугающей точностью позволяют вычислить значение, для которого раньше понадобилось бы исписать несколько листов бумаги.Если я вам скажу: «Два плюс два равно холодный», — вы мне поверите? Я думаю, нет, вы на меня посмотрите как на психа, как сделали мои коллеги. Но факты отрицать вы не можете, вы можете их не увидеть. Как не видит весь мир или делает вид, что не видит. Я не мог сидеть в комнате весь день и в третий раз переваривать то, что мне уже ясно. Но я мог выйти на улицу и попытаться разглядеть новые проявления чего-то грядущего. Я бы назвал это новой редакцией мира. Название само напросилось, когда я писал письмо по электронной почте своему другу, бывшему одногруппнику. Мы вместе закончили институт, но я стал преподавателем в нём, а он занял высокую должность в какой-то IT-компании. Я оделся, вышел на улицу и стал неспеша прогуливаться по городу: по дворам, по парку.Люди выглядели как обычно, вечно чем-то занятые и недовольные, никто из них не замечал нововведений. Даже я, оказавшись вдали от точных измерительных приборов, обнаружить странность оказалось не так уж и просто. Держу пари, вы бы ни за что не обратили внимание на зайчика на полу, как я, а на самом деле таких проявлений много, нужно просто присмотреться. Я сел на скамейку и попытался сконцентрировать взгляд на каком-то конкретном месте, чтобы оценить его, его степень соответствия новым правилам. Долго высматривать не пришлось. Я заметил, что корни дерева ползут, как змеи, словно ища добычу в своих владениях. Меня это не сильно удивило, но прибавило к чувству тотальной безнадёги. Я встал и пошёл, с каждым шагом подмечая новые особенности. Здесь — труп кошки, который оплела какая-то коричнево-жёлтая субстанция, которая, кажется, поёжилась от порыва холодного ветра. Проходя по мостовой, я увидел воду, которая моментами казалась тягучей, как слизь, а потом вновь становилась обычной, только по ней то и дело проплывали жёлтые пятна, то ли от общей загрязнённости водоёма, то ли от вмешательства откуда-то из-за границ того, что мы видим. Я прекратил свою прогулку, зашёл в магазин и купил несколько бутылок бутилированной воды. Я вернулся домой, по пути к подъезду встретившись взглядом с тем здоровяком, который опять что-то грузил в свою «Ниву». Его мёртвые глаза заставили меня поёжиться и резко отвести взгляд в другую сторону. Даже сначала подумал, что это проявление новой редакции, но не думаю, что она снизошла до того, чтобы облачить себя в форму того, с чем планирует разобраться. Остаток дня я провёл за бытовыми делами. Готовка еды, стирка одежды. Я понимал, что это предельно бессмысленно, но моя жена, придя с работы, непременно принялась бы за эти процедуры вместо того, чтобы уделить своё время мне. Нам. Дождавшись с работы Диану, я встретил её на пороге. Взял её пальто, сумки. Я уже хотел наклониться, чтобы снять с неё сапоги, как она меня остановила и громко рассмеялась. Я наслаждался каждым моментом, пытался впечатать себе в мозг её улыбку, смех, запах духов, всё то, что я на протяжении десяти лет воспринимал как должное. Мы поужинали, вместе помыли посуду, но я хотел утопиться в ней. Всего возможного тактильного и эмоционального контакта, который она могла мне дать, мне было мало. Я понимал, что скоро всё закончится. Как говорится, перед смертью не надышишься. — А помнишь, как мы тогда в парке заблудились? — сам не знаю с чего, спросил я. На её лице появилась улыбка от уха до уха. — Конечно, помню. Такое не забудешь, как наш опытный следопыт пытался найти выход по мху на деревьях. — Попрошу заметить, что вполне даже успешно. — Технически — да. Мы вышли на другом конце парка, а потом пешком топали, — рассмеялась она.В ответ я просто улыбнулся. Тут она спросила: —Не хочешь летом куда-нибудь съездить? Я замер. Проглотив ком, подступивший к горлу, я весьма артистично скрыл своё настроение и ответил: —Да, хочу. Я бы ни в коем случае не отказался ещё раз увидеть закат из-за твоего плеча. А разве ты не хотела увидеть северное сияние? — Хотела. И сейчас хочу. Но оно бывает пару раз в год, да и ехать далековато. Она вздохнула, мечтательно посмотрев в окно, на серое небо. И тут я понял, что северного сияния она не увидит никогда. Мы закончили с посудой и провели остаток вечера на диване. Она читала книгу, а я смотрел какую-то телепередачу.Она положила свои стопы мне на бёдра. Раньше меня это даже раздражало — ну почему я выступаю в роли грелки для её ледяных ног? А сейчас я только рад, ведь если бы не эта деталь, то я бы сам на ней уже повис. Мы легли спать. Я прижал её к себе уже не от простого желания быть рядом, а инстинктивного порыва защитить, закрыть своей спиной.Сон не шёл. Диана уже сопела в моих объятиях, а я, как обычно, не мог заснуть. Мне мешали мои мысли, которые резонировали в пустоте, поселившейся внутри меня. Я слушал. Её дыхание, шум дождя за окном. Утробные стоны из ванной комнаты. Как будто из канализации или труб. Я не хотел поворачиваться, потому что знал, что ничего там не увижу. Или увижу. В любом случае, результат один хуже другого. Вскоре я провалился в тревожный сон.Моё утро началось раньше будильника. Шум дождя за окном меня разбудил, он больше не казался убаюкивающим, как раньше, теперь он был предвестником и фоновой музыкой грядущей пьесы. Я повернулся в сторону окна. На улице уже начинало светать, серое небо посветлело и проливало в комнату тусклый свет. В голове маячила мысль о том, что через пару часов Диана выйдет из подъезда навстречу враждебной среде. Я не хочу её отпускать.Эти слова прозвучали в тишине спальни с силой выстрела. Не как желание, а как физический закон, с которым спорило всё остальное.Я представил, как она застёгивает пальто, выходит на улицу. Дышит этим воздухом с запахом гнили, ловит лицом капли чего-то, что пытается быть похожим на дождь. Будет проходить мимо деревьев, мимо трупов животных, на которых уже расположилась та слизь. А я останусь здесь, в тепле и безопасности. И буду ждать.Ждать чего? Пока мне позвонят и скажут, что нашли труп моей жены, оплетённый чёрными ниточками. Нет, мне не позвонят. Телефоны — это устаревшее явление старого мира, мне с большей вероятностью просто начнут транслировать в мозг те ужасы, которые она испытает, хотя мыслить в таком русле — унижать редакцию, приписывая ей мыслимые, человеческие качества. Осторожно, чтобы не разбудить её, я приподнялся на локтях и посмотрел на её лицо. Прекрасное, с улыбкой. Ей, наверное, снится хороший сон. Сон из старого мира. Я не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось.Мне придётся ей всё рассказать. И тогда не конец, а старый мир будет отравлен. Я стану вестником конца. Я не могу так поступить, надо что-то придумать.Попросить её взять выходной? С чего бы вдруг?Притвориться больным? Впасть в истерику?Каждый вариант хуже другого, но выбора нет, выполню каждый пункт по мере провала предыдущего.Я встал с кровати, будучи уверенным, что сегодня точно её никуда не отпущу. Это прибавило мне уверенности. Зашёл в ванну. Смысла заботиться о здоровье полости рта больше нет, скоро, возможно, у меня его не будет. Но вот целовать свою жену грязным ртом мне совершенно не хотелось.

Я сел на кухне. Надо приготовить завтрак.Как ей сказать? «Дорогая, давай ты возьмёшь сегодня выходной»? Ну и бред, с чего бы, — подумал я и начал разбивать яйца в миску. Одно яйцо, после того как его скорлупа разбилась, изрыгнуло в посуду не стандартный белок с желтком, а какой-то клочок чёрной дряни, похожей на большой ком волос, но только эти волосы шевелились и извивались. В нос ударил резкий запах серы, казалось, я услышал противный, мокрый, склизкий звук шевеления червей в банке, сразу перед тем как открыть окно и выкинуть содержимое миски в окно. — Ну и дрянь, — вполголоса пробормотал я.Значит, оно уже здесь, у меня дома. В холодильнике. Смысла что-то делать не было.Что я могу сделать? Выкинуть все продукты? Больше в этом мире нет нормальных продуктов, они уже нормальные, но не по нашим меркам.Если это коснулось продукта из холодильника, то глупо полагать, что тела людей и животных остаются в своём первозданном виде. Редакция касается всего и сразу, возможно, во мне, в Диане выросла пара новых органов, задача которых — «синий». Я не оговорился, похоже на бред, таким он и является, но от этого не менее применимым к актуальной реальности. Не желая оставлять себя и жену без завтрака, я выбрал из холодильника самые эстетично сохранившиеся продукты и приготовил овощное рагу. Для завтрака не лучший выбор, но при его отсутствии сойдёт. В теории я мог бы приготовить и те «яйца», мы бы съели их, возможно, корчились в агонии, возможно, растворились бы, возможно, вросли в стену, но ничего из ряда вон выходящего для нового устройства не случилось бы. Более того, всё протекало бы как и задумано новой природой.Чувства были ужасные. Но больше всего хотелось пойти и обнять жену. Я не мог сидеть столбом и просто ждать момента, когда она проснётся, чтобы реализовать свой план. Я вошёл в комнату, подошёл к кровати.Нежно поцеловал её в лоб, растормошил за плечи. Но тут же передумал. Я откладывал момент. Она присела на край кровати, потирая глаза. Её волосы были распущены и торчали в разные стороны, что я находил очень милым. — Скоро будильник прозвенит, опять позавтракать не успеешь. — Ладно… — простонала она и встала с кровати. Обняла меня и побрела в ванную комнату, очень не спеша. Будто ещё не проснулась. Я опять сел на кухне. Я думал, как бы это провернуть, как бы заставить её остаться дома.Ничего на ум не приходило, я так и не составил план действий. Из размышлений меня вытащил её силуэт в пижаме, появившийся в дверях. Она стояла и недоумённо смотрела в телефон. — Что такое? — Да тут пишут, что сегодня в связи с непредвиденными обстоятельствами деятельность института прекращается на неопределённый срок, — сказала она и вытаращила на меня свои очаровательные глазки. Во мне сразу зажглось пламя радости, будто тяжёлая гранитная плита где-то в груди раскололась. Я не мог сдержать улыбку.После эйфории пришла мысль, как я сам не догадался позвонить с её телефона в институт и сказать, что она заболела. — Вить, ты ничего не знаешь? Что за обстоятельства? Они там закрыться случаем не надумали? — растерянно спросила она. — Наверное, какой-то студент или рукожопый лаборант колбу с цезием-137 или йодом-131 разбил. Я видел, эти чупа-чупсы ими там чуть ли не жонглируют. Вот и доигрались. — А это надолго? — Как будто в первый раз, — соврал я. — Окна откроют на пару дней и мокрой тряпочкой подотрут. И всё, впустят гостей. Важно здесь то, что у нас с тобой появился целый свободный день, а может, и два, — не скрывая своего энтузиазма, говорил я. Мы сели завтракать. Диану сильно удивило, почему я решил приготовить рагу на завтрак. Я отмахнулся и сказал, что овощи полезней, чем яйца, да и яйца уже приелись. Весь приём пищи я шутил, заставляя её пускать чай через нос.После того как мы позавтракали, Диана предложила что-нибудь приготовить вместе и употребить за просмотром фильма.Не скрывая радости, я согласился и поддержал эту идею. Пока до меня не дошло осознание того, что и без того скудные запасы продуктов в нашем холодильнике были немного подпорчены. Это лишь означало, что придётся выйти на улицу, в магазин. Я озвучил эту информацию Диане, опустив некоторые подробности, на что она ответила, что сходит сама.Я резко её остановил. — Не надо, не утруждай себя. Я сам всё сделаю. — Нет, Вить, я хочу сходить в магазин сама, мало ли что ты там наберёшь в корзину. Как нам из бутылки вина и баночки маслин приготовить лазанью? — пошутила она, но явно дала понять, что дома она отсиживаться не собирается. — Тогда пошли вместе! — сказал я и закончил на этом диалог. На улице было темно, как в декабре в семь утра. В лицо бил ледяной ветер, осыпая кожу микроскопическими точками зловонной мороси. Пахло гнилым мясом, чем-то горьким и рыбным.Под сапогами чавкала грязь. Диана была любительницей погоды во всех её проявлениях, то, что встретило её на улице, вызвало у неё восторг и удовлетворение.— А ты меня дома запереть хотел, пока тут без меня такая погода! — пожаловалась она. — Как же, «погода»… — буркнул я и спрятал нос в шарф. Магазин был в следующем от нас доме, путь до него занял не больше пяти минут.Я то и дело оборачивался, сверлил взглядом подозрительные места, хотел заприметить опасность прежде, чем она сделает выпад.Асфальт под ногами смешался с грязью, с ним смешались их границы. Теперь я не понимал, на чём стою: на чём-то мягком, чавкающем и скользком. Грязь с подошв сапог, вопреки законам всемирного тяготения, текла снизу вверх мне прямо под штанину. Я топнул ногой, что заставило Диану подпрыгнуть от резкого звука, но зато избавило меня от неожиданных гостей у меня под штанами. Я осмотрел обувь Дианы и, убедившись, что с ней всё в порядке, продолжил путь дальше. В магазине на удивление всё было обычно и даже спокойно. Мы проходили через стеллажи, я вёл тележку, а она то и дело останавливалась, чтобы посмотреть какую-то штучку, которая привлекала её внимание. Теперь я не торопил её, меня не раздражала её детская, или скорее воронья, озабоченность блестящими и разноцветными безделушками. Я смотрел на неё, запоминал. Пока мог. У нас набралась приличная корзина, а пока она не видела, я положил в тележку бутылочку дорогого красного вина, которое она так любит. Я по-джентльменски взял на себя обязанность донести все три тяжеленных пакета до дома.Они резали мне пальцы и вызывали жгучую боль в трапециевидных и дельтовидных мышцах, которые за время лабораторной работы, да и в целом за тридцать три года, успели потерять свой былой тонус, но не одрябнуть. Я не мог поставить их на грязную землю и уж тем более заставить свою жену нести хотя бы один из них, хотя она настоятельно просила у меня один из пакетов. Мимо нас проехала зелёная «Нива», обрызгав мне штаны грязью из лужи. — Мудак, — проворчал я. — И где таких только берут, — поддержала меня Диана. На самом деле и так было понятно, чья это машина: того длинноволосого мордоворота, который грузит какие-то мешки себе в багажник. Но подойти и сказать ему это в лицо я бы не осмелился, не от трусости, а от банального инстинкта выживания. Ну, по крайней мере, это ещё не изменилось. Частная человеческая мерзость. Весь город разлагается, но кипит ей.Люди как блохи на мёртвой собаке; они ещё не знают, что их твердь под ногами мертва, что скоро её изъедят черви. Они продолжают суетиться в своих маленьких блошиных делах. В своём последнем спазме, когда они ещё пытаются быть нормальными. Мы зашли домой, Диана пропала в ванной, а я, пока была возможность, проверил все продукты на наличие порчи. Всё оказалось в порядке. И слава богу. Хотя каким теперь богам можно слать благодарность — я не знал. Мы готовили вдвоём. Я раскатывал тесто, и под ладонью оно послушно расстилалось тонким, чуть тёплым пластом. Она стояла у плиты, и её движения были точными и уверенными — она отмеряла специи горстями, по памяти, как дирижёр. Мы включили музыку. Наш общий плейлист — компромисс, выкованный за годы совместной жизни, где её любимые гитары уступали место моим саксофонам, создавая нечто третье, что принадлежало только нам. — Вообще-то, бешамель солят после введения молока, хозяюшка… — подколол я, не отрываясь от теста. — Ах так! Я услышал за спиной быстрые шаги. Прежде чем я обернулся, она впилась зубами мне в плечо. Не больно, но достаточно, чтобы я вздрогнул и выпрямился, оставив на рукаве белый отпечаток ладони. Она, закатываясь от смеха, показывала на след пальцем. Её глаза блестели от восторга.Во имя справедливости я обмазал пальцы мукой и провёл ей по щеке, оставив белую дорожку, как у клоуна. — Вот теперь ты моя, — сказал я, и голос мой прозвучал серьёзнее, чем я планировал. Она на секунду замерла, улыбка не сходила с её губ, но в глазах промелькнула тень удивления. Потом она посмотрела на свои руки, вымазанные в томатной пасте, и протянула их ко мне, словно предлагая заключить перемирие. Я не просто обнял её. Я притянул её к себе, ощущая под ладонями её рёбра, впадину талии, знакомый изгиб спины. Мука на её щеке смешалась с запахом её духов, лука и дымка от плиты. Это был запах нашего дома. Готовка шла стремительно, слаженно, как отлаженный механизм. Листы теста переходили из моих рук в её, где они обваривались, окунались в ледяную воду и, наконец, укладывались в форму, пропитываясь ароматным соусом. Это был танец, отточенный годами, и каждый жест был нам понятен без слов. Вскоре форма отправилась в раскалённую духовку. Я опустился на пол, уставившись в тёмное стекло, наблюдая, как сыр начинает медленно оплывать, покрываясь румяными пузырями. Это был гипнотический, почти языческий ритуал — наблюдать за рождением пищи, которая, возможно, станет нашей последней трапезой. Диана открыла верхний шкафчик — тот, что с праздничным сервизом. Фарфор звенел, выходя из летаргического сна. Я встал, достал из пакета бутылку и с лёгким поклоном вручил её ей. — Сюрприз, — сказал я. Её лицо озарилось таким восторгом, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Напевая себе под нос какую-то бессловесную, весёлую мелодию, она принялась расставлять тарелки, сдувая с них невидимую пыль. Она накрывала на стол для пира, не зная, что это — поминальный ужин по их старой жизни. И вот лазанья на столе. Дух плавленого сыра и жар от духовки наполнили комнату, вытеснив на периферию тот самый сладковатый запах тления, что пробивался с улицы. На несколько мгновений он отступил, побеждённый этим простым, совершенным ароматом дома. Мы ели. Она с нетерпением откупорила вино, а я всё норовил отломить хрустящий уголок сырной корочки, за что получал шлепки по руке. Её смех был острее любого соуса. — У нас есть будущее в ресторанном деле, — заявил я, и это была не шутка. Это была мольба к вселенной, которой больше не существовало. Мы переместились в гостиную с бокалами и недопитой бутылкой. На экране заиграла та самая романтическая комедия, все шутки в которой мы знали наизусть. Я откинулся на спинку дивана, а Диана устроилась между моих ног, положив затылок мне на грудь. Её смех отзывался внутри меня вибрацией, становясь частью моего собственного дыхания. Я положил руки ей на живот, чувствуя под ладонью мягкую кожу и подрагивание мышц от смеха. Затем мои ладони начали медленное, почти незаметное путешествие вверх. Я запоминал карту её тела — каждую родинку, каждый изгиб ребра.Когда она поняла, что моя рука уже лежит на её груди, она подняла голову. Её улыбка была коварной и беззаботной. Она потянулась ко мне, и наши губы встретились в долгом, неторопливом поцелуе. В ушах стоял шум крови, прерывистый стон, вырывавшийся из её горла, и грохот моего собственного сердца, выбивавшего отсчёт последних секунд тишины. Её рука нащупала пульс, но не свой, а мой — бешено стучавший у неё под пальцами, словно предупреждая, словно умоляя остановить время.Наши тела слились в страстном соитии. Я чувствовал её жар, дыхание. Я хотел утонуть в ней, пока у меня была возможность. Я хотел раствориться с ней в одно целое и забыться, уйти из внешнего мира в наш, общий мирок.Мы оба бессильно рухнули на кровать. Я прижимал её к себе. На кухне продолжала играть музыка. Мы бы могли лежать так до окончания времён, но физиологическая потребность в виде жажды заставила меня подняться с кровати. Мы лежали так долго, что тепло её тела перестало приниматься моим как что-то постороннее; когда я встал, половину моего тела, к которой прильнула она, окатил противный холод, будто разделся на морозе. Я зашёл на кухню, набрал стакан воды из бутылки и стал жадно пить, потом налил следующий. Не для себя, а для неё. Словно прочтя мои мысли, она зашла на кухню за мной, я протянул ей стакан, а она взяла его и сделала несколько глотков. — Это та самая песня. Помнишь? — сказала она, указывая на заигравшую мелодию, которую ставили у нас на свадьбе. — Конечно пом… — не успел договорить я, как она потянула меня к себе, обвила руками и начала медленно покачиваться в разные стороны под ритм медленной игры инструментов. Я не стал противиться и поддался этому моменту.Прижал её к себе, покачивался вместе с ней. Я посмотрел вперёд, в отражении окна я видел наши голые тела; её спину, ноги. Из этого нежнейшего эпизода меня вырвало движение за окном. Нечто огромное, испещрённое гнилостными отверстиями, ползло вдоль дороги под нашими окнами. Я прижал её к себе ещё сильнее, понимая, что я получил от оставшегося нам времени всё, что можно и нужно было, но этого было мало. Я не хотел заканчивать эту идиллию. Так не должно быть. Из размышлений меня вывел звук хлопков на улице. «Стреляют… Бесполезно, что вы сможете им сделать…» Подумал я. И вправду: с чего кто-то вообще взял, что огнестрельное оружие как-то отложит вашу судьбу, которую определяет нечто, переписывающее саму вселенную. Звук выстрелов вывел из этого транса и Диану.Она ушла в ванную, а я остался тут. Оделся и стал ждать её, чтобы больше ни разу не отпускать. Я лежал, рассматривал потолок. Стены издавали какой-то склизкий шёпот. Я уже почти смирился, тени, что маячат перед окном, меня не пугают. Я думал, что ничто больше не удивит и не напугает меня. Видимо, я был слишком самоуверен. Из ванной раздался кашель.Сначала тихий, неприметный. А потом нарастающий, болезненный кашель. Я услышал звук открывающейся шторки в ванной и глухой шлёпок падения тела на кафельную плитку.Моё тело окатила волна ужаса. — Нет… Только не её… Я вскочил и побежал в ванную. Открыв дверь, я увидел, что Диана лежит на полу, задыхаясь, её спазмирующая грудная клетка вздымалась. Я подхватил её и отнёс в комнату, уложив на диван и накрыв покрывалом. Она дышала, но очень тяжело, иногда заливаясь ужасным кашлем. Она горела, её голое тело покрылось блестящим слоем пота. Я не знал, что делать.Ринулся к аптечке, но, как на зло, жаропонижающее закончилось ещё полгода назад. Делать было нечего. Я не мог просто сидеть и смотреть на её страдания. Да, это блядская редакция. А что если нет? Меня осенило, что если это аллергия или какая-то острая инфекция? Я поймал себя на мысли, что нахожу оправдание, с чего бы ей сейчас… Я вернулся к ней, положил руку ей на шею.Она дрожала, её лоб горел. Стены, как на зло, начали колыхаться именно в этот момент. Из них, словно из жидкости, то и дело выскальзывали чёрные отростки.Я заплакал. — Блядь, блядь, блядь… Если бы я только был один, я бы уже нырнул в объятия этой хуйни. — Что мне делать? Я не могу тебя тут оставить, лежать вот так… Я цеплялся за последние лучики надежды, за последние капли рациональности в этом мире.Может, всё-таки это инфекция? Не потусторонняя, а обычная, излечимая препаратами? А что толку, если и их дома, в аптечке, шаром покати. Вызвать доставку? Как же…Нервно усмехнулся я. Я опять обнял Диану, убрал с её лица взмокшие волосы и поцеловал в лоб. Она была ещё горячее.Если я останусь сидеть так, то она умрёт от жара.Надо что-то делать. Я вспомнил, что на торце дома, в котором мы живём, стоит аптека. Это даже не другое здание. Я могу сбегать туда и взять то, что нужно, надо просто выйти на улицу. Я с трясущимися руками обнял Диану и прошептал ей: — Полежи здесь, пожалуйста, я скоро буду, всё будет хорошо… Я накинул на себя пальто и выбежал в подъезд. Там было темно, на ощупь спускаясь по лестнице, я поскользнулся на чём-то тёплом, мягком, скользком и пульсирующем. Скатившись вниз по лестнице, я поднялся, не теряя времени, продолжил свой путь. Я вышел из подъезда, и улица встретила меня полной вакханалией: по земле ползли уродливые, сплетённые между собой человеческие тела, а какие-то высокие и долговязые создания, развлекаясь, протыкали своими длинными конечностями одну из голов, тем самым умертвляя одну из жертв, от чего оставшимся приходилось нести за собой трупы своих товарищей по несчастью, склеенных с собой, которые секунду назад были живы и тоже волочили за собой этот уродливый груз из плоти. Твари, протыкая голову человеку, заливались каким-то клокотанием. Я слышал, как в этом клокотании чётко различается першение, почти бульканье, словно их омерзительные глотки источают слизь. Я не мог терять времени, мне надо было пробежать два подъезда и забежать за угол здания, где и была аптека. Грязь под ногами разъезжалась, бурлила, смеялась мне в след, пыталась затянуть меня. Но я был не остановим. Наконец, забежав за угол, я увидел потухшую вывеску и лестницу к ней, по которой стекала чёрная жидкость, как мне показалось сначала.Это был живой ковёр из какой-то слизи, на нём были лица людей, он водрузил их себе на поверхность, как новое искусство.Я подождал, пока он сползёт с лестницы и пропадёт за углом дома. Забежав в аптеку, я снёс деревянное заграждение и попал во внутреннюю кухню. Я стал судорожно перебирать коробочки с лекарствами: «Ибупрофен», «Кеторолак», «Аспирин».Вроде бы всё, что нужно. Я сорвался с места, выбежал на улицу.Там меня ждала картина, которую я бы не хотел видеть. Существо ростом около четырёх метров, в длину ещё больше, стоящее на четырёх лапах, похожее на гигантскую лошадь без кожи и с гипертрофированным костяком, стояло и разжёвывало содержимое детской коляски.На секунду я впал в ступор, но потом резко сорвался с места, пока эта тварь занята чем-то другим, а не мной. По дороге назад ветви кустов пытались оплести мои ноги, но у них ничего не получалось. Я ловко уворачивался и обегал места скопления растений.Ворвался в подъезд и на последнем издыхании начал перепрыгивать по несколько ступенек, иногда подскальзываясь, иногда получая по спине чем-то скользким. По мере того как я приближался к своей квартире, во мне всё больше и больше росли противоречивые чувства. Во мне горела надежда, что сейчас я дам ей лекарство и всё у нас как-нибудь получится, что мы будем жить вдвоём. Но я понимал, что оно уже в доме. Оно уже в ней, а эта вылазка — крик отчаяния, последние попытки. Наконец-то я увидел свою дверь, я потянул за неё, но она не открылась. Я с усилием дёрнул ещё раз, и со звуком чего-то рвущегося она поддалась. Внутри горел свет, а у меня внутри всё сжалось…Я влетел в квартиру и забежал в комнату…Все стены, пол и потолок были оплетены той чёрной паутиной, как на трупе кошки пару дней назад. Я посмотрел вниз и увидел свою жену.Диана торчала из этой субстанции.

По частям. Одна половина её лица торчала прямо рядом с моими ногами, её затылок с чёрными, как смоль, волосами был в паре метров, её руки и ноги были скинуты в кучу и так же интегрированы в тёмную слизь. Одна грудь показывалась рядом с её лицом, а другие куски груди с рёбрами и живота были хаотично усеяны на месте, где ещё двадцать минут назад была кровать. Теперь там безобразная пульсирующая груда слизи. Меня вырвало лазаньей. Прямо на эту слизь.Я на негнущихся ногах прошёл к шкафу. Открыл его и вытащил охотничий карабин. Я вернулся к куску её лица. Посмотрел в этот зелёный глаз. Положил карабин прикладом к полу, лоб прислонил к дулу и нажал на спусковой крючок. Уши оглушило резким хлопком, незаконченный вдох наполнил лёгкие ароматом зажжённого пороха, как на Новый год пахнет пиротехникой. По лбу и верхней части головы растеклась тупая боль. Мою голову откинуло назад. Моё тело выпрямилось и сделало шаг назад. Я упал. На бок. Левый глаз то ли разнесло, то ли залило кровью, но он не видел. Мозг — странная штука, весь из себя хрупкий, но продолжает худо-бедно функционировать, даже когда его половина сейчас стекает по стене. Правым глазом я посмотрел на кусок лица жены, прямо в этот очаровательный зелёный глаз. По её щеке стекала слеза, а я в этот момент чувствовал, как паутинка забирается по коже и оплетает края дыры у меня в черепе. Хорошо, что мозг ничего не чувствует, в нём нет нервных окончаний, ответственных за осязаемые чувства.

Глава 4

— Сука… — процедил я сквозь зубы. Старая дверца шкафчика отказывалась закрываться. Я ударил по ней кулаком, отчего кусок дерева прогнулся внутрь, а шкаф изверг на мир целое облако пыли. На костяшках проступило белесое пятно стёртой кожи, из которого сочились алые капельки крови. Этот шкаф был старым, дом был старым, отчего тот накренился и заставлял дверцы самопроизвольно открываться. Всё в этом убогом мире было старым, дозволяющим ужасные вещи, а значит — неэффективным. Я положил тяжёлый свёрток на пол, рядом со шкафом. Действительно глупо пытаться упорядочить и расставить по полочкам то, что я скоро пущу в ход. Нет никакого смысла пытаться скрыть это от чужих глаз, потому что их здесь не бывает. А если и будут — значит, их ждёт не самое светлое будущее. Иными словами, информацию о том, что здесь происходит, наружу они не вынесут. Мне предстояло выйти на улицу, чтобы занести «груз» в дом, рассортировать его, разложить по градациям, проверить на неисправность и работает ли он вообще. Те уроды, у которых я его покупал, вовсе не зарекомендовали себя как надёжные поставщики, да мне и срать хотелось на их надёжность. Лишь бы работало. Я открыл дверь. Меня тут же окатило порывом холодного влажного ветра, а на лицо попали капли мороси. Я прикрыл глаза рукой; яркий свет ослепил меня на несколько секунд, пока я не понял, что на улице достаточно темно для этого времени суток. Ну и хорошо, мне так больше по душе. Ветер заставлял ободранные полы моего плаща цепляться за древние, уже ощетинившиеся потенциальными занозами косяки двери, в которой я стоял, привыкая к свету. Грязь под ногами чавкала и разъезжалась. Я дошёл до машины и открыл багажник. В нём лежала большая чёрная сумка, забитая под завязку, из-под ткани которой проглядывались характерные выпуклости. Вторым предметом был рулон брезента — по крайней мере, так он выглядел. Его содержимое, завёрнутое внутрь, отозвалось болью в спине своей тяжестью. Я взвалил его на плечо, а сумку взял в руку. На секунду засомневался в своих силах — каждый из них весил килограммов по сорок. Это заставляло меня чувствовать себя неуверенно на скользкой грязи. Войдя в дом, я скинул свёрток и сумку на пол. Они с громким грохотом и характерным лязгом плюхнулись на скрипучий пол. Сумка разошлась по швам, обнажив миру коричневый приклад. Меня зовут Дмитрий, хотя то, как меня зовут, не важно. А вот то, что я буду делать, — это важно. Я ни разу не любил этот грёбаный мир с его человеческими ублюдками. В моей жизни не было ничего, кроме ненависти; я только и мечтал, чтобы поскорее сдохнуть. Я дотащил свёрток и сумку до двери в подвал и столкнул их по лестнице. Те с громким шумом покатились вниз, насилуя старую лестницу тяжёлыми ударами и заставляя её поднимать в воздух пыль, от которой щипало в носу. Сейчас мне надо было закончить пару других дел, а инвентаризацию следовало отложить на потом. Даже такому, как я, надо соблюдать физиологические потребности. Если моё тело ослабнет, я не смогу сломать позвоночник какому-нибудь паразиту — такая перспектива меня совсем не радовала. Я прошёл на кухню. В ней меня встретил такой же мрак, как и во всём доме, и чуть более спёртый воздух. Перловую крупу я предусмотрительно сварил ещё вчера. Я отмерил примерно треть кастрюли и швырнул склизкую массу на сковороду. Достал банку тушёнки из коробки под столом, взял нож, который лежал на столе, но который никак нельзя было назвать кухонным, и небрежно вскрыл жестяную банку. Её содержимое я отправил к перловке, перемешал тем же ножом и зажёг газовую плиту. Комнату тут же наполнил запах говяжьего жира, заставив мой желудок сжаться от голода. Рядом с плитой было тепло; часть тепла уходила не на то, чтобы согреть мой завтрак, а чтобы нагреть ледяную комнату. Я даже задержался рядом с ней, давая одежде нагреться, отчего непроизвольно получал удовольствие. Жир на сковороде растопился, а каша перестала иметь консистенцию желе, что означало: мой завтрак почти готов. Я взял металлическую кружку, подошёл к раковине и открыл ветхий кран. Тот издал утробный звук, всасывая воздух, после чего резко выстрелил в раковину жидкостью с неприятным запахом. Но вскоре напор пришёл в норму, и из него потекла обычная вода. Я набрал кружку и отнёс к столу. Взяв со стола ложку, которой вчера помешивал перловку, в одну руку, а сковороду — в другую, я поставил их на стол перед стулом и принялся завтракать. Стул издал пронзительный предсмертный скрип под моим весом, но не сложился. Я ел быстро, с аппетитом, с каким вообще можно есть безвкусную массу. Благо, качественная тушёнка хоть как-то разбавляла мою трапезу. Длинные волосы то и дело попадали в сковороду, на ложку, измазывались в жиру и лезли в рот. Меня это не сильно волновало. Я соскрёб остатки каши и тушёнки со сковороды и запил холодной водой, отчего во рту образовалась мерзкая плёнка из холодного жира. Теперь мне предстояло разобраться с сумками и закончить кое-что ещё. Я спустился в подвал. Он встретил меня сладковатым запахом разложения, плесени и гнили, но в большей степени — едким запахом пороха от банок с патронами. Мне приходилось пригибаться в тусклом свете подвала; его потолок вряд ли был рассчитан на человека ростом сто девяносто один сантиметр. Но это уже не важно — мелкое неудобство. Я вывалил содержимое сумки и свёртка на стол, отчего тот немного пошатнулся и отъехал на пару сантиметров. И в том, и в другом, по сути, было одно и то же: части разобранного оружия. Всё было вперемешку; что-то точно было сломано и требовало тщательного подхода к сборке и проверке на исправность. Я выбрал из кучи части, которые по памяти напоминали мне разобранный автомат АК-74. Некоторые из них были откровенно негодными: где-то ударный механизм уже не работал, где-то затворная рама была помята и сточена. Грубо говоря, передо мной лежала куча мусора. Но в умелых руках, способных отличить зёрна от плевел, эта куча спокойно превратилась бы в один, а то и два добротных автомата. Я начал с того, что выбрал ещё сносные, а иногда и вполне отличные части: ствол, ствольную коробку, крышку ствольной коробки, прицельные приспособления, приклад, цевьё, газовую трубку со ствольной накладкой, затворную раму с газовым поршнем, затвор, возвратный механизм, ударно-спусковой механизм, несколько магазинов, дульное устройство. Через час у меня в руках лежал почти идеальный автомат Калашникова — Франкенштейн, собранный из лучших частей. Я не удержался, зарядил несколько патронов и выпустил очередь в стену. Всё работало идеально. Помимо удовлетворения желания пальнуть, я убедился, что всё работает без осечек, что критически важно в моём деле. Я разобрал автомат на другом столе, порвал какую-то тряпку, достал баночку с маслом и старую зубную щётку. Начал с того, что отполировал каждую часть до блеска, с фанатизмом, не скрывая своего удовольствия от процесса. После этого я взял другую тряпку, смочил её маслом и с не меньшим фанатизмом прошёлся по каждой запчасти ещё раз, особенно уделяя внимание стволу, в котором я чуть ли не протёр дырку. Я собрал автомат заново. В этот раз он лежал в руках по-другому, как продолжение руки. Его новоприобретённая чистота, холодок, едва слышный лязг доставляли мне удовольствие.Отложив его и накрыв брезентом, я вернулся к столу с кучей и стал её заново рассматривать. В ней валялись более мелкие, пистолетные части. Заботливо вытащив всё, что автоматом быть не может, я стал прикидывать. Понадобилось время, чтобы из кучи разномастных частей у меня получился добротный ГШ-18 и несколько магазинов к нему. Я повторил с ним ту же операцию, что и с автоматом, и произвёл тестовый выстрел в стену. Пистолет работал исправно; на стене появилось новое отверстие, отличавшееся по размеру от предыдущих. Я ещё раз окинул взглядом кучу — возможно, в ней было ещё что-нибудь интересное, но это уже не на сегодня. Потолок надо мной начал скрипеть. Я замер. В голове тут же пронеслась мысль, что ко мне кто-то зашёл и что его придётся устранить, чего мне сейчас совсем не нужно. Но словно в ответ на мои мысли, скрипнула стена, потом другая. Я выдохнул: дом, казалось, тоже, издав еле слышный гул от сквозняка. Из стены, из отверстий от выстрелов, просочилось что-то тёмное, как мне показалось сначала, и я не обратил на это внимания. Я закурил сигарету и начал заполнять магазины патронами. Это действие меня успокаивало, почти убаюкивало, если бы не горячий и едкий дым, который щипал глаза. Этим занятием я провёл ещё пару часов, пока не насобиралась целая стопка пистолетных и автоматных магазинов. Я встал, разогнулся почти в полный рост и посмотрел в сторону тех отверстий. По сути, мне было плевать, что оттуда вытекает, но это могло сделать воздух в подвале слишком влажным, отчего порох отсыреет. Я подошёл к ним, чтобы оценить объём работы, и увидел, что это не жидкость. Из отверстий произрастала бурая масса, похожая на корень дерева, только влажный и упругий, судя по виду, даже, возможно, подрагивающий. Не то из-за освещения мне так казалось, не то он и вправду шевелился. — Меньше проблем, — едва слышно прошептал я и поднялся из подвала в дом. Я провёл в подвале несколько часов; сквозь плотные шторы в помещение стало просачиваться ещё меньше тусклого света. Выглянув из-за занавески, я увидел, как на меня уставились тысячи тёмных глаз окон домов. За каждым из них сейчас сидит безмятежная мразь, поглощённая своими блошиными делами. — Как же вы не понимаете!? Вы все — мусор, ходячие трупы. Вы паразиты, которые извратили всё святое в этом мире. Вся систематическая несправедливость — вина ваших мерзких рук. Каждый из вас думает, что он ни в чём не виноват. Как же, не виноват! Именно вы позволили миру сгнить и рухнуть под тяжестью ваших зверств. Даже я — побочный продукт вашего эгоизма и садизма. Каждый в ответе за всё, что случилось, и каждый понесёт ответственность. Я всего лишь восстановлю справедливость. Пусть и на малое время, пусть в небольшом месте, но вы заплатите мне за всё. Слушая собственные мысли, я невольно начал вспоминать, почему вообще оказался здесь. А оказался я здесь из-за них, из-за убогих тварей, каковыми являются люди за окном. На каждом этапе моей жизни мне демонстрировали, кто они такие и как они с тобой поступят, словно призывая меня показать, что я не стану жертвой вашей системы. Я стану её палачом — праведным и беспристрастным. Ещё с самого раннего детства мне дали понять, где и с кем я живу. Я родился в нищей, убогой семье алкоголиков. Мой отец был тираном, мерзким нищим ублюдком, который пресмыкался перед людьми из внешнего мира, а для нас — для моей матери и братьев — становился богом.Каждый день он бил меня не за что-то, а просто потому, что мог себе это позволить. Однажды моя мать заступилась за меня, за что он избил её и столкнул с лестницы. Она сломала шею и умерла прямо на месте. Всё списали на несчастный случай: оба были пьяны, да и никто разбираться не стал; следы избиения списали на падение с лестницы. Но тогда они обратили внимание на нас, детей. Моих братьев забрали органы опеки, а меня каким-то чудом решили оставить — в чём, я уверен, стоит винить бюрократический аппарат. С этого дня моя жизнь стала ещё хуже: побои участились, еды я почти не видел, ни о какой заботе речи не шло. Мой отец спускал все деньги на себя, а я, если везло, утаскивал у него со стола купюру или закуску, за что немало получал. Регулярно я ел только в школе, хотя там же терпел насмешки, избиения и всё, что только могут придумать дети. Причин для этого у них было много: я всегда был грязным, в рваной одежде, без принадлежностей, худой, слабый и запуганный. Да, я был настоящей находкой для школьных задир. В основном всё свободное время я проводил на улице, на задних дворах заведений, где часто выбрасывали ещё не испорченную еду, и на мусорках, где иногда удавалось отыскать что-то полезное или съедобное. На одной из таких я нашёл этот плащ, в котором стою сейчас. Тогда я был совсем мал, и он был на меня как мешок, но это меня не останавливало. Я выглядел откровенно потешно: голова была скрыта за воротником, а задняя часть волочилась по земле. Но я накрывался им в холодные ночи и прятался от дождя, когда отец выгонял меня на улицу.Этот плащ, пожалуй, единственная вещь в этом мире, к которой я по-настоящему привязан. Даже сейчас я не могу от него отказаться, пусть он ужасно застиран, а полы уже расползаются нитками. Но он на удивление отлично сел на мою фигуру, когда я вырос, словно я рос под стать ему, или он принял форму под стать мне. Он единственный, кто «ждал» меня. Ждал, когда я найду его, когда вернусь из армии. В армию я ушёл в восемнадцать лет, чтобы сбежать от всего, что тяготело. Я служил и находил в этом умиротворение: еда по расписанию, а не как повезёт; я точно знал, что завтра будет таким же, как сегодня, а обо всех изменениях знал заранее. Мои сослуживцы воротили носы, ныли и жаловались, что хотят домой, — их я не понимал. Армия была для меня островком безопасности и стабильности. Только там моё тело наконец получало столько еды, сколько ему нужно; там меня научили не прятать свой рост, чтобы казаться незаметным; там я получал справедливое отношение к себе, о чём раньше не мог и мечтать. Разумеется, по окончании срока службы я не хотел возвращаться в ту помойку. Я подписал контракт, и меня отправили далеко от дома, за границу, в пустыню. Воевать оказалось намного сложнее, чем служить, но я не жаловался. Я находил утешение в том, что даже тут было спокойнее, чем там, откуда я приехал, — даже когда снаряды разрывали того, с кем ты ещё вчера делил обед. Здесь я впервые в жизни нашёл товарищей, настоящих друзей. Они приняли меня, и я впервые узнал, что такое дружба, что в этом мире есть что-то лучшее, чем я видел. Грубо говоря, пустыня со свистом снарядов, ежедневными смертями и бесчеловечной жестокостью стала для меня местом гораздо более родным. До некоторого момента. Мои товарищи стали для меня семьёй, на них я мог положиться, им я доверял свою жизнь. В один непримечательный день, который обещал быть таким же, как десятки до него, тишину разорвали свист снарядов и звук стрельбы. На наши позиции двигалась вражеская колонна по засохшему руслу, которая никак не должна была тут появиться. Разведка была слепа, словно специально, чтобы атаковать нас без предупреждения. Они застали нас врасплох. Мои товарищи гибли один за другим. Запросы о подкреплении в штаб игнорировались; командующий просто не верил, что там что-то серьёзное, и сказал, чтобы мы справлялись сами. Он наотрез отказался посылать помощь. Мои товарищи, мои братья, навсегда остались там, в пригороде Пальмиры, застывшие в раскалённом песке, изрешечённые осколками и пулями.В конце концов они поняли, что дела действительно плохи и что если бездействовать, то позиции не просто придётся сдать — враг просто перебьёт всех. Когда пришло подкрепление, в живых остался только я. Все, кого я считал самыми близкими, погибли по прихоти командующего, из-за его тупости. Меня отправили в тыл, посчитали больше не пригодным к войне, а потом отправили домой, выплатив приличную сумму денег и даже представив к какой-то награде. Дома меня ждала весть о том, что отец умер. Я продал дом, на вырученные деньги и деньги за контракт купил себе другой — старый, ветхий. Меня привёл большой подвал. Я собирался его отремонтировать. На все оставшиеся деньги я открыл бизнес — сеть специализированных магазинов. Но бизнес моментально прогорел, и я остался без гроша в кармане. Мне пришлось устроиться на самую унизительную работу — помощником в ремонте канализационных труб, потому что никуда больше ветерана с ПТСР и без образования не брали. В один «прекрасный» день на работе я увидел хозяина дома. Это был один из тех ублюдков, которые задирали меня в детстве; он тоже меня узнал. Я бы проглотил и своё унизительное положение, если бы этот уродец молчал. Но нет, он предпочёл отпустить унизительный комментарий о том, что у меня так ничего и не изменилось. Тогда-то я понял, что слишком много уже давал этому миру шанс, а в ответ всегда получал одно и то же. Я сломал ему несколько рёбер и ногу, за что тут же был уволен и чуть не сел в тюрьму, но мне удалось откупиться. Пришлось продать недвижимость и оборудование, тем самым окончательно поставив крест на бизнесе. Сейчас я живу на остаток тех денег. Их немного, но хватило, чтобы купить тот хлам и много чего ещё.Уже вечерело. Я отошёл от окна и сел за стол. Мне надо было всё чётко рассчитать: куда идти, каких мест избегать, знать расположение полицейских участков, прикинуть, откуда они могут подъехать, из каких мест лучше всего отстреливаться. Это очень кропотливая работа, халтура в ней недопустима. В моём случае особенно, если я не хочу закончить раньше, чем хотя бы одна сотня паразитов отправится в ад. Я достал карту города, маркером отмечал потенциальные укрытия, открытые места, где мне не стоит появляться, пути отхода, полицейские участки. Завтра надо будет объехать город, чтобы не пришлось импровизировать. Просидев над картой ещё пару часов, я отложил её и начал собирать себе обед. Все мои три приёма пищи были одинаковыми, только на этот раз я вскипятил воду и хлебал кипяток, чтобы согреться. Остаток дня я провёл за приготовлением пищи на завтра, за уборкой потенциально подозрительных вещей из дома в подвал. Я не могу позволить себе просчитаться. Армия научила меня тому, чему не научила жизнь до неё, — следить за собой. Хотя это откровенно не имеет смысла, я делаю это по привычке и чтобы не вызвать подозрений у людей, которые меня видят. Я зашёл в ванную. Воздух был влажным, густым, отдавал лёгкой сладостью хлора и металла из воды. Холод здесь ощущался ещё сильнее, чем во всём доме, из-за влажности. Откровенно бессмысленно лезть в холодную воду в холодной комнате. Я открыл вентиль с горячей водой, давая ей нагреть комнату, пока был занят бритьём. Моё тело ищет комфорта, даже вопреки моему прагматизму. В голове проносилось: «Я мог бы использовать холодную воду, я мог бы вообще не идти сюда. Но я как те паразиты… Хотя нет…» Плескание в ледяной воде — действительно бессмысленное занятие, к тому же способное нарушить мои планы, если я слягу с воспалением лёгких. Горячая вода действительно подарила моему телу долгожданное тепло. Я не отапливаю дом, хотя, наверное, стоило бы, но не знаю зачем. Дома я хожу одетым, да и домом я вряд ли могу его назвать. Это скорее казарма, мой нынешний перевалочный пункт. Я вышел из ванны, обтёрся полотенцем; волосы оставались мокрыми и свисали чёрными сосульками. Я не стал надевать плащ и пошёл ужинать, убрав волосы назад. Хотя бы чувство чистоты — одно из немногих, что дарит мне что-то смутно похожее на удовольствие. После ужина сразу отправился в спальню — самую тёмную комнату во всём доме, помещение три на четыре метра, без окон. Я включил обогреватель, закрыл дверь и лёг в постель. Обогреватель здесь не ради комфорта — без него я мог бы банально умереть от переохлаждения. Дом древний, везде сквозит, а температура на улице — не больше пяти градусов. Лёг на бок, глядя на обогреватель и слушая, как он издаёт убаюкивающий фоновый шум, который на секунду сменился на влажный вздох, как мне показалось. Засыпая, мне показалось, что я испытываю что-то похожее на радость от того, что сыт и мне тепло.Утром я проснулся от духоты. Сразу же выключил обогреватель, хотя на деле температура в комнате была не больше двадцати градусов, что по сравнению с общей температурой в доме было много. Сегодня мне предстояло объехать город и сделать кое-что ещё. Я оделся, зашёл в ванну, а потом пошёл завтракать. На кухне стоял запах гнилья — то ли от мусора, то ли из раковины. Меня это особо не волновало. Я повторил уже отточенную процедуру по приготовлению пищи и быстро поел. Встал со стула, кинул сковороду в раковину, отчего та издала громкий грохот и звук разбивающейся посуды, и подошёл к шкафу, рядом с которым лежал свёрток. Я отнёс его на массивный стальной стол, покрытый старой масляной плёнкой и царапинами. Молча расстегнул пряжки. Скрип замка прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине подвала. Внутри, утопленные в серую амортизирующую пену, лежали несколько металлических конусов. Каждый — весом килограмма по три, не больше обувной коробки, но тяжелее свинца. Холодный, анодированный металл матово поблёскивал в свете единственной лампочки. Это были кумулятивные заряды. Двух таких, установленных на несущую колонну, хватило бы, чтобы всё здание сложилось как карточный домик. Но сначала — основа. Я достал из бокового кармана два брикета, завёрнутых в пищевую плёнку. Под плёнкой была белая, слегка маслянистая масса. Она поддавалась пальцам с податливостью холодного пластилина, но в этой мягкости чувствовалась спящая мощь. Пластит. Воздух сладко запахло горьким миндалем. Я отлепил от массы кусок, скатал его в толстую колбаску и начал облеплять им основание первого конуса, словно смертоносное тесто, прикрепляя его к холодному металлу. Каждый удар сердца отдавался в кончиках пальцев. Я не просто лепил взрывчатку. Я лепил судьбу. И счёт пошёл на минуты. Пластит оставлял на руках жирную плёнку, которая въедалась в кожу и которую, как я уже знал, не смогу отмыть ещё дня два. Второй брикет я достал и начал мять руками. Через минуту он стал податливым, как тесто. Я достал литровую банку, больше чем наполовину заполненную шариками от подшипников, которые зашелестели, словно металлические муравьи, и стал вмешивать их в пластит, медленно и постепенно, с какой-то странной заботой, как кондитер, который готовит своё лучшее блюдо. Через двадцать минут вся банка растворилась в бесформенной белой массе пластита, сделав его более зернистым и увесистым. Я взял весы и начал отрывать по полкило. Я разложил на столе четыре куска и старый, видавший виды кнопочный «Нокиа». С него я заранее снял корпус, обнажив зелёную плату. Тонкими проводками я соединил контакты, идущие на вибромотор, с самодельными реле, собранными из деталей от детской электронной игрушки. Каждое реле было подключено к «Кроне», а от неё провода уходили в пластитовую массу, где утопали самодельные электродетонаторы, спаянные из нихромовой проволоки и спичечных головок. Я набрал на своём смартфоне длинный номер. Секунда, вторая… В тишине подвала сухой щелчок реле прозвучал громче выстрела. На плате «Нокии» мигнул светодиод. Я бросил трубку. Все четыре шарика теперь были на боевом взводе. Достаточно будет позвонить на этот номер ещё раз — и на другом конце города вибрация на маленьком моторчике станет последним звуком, который услышат десятки людей. После установки и тщательной перепроверки я стал заворачивать куски в пищевую плёнку. Всего у меня получилось четыре увесистых шарика. Четыре смертоносных куска, которые разнесут подшипники со скоростью два километра в секунду прямо в тела мясных щитов. Сейчас мне надо объехать город, посетить все отмеченные на карте места и сложить картину у себя в голове. Не люблю думать на ходу.

Я вышел на улицу. Ледяной ветер заставил мои волосы развеваться, обнажая лицо, отчего мне стало неприятно. Мелкий дождь, который усилился со вчерашнего дня, пах железом и гнилым мясом. Я сел в свою «Ниву» и завёл двигатель. Колёса начали буксовать, выкидывая из-под машины куски грязи и мелкие камни, которые вполне могли бы выбить глаз кому-то. Город суетился, спазмировал, словно в ожидании своего худшего исхода, но не в состоянии что-либо с этим сделать или даже оставить свои обязанности. Скоро его ждёт агония, справедливая кара от моей руки. Окна в машине начали потеть, закрывая от моего взора серую массу людей, неба и грязи, которые слились в один тусклый симбиоз. Я сидел и слушал, как дождь стучит по крыше машины, как паразиты, сидя в своих металлических коробках, сигналят друг другу. Общий шум города, складывающийся из звука движения машин, голосов паразитов, музыки, которая играет из каждой щели, сливался в отвратительный рёв. Объезжая каждое место на карте, я останавливался и осматривался, иногда выходил из машины, смотрел и оценивал, смогу ли я здесь спрятаться или может ли это место в теории превратиться в огневую точку. Иногда я зачёркивал метки на карте и ставил новые, если находил подходящее укрытие. Я с фанатизмом сканировал каждый переулок, каждый тесный стык домов, который мог бы стать для меня коридором отступления. Остановился рядом с проёмом между домами, который вёл в тупик. Там стоял мусорный бак, а из двери, которая являлась служебным помещением какой-то пекарни, выходила женщина лет сорока пяти и вытряхивала в бак металлические подносы с чем-то золотисто-чёрным, чем-то вкусным.Сразу же сработали мои детские инстинкты, которые сказали мне, что это хорошее место — без ветра, с едой. Я их проигнорировал.Воздух в тупике был неподвижным и густым. Сладковатый запах из пекарни смешивался с отчётливым амбре испорченного мяса, будто из мусорного бака кто-то так и не выбросил старую тушу. Хотя от бака пахло вполне обычно.Я подошёл к баку, заглянул в него. Там, на чёрных пакетах с мусором, валялась какая-то выпечка, которая разбавляла запах помойки сладковато-тёплым ароматом ванили и дрожжей. Выглядела симпатично, если бы не подгоревшее дно. Дальше я проехал мимо каждого из двух полицейских участков этого города, оценил здания, защиту и где у них находится слабое место.У входа в участок стоял наряд. Один из них, молодой, с неестественно бледным лицом, непрерывно почёсывал руку. Под краем манжеты виднелась полоска чего-то тёмного и шелушащегося, похожего на засохшую грязь или… нет, наверное, экзему. Служба такая. Заряды надо было установить ночью, а вот шарики с поражающими элементами надо было как-то провести внутрь, над чем точно надо было ломать голову. Я вернулся домой. Пришло время обеда, да и всё, что нужно было на сегодня знать, я узнал.Дома было сыро и темно, как и всегда.Я достал сковороду из раковины и начал мыть её. Перспектива под конец жизни скатиться в свинство из-за прагматизма меня совсем не привлекала. Под сковородой лежала разбитая на три части белая тарелка, которая была там с тех пор, что я и не вспомню. Я снова положил кашу, отрезал от банки тушёнки верхушку и вывалил её содержимое, перемешав ложкой. Сел на стул и начал ждать. В голове не было никаких мыслей и навязчивых идей. Послезавтра я свершу свою миссию, но чем себя занять, кроме подготовки к ней, я откровенно не знал. Сковорода зашипела, оповещая меня о готовности. Я встал и отнёс её на стол, прихватив кружку с водой. Поев, спустился в подвал. Я собирался заново разобрать и собрать оружие. Этим делом я провёл ещё пару часов, фанатично всё перепроверяя. Я подошёл к столу с кучей хлама. Не ради цели, а просто чтобы убить время. Из кучи на меня смотрели знакомые очертания затвора от «Грача». — Почти новый… Руки сами откапывали из общей массы подходящие части, и через пятнадцать минут у меня в руках был «Грач» в отличном состоянии.Я нашёл в куче два подходящих магазина от него, а третий был сломан: пружина проржавела.Баночка с маслом и тряпки тут же оказались у меня в руках; пистолет быстро заблестел, словно новенький с завода. — Может, он и правда даже не стреляный? — подумал я. Зарядив в его магазин патрон, я произвёл выстрел в ту же стену, попав на несколько сантиметров ниже от выстрела из пистолета, сделанного мной вчера, прямо в ту мерзкую массу, которая разрослась ещё сильнее. Пуля оставила в бетонной стене приличный кратер, а осколки бетона и свинца из пули разнесли и испарили часть этих «корней». Я ещё раз разобрал «Грача», всё тщательно проверил и начал собирать заново, пока в какой-то момент прямо с потолка на мои руки и голову не посыпалась тонкая струйка сухого, горячего песка. — Этого не может быть… — холодно констатировал я про себя. В моём доме действительно неоткуда взяться песку, к тому же такому сухому и тёплому, какой я запомнил в Сирии. Первой мыслью было то, что я сошёл с ума. Но я сделал это уже давно. А песок, прилипший к намасленной затворной раме пистолета и проникший глубоко в механизм, говорил, что это более чем реально. Я снова разобрал «Грача». Методично полировал каждую деталь от песка, чтобы даже не допустить осечек, которые он мог вызвать. Закурил сигарету и, погружённый в очищение механизмов, даже не обратил внимания на нарастающий мокрый шёпот, который исходил из всех стен и потолка разом. Когда он стал достаточно громким, я отложил всё и начал вслушиваться. Бульканье, свистящие выдохи, словно детские, из вскрытого горла. Все они сливались в один фоновый шум, и в нём словно различались слова на неизвестном мне языке. Списать это на сквозняк было бы слишком глупо — не бывает таких сквозняков. Но вполне возможно, что мой внутренний ландшафт уже проецируется на внешний мир, словно я сам задаю манеру материи вокруг меня. — Тогда это делает меня не просто психом с огнестрелом. Это поднимает меня над людским и плотским, я становлюсь воплощением кары на метафизическом уровне, почти религиозно, словно святой пророк бога крови. Посланник, ангел мщения. Я становлюсь почти фольклорным образом, я больше не человек. Я себе откровенно льстил, пытаясь придать моему порыву какое-то высокое объяснение. Может, таким оно на самом деле и не было, а у меня просто едет крыша, и я начинаю слышать голоса стен. В любом случае это не важно, важно то, что я буду делать. Я поднялся из подвала и вышел на улицу. Возможно, вдыхание спёртого воздуха с дымом от сигарет и пороховыми газами заставило меня слышать то, чего на самом деле нет. Впрочем, я просто хотел посмотреть на то, как живут паразиты, пока я ещё бездействую, чего они не ждут, как они безмятежно живут. Подойдя к своей машине, я облокотился на неё и начал рассматривать окна многоэтажек. Где-то чёрные, а где-то изливающие самый тёплый свет, показывающие кухню, на которой суетятся люди. Они готовят что-то вкусное себе и своим любимым: жёнам, девушкам, детям. Я смотрел на них и испытывал подступающее к горлу чувство зависти и дискомфорта. Я мог бы быть на их месте, но жизнь распорядилась иначе, и в этом виноваты они. Нащупал неоткрытую пачку сигарет в левом кармане, достал её и аккуратным движением сорвал плёнку. Прямо из неё я губами достал сигарету, а из правого кармана — зажигалку.Поднося её ко рту, чтобы зажечь сигарету, я не обнаружил её во рту. Её просто не было у меня в зубах. Я наклонился, подумав, что она могла упасть, но и на земле её не было. Я снова запустил руку в карман, чтобы достать сигарету, но пачка была закрытой.Я усмехнулся. — Точно с ума сошёл… Или надышался. Наконец закурив сигарету, я поднял голову вверх. Чёрные тучи окружили город, а прямо над ним ещё был виден огромный участок светлых, но не менее густых туч. На нём чёрные полосы вырисовывали трещину, похожую на скелет животного, из которой едва просачивался багровый свет. Я зашёл в дом. Быстро поужинал и лёг спать.Ожидание меня уже истощило, завтра будет день финальных приготовлений. Я включил обогреватель и накрылся одеялом. Засыпая, я слышал на улице влажные шлёпки о стену дома. Проснувшись утром, я выключил обогреватель. Я собирался поспать ещё, так как ночью буду занят, но звук ударов дождя о крышу мне не позволил этого сделать.

Предвкушение и невозможность начать действовать сейчас давили на меня. Я ждал завтрашнего дня, словно юнец, который ждёт, что завтра лишится невинности. Я пошёл на кухню. Кран внезапно перестал работать, а только начал издавать хриплые звуки всасывания воздуха. На удивление, в ванной вода была. Я набрал ведро там и отнёс на кухню. Повторил всю ту же процедуру по приготовлению завтрака и пошёл собирать вещи для сегодняшней вылазки. На повестке дня у меня задача: как пронести свёртки с пластитом в полицейский участок.В голове появилась пара идей. Я взял сияющий металлическим блеском цилиндр, который был на самом деле мощным неодимовым магнитом, сделал разрез в пищевой плёнке и засунул его в массу, обернув ещё раз плёнкой.Получившийся предмет очень хорошо прилипал к металлическим конструкциям. Только я опасался, что взрывное устройство будет повреждено магнетизмом или что металлические шарики сползутся в одну точку и не обеспечат максимальное поражение. Благо, из-за температуры воздуха пластит был очень твёрдым, а значит, ничего критичного из-за магнита произойти не могло. Я взял с собой четыре свёртка, паспорт и пошёл к машине. Подъехав к полицейскому участку, я увидел, что там суетится обеспокоенная свора людей. — Мне это даже на руку… Я зашёл в участок, подошёл к стойке регистрации. Из окошка на меня смотрел усатый мент. — Вам чего? — небрежно спросил он. — Я хочу написать заявление, — пытаясь сказать это как можно менее агрессивно, протянул я. — Все хотят, — сказал он, указывая на толпу людей. — Займите очередь, пожалуйста. Я пристально уставился на него, отчего он, кажется, чуть не наложил в штаны, и вышел из участка. Проходя мимо стоянки машин, я делал вид, что ищу глазами выход, и в это время швырнул под дно машины один из шариков. Здесь моя миссия была закончена. Их машины и их жизни — в моих руках. В участке я тоже оставил сюрприз — под стойкой регистрации. Идиоты словно специально сделали металлический выступ, как на подоконниках, чтобы я мог прикрепить туда взрывное устройство. Я уехал оттуда с чувством выполненного долга. Далее мне надо было заехать в другой участок.Из-за обильного дождя мне даже пришлось включить дворники, но даже с ними я чуть не задавил какого-то зеваку. Подъехав ко второму участку, я заглушил машину и сел. Перед входом стоял наряд с собакой. Это не должно было вызвать у меня проблем, если не считать собаку.

Мои руки и карманы пахнут гептилом, остаётся надеяться, что её натаскивали на запах наркотиков. Я просидел в машине ещё с полчаса, попутно отмечая расположение камер и высоту забора, а также оценивая здание. Вскоре пара человек пожали другим руки и удалились вместе с собакой в машину. Я вышел, демонстративно взял в правую руку паспорт, словно показывая: «Я такой же, как и вы, собираюсь заняться своими гражданскими бюрократическими делами». Но даже так несколько парней оттуда напряглись и уставились на меня. Проходя мимо них, я смотрел себе под ноги, как вдруг услышал: — Мужчина, вам помочь? — сказал самый старший из них. — Нет, спасибо. Я хочу написать заявление, — сказал я, глядя ему куда-то за спину, но не в глаза. — Ясно, — ответил он. — Ну и видок у вас. В ответ я промолчал, но не сдвинулся с места. Эта ситуация начинала меня раздражать. — Спортсмен что ли? — спросил он, указывая на моё телосложение. — Нет, — ответил я. А потом добавил: — Служивший. — Понятно… — потянул он. — А где служили? — В Сирии. Он глазами выполнил жест, который мог бы означать, что испытывает уважение, а потом ответил: — Не смею вас больше задерживать. Я кивнул и отправился в помещение. Там было немного людей: пара старушек, которые со слезами на глазах рассказывали, как их обманули по телефону, и молодой паренёк.Я сел на кресло и стал ждать. Когда очередь освободилась, я подошёл к окошку и сказал: — Я хочу написать заявление. Оттуда на меня смотрела молодая девушка, которая вежливо объяснила, как всё сделать, и попросила у меня паспорт. Через пять минут я написал от руки заявление о том, что у меня из дома украли все драгоценности. Разумеется, адрес я написал не свой. Если они и начнут что-то расследовать, то не раньше чем через полгода, а мне этого времени более чем хватит. Я поблагодарил девушку и, уходя, выкинул в мусорное ведро бумажный пакет, который достал из кармана. В этом пакете и был свёрток, который я предусмотрительно засунул в него ещё в машине. Выйдя на улицу, я увидел, что наряд куда-то рассосался, а значит, я мог провернуть тот же трюк с машинами, что и в первом участке.Во мне разыгрался азарт, но я быстро его подавил и сел в машину. Путь домой был скучным, не таким, как приключения в полицейских участках, но продолжение обещало показать себя ночью. Приехав домой и выйдя из машины, я краем глаза заметил, что тень от дерева «вскочила» и резкими движениями скрылась где-то за крышей дома. Когда я повернулся туда, там ничего не было, даже тени от дерева, хотя от других деревьев она падала. Я зашёл домой. Была уже вторая половина дня, мне надо было поесть и занять себя чем-то до темноты. Разобравшись с приёмом пищи, я спустился в подвал. Я проверил оружие, патроны — всё было идеально подготовлено. Я открыл деревянный ящик, в котором сверху лежал накрытый брезентом армейский бронежилет, а под ним, на мягких опилках, — пара десятков гранат. Я достал бронежилет и примерил. Немного выпирал из-под плаща, но я не за эстетикой его себе приобрёл. Забив все карманы и крепления бронежилета магазинами и гранатами, я понял, что у меня ещё остаётся несколько магазинов. Я снял свой ремень и начал прошивать его кусками брезента, чтобы он мог выполнять роль крепления для магазинов по бокам, чтобы не мешали движению. Оставшиеся несколько гранат помещались в карманы, приминая пачку сигарет. Совсем скоро на улице стемнело, и это значило, что мне пора выдвигаться. Я взял зелёный мешок с кумулятивными зарядами и положил на задние сиденья машины, рядом с банкой монтажной пены. Подъехав к участку, я остановился в ста метрах от него. Взяв с собой только сумку с парой кумулятивных зарядов и пеной. Я долго стоял и высматривал, нет ли на улице никого. Вскоре из здания вышел тот самый усатый мент, закурил сигарету и громко выкашлялся, сплюнув на землю сгусток мокроты, закончив перекур, зашёл обратно в здание. Теперь я был уверен, что внезапно появиться на улице никто не должен. Я перелез через полутораметровый забор и аккуратно, крадучись, подошёл к стене, к углу между боковой и задней стеной здания. Если мои расчёты верны, то обе эти стены несущие, и их совместное разрушение заставит здание сложиться. Я достал из сумки один кумулятивный заряд, который дома предусмотрительно обернул листом металла, чтобы при контакте со стеной тот образовывал строгий угол в девяносто градусов, тем самым исключая отклонение и рассеивание энергии кумулятивной струи. К тому же такой металлический кожух обеспечивал безопасность для детонатора, исключая возможность, что он отсыреет или забьётся грязью. Я приложил конструкцию к стене участка. Уголник плотно лёг по всей длине, автоматически выставив заряд строго перпендикулярно, без единого зазора. Оставалось только зафиксировать это. Баллон с пеной шипел в моей руке. Я заполнил пустоты между кожухом и стеной, создав монолитный буфер. Пена разбухла, намертво схватывая сталь с бетоном. Детонатор, убранный в защитный кожух, был в полной безопасности. Я отступил на шаг. Теперь это была не просто взрывчатка, а часть инженерной конструкции здания. Его смертельный дефект. Теперь оставалось повторить эту операцию на другом углу. Закончив и подождав десять минут, пока пена не зафиксирует всё намертво, я стал сгребать опавшие листья к этой конструкции, полностью маскируя её от взгляда окружающих.Перепроверив всё ещё раз, я стал отступать к забору. Убедившись, что никого на улице нет, я перелез и вернулся в машину. Остался последний участок, и на этом мои приготовления закончатся. К задней стене следующего участка прилегало другое здание, тем самым закрывая мне доступ к углу. Это значило, что мне придётся установить заряды с двух противоположных сторон и надеяться, что стена получит достаточно повреждений, чтобы обрушить здание. Когда я подъехал, в участке было подозрительно тихо, и только из окна я слышал звук телевизора и голос той молодой девушки, что иногда поднимала трубку телефона. Её неопытность развязывала мне руки; мне надо было только избегать попадания на камеру наблюдения, а в основном можно было не скрываться. Закончив с этим зданием, во мне разгорелось чувство предвкушения и нетерпения.— Я оставил ловушки в вашей цитадели безопасности. Что вы будете делать, если ваши защитники будут погребены под тоннами обломков? Сам наслаждаясь тем, насколько у меня продуманный план, я шёл к машине. Сев в неё, я завёлся и поехал. Проезжая мимо гаражей, моя «Нива» вдруг заглохла. Это не было для неё чем-то необычным; обычно это исправлялось парой небольших движений рук под капотом. Я вышел на улицу, опёрся спиной о машину и закурил. Завтра меня ждёт кульминация всей моей жизни, всего моего пути. От этих мыслей меня отвлёк силуэт над гаражами. Высокая сгорбленная фигура, которая неестественно быстро, почти прерывисто, отпрыгнула вглубь темноты. Я успел рассмотреть только её длинные конечности, на которых она, словно на костылях из собственных костей, передвигалась. Я не придал этому особого значения — мне насрать на всякую потустороннюю хрень. Пока меня что-то не касается, значит, это не моя проблема. Немного провозившись под капотом, автомобиль завёлся, и я поехал домой. Город выглядел болезненнее, чем обычно: люди ещё более суетливые, испуганные, растерянные, словно в ожидании моего неминуемого триумфа или чего-то ещё, что я замечаю, но что игнорирую.Что-то действительно происходит, что-то нехорошее, и это, если честно, очень забавно. Наконец-то мир начинает сбрасывать свою старую кожу и показывает, насколько он уродлив на самом деле. Дома я быстро поужинал и спустился в подвал.Хотя я наверняка знал, что всё готово, не мог отказать себе в удовольствии проверить всё ещё раз, подержать в руках и зарядить. Я сидел несколько часов в подвале, собирал и разбирал автомат и пистолеты, смазывал, протирал. Я довёл оружие до состояния идеального блеска; его можно было бы повесить в рамку как лучшего представителя этой модели. Но совсем скоро никакие рамки не будут нужны. Сидя в подвале, я слышал звуки с поверхности: какие-то вопли, щелчки и хлопки. Откуда-то, как мне показалось, снизу, из-под земли, я начал слышать фоновый шум: звук тысяч рвущихся глоток, скрежет, вопли агонии, слившиеся в один бесконечный стон. Меня это не могло не радовать. Наконец-то достойная декорация для этого мира, в которой я буду главным актёром. Как мне казалось. Надо было дождаться утра или вечера, чтобы мне не пришлось выискивать ублюдков по одному, пока остальные сидят дома или на работе.Я попытался уснуть, но сон не шёл: звуки с улицы, предвкушение не давали мне сомкнуть глаз. Но через несколько часов я провалился в тревожный сон. Когда я проснулся, уже было четыре часа дня.Дождь на улице усилился, а из зашторенных окон в дом пробивался багровый свет. Я позавтракал, сам усмехаясь тому, что продолжаю это делать. Вытащил из подвала всё, что мне пригодится: автомат, два пистолета, бронежилет, магазины с гранатами, а также телефон. Не то чтобы он мне был нужен — мне некому звонить и мне никто не звонил, — но он одна из ключевых частей моего механизма. Во мне преобладала холодная, циничная ясность, концентрация была на пределе. А где-то на периферии грудь наполняло предвкушение, граничащее с экстазом. Наконец-то этот мир заплатит мне за всё. На секунду мне стало ясно всё. Даже те эмоции, которые я не замечаю. Я в последний раз посмотрел на себя в зеркало. Даже не видя своего лица, я чувствовал в отражении бесконечную, экзистенциальную усталость. Глядя на себя, я понял, что испытываю страх. Не свой, а детский, как я тогда боялся всего. А сейчас боюсь провала операции. Быстро отогнав все эти мысли, я засунул за пояс пистолеты и взял автомат. — Время убивать, время умирать… Я выбил ногой открытую дверь своего дома и посмотрел на улицу. Сильный дождь, ветер, красноватый свет от неба обрушились на меня. На остановке перед моей дверью стояла и пряталась от дождя толпа людей. Одна женщина стояла отдельно от толпы, прямо впереди меня, и беспокойно озиралась по сторонам. Я вставил магазин в автомат, передёрнул затвор и навёл прицел на её голову. Короткая очередь. Куски её черепа и лица упали на асфальт, а она, сделав шаг вперёд, рухнула в лужу, едва подёргиваясь. Люди на остановке начали паниковать и суетиться, не понимая, что с ней случилось. То, что они замешкались, позволило мне подойти поближе, на удобную для стрельбы дистанцию, и открыть огонь по толпе. Крики и вопли начали раздаваться из их глоток. Кто-то упал сразу, кто-то корчился, а кто-то успел отбежать, но все они получали пулю в затылок.

Не в силах скрыть свою улыбку, или скорее оскал, я подходил к ещё живым паразитам и вонзал им нож в висок или забивал их ногой. — Тишина. Не та, что была раньше, а густая, липкая, как после взрыва. Кто-то ещё хрипел, издавал утробный, кишечный звук из разорванного горла. В воздухе висел запах крови, как от ржавых гвоздей, и плотный едкий запах пороха, который даже ветер не мог развеять. — Вот он? Мой триумф? Странно. Нет, этого было мало. Я пошёл дальше. Город лихорадило, всё притихло. Людей я почти не видел, все попрятались у себя в коробках. Зато я видел силуэты. На периферии. То там, то здесь появлялось белесое нечто и сразу пропадало ещё до того, как я поворачивал голову. — Торговый центр. В голову пришла идея.Я пошёл в его сторону. Людей на улице было мало. Мало для меня.Недалеко от торгового центра я увидел большое чёрное пятно на земле. — Лужа, — подумал я. Но, приблизившись, я увидел, что это была не лужа, и в ней была не вода. Что-то тёмное, как смола. Из неё высовывались длинные, угловатые конечности, словно лапы паука. Хуже всего то, что рядом с ней валялось несколько разодранных трупов. — Эта мразь отбирает мою добычу, — горько констатировал я. Теперь всё стало ясно. Эти твари по всему городу. Вот почему мне кажется, что его лихорадит, а людей почти нет. Люди попрятались из-за этих уродов. Я сорвал с бронежилета «феньку» — гранату. Оторвал чеку и кинул в этот чёрный омут. Сам пригнулся, чтобы не посекло осколками, и отбежал назад. Эта лужа с жадностью проглотила гранату, а та, видимо, успев опуститься ниже, взорвалась глухим хлопком, заставив чёрную жидкость столбом подняться в воздух. Лапы этой твари сильно покорёжило: где-то их оторвало совсем, а где-то покров был разодран осколками, из неё вытекала бурая зловонная жидкость. Конечности задрожали, ускорились, словно в конвульсии, и начали медленно опускаться вниз. Всё это время у меня были зрители: из стеклянных дверей на меня с глазами, полными надежды, смотрела толпа паразитов. — Клондайк, — я усмехнулся и двинулся в их сторону. Уродцы радостно распахнули двери. Один начал что-то говорить, но не успел произнести и слова. Я пальнул ему в лицо. Толпа замерла, а я воспользовался моментом и приблизился. Раздался приглушённый стон, словно пытаясь вызвать у меня жалость; какая-то сука решила нарушить тишину. Я начал прицельно расстреливать головы и спины убегающих от меня вглубь здания простачков.Когда на каждый квадратный метр приходился минимум один труп, я успокоился. Зашёл внутрь, выкинул магазин и зарядил новый. Сейчас мне предстояло зачистить всё здание. Наконец-то достойная меня награда.

Когда я проходил мимо колонны, из-за неё выскочил и кинулся на меня с кулаками какой-то мужик, чью жену и ребёнка я, видимо, только что застрелил, пока он отсиживался тут. Его внезапность не позволила мне вскинуть оружие. Он ударил меня кулаком в челюсть.Когда он собирался нанести второй удар, я схватил его за запястье и выкрутил ему руку, ломая плечевой сустав. Он согнулся. Я поднял ногу и с силой ударил его по локтю, заставляя его выгнуться в обратном направлении, а потом пинком в солнечное сплетение швырнул его назад к колонне. Я не стал стрелять в него. И даже бить по голове.Изломанный и задыхающийся червь лежал уже готовый. Я уверен, что сломал ему несколько рёбер, которые проткнули лёгкие, но не мог лишить себя удовольствия причинить ему как можно больше страданий. Я продолжил бить его носком ботинка в грудь со всей силы, пока через десяток ударов она не стала мягкой, как живот, из-за сломанного рёберного каркаса, а из его рта не потекла тёмная венозная кровь. Сполна насладившись страданиями этого червя, я пошёл дальше в поисках новых жертв. Я не знаю, на что они надеялись, прячась под столами или за стойками, как тараканы, но найти их мне не составило особого труда. Когда они поняли, что я раскусил их глупый способ избежать смерти, они повылазили из своих укрытий, снова начав суетиться и образовав подобие толпы, которую расстреливать было одно удовольствие. Некоторые успели выбежать на улицу, но тут же были пойманы и разорваны какой-то длиннорукой тварью. Пол начал шевелиться. Из него показались чёрные отростки, как волосы на теле мухи, которые начали сгребать трупы в одну кучу и склеивать их между собой. Мне было откровенно насрать, что происходит с уже готовыми. Но я не мог допустить, чтобы ещё живых умертвила эта хрень, а не я. Я забежал по неработающему эскалатору на второй этаж и прошёлся по всем помещениям.Людей здесь почти не было, а те немногие невезунчики, которые мне встретились, не могли удовлетворить мою жажду крови. Я обошёл весь этаж и уже собирался уходить, пока не вспомнил, что ещё не заглянул в туалет, в котором горел свет из-за закрытой двери, словно приглашая меня на вечеринку. Дверь была заперта; видимо, кто-то из персонала имел ключ и запер дверь изнутри. Я ударил по ней ногой, отчего она не вышиблась, а моя нога просто прошла сквозь неё, проламывая тонкий материал. Я взялся за дверь изнутри и потянул на себя, выдергивая её вместе с замком из стены. Раздался женский плач, перешедший в громкий горловой стон, словно она хотела не вызвать жалость, а запугать меня им. Я отшвырнул дверь в сторону и увидел толпу сидящих на полу людей. Та женщина, что издавала этот мерзкий звук, вскочила и побежала в мою сторону, видимо, надеясь, что я уснул и не замечу её. Она сразу получила пулю в лоб. Я достал пистолет и начал отстреливать их по одному, получая удовольствие от того, что выжившие пытались в ужасе залезть на стену, чтобы избежать такой же судьбы. Я менял магазин за магазином, пока в комнате не воцарилась тишина. Все были мертвы. Пройдя внутрь, я оглядел глазами эту картину и уже собирался уходить, пока мне не показалось, что я услышал всхлип из кабинки. — Точно, кабинки. Я открывал одну за другой, пока не наткнулся на запертую. Взяв дверцу одной рукой сверху, я вырвал хлипкую дверь и увидел женщину с годовалым ребёнком, сидящую на унитазе.

Она что-то закричала. Я вскинул руку с пистолетом, а она вжалась в унитаз ещё сильнее, выставляя своего рыдающего выродка перед собой, словно он был щитом и спасёт её от пули. Эта сцена вызвала у меня истерический смех.Как же материнский инстинкт? Неужели мерзкая сука решила пожертвовать своим отродьем, чтобы протянуть на секунду дольше? Это и есть квинтэссенция вашего мёртвого мира, ваших убогих убеждений. Я даже передумал их убивать. С ними и так всё ясно. Они обречены на каждом из уровней.Скоро их сожрут те твари, а если повезёт и они выживут, то оба сдохнут при любой другой возможности — с такими принципами и «гибкими» убеждениями, которые позволили ей закрыть себя ребёнком. Мой монолог прервала вылезшая из унитаза биомасса, такая же, как росла у меня в подвале. Она оплела их обоих и затащила в маленькое сливное отверстие. Очень медленно и с трудом. Первой пошла мать: сначала её согнуло вдвое, ломая кости, а потом и вовсе разорвало из-за давления. С ребёнком было полегче, но не менее грязно. Усики этой массы сканировали всю кабинку, подбирали вывалившиеся органы и впитывали лужицы крови. Я вышел из туалета, думая, что если бы я застрелил их обоих, то сделал бы одолжение, избавив от предсмертных страданий. Весь торговый центр уже прописался запахом крови, которая чавкала под ногами, и запахом пороха, который стоял без вентиляции. Направляясь к двери, я отметил, что почти все трупы собраны и склеены в какого-то голема из плоти. Не знаю, обретёт ли он жизнь. Если даже обретёт, то с удовольствием её отберу. — Так значит, они любят кучковаться? Интересно…Я почти уверен, что полгорода сейчас собралось возле полицейского участка, что навевает на кое-какие мысли. Выходя на улицу, я достал из кармана телефон и набрал номер. — Набрать-сбросить, набрать-сбросить… — проговорил я про себя. Я сбросил телефон и набрал ещё раз. В этот раз раздались короткие гудки, что говорило о том, что устройство, на которое я звоню, выключено. Почти одновременно на небе, справа и слева от меня, тучи осветило вспышками яркого белого света. Через три секунды я услышал два громких хлопка, а ещё через время — приглушённый грохот бетонных стен. — Получилось, — довольно процедил я. Теперь я не знал, куда мне направиться.Имея представление о том, что люди теперь собираются в большие группы, мне оставалось пойти только в школу и больницу. Школа находилась близко от меня, до неё нужно было идти не больше десяти минут, в отличие от больницы на другом конце города. В голове сразу появился план: зачистить школу, а потом двигаться к больнице, по пути посещая потенциальные места скопления людей. Дорога была сильно размыта, даже асфальт. Ботинки прилипали к грязи, словно к клею, замедляя меня и заставляя прилагать больше усилий.

Вокруг творился откровенный бред и ужас: самые ужасные создания, словно выбравшиеся из кошмаров, пугающие своей неестественностью, абсурдом, своим уродством, стояли, скакали, раздирали кого-то, «играли» между собой, говорили на языке, не похожем ни на один другой, на гортанном бульканье, показывали свои, не похожие на наши, «эмоции» на своих искажённых и расплывшихся лицах. Эта сцена должна была свести меня с ума, конечно, при условии, что я был бы здоров до этого. Но сейчас меня не волновало то, что происходит вокруг. У меня есть цель, и эта цель — школа. Иногда эти уродцы подбегали ко мне слишком близко, за что получали очередь по своим худощавым и омерзительным телам, издавая при этом вопли и гортанный рык. Они скакали рядом с невероятной тяжестью, со своей инфернальной грацией, будто жирафы, надолго зависая в воздухе и делая приставные движения своими конечностями. Скоро показалась школа, а за ней — стадион, на котором уже красовалась гора. Раньше её там не было, да и появиться она там никак не могла, конечно, если не учитывать то, что сейчас происходит. Я подошёл ближе и рассмотрел её детальнее: холм из движущейся массы высотой больше тридцати метров, настолько большой, что его основание занимало весь стадион и выходило за его пределы. В багровом свете от неба я видел крошечные силуэты тварей, которые копошились там друг на друге, как муравьи или целая куча крабов. Присмотревшись, я понял, что весь холм состоит не из этих тварей, а из чего-то другого: из кровоточащих и брыкающихся блоков телесного цвета, с глазами и ртами. Картина была действительно отвратительная. Твари приносили эти блоки откуда-то из-за школы и интегрировали их в общую массу. Меня охватил научный интерес: я взял гранату и швырнул её к основанию холма. Раздался хлопок, визг тварей. На этом месте появился кроваво-красный кратер, из которого вытекала кровь и доносились хрипящие звуки. Я кинул вторую, потом третью и четвёртую гранату в одно и то же место. Когда закончились «феньки», я начал кидать объёмно-детонирующие гранаты, которые ещё сильнее вскрывали эту массу, заставляя её содрогаться. Я приблизился к ней и рассмотрел всё вблизи: человеческие кости, смятые и деформированные в пучок высушенного гербария, покрытые плотью, органами и мышцами. Теперь не было сомнений, что это были люди — ужасно деформированные, склеенные между собой, но люди. Даже мне стало не по себе от вида такой участи.Вряд ли в школе остались выжившие; во всём городе их, наверное, теперь можно пересчитать по пальцам, так как основная масса людей — здесь, передо мной. От злости и отчаяния я начал стрелять по тварям, кидать в них гранаты, сам не зная, с какой целью.Эти создания разбегались, падали и корчились, их тонкие конечности отрывались и извергали из себя бурую жидкость. Я бы простоял так, стреляя по ним, если бы у меня не кончились магазины для автомата. Я достал ГШ-18 и начал отстреливать вторженцев уже из него, а после того как патроны кончились и в нём, я достал «Грача». Но воспользоваться мне им не дали. Какое-то долговязое создание, больше похожее на детский рисунок, чем на что-то реальное, подхватило меня, как куклу, и поскакало со мной вдоль школы, хрипло улюлюкая своим товарищам. Эта мразь забежала в разрушенную стену школы, где уже был налажен конвейер: твари поменьше заносили ещё живых, кончающихся людей куда-то внутрь, а выносили уже готовые «строительные блоки» для своего отвратительного монумента. Тварь забежала внутрь и швырнула меня в коридор с пугающей лёгкостью, словно мои сто семь килограмм были для неё пушинкой. В конце коридора сидела тварь поздоровее и, видимо, главная во всём цеху, свернувшаяся в клубок из своих длинных угловатых конечностей, с огромной головой, на которой вместо рта была просто тёмная расщелина, которая, кажется, совсем не отражала свет. Моя рука потянулась, чтобы достать нож, но это создание запустило свой отросток в мою сторону со скоростью пули, сломав мою руку и притянув к себе. Рядом со мной появились ещё несколько её отростков. Я собирался встать, но она сделала пару резких движений. По передней части тела разлилась жгучая боль. Я почувствовал, как одежда намокла и стала теплее. Я попробовал напрячь мышцы живота, как в этот же момент почувствовал, что всё содержимое моей брюшной полости со скользким звуком вываливается на пол. Я не мог пошевелиться. Тварь перевернула меня на спину и уже более медленными движениями разрезала мою шкуру на ногах, руках и голове. Я почувствовал, что она пустила отростки под мою кожу, оплела моё тело и выдернула его.Невыносимая боль жгла каждый сантиметр моего тела. Я догадывался, что сейчас я без кожи и органов, просто разобранный на части. Она начала ломать мои суставы и протыкать мышцы чем-то, но после этого мои конечности больше не приходили в исходное положение.Она склеила меня в самую скрюченную и изломанную позу, а я всё ещё был в сознании.Я лежал на полу, испытывая агонию. Тварь тем временем взяла мою кожу и стала полосовать её и сшивать заново, словно опытный портной.Она постелила мою кожу внутренней частью вверх, подползла своей головой и длинным скользким языком сгребла меня на мою же кожу, сгребая туда же мои органы, словно веником в совок. Один из её отростков накрыл меня моей же кожей, словно хотел сделать из неё оригами, пока я был внутри. Меня накрыли со всех сторон. Кожу сверху и с других сторон она начала сшивать, как сшила меня. Она пришила мои глазницы к тому месту на коже, где раньше были мои глаза, и я смог увидеть то, что было передо мной: её мерзкое лицо и несколько отростков, которые возвращались обратно к ней. Через несколько секунд я почувствовал, что меня подхватили и понесли наружу. Я уже знал, что со мной случилось и что будет. Я не мог сделать ничего. Я пытался дёргаться, пытался выбраться. Но моё вывернутое наизнанку и собранное заново тело стало для меня же тюрьмой. Я видел, как тварь забирается по этой горе, как кладёт меня на моё место и пришивает. Когда она закончила, я почувствовал. Я почувствовал всю эту гору. Каждый её сантиметр страдал, был в агонии и напуган. Особенные муки приносило место сбоку, куда я, по всей видимости, кидал гранаты. Я был заперт здесь. В агонии, в муках, испытывая общую боль этого стада. Я видел перед собой только часть школы, нижнюю часть этой горы с такими же людьми-блоками и багровое небо. И что хуже всего — я не мог умереть.