Ночной звонок

Глава 1

Метель угрожающе завывала на улице, качая хлипкие рекламные щиты и вывески. С неба густо падали снежные хлопья, скрывая крыши домов и машины, ложились тяжелым грузом на одинокие хвойные деревья.

Слева от входа в небольшой продуктовый магазинчик, в котором я подрабатывал кассиром, свернувшись клубочком, на мокрой картонной коробке лежала худая дворняжка. Она почти беззвучно скулила, дрожала всем телом, пряча длинный нос в шерсть. Хозяин магазинчика на протяжении полугода гонял дворнягу, однако та, помня мою доброту и постоянные угощения, возвращалась на улицу и с преданностью заглядывала мне в глаза.

Зима в этом году выдалась суровой, и местные жители говорили, что такого не было уже давно. Температура ночью достигала критически низких значений, снег валил, не прекращаясь, накрывая весь город и его окрестности, ветра сорвали не одно дерево и повредили провода, отчего мы остались без света на целый день. Но, конечно же, вскоре эту проблему решили, однако телефонные провода не починили, решив, что связь подождет до прекращения метели.

Я открыл тяжелую металлическую входную дверь и посвистел собаке, та неохотно подняла голову.

– Забегай, – сказал я. – Все теплее, чем на улице.

Дворняга поднялась на тонкие лапы и, поджав от мороза хвост и уши, побежала внутрь магазинчика.

– Веди себя прилично, не сожри остатки колбасы. Иначе Андерс меня уволит.

Я погладил ее по лохматой голове, а собака с благодарностью замахала мне хвостом.

– Приду утром пораньше и выпущу тебя на улицу, чтоб этот жирный боров тебя не увидел, – пообещал я и медленно запер дверь, раздался щелчок замка.

Покрепче завязав шарф и спрятав руки в карманы, я направился вдоль узкой улицы. Несмотря на горящие желтым светом фонари, вдалеке сложно было что-либо разглядеть. Снег хрустел под ногами, мороз щипал за щеки. После рабочего дня хотелось лишь одного – поужинать и лечь спать, а с такой погодой желание укутаться в теплое и уютное одеяло резко возрастало.

На городок на окраине Норвегии давно опустилась ночная тьма, многие жители уже давно разошлись по спальням, только в некоторых домах еще горел свет в окнах. Я решил, что они смотрят долгожданный футбольный матч.

С фьорда доносился протяжный низкий гул, похожий то ли на стон ветра в скалах, то ли на далекий рев дикого зверя. Миновал аптеку с едва различимой зеленой вывеской и старую автобусную остановку, почти полностью занесенную снегом. За стеклом остановки висело расписание, пожелтевшее от времени. На противоположной стороне дороги, чуть дальше, темнела телефонная будка с мутными стеклами и облупившейся краской. Днем она выглядела просто заброшенной, и я не обращал на нее никакого внимания, но ночью, в метель и темноту, она казалась чем-то страшным и неправильным. Я невольно замедлил шаг, глядя на нее. Внутри, за стеклом, висела черная телефонная трубка, спутавшийся провод от нее спускался вниз и терялся в тени. Странно было видеть будку в эти дни, когда вся проводная связь в городе считалась оборванной. Впрочем, до недавнего времени, когда провода еще были целы, ею никто не пользовался. В редких случаях, когда старая бабушка-соседка звонила кому-то из внуков. Причем, не всегда удачно.

На пороге своего дома я тщательно отряхнул мокрый снег с обуви и куртки, и негнущимися от холода пальцами попытался вставить ключ в замочную скважину, однако получилось не с первого раза. Сзади раздался странный скрипучий звук, я резко обернулся. Сердце на мгновенье замерло в груди от неожиданности. От сильного порыва ветра стеклянная дверца будки отворилась и теперь, протяжно постанывая, болталась из стороны в сторону. Я выдохнул, и передо мной тут же возникло белое облачко.

Оказавшись наконец-то дома, я долго держал ледяные руки под горячей водой, чувствуя болезненные покалывания кожи. Переодеваться не было ни сил, ни желания, потому я остался в шерстяном свитере и темных брюках. Желудок сводило от голода, и мной было принято решение пожарить на скорую руку яичницу, и пока прозрачные белки на старой сковородке приобретали белый цвет, я нарезал парочку огурцов и включил телевизор. Матч еще шел, и я, наложив поздний ужин на тарелку, сел в глубокое кресло напротив экрана.

Обычные жареные яйца с жидким желтком и хрустящий огурец в этот вечер, после долгого и тяжелого дня, казались высшим наслаждением. В эту минуту я был доволен жизнью, и ни о чем более не мечтал.

В комнате было полутемно: горела только настольная лампа возле кресла и от телевизора исходил неровный голубоватый свет, прыгающий по стенам и тяжелым шторам, которые я так и не удосужился завесить. За окном метель не унималась. Иногда порывы ветра били в стекло так резко, что казалось, будто кто-то стучится или бросает снежки. Я прибавил звук телевизора.

Одноэтажный домик моей покойной тетки Ингрид достался мне по наследству. Наверное, если бы не жизненные обстоятельства в виде расставания с девушкой и сокращения на работе, я бы никогда не переехал в богом забытый город вблизи гор и моря. Ингрид померла от сердечного приступа еще год назад, но заселился в ее дом я в прошлом месяце. И еще не успел обжиться по-настоящему. Некоторые вещи я, конечно же, перебрал, выкинул или оставил в маленьком гараже, что находился за домом во дворике. Но на кухонных полках остались чужие чашки с выцветшими цветами, в прихожей висело темное женское пальто, пропахшее пылью и каким-то лекарством (наверное, валерьянкой), а в углу гостиной на стене висел старый телефонный аппарат. Я несколько раз собирался снять и убрать его в кладовку, но каждый раз забывал.

Макнув в желток кусочек хлеба, я закинул его в рот и доел свой поздний, но такой прекрасный ужин, поставил тарелочку на маленький круглый стол. На экране игроки бегали по ярко освещенному полю, судья что-то кричал, а тренер отчаянно махал руками и, кажется, неслабо так матерился.

Я уже потянулся за кружкой с горячим сладким чаем, когда телевизор на секунду дрогнул: изображение пошло мелкой рябью, звук на секунду исчез. А потом в прихожей зазвонил телефон. Тот самый телефон, который я хотел убрать с глаз долой. Тот самый телефон, который не работал.

Напряжение охватило мое тело. Это не было иллюзией или галлюцинацией. Звонок действительно был, причем долгий и настойчивый, будто бы кто-то на другом конце провода точно знал, что я дома и обязательно отвечу.

Тр-р-рень!

Я уставился на настенные часы. Видимо, из-за темноты вокруг и вдруг охватившего меня страха, мне почудилось, что стрелки замерли на месте. Но я, тряхнув головой, отогнал прочь эту безумную и нереальную мысль.

Тр-р-рень!

Но кто-то продолжал звонить, когда связи в городе не было уже семь дней! И это казалось более нереалистичной и необъяснимой вещью, чем застывшие часы.

– Что за ерунда?

Я неуверенно поднялся на ноги и подошел к телефонному аппарату.

Тр-р-рень!

Неохотно сняв трубку, я поднес ее к уху.

– Алло?

В ответ раздались лишь какие-то помехи, от которых захотелось поморщиться. Я повесил трубку.

Еще несколько долгих секунд мой взгляд сканировал старый блестящий телефон, а мозг пытался отыскать объяснение произошедшему. Наверное, где-то что-то замкнуло, решил я. Старый дом и старая проводка, телефонные линии тянулись по улице еще с тех времен, когда моя тетка Ингрид была молодой (а ей, на минуточку, в этом году должно было исполниться девяносто три года!). Вполне могло случиться, что из-за метели где-нибудь замкнуло провода, прошел случайный импульс, а аппарат отозвался звонком. Ничего сверхъестественного.

Я усмехнулся собственной паранойе, однако вышло натянуто.

Живот все еще сводило от тревоги из-за непонятного телефонного звонка. Вернувшись в кресло, я потянулся за кружкой чая, но он показался слишком сладким, и я, поморщившись, отставил его. Матч почему-то больше не интересовал меня, а скорее раздражал: команда, за которую я болел с самого детства, как и мой отец, проигрывала. И на мгновенье мне захотелось выключить телевизор и лечь спать. Но мысль о кромешной тьме и ночной тишине вызвала во мне волну тревоги. Я невольно покосился на телефон. Он молчал и мертвым грузом висел на стене в прихожей. Тогда я посмотрел на часы. Пять минут двенадцатого: стрелки лениво двигались вперед. Должно быть, из-за морозов плохо работает батарейка.

Я успокоился. Либо заставил себя в это поверить.

Все-таки допив уже остывший чай, я отнес посуду в раковину и даже помыл ее, чтобы не думать об этом завтра. Вытерев руки протертым полотенцем, я скользнул взглядом по небольшому окну над раковиной, проверил, закрыто ли оно. Закрыто. Но рамы были уже старыми и через них просачивался зимний ветер. Снаружи ничего не изменилось, метель по-прежнему заметала улицу, а фонари светили тусклыми желтыми пятнами.

Матч закончился не в пользу моей команды. На канале началось юмористическое шоу, где трое ребят бросали шутки ниже пояса, и я переключил канал. Потом еще один. И еще. Ничего интересного. Вдруг экран пошел рябью, заскрипел и загудел, а вскоре изображение полностью сменилось серыми дрожащими полосами. Выругавшись, я выключил телевизор и со злостью бросил пульт.

К сожалению, сна не было ни в одном глазу. И винил в этом я телефонный звонок, в момент которого в крови повысились адреналин и кортизол. Сам не понимая, что творю, я подошел к телефону, взял трубку, ожидая услышать гудки. Но их не было. Полная тишина.

– Не работает, – произнес я вслух.

Я снова поставил чайник, пообещав себе, что в этот раз не стану добавлять сахарный песок. Бездумно блуждая по комнате и разглядывая книжные шкафы, я ждал, когда засвистит чайник. Руки сами потянулись к потрепанному альбому, хранившемуся среди старых томов. Скорее, от скуки, чем из любопытства, я открыл его.

Я бесцельно и без особой заинтересованности рассматривал черно-белые и некоторые цветные фотографии. На них – дальние родственники, лица которых кажутся смутно знакомыми. Вот Ингрид в кругу близких на пикнике, улыбаясь, достает ягоды из большой корзины, вот та же Ингрид на дне рождения задувает маленькие свечи. На каких-то снимках я узнал мать (они с предыдущей владелицей дома были то ли двоюродными, то ли троюродными сестрами). Я и не ожидал, что фотографий окажется так много. Их изучение заняло меня сильнее, чем мне того хотелось, а потому я и не сразу отреагировал на протяжный свист кипящего чайника. Заварив черный чай с лимоном, я вернулся к прежнему делу.

На одном из снимков Ингрид, уже в возрасте, стоит на улице, совсем недалеко от дома, во время сумерек, а позади – телефонная будка, стекла ее чистые, и в ней виднеется темная фигура. От этой фотографии по спине пробежал табун мурашек. Я вытащил снимок и поднес его ближе к лицу, желая разглядеть человека. Но вот магия: стоило мне это сделать, как темная фигура превратилась в пятно.

– Ну конечно, – прошептал я. – Снимок старый, фотоаппарат некачественный… Обычная погрешность.

Меня обдало холодом, особенно пальцы. И я, вернув фотографию, закрыл альбом. Я сглотнул. Желание обернуться и посмотреть на черный телефон было велико, но я заставил себя расслабиться и откинуться на спинку кресла, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

– Я взрослый человек, – строго произнес я. – Не маленький ребенок, чтобы пугаться собственных фантазий.

Произнеся это, я взглянул на часы. К моему удивлению, стрелки на них приближались к часу ночи. Кто бы мог подумать, что альбом займет меня на полтора часа.

Я все-таки переоделся в футболку и свободные штаны и лег в постель. В гостиной я оставил гореть лампу. Хотя недовольный голос где-то глубоко внутри ворчал и негодовал. Мало того, что свет пробирался в спальню (ибо между комнатами не было двери) и раздражал глаза, так еще за него придется заплатить. А сейчас я был не в том финансовом положении, чтобы разбрасываться деньгами.

Сон не приходил, я ворочался. Под одеялом было слишком жарко, без него холодно. Я высунул одну ногу, поудобнее устраиваясь на мягкой подушке, но меня тут же сковал детский страх монстра под кроватью. И я поспешно спрятал стопу.

Вспомнились магазин и его владелец – низенький и толстый Андерс. Потом бродяга, которую я часто подкармливал и уже не раз пускал в магазин переночевать. Андерс меня на этом ловил и грозился уволить, но другого желающего работать кассиром в городке не было. Поэтому я продолжал работать в магазине.

Усталость и раздражение росли во мне и достигли пика довольно скоро. Я вскочил с постели и вышел в гостиную, дабы погасить лампу. И ровно в эту минуту раздалось тр-р-рень!

Ноги налились свинцом и покрылись льдом. Я не мог сделать и шага, настолько телефонная трель меня напугала и обескуражила. Дыхание сперло, в горле образовался ком, а пульс участился и теперь неприятно отдавался в висках. Во второй раз – это уже не помехи…

Тр-р-рень!

Неужели связь работает? И кто-то проверяет и поэтому звонит? Я подошел к телефонному аппарату и снял трубку.

– Алло?

Сначала я услышал треск, потом отчетливое тяжелое дыхание.

– Алло, говорите же!

Появились дрожь и слабость в коленях, чтобы не упасть, я облокотился на стену. И с такого ракурса мне было видно окно в гостиной, за которым под столбом стояла будка. А в будке – темная высокая фигура. Внутри все оборвалось, а потом ухнуло куда-то вниз. Я смотрел на будку, на неподвижную темную фигуру за мутным стеклом, и не мог заставить себя ни моргнуть, ни отвести взгляд.

Я все еще слышал чужое дыхание, ровное и глубокое, в то время как я дышал грубо и часто. Густой и липкий страх накрыл меня с головой. Такой страх обычно испытываешь в детстве, когда ночью просыпаешься от шороха в комнате и боишься даже пошевелиться. Я чувствовал себя маленьким и беспомощным ребенком в чужом старом доме, где не работала связь, где за окном выла метель, а через дорогу стоял кто-то угрожающе высокий и темный.

Мне показалось, что этот кто-то повернул голову. И тут же паника и страх отступили, уступая место злости. Я свел брови и сжал кулак свободной руки. Я ощутил укол стыда за собственную дрожь и слабость, за то, что я стою у стены и боюсь какого-то придурка, решившего развлечься ночью.

– Слушай сюда, шутник, – сказал я грубо и громко, – я не знаю, кто ты и чего добиваешься, но, если позвонишь сюда еще раз, я выйду и оторву тебе уши, понял меня?

Ответа не последовало. Только короткий сухой треск на линии, а затем тишина.

Я с силой бросил трубку на рычаг. Старый аппарат дрогнул на стене, а внутри него жалобно звякнула какая-то металлическая деталь. Затем я снова посмотрел в окно: будка была пуста. Тусклый свет под фонарем дрожал в снежной пелене, стеклянная дверца была открыта, а внутри никого не было видно.

Сердце ускоренно стучало в груди. Я провел ладонью по лбу и удивился тому, что вспотел. На мгновенье мне захотелось выдернуть шнур от телефона, чтобы уж точно не слышать больше противного звонка. Однако откуда-то в голове возникла мысль, что это вряд ли поможет. Импульсивно я направился к входной двери, проверил, заперто ли. После этого, умывшись прохладной водой, я отогнал прочь тревожные и глупые размышления.

Укутавшись в одеяло и отвернувшись, как в детстве, к стенке, я закрыл глаза. Спать не хотелось, хотя утром нужно было рано вставать: и я уже предвкушал, как сильно будет болеть голова.

Это всего лишь подросток, за которым не следят родители, успокаивал я себя. Отец небось работает на заводе, а мать – домохозяйка. Быть может, он возвращался после вечеринки одноклассника, увидел горящий свет в окнах, позвонил… но линия-то отключена…

Мои рассуждения прервал неясный звук на улице, будто бы кто-то тяжелый шел совсем рядом.

Сначала я решил, что мне показалось. Ветер, старый дом и снег, что срывается с крыши и падает вниз. В такую погоду любой звук страшен, особенно если достаточно долго лежать в темноте и специально прислушиваться. Но звук повторился.

Я перестал дышать. Одеяло внезапно показалось удушающей ловушкой. Под ним было душно и жарко, но стоило мне чуть приподнять край, как холодный воздух укусил за плечи, и меня передернуло. Я медленно сел в кровати, стараясь не скрипнуть пружинами.

Вокруг были лишь темнота и тишина, время от времени нарушаемая странными и длинными шагами прямо за стеной. Я отыскал в себе силы встать, опять вышел в гостиную. Медленно, не включая свет, я подошел к окну. И меня охватил животный ужас, волоски на затылке встали дыбом, а глаз, кажется, дернулся. По снегу от будки к моему дому тянулась цепочка странных следов – узких и глубоких, раздвоенных посередине.

Горло пересохло: я хотел сглотнуть, но не смог. Это животное, олень или лось. Да кто угодно! Здесь же Норвегия, вокруг леса, горы, фьорд. Животные порой выходят в город. Но животные не звонят из телефонных будок.

Первым моим желанием было броситься к входной двери и проверить замок еще раз. Вторым – наоборот, не подходить к ней ни при каких обстоятельствах. Быстро задвинув тяжелые шторы, я замер посреди гостиной, пытаясь справиться с охватившей меня паникой.

Именно в этот момент я осознал, что дома я один. Я один в городе, где телефонная связь оборвана, мобильная сеть исчезает при каждом порыве ветра, а соседи, даже если услышат крик, скорее всего, решат, что им почудилось. Я остался один на один с чем-то по-настоящему опасным…

Цок. Цок.

Оно было близко, кажется, у самого окна, но я даже не дернулся, тело превратилось в камень. Темнота вокруг давила, дом не казался больше безопасным местом, однако бежать куда-то в ночи, когда совсем рядом кто-то ходит, – настоящее самоубийство.

Я замер. По спине стекал холодный пот, а венка на лбу ощутимо пульсировала.

Цок. Цок.

Оно уходит! Уходит! Звук стал тише и менее отчетлив. Всего на секунду я улыбнулся, выдохнул.

Тр-р-рень!

Я чувствовал, как дрожат и подкашиваются ноги. В животе все сжалось в тугой узел. Хотелось спрятаться, лечь на пол или залезть под стол, закрыть голову руками, сделать все что угодно, только бы не стоять посреди гостиной и не слышать телефонного звонка. И, как обезумевший, я заметался по гостиной: включил всюду свет, в надежде, что он отпугнет существо.

Телефон продолжал звонить.

Тр-р-рень!

Я зажал уши ладонями, но это не спасло. Старый аппарат дрожал на стене так, будто внутри него жило что-то живое и злое. Мне казалось, что, если звонок продлится еще хоть секунду, я просто закричу. Закричу от страха и ужаса, от безысходности…

Тр-р-рень!

– Нет, – горячо прошептал я. – Нет-нет-нет…

Я отступил к стене и задел плечом книжный шкаф. Несколько книг с глухим стуком упали на пол, я вздрогнул всем телом. Сердце бешено колотилось под ребрами, в глазах мелькали темные пятна. Легкие горели, воздуха не хватало: я хватал его ртом, но каждый вдох выходил коротким, рваным и оттого бесполезным.

Я сделал шаг к телефону и тут же остановился. Нельзя брать! Однако этот звук сводил меня с ума, проникал куда-то глубоко под кожу, вызывая неприятные и саднящие ощущения, вызывая очередную волну страха. Я не выдержал, снял трубку и тут же повесил, чтобы больше не слышать зловещее дыхание.

В голове была лишь одна мысль – оно знает, что я дома, и позвонит еще раз. И с неприкрытым ужасом я ждал очередного тр-р-рень. Но его не последовало, вместо этого чьи-то длинные когти заскребли по входной двери. И я проклинал себя за то, что не установил новый замок и крепкую цепочку.

За скрежетом последовал короткий стук, щекочущий нервы. Я бросился к окну, раскрыл шторы. Будка была пуста, дверь качалась из стороны в сторону, скрипела. А во входную дверь постучались еще раз.

Я попятился от окна. Губы шевелились сами. Кажется, я молился, хотя ни одной молитвы наизусть не знал. Хотелось позвонить в полицию, соседям или даже Андерсу, но здравый смысл подсказывал, что это невозможно. Я боялся даже смотреть на телефон. Боялся, что он снова зазвонит. Однако бояться теперь нужно было не телефона. Уже не телефона.

Снаружи снова заскребли: медленно, сверху вниз. Потом звук переместился ниже, к самому порогу. Что-то тяжелое переступило с места на место, и старые доски крыльца тихо и жалобно скрипнули.

Я зажал рот ладонью, чтобы не всхлипнуть.

В голове всплыли воспоминания об Ингрид, и меня словно ударило током. Моя бедная тетушка Ингрид! Это оно ее убило!

Тук.

О, как мне не хотелось умирать. Ведь я так много не успел в этой жизни! И что самое ужасное, никто не станет меня оплакивать: родители погибли в автокатастрофе, бывшая девушка давно забыла и нашла нового жениха, а друзья перестали отвечать на смс-ки после моего переезда. Обо мне вспомнит разве что Андерс, когда откроет утром дверь магазинчика, и бедная дворняга, которую больше никто не накормит.

Тук.

Я отчаялся, на губах появился соленый вкус, и я поздно осознал, что по щекам бегут слезы.

Замок застонал. Дверь скрипнула.

Я прикрыл глаза и задумался: а что было бы, если бы я не взял трубку в первый раз?