Ночник сновидений

Введение

Память — свечница пристрастная. Она услужлива, но избирательна: переставляет огоньки одних воспоминаний на передний план и гасит, отодвигая в тень другие, выстраивая из свечей памяти причудливый, но цельный узор — историю, подчинённую собственной логике и внутренней последовательности.

Главный герой этой книги — сновидец, хранящий память о сотнях снов. Когда‑то он вёл дневники — точнее, ночники (ведь сны приходят ночью, а значит, и записи о них достойны особого имени). Он то забрасывал свои ночники, то вновь возвращался к ним — и так накопилось несколько толстых тетрадей. Они разные: по дизайну и степени потрёпанности. Одни — яркие и почти новые, другие — потёртые, с загнутыми страницами, будто пережившие не одну бессонную ночь.

Но, вспоминая сны, о которых пойдёт речь, герой не открывает их. Память, верная свечница, уже зажгла нужные образы: сновидения вспыхивают в сознании одно за другим, складываясь в причудливую цепь светящихся звеньев.

В жизни сновидца было несколько эпох — периодов увлечения разными практиками осознанных сновидений. Временами он полностью погружался в какую‑то традицию, а затем на годы оставлял практику, чтобы позже открыть для себя новые подходы. В каждой эпохе сны наполнялись особыми образами, словно принадлежали разным мирам. Первая эпоха прошла под влиянием книг Кастанеды: в далёкие 90‑е сновидцу были доступны только они. Именно они дали толчок всем последующим событиям.

Эта история собрана из реальных снов, отшлифованных нейросетью до литературной формы.

Помимо сновидений, в ткань повествования вплетены короткие эпизоды из времени бодрствования героя. Они не противопоставляются снам, а дополняют их, складываясь в целостную картину его реальности, где грань между явью и сном порой едва уловима.

Пусть он останется просто «ГГ» — главным героем своей жизни, в которой главная роль отведена снам.

Часть I Глава 1. Пролог

Часть 1. Эпоха Кастанеды

Глава 1. Пролог

Я снова в том самом цирке, что и много лет назад, но теперь не зритель: я на арене, в самом центре, под множеством взглядов.

Когда‑то я стоял у края, испуганно наблюдая, как два безликих силуэта в форме свечей смотрели на меня. Тогда я впервые увидел неорганов — и пронизывающий ужас погнал меня прочь.

Теперь я посреди арены, на виду у всех. Они сидят рядами — десятки, сотни. Безликие, вытянутые, с мерцанием вместо лиц. Не двигаются. Просто смотрят.

А я смотрю на них — и впервые без страха. Теперь, когда страх не властен надо мной, я могу всмотреться в них по‑настоящему. Их взгляды пронизывают — бесстрастные, расчётливые, точно у пауков, ждущих в глубине своего холодного, сумрачного мира. Я ощущаю этот мир: он словно соткан из теней, застывших в вечном ожидании. Но я отчётливо понимаю — это не моё. Я не хочу в такой мир, что бы мне ни предлагали: ни безграничной власти, ни древнего знания, ни иллюзии контроля. Всё, что когда‑то держало меня рядом с ними, тихо растаяло — без следа. Связь оборвалась, и арена начинает расплываться, теряя чёткие очертания…

Фигуры мерцают, расплываются, а воздух наполняется лёгким, почти слышным звоном. Закрываю глаза — и арена исчезает. Передо мной горы: заснеженные вершины в лучах рассвета. Пространство чисто и бесконечно. В этот миг всё лишнее отступает. Остаётся только чистота и простор…

Вид настолько величественен, что захватывает дух. Волна тёплой лёгкости поднимается от груди к голове, разливается в сознании — и границы сна растворяются. Пейзаж тает в мягком, тёплом свете — я плавно просыпаюсь, чувствуя, как каждая мышца наполняется покоем, а дыхание становится ровным.

Открываю глаза — делаю медленный, глубокий вдох. Всё внутри спокойно. В памяти, словно свеча, вспыхивает давнее воспоминание — вот с чего всё начиналось…

Глава 2. Открытие свободы

Память зажигает свечу этого сна — одного из самых первых, самых ярких, что оставили след в душе. Тогда я ещё не знал ни про осознанные сновидения, ни про какие‑то особые практики — просто видел необычайно живой сон, который перевернул всё моё представление о снах.

Сон о полете

Я бегу по улице, асфальт под ногами дрожит от каждого шага. Ветер свистит в ушах, дома по сторонам мелькают всё быстрее, а земля будто отдаляется.

Я подпрыгиваю — выше, ещё выше — и машу руками, как птица, пытаясь удержаться в воздухе. На мгновение это получается: я зависаю, парю, чувствуя лёгкость во всём теле, а потом снова падаю на асфальт. В эти мгновения сердце замирает от восторга и смутного удивления: как такое возможно?

Вновь устремляюсь вперёд, подпрыгиваю ещё раз и ещё... И вдруг в одном из таких прыжков что‑то щёлкает в сознании. В груди возникает знакомое чувство подъёма, а в солнечном сплетении — ощущение, будто я оказался в невесомости свободного падения.

«Вот оно», — понимаю я, хотя и не могу ещё сформулировать, что именно «оно».

Я вдруг понимаю: махать не нужно. Достаточно захотеть — и тело само тянется вверх. В солнечном сплетении нарастает ощущение невесомости, и я начинаю всплывать. А теперь — вперёд! Я лечу, постепенно набирая высоту, и дорога скользит подо мной, постепенно отдаляясь. Вот я уже выше крыш, и дома выглядят декорациями, словно созданными для какой‑то детской игры.

В груди разливается радость — чистая, детская, без всяких объяснений. Здесь не нужны законы физики. Здесь всё получается — просто представь то, что хочешь.

«Во сне можно делать иначе», — думаю я, и эта мысль поражает меня своей простотой и ясностью. Я смеюсь и лечу вдоль улицы, скользя над домами.

Проснувшись, я долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь удержать ощущение лёгкости, запомнить его, понять.

Этот полёт, короткий и волшебный, не закончился с пробуждением — он зажёг во мне жажду вновь испытать ту свободу, снова взмыть ввысь без усилий.

В тот момент я ещё не понимал — это не случайность, а ключ к чему‑то большему. Но где‑то внутри уже витал вопрос: «Что ещё возможно во сне?»

И сама собой пришла мысль: «Агг если сны — не просто картинки?.. Если в них можно жить?»

Глава 3. Интерлюдия. Роман с Кастанедой

После того волшебного сна с полётом в душе ГГ зародился настойчивый вопрос: где узнать больше о мире, где возможно всё? Где найти ключи к этим удивительным пространствам, в которых желания воплощаются одним лишь намерением?

Он поделился своим переживанием с соседями по общежитию — те, переглянувшись, почти хором посоветовали книги Кастанеды. ГГ начал читать с первого тома, но он оставил его равнодушным: исследование использования наркотиков для расширения сознания его не интересовало от слова «совсем». Он отложил книгу, решив, что это не для него.

Однако судьба распорядилась иначе. Месяцем позже, листая журнал в читальном зале, он наткнулся на отрывок из книги Кастанеды «Путешествие в Икстлан» — это был словно другой автор. Образы резонировали в душе и звали самому отправиться в это путешествие.

ГГ вернулся к чтению Кастанеды, начав на этот раз с этой книги. И тут всё изменилось. Он буквально провалился в эти страницы, зачитываясь до поздней ночи, забывая про еду и сон. Это было похоже на первую любовь — наивную, всепоглощающую, когда каждое слово отзывается в сердце, а мир вокруг теряет чёткость.

Теперь, увлечённый новыми открытиями, он часто спорил с окружающими. Особенно его задевало, что многие судят о Кастанеде лишь по первому тому. Однажды, сидя в общей комнате общежития, он горячо объяснял друзьям:

— Вы смотрите только на первый том — и видите там лишь оправдание наркотикам для “расширения сознания”. Но это лишь поверхностный взгляд! Настоящая суть — в практике осознанных сновидений. А она, между прочим, требует полной ясности сознания. Никаких веществ — только дисциплина, внимание и работа с намерением. Как можно не видеть этого?

Сосед по комнате, наблюдая за метаморфозами ГГ, не удержался и сочинил дразнилку:

Он то плакал, то смеялся, то щетинился как ёж,

Кастанеды обчитался — сумасшедший, что возьмёшь.

Но ГГ ничуть не обижался. Его увлекало не всё многообразие практик, описанных в книгах, а лишь одна — осознанные сновидения. Он упорно пытался выполнить простейшее упражнение: увидеть во сне собственные руки. Раз за разом засыпал с этой мыслью, но пробуждение наступало раньше, чем удавалось достичь цели.

Зато сны стали необыкновенно яркими. Образы обрели чёткость, звуки — глубину, запахи — реальность. Мир сновидений манил, дразнил близостью осознания.

Так прошло чуть больше месяца — месяц поисков, попыток, ярких снов и разочарований. И вот однажды ему приснился сон, который запомнился на всю жизнь. Он не был осознанным — ГГ всё ещё не мог поймать момент осознания, не мог увидеть свои руки, как учил дон Хуан Кастанеду. Но менно этот сон, полный невиданной яркости и глубины, стал своего рода вехой. Он показал, на что способны сновидения, даже без полного осознания. И словно подтолкнул к чему‑то большему

Примерно через неделю после него, после очередной ночи упорных попыток, всё наконец сложилось. В один из снов он впервые осознал себя — ясно, безошибочно, с полным пониманием: «Я сплю. Это сон».

Во сне он поднял руки перед лицом — они были чёткими, реальными, с каждой линией на ладони. Он рассмеялся, и звук его смеха разлетелся эхом по пространству сна. «Получилось!» — ликовал он. — «Теперь я здесь не гость — я хозяин».

Первый осознанный сон стал началом нового этапа.

А сейчас — свеча памяти горит ярче всего, освещая тот самый яркий неосознанный сон. Вот он…

Глава 4. Кто я?

Я парил, а перед мной, словно веером, раскрылись сотни миров — каждый со своим узором, своей гармонией. И всё вместе складывалось в единую симфонию — сложную, завораживающую, но математически точную.

«Выбери», — прозвучало внутри.

Я хотел место, где буду занимать значимое положение, стать аристократом. Но внутренний голос шептал: «С тем, что ты есть сейчас, ты можешь это получить только в дисгармоничном мире».

И я шагнул в мир, где правили пауки.

Сцена 1. Свидание

Я был пауком — восьминогим, ловким, с блестящим хитиновым панцирем. Я шёл по шёлковой нити к своей паучихе, а в лапках нёс куколку — подарок и ловушку. В голове крутилась одна мысль: «Как подкинуть её так, чтобы она не догадалась? Чтобы не съела меня до того, как…»

Всё казалось естественным. Логичным. Правильным. Я не видел в этом ничего странного — так жили здесь все. Ритм шагов, натяжение нити, запах феромонов — всё было привычно, знакомо, правильно. В тот момент я полностью слился с этой формой, не задавая вопросов, не сомневаясь.

Следующий кадр был уже совсем другим

Сцена 2. За круглым столом

Внезапно я оказался за круглым столом. Я был человеком, одним из дворян, присутствующих на совете. А напротив сидели они — те же пауки, но теперь они казались чужими, загадочными, даже опасными. Они общались без слов – едва заметные покачивания усиков, перестукивание лапок, едва уловимые вибрации воздуха.

Я вглядывался в их движения, пытался уловить логику, и во мне нарастало тревожное сомнение. «Ну вот, ты дворянин. Ты добился своего. Но ты живёшь с этими странными созданиями, делишь с ними власть, полагаешься на их решения… Действительно ли оно того стоило?»

Их молчание давило, их взгляды — если это вообще можно было назвать взглядами — пронизывали насквозь. Я вдруг остро ощутил свою уязвимость: человек среди пауков. Что, если они решат, что я им больше не нужен? Что, если моя «привилегированная» позиция — лишь иллюзия?

Я оглядел свои человеческие руки — обычные, пятипалые — и почувствовал, как нарастает тревога. Мир не изменился, но моё восприятие его резко сместилось. Теперь я видел то, чего не замечал, будучи одним из них: хрупкость своего положения, чужеродность этого общества.

А потом всё поплыло — очертания размылись, голоса стихли. Я проснулся.

Лежа с закрытыми глазами, я всё ещё ощущал эхо тревоги. Комната была знакомой: стены, окно, край стола — всё на своих местах. Я провёл рукой по лицу, ощущая кожу, кости, реальность своего тела – все в порядке. И вдруг вздрогнул:

«Я был пауком. Настоящим. Не притворялся, не играл роль — я был им. Чувствовал его желания, мысли, страхи. А потом стал человеком — и это тоже было абсолютно реальным».

Дыхание замерло – если я могу быть кем угодно во сне, если идентичность так легко меняется, словно одежда… то что же остаётся от «меня»? Где тот неизменный центр, который делает меня мной?

Я сел на кровати, сжимая пальцами край одеяла, пытаясь ухватиться за что‑то постоянное, за что‑то моё. Но вопрос уже въелся в сознание, как кислота: «Кто я, если я могу быть всем?»

В груди разливалась странная пустота — как будто почва ушла из‑под ног. Всё, что я считал очевидным — своё имя, тело, личность — вдруг оказалось лишь одной из возможных форм. Я понял: я не привязан к одной оболочке, к одному восприятию. Я — нечто большее. То, что наблюдает, переживает, выбирает. То, что может быть всем — и при этом оставаться собой.

Этот вопрос остался со мной надолго, как отпечаток сна на яви. Он не требовал немедленного ответа, но напоминал: за привычным обликом скрывается что‑то большее — то, что я только начал открывать.

И в тишине, что наступила после этой мысли, я почувствовал едва уловимое движение — словно где‑то рядом слегка приоткрылась дверь. Не с грохотом, не с призывом, а тихо, почти незаметно. Она не звала войти — она просто была, намекая на пространства за пределами привычного мира. На пространства, куда мне только предстояло шагнуть.

Глава 5. Момент прозрения

Свеча памяти горит особенно ярко, освещая этот сон — первый момент истинного прозрения. Тот самый миг, когда граница между сновидением и осознанием рухнула, открыв дверь в новый мир возможностей.

Сон о полёте

Прерия простиралась до самого горизонта — жёлтая, колышущаяся, с редкими кустами, похожими на застывшие всплески травы. Я стоял посреди этой бескрайней равнины, чувствуя, как ветер шевелит волосы и слегка покалывает кожу. Над головой раскинулось небо — высокое, голубое, с лёгкой дымкой, такой прозрачной, что казалось, до него можно дотянуться рукой.

И тогда я увидел его.

Он шёл ко мне — высокий, угрожающе пугающий силуэт в огромной ковбойской шляпе, скрывавшей лицо. Плечи широкие, как скала, шаги тяжёлые, размеренные, будто отсчитывающие последние мгновения моего спокойствия. Поля шляпы отбрасывали густую тень, из‑за которой проступали лишь неясные контуры — но я чувствовал, что там, в этой тьме, кто‑то смотрит. С каждым его шагом земля будто тяжелела, а воздух становился гуще, словно сама атмосфера сжималась вокруг меня, давила, предупреждала.

Страх нарастал, заполняя каждую клеточку тела. Я сделал шаг назад, потом ещё один… Но вдруг что‑то щёлкнуло внутри.

«Это сон», — прозвучало в голове ясно и отчётливо. Как вспышка света в тёмной комнате.

Страх растаял в одно мгновение, сменившись озорной лёгкостью, почти шальной радостью. Здесь я мог всё!

«А что, если…» — мысль возникла сама собой, игривая и нелепая.

Я представил ручку с цепочкой, уходящей вверх, — как в ретро‑унитазах с бачком под потолком и дёрнул её.

В тот же миг прямо под ногами пугающего незнакомца разверзлась воронка водоворота. С шумом сливаемого унитаза его шляпу подхватило вихрем, закружило, и вот уже весь силуэт, нелепо дрыгая ногами, устремился в бездну, исчезая в бурлящей воронке.

Тишина.

Я опустил взгляд на свои руки — с тыльной стороны, как будто видел их впервые. Руки слегка светились мягким, едва заметным светом — будто впитали сияние ясного неба над прерией. Я рассматривал их, ликуя:

«Я ОСОЗНАЮ СЕБЯ ВО СНЕ!» — эта мысль потрясла меня. И в тот же миг переполняющие меня эмоции выбросили меня из сна, словно пробку из бутылки шампанского. Мир прерии дрогнул, распался на фрагменты — и я очнулся.

Я лежал с закрытыми глазами ещё несколько секунд, пытаясь удержать ощущение, но оно ускользало, как песок сквозь пальцы. Я глубоко вдохнул, открыл глаза и сел на кровати. В груди билась новая, яркая уверенность: я сделал это. Я осознал себя во сне. Впервые по‑настоящему.

Это был не просто сон — это был прорыв. Дверь, которую я так долго пытался открыть, наконец поддалась.

Глава 6. Ночник сновидений

После первого осознанного сна всё изменилось. Теперь я знал: за привычной завесой сновидений скрывается пространство, которым можно управлять. Но как? Что делать дальше? Вопросы крутились в голове, но теперь в них звучала не тревога, а любопытство.

В тот же вечер я достал из ящика стола старую записную книжку — ту самую, в которой когда‑то пытался фиксировать обычные сны, но быстро забросил. Пальцы на мгновение замерли над обложкой.

«Стоит ли начинать снова? Вдруг это всё просто случайность?»

Но тут же мысленно усмехнулся: «А если не попробовать — как я узнаю?»

Я провёл ладонью по потрёпанной обложке. Она была слегка пыльной, с едва заметной царапиной вдоль корешка — словно шрам от прошлых неудач. Глубоко вдохнув, я открыл чистую страницу и задумался.

«Как же мне озаглавить эту тетрадь? „Мои сны“ — не то. Слишком просто. „Дневник сновидений“ — банально, как у всех. А может… не дневник, а ночник? Ведь сны приходят ночью, а этот блокнот будет моим верным спутником в ночных странствиях. Ночник… как свеча, которая освещает путь в темноте».

Эта мысль отозвалась во мне теплом. Да, именно так — «Ночник сновидений»!

Я вывел наверху: «Ночник сновидений». Я представил, как огонёк свечи дрожит над страницами, то разгораясь ярче, то чуть затухая, подсвечивая каждую запись, каждый шаг на пути к пониманию снов.

С этого момента я начал записывать не просто сны, а свои ночные эксперименты, успехи и ошибки. Каждая страница становилась меткой на карте моих ночных странствий, путеводным знаком в мире снов.

Первые строки дались легко:

«Осознал себя во сне. Страх исчез. Было чувство… свободы. Потом — радость. Слишком сильная. Из‑за неё проснулся».

Это было честно — и уже что‑то.

Первые попытки удержания осознанности во сне были сплошным разочарованием. Моя собственная радость выбрасывала меня из сна! Нужно было научиться не только осознавать себя, но и оставаться в этом состоянии, не теряя контроля.

Я записал в ночнике: «Радость во сне — как яркий свет свечи: он освещает, но если поднести слишком близко — обжигает. Нужно научиться держать дистанцию, управлять своим состоянием».

В момент осознания себя во сне я спешил всмотреться в свои руки, как бы цепляясь за них вниманием, а потом начинал бросать взгляды по сторонам, осматривая обстановку сна. Этот способ оказался довольно сложным для меня на том этапе, и я стал искать дополнительные.

Однажды я решил попробовать кувырок назад — просто чтобы почувствовать своё тело во сне. К моему удивлению, это сработало! Я почувствовал, как откидываюсь назад и мир вращается вокруг меня, а затем снова оказываюсь на ногах, и ощущение осознанности стало гораздо стабильнее. Во сне я ликовал:

«Получилось! Ещё раз!»

А наяву… наяву я снова сидел над блокнотом, постукивая ручкой по столу. Мысли то выстраивались в логические цепочки, то путались в клубок сомнений.

«Кувырок помогает. Почему? Возможно, резкое движение переключает внимание с эмоций на телесные ощущения… Или просто работает эффект разрыва шаблона?».

Ещё я начал трогать предметы сна — ощупывать стены, хватать вещи, проверять их на ощупь. Мир становился плотнее, четче, словно обретая дополнительный объем. И, главное – это помогало оставаться в осознанном состоянии дольше.

Но вскоре я столкнулся с новой проблемой: стоило мне во сне начать общаться с любым персонажем — я уходил в неосознанный сон. Осознанность испарялась в одно мгновение.

Видимо, моя практика была ещё слишком маленькой, чтобы одновременно поддерживать осознание и вести диалоги.

Ещё одна запись в ночнике, на этот раз чёткая и уверенная: «Общение во сне требует большей устойчивости. Пока — только эксперименты в одиночестве».

С тех пор я решил избегать любых персонажей в своих первых осознанных снах. Я искал пустые, заброшенные места — старые дома, пустые школы, тихие парки в час ночи — где можно было практиковаться без риска «уснуть» от случайного разговора.

И знаете что? Это сработало! В этих безлюдных местах я чувствовал себя гораздо увереннее. Я мог спокойно разглядывать свои руки, проверять границы осознанности, экспериментировать с перемещением предметов — и всё это без риска «уснуть» от случайного разговора.

Мой ночник сновидений стал моим верным спутником в этих ночных странствиях. Иногда мне казалось, что он подсвечивает путь к новым открытиям — или хотя бы помогает не заблудиться в собственных размышлениях.

Глава 7. Арлекин

С момента первого осознанного сна - того самого спускания в унитаз, во мне проснулась вторая натура — во сне я становился каким‑то арлекинистым, словно надевал волшебную маску, как герой фильма «Маска». Хотелось шутить, дурачить, устраивать розыгрыши.

Свеча памяти этого сна горит двуцветным пламенем: ярко-оранжевым и бледно-голубым. Это воспоминание, когда я обнаружил, что во сне у меня другой характер

Я осознался в старом здании — видимо, бывшей школе. Потрескавшаяся краска на стенах, разбитые окна, пыль на партах. Тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц. Никто не помешает мне здесь — идеальное место для практики.

Проходя по коридору, трогаю стены — они шершавые и прохладные. Ощущения реалистиные — все детали чёткие, осязаемые. «Я осознаю себя во сне», — повторяю и тут с импульсом веселья появляется шальная мысль: «А что, если…»

Я представляю, как парты начинают танцевать. Одна за другой они приподняются над полом, кружась, сталкиваясь углами. «Весело!» — хохочу я, дирижируя этим абсурдным балом. Смех туманит сознание, гомон наполняет школу… Я провалился в неосознанный сон.

Теперь я уже не управляю действием — оно ведёт меня. Невидимый, я бросаю шарики с водой в проходящих мимо учеников. Они вскрикивают, отряхиваясь, а я хохочу, пролетая дальше. Потом — отправляю глобус в полёт и учитель гонится за ним. В конце материализую лужу белой краски перед учительской и хохочу, наблюдая как после выходящих учителей остаются следы.

Проснулся, ещё чувствуя отголоски веселья. Но тут же задумался: «Это уже не первый сон, где я начал чудить. Похоже, во сне у меня характер — тот ещё». Тревога кольнула сердце: «Что, если этот характер прорвется в бодрствовании и я арлекинить наяву?»

Впервые я по‑настоящему испугался — не пугающих образов во сне, а того, что граница между мирами может размыться. Смутная тревога нарастала, и я сел на кровати, сжимая ладони — обычные, реальные ладони — и медленно повторил вслух:

— Я проснулся. Это был сон.

Глава 8. Путь за пределы желаний

«Спокойно, — говорил я себе в каждом новом сне. — Просто посмотри на руки».

Постепенно я научился сохранять спокойствие. Радость больше не туманила сознание — она стала фоном, тихой музыкой, сопровождающей мои действия.

Я осваивал искусство вызова образов. Непосредственно во сне было трудно придумать что‑то новое — стоило отвлечься, и сон переставал быть осознанным, ускользал, как песок сквозь пальцы.

Поэтому перед сном я представлял детали, ощущения, последовательность действий — словно готовил план экспедиции в неизведанную страну. Я продумывал, что увижу, услышу, почувствую. Это помогало мне не только сохранять осознанность, но и направлять сон в нужное русло.

Однажды я решил приснить себя богатым — воплотить все стереотипы успеха, которые когда‑то казались пределом мечтаний. Повторил перед сном детали которые хочу увидеть: вилла, яхта, девушки… И сон откликнулся с радующей точностью.

Сон

Я — на просторной вилле, рядом с бассейном, выложенным голубой мозаикой. Вдалеке, у пирса, покачивается на волнах моя белоснежная яхта, а на крытой стоянке – мой роскошный автомобиль.

Возле бассейна за изящным столиком с шампанским сидят девушки — красивые, безупречные, но… ненастоящие. Я понимаю, что они — творения моего ума, лишённые подлинной жизни. Их взгляды — пустые, они смеются по моему решению. Они — как куклы, расставленные для декорации.

Я оглядываю всё это… «Чего люди так гонятся за этим всём? — приходит мысль — Это можно приснить себе так просто!» И вдруг чувствовую странную пустоту. Ни восторга, ни гордости, ни даже удовлетворения — только утомление и скука.

Мне хочется увидеть что‑то новое, неизведанное... И я прошу:

— Хватит. Хочу. Настоящее.

В тот же миг светящийся туман скрывает все вокруг: виллу, яхту, девушек-кукол…

И затем туман рассеивается — и я вижу бескрайний горизонт. Широкая равнина простирается до самого края неба, залитая мягким золотистым светом.

…Я вдыхаю запах травы и медовый аромат цветов — грудь расправляется, и по всему телу, до самых кончиков пальцев, разливается умиротворение. Я смотрю на солнце — огромное, золотистое, — и меня наполняет чувство красоты и осмысленности, будто всё в мире наконец стало на свои места. Вот оно — настоящее!

Образ солнца ещё дрожал перед глазами, когда я открыл веки. Утренний свет пробивался сквозь щель в шторах, ложился полосой на пол, мягко касался моего лица. Я лежал, не шевелясь, впитывая это ощущение. И вдруг — вспышка узнавания: ведь я уже видел это солнце. Видел давным‑давно, в детстве, когда бежал босиком по лугу, щурился от его лучей и смеялся просто так, без всякой причины. Тогда, маленький и счастливый, я впервые почувствовал: ради таких моментов и стоит жить.

Оно было тем же: бескрайним, золотым, дарящим свет без всяких условий.

Теперь я знал: это не просто сон — в нём отражается суть.

Глава 9. Это сон?

Свеча памяти этого сновидения осветила, как слабо я мог тогда различить границу между явью и сном.

Сон.

Я снова дома, осматриваюсь. Мебель на своих местах, каждая царапина на столе и узор на шторах - всё знакомо до мелочей. И в то же время внутри зреет знакомое ощущение — то самое, что я научился распознавать: «Это сон».

«Нужно проверить», — решаю я, сосредотачиваюсь, отбрасывая всё лишнее. В предыдущих снах я уже понял: материализовать что‑то во сне прямо перед взглядом у меня не получается. Но если предмет возникнет вне поля моего зрения, а потом я его увижу — всё выходит легко и естественно.

Холодильник выше меня, я не вижу его верхней поверхности, но могу дотянуться туда рукой. «Пусть на холодильнике возникнет яблоко», — мысленно формулирую я.

Протягиваю руку и беру… персик. Яркий, мягкий, с рыжим румянцем и глубокой бороздкой посередине.

Неуверенность нарастает, словно туман, застилающий сознание. «Сон или явь?» — пульсирует в висках. Может, персик там просто лежал? Я подношу его к лицу и вдыхаю сладкий, медовый аромат спелого плода. Колебаясь лишь мгновение, я кусаю персик. Сок брызжет на губы — тёплый, чуть липкий, с лёгкой кислинкой на кончике языка. Я ощущаю текстуру мякоти — нежную, податливую, с редкими волокнами. Вкус такой насыщенный — м‑м, вкусно! Но следом приходит мысль, от которой я содрогаюсь: «А если это всё‑таки сон и я здесь буду есть, пить, жить… Что случится с моим телом, пока я застрял в этом мире? Оно будет голодать? Истощаться? Умирать, пока я наслаждаюсь персиком во сне?»

Страх нарастает. Я глубоко вдыхаю, пытаюсь сосредоточиться. «Спокойно, — говорю себе. — Вспомни признаки. Что обычно выдаёт сон?» Оглядываюсь по сторонам, ищу искажения: расплывающиеся цифры на часах, дверь в неожиданном месте, странные тени… Но всё выглядит абсолютно нормальным. Даже слишком.

Закрываю глаза, считаю до пяти, открываю — ничего не изменилось. Теперь я не уверен ни в чём.

Резкий вдох — и я открываю глаза в реальности. Лежу на спине, ощупываю губы — они сухие, никаких следов сока. Провожу языком по зубам — никакого послевкусия. Это был сон. Всего лишь сон.

Я сажусь на кровати. В груди разливается горькое разочарование: столько всего можно было сделать в том мире — взлететь, изменить пространство, увидеть невозможное… А я потратил время на страх и сомнения.

Но где‑то глубоко, под слоями облегчения и досады, остаётся острая, колючая тревога. Впервые я по‑настоящему не смог отличить сон от реальности — и это потрясло меня до глубины души.

Я встаю, подхожу к окну. Холодное стекло под пальцами — настоящее. Шум машин за окном — настоящий. Моё дыхание, моё сердцебиение — всё здесь, в этой комнате, в этом мире.

«Я здесь, — повторяю про себя. — Я проснулся. Это реальность».

Но тень сомнения уже пустила корни. И я знаю: она будет зреть.

Глава 10. Поиск баланса

После сна с персиком во мне осталась заноза тревоги — она напоминала о себе навязчивыми мыслями: «А если в следующий раз я не замечу границы между сном и явью? Что, если привычки сновидений проберутся в реальность?»

Я встал, подошёл к столу и достал свой ночник сновидений — уже с потёртой обложкой и новыми царапинами на торце. Листая страницы, заполненные неровным почерком, перечитал несколько сновидений. Среди них были как осознанные, так и обычные сны: в одном я арлекинил, в другом прыгал с крыши и летел.

Пальцы слегка дрожали, когда я открыл чистую страницу.

«Нужно что‑то менять, — подумал я. — Но как? Нужно найти способ сновидеть безопасно».

Медленно, останавливаясь для размышлений, я записал:

«Вести себя в осознанных сновидениях так, чтобы, если я перепутаю сон и явь, то не убьюсь в реальности. Больше никакого арлекинства и безумных выходок — практика сновидения требует осознанности».

Я закрыл блокнот, отложил ручку. В окне уже темнело, за стеной слышались голоса соседей — мир вокруг был ясный, твёрдый, настоящий. В глубине души, за слоями осторожности, тихое любопытство шептало: «Попробуй. Теперь у тебя есть план».

Сон

Я осознаю себя во сне — в знакомом городском парке. Сумеречное небо нависает надо мной — глухое, без звёзд, будто затянутое пеленой. Лунный свет ложится на деревья призрачным серебром, очерчивая силуэты веток. Ветерок скользит по траве, и та чуть колышется и снова замирает. Всё вокруг выглядит настолько реальным, что на мгновение я ловлю себя на мысли: «А вдруг это не сон?»

Провожу проверку: вспоминаю ощущение полёта, которое я сохранил ещё с момента обучения полётам, и легко отрываюсь от земли. «Ага, я во сне. Значит, нужно следовать плану». На секунду зависаю в воздухе, не понимая, как именно ему следовать. Решаю, что буду вести себя так же, как наяву, — спускаюсь на землю и иду пешком, осознавая шаг за шагом. Это оказывается гораздо труднее, чем лететь.

«Безопасность, конечно, важна, но ведь это же сон — здесь можно всё.» — возникает соблазн, словно моя арлекинистая сторона шепчет: «Всего один кувырок в воздухе!»

Но я усилием воли подавляю этот порыв. «Нужно найти баланс», — говорю я себе, стараясь унять внутренний протест. «Как же сохранить спокойствие, не поддаваясь желанию веселиться — и летать?»

Спонтанно приходит решение: я сажусь в позу лотоса — и взлетаю. «Вот оно! Я неподвижен — и всё равно лечу!» Восторг пронзает меня, но на этот раз — без безумия, с ясной, чистой радостью.

Внизу проплывает парк, постепенно деревья редеют, и пейзаж меняется — подо мной луг с редкими кустами. Я чувствую, что поддерживать осознанность уже трудно. С последним усилием поднимаю взгляд — вижу вдали горы и сон тает.

Просыпаюсь мягко, словно всплываю. Лежу с закрытыми глазами несколько минут, прислушиваясь к ощущениям спокойствия, удовлетворения и уравновешенности.

В голове возникает вопрос: «Может быть, это и есть баланс?»

Сомнение ещё живёт где‑то внутри, но теперь рядом с ним — осторожная надежда. Надежда на то, что можно практиковать осознаваемые сны и при этом оставаться адекватным наяву.

Глава 11. Вибрации?

Сон. Отражение и резонанс

Я осознаю себя во сне и оглядываюсь. Я в своей квартире — между кухней с приоткрытой дверью и коридором. Всё вокруг знакомо до мелочей, и мне вдруг хочется выйти наружу, посмотреть, что творится за дверью.

Делаю несколько шагов по коридору и краем глаза замечаю своё отражение в зеркале, висящем сбоку от входной двери. Оно не расплывается, не искажается, не пугает — просто есть, как естественная часть мира.

Останавливаюсь.

«О! — думаю я. — Во сне видеть своё отражение совсем не страшно».

Подхожу ближе. В зеркале — я. Лицо знакомое, черты узнаваемые, но в них есть что‑то новое, будто подсвеченное изнутри. А в глубине глаз что‑то просвечивает. Что‑то трудноописуемое: словно движущийся свет — то ярче, то приглушённее, будто дышит вместе со мной.

И вдруг я чувствую это — внутри тела зарождается вибрация. Ощущение, будто что‑то внутри пробуждается, но не может двигаться свободно. Оно спотыкается на каждом этапе: короткий толчок — замирание — снова рывок. Эти микровспышки пробегают снизу вверх, порождая мелкую дрожь, похожую на прерывистый стук.

Постепенно ощущения нарастают. Дребезжание заполняет всё тело, сотрясает его, заставляет мышцы непроизвольно дёргаться. Я напрягаюсь, пытаюсь удержаться, не поддаться этому странному воздействию. В груди сжимается, в ушах нарастает гул. Всё внутри сопротивляется, но где‑то на краю сознания мелькает мысль: за этой грубой силой кроется что‑то важное.

Я пытаюсь удержаться во сне, но вибрации выкидывают меня из сновидения.

Сон обрывается резко, внезапно. Я открываю глаза в реальности с ощущением, будто меня только что встряхнули изнутри. В теле остаётся отзвук той вибрации — слабый, но ощутимый где‑то под кожей.

Размышления у ночника

Позже, вспоминая тот сон, я открыл «Ночник сновидений» и записал свои мысли. При свете лампы я медленно выводил строки, воскрешая в памяти пережитое:

«Что это было? — писал я, возвращаясь мысленно к ощущениям той ночи. — Дребезжание внутри… Оно складывалось в прерывистый поток: толчок — пауза — толчок.

Я замер над строчкой, перо повисло над бумагой. В памяти снова всплыли эти импульсы — как они поднимались снизу, спотыкались, рвались вперёд… Будто кто‑то — или что‑то — проверяло меня, испытывало: “Ты готов идти дальше? Или остановишься здесь?”

Я отложил ручку и глубоко вздохнул. Вопрос остался висеть в воздухе, но теперь он звучал иначе — не как угроза, а как вызов».

Оглядываясь назад, я увидел в предыдущих записях — о попытках балансировать между безудержной фантазией и жёстким самоконтролем, о страхе перед размыванием границ, об осторожной надежде на гармонию — подготовку к чему‑то большему.

«Если бы я смог принять эту вибрацию, — подумал я тогда, — возможно, мои сны вышли бы на новый уровень. Нужно не избегать её, а понять. Принять», — и записал следом: «Преодолеть страх перед дискомфортом».

Помню, как закрыл блокнот, отложил ручку и прислушался к себе. В голове всё ещё звучал отголосок той вибрации, но теперь он не пугал — он звал, словно напоминание о чём‑то важном, ждущем впереди.

Сон . Трансформация вибрации

В следующем сновидении всё начинается знакомо: едва осознав себя во сне, я тут же чувствую знакомое дребезжание внутри тела. Оно возникает сразу, будто ждало меня у порога. Но на этот раз я готов. Вспоминаю своё решение, принятое после прошлого сна, и твёрдо говорю себе: «Сейчас я останусь. Я пройду через это».

Я не пугаюсь, не пытаюсь вырваться — вместо этого прислушиваюсь к ощущению и решаю удержаться в осознанном сне. Дребезжание по‑прежнему труднопереносимо. Оно сотрясает всё тело, словно поток пытается прочистить засоренные трубы, пробиваясь сквозь заторы. Приходит понимание: нужно позволить этому потоку протекать свободно. Нужно просто перетерпеть и продолжать.

Постепенно вибрация начинает меняться. Частота растёт — дребезжание сменяется жужжанием, а оно, в свою очередь, переходит в звон. Ощущение похоже на постепенное повышение тональности: от низкого, грубого звука к высокому, чистому.

Я продолжаю следить за вибрацией, представляю, что потоки по телу могут течь свободно — как ручьи, которые наконец могут следовать своим руслам.

Ощущение по‑прежнему дискомфортное — как от слабого электрического тока, вызывающего щекотку внутри. Но уже гораздо легче, и что‑то изменилось. Вибрация больше не пытается вытолкнуть меня — напротив, она словно подсвечивает моё присутствие в сновидении.

«Получается», — с облегчением осознаю я.

Оглядываюсь вокруг — мир сновидения выглядит чётче и ярче. Детали проступают яснее, будто пространство обрело дополнительную глубину.

Проснувшись, прислушиваюсь к ощущениям. Тело свежее, словно после контрастного душа, который омыл не только снаружи, но и изнутри. А звон в ушах становится явственным, стоит только на нём сосредоточиться — он звучит где‑то на границе сознания, тихий и ровный.

Глава 12. Энергетический кокон

Вечером, сидя за ночником сновидений, я задумался: вибрации, звон, ощущение потоков энергии… Всё это так похоже на описания энергетического тела. Может, у меня получится осознать и энергетический кокон, про который писал Кастанеда?

Я взял ручку и медленно, обдумывая каждое слово, записал:

«Задача для сна: осознать энергетическое тело. Точнее - кокон».

Закрываю блокнот, откладываю его в сторону. В груди — странное чувство: смесь воодушевления и сомнения. «А вдруг это просто игра воображения? — шепчет внутренний голос. — Вдруг я придумываю то, чего нет?» Но тут же возражаю себе: в конце концов, это -- просто сон. И я это не сам придумал, так учили толтеки»

Во сне я отчётливо осознаю себя в саду, окружённом деревянным забором‑штакетником. Низкие кусты с мелкими белыми цветами растут вдоль дорожки, а вокруг — цветущие яблони. Воздух наполнен тишиной, лишь изредка нарушаемой шелестом листьев. Всё вокруг словно пропитано энергией — она витает в воздухе, пульсирует в земле под ногами.

Сосредотачиваюсь на ощущениях. Моё тело здесь — не плоть и кости, а цельный энергетический кокон, пульсирующий в унисон с вибрациями жужжания и звона, которые стали моими постоянными спутниками. Энергия течёт по невидимым каналам, словно кровь, только это не кровь, а чистая энергия, пронизывающая каждую частицу сновиденного существа.

Я ощущаю кокон всем существом: он вибрирует в такт внутренним ритмам, слегка подрагивает на границах, будто дышит. В центре, у области пупка, чувствуется особый сгусток силы — источник, откуда исходит энергия. Он тёплый, плотный, живой, словно маленькое солнце внутри меня.

Вдохновлённый, я вспоминаю описания нитей намерения у Кастанеды. «Если я смогу их почувствовать, — думаю, — то научусь перемещать внимание, управлять пространством сна».

И вдруг я замечаю, что из области пупка исходят тонкие энергетические нити — толщиной примерно с соломинку, полупрозрачные, мерцающие мягким золотистым светом. Они свободно колышутся, словно реагируя на малейшее движение мысли. Каждая нить кажется продолжением моего внимания, каналом связи с миром сна.

«Вот оно! — ликую я. — Теперь я смогу перемещаться, как учил дон Хуан!»

Протягиваю одну нить к забору. Мысленно направляю её, и она плавно удлиняется, тянется к ближайшей штакетине. В тот же миг, как нить коснулась забора, я притягиваюсь к нему — мгновенно, без перехода.

Деревянная штакетина забора занимает весь обзор: я вижу шероховатости потемневшей от старости доски, мелкие трещины, следы мха в углублениях. Пытаюсь отстраниться, направить нить к чему‑то другому — но не получается. Я застрял, прикованный к этой доске. Ощущение, будто внимание намертво приклеилось к дереву, а нити не отпускают.

Сон обрывается. Я открываю глаза в реальности, но не могу до конца проснутьсяв, словно часть энергетического кокона ещё не до конца вернулась из сна.

Лежу несколько минут, приходя в себя, и осмысливаю произошедшее. Достаю ночник сновидений, включаю лампу и начинаю записывать:

«Осознал во сне энергетический кокон.и энергетические нити. Обнаружил. Что недостаточно проработал управление вниманием».

Я задумался:«Кастанеда много раз упоминал точку сборки за спиной, но я её не почувствовал. Только энергетический центр в районе пупка. Странно… Впрочем, другие детали похожи на то, что он описывает , а значит, это карта, по которой можно ориентироваться. Похоже, что я ещё плохо управляю нитями внимания, а значит, нужно идти по шагам, описанным Кастанедой. Я ещё не прошёл вторые врата, а значит, сосредоточусь на этом».

Глава 13. Дальше в сон

Я твёрдо решил освоить перемещение между снами — то, что Кастанеда называл «вторыми вратами сновидений». Это следующий шаг в моём пути: не просто осознавать себя во сне, но свободно перемещаться между мирами. Мне хочется новых ощущений, новых пространств — я уже научился управлять отдельными снами, и теперь жажда открытий толкает меня дальше.

Сон. Освоение перемещений

Осознаю себя во сне в квартире друзей. Сразу смотрю на руки, чтобы удержаться во сне. Они слегка светятся, поэтому деталей я не вижу. Потом перевожу взгляд на интерьер — он выглядит знакомо. Приходит мысль, что, наверное, в соседней комнате спят друзья, но я помню о своей задаче. Взгляд цепляется за фоторамку с каким‑то пейзажем.

Я сосредотачиваюсь на этом пейзаже. Взгляд словно прилипает к изображению, а затем начинает «тонуть» в нём. Пейзаж расширяется передо мной, заполняя весь обзор — сначала рамку, потом стену, затем всю комнату. Возникает ощущение движения: будто меня втягивают внутрь фотографии, как в воронку. Мир вокруг растворяется в голубоватом мерцании.

Миг — и я уже стою на горе, окружённый соснами. В лесу сумрачно и свежо, а впереди открывается вид на другие горы. Я перемещаюсь к краю горы и смотрю вниз. Далеко внизу вижу участок без деревьев, вглядываюсь в него — и снова перемещаюсь.

«Получилось!» — с восторгом осознаю я.

В следующие несколько снов я экспериментирую с переходами, всё больше проникаясь духом учения. Теперь я знаю принцип: нужно полностью сосредоточиться на объекте, а затем отпустить контроль — позволить себе переместиться.

Один раз я «засыпаю» во сне. Ложусь на мягкую траву в цветущем поле, и позволяю себе заснуть. Но теперь я не проваливаюсь в бессознательный сон, а обнаруживаю себя уже в другом месте: в старинном замке. Восторг переполняет меня — я могу оказаться где угодно!

Но постепенно я замечаю тревожные признаки. После каждого перемещения сон становится все более реальным, а воспоминания о реальности — чуть более туманными.Но зачем думать о скучной реальности, когда здесь столько чудес? Я хочу ещё, ещё, ещё — больше миров, больше впечатлений, больше свободы!

Но однажды сон оборачивается ловушкой.

Сон. Ловушка сновидений

Сначала я лишь смутно ощущаю, что перемещаюсь между снами. Всё происходит нечётко, будто сквозь дымку: вот я на берегу моря — волны шумят, но звук будто приглушён; вот в старом парке — деревья знакомые, но дорожки ведут не туда, куда должны. Я чувствую, что что‑то не так, но не могу ухватить суть.

Пытаюсь сосредоточиться. Мысленно отмечаю: «Я во сне. Я могу управлять». Но стоит подумать об этом, как картинка размывается. Переходы между снами становятся резкими, дёрганными — будто кто‑то перещёлкивает кадры старой киноплёнки.

Решаю проснуться. Сосредотачиваюсь изо всех сил, представляю свою спальню — ту самую, с потёртым ковром у кровати и фотографией на стене. Мысленно даю команду: «Пора возвращаться. Просыпайся!»

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох — и открываю их снова.

Я дома.

Знакомые обои, тот самый ковёр, фотография на стене… Но что‑то не так. Фотография висит чуть выше, чем обычно. На подоконнике нет кружки, которая всегда там стоит. Даже свет падает иначе — слишком ровно, без привычных бликов от занавески.

«Это всё ещё сон», — понимаю я. Внутри зарождается тревожное ощущение, будто пространство вокруг замерло в ожидании чего‑то.

Снова сосредотачиваюсь. На этот раз я точно проснусь. Представляю каждую деталь: шероховатость деревянного изголовья, след от чашки на тумбочке, слабый скрип половицы у двери.

Закрываю глаза…

Открываю — и оказываюсь в заброшенном помещении.

Высокие потолки с осыпавшейся штукатуркой, голые стены с остатками старых обоев. Под ногами — скрипучий деревянный пол, прогнивший в нескольких местах. Каждая моя ступень вызывает протяжный, жалобный скрип, будто половицы вот‑вот провалятся. Из дальнего угла доносятся едва уловимые шорохи — будто что‑то шевелится в пыли. Тени удлиняются, когда я поворачиваюсь, словно следят за каждым движением.

И тут — будто чей- то голос напомнил мне: «дон Хуан предупреждал, что человек может забираться так далеко в сновидениях, что однажды уже не сможет проснуться в физическом мире. Он останется там — в пространстве снов, потеряв связь с телом».

Страх накатывает ледяной волной. Дыхание сбивается, в груди возникает давящее чувство, будто пространство вокруг сжимается. Паника заполняет сознание, вытесняя и без того хрупкую осознанность. Я пытаюсь сосредоточиться на образе своей комнаты, но мысли путаются, образы расплываются, словно нарисованные на воде.

«Я должен проснуться!» — кричу я внутри себя, но голос тонет в нарастающем хаосе. Осознанность тает, словно туман под солнцем. Мир вокруг начинает мерцать, дрожать, терять чёткость. Пол под ногами вибрирует, тени шевелятся, будто оживают.

В последний момент, собрав остатки воли, я цепляюсь за одно простое ощущение — биение собственного сердца. Оно здесь, во мне, даже если всё остальное иллюзия. Я сосредотачиваюсь на этом ритме, на тепле тела, на тяжести век…

Резкий вдох — я просыпаюсь. Глаза открываю — а мир ещё размыт; чёткость возвращается лишь через пару секунд. Словно фокусирую взгляд, как объектив, и постепенно вспоминаю, что именно вижу.

Лежу на спине, ощупываю одеяло. Стук сердца отдаётся в висках. С облегчением взыхаю: это настоящая комната. Настоящий потолок. Настоящее дыхание.

Постепенно пульс замедляется. Я сажусь, провожу рукой по лицу, сжимаю пальцы — они реальные, тёплые, мои.

Ощущение ловушки ещё держится где‑то на краю сознания, как эхо кошмара. Я задумываюсь, пытаясь осмыслить пережитое. И вдруг отчётливо понимаю: я опять поддался страху. Он взял верх над любопытством, над жаждой открытий. В тот момент, когда всё пошло не так, я не попытался разобраться в природе ловушки, не попытался изучить её — я просто испугался и захотел вырваться любой ценой.

Глава 14. Крах эпохи Кастанеды

Пламя свечи памяти колеблется, и её свет выхватывает из тени разные моменты.

Я держу книгу Кастанеды, читаю о неорганиках. Слова ложатся на сознание, как капли горячего воска — застывают, отливаются в образы. Сначала — просто буквы на бумаге. Потом — смутные очертания, тени за строками. Я впитываю их жадно, не задаваясь вопросами, — просто верю, что так и есть.

Пламя колеблется сильнее, свет дрожит, высвечивая следующий фрагмент: образы уже не просто в голове — они приходят во снах. Я просыпаюсь в холодном поту, но снова берусь за книгу — словно магнит тянет меня к этим строкам.

Потом тени начинают проступать и наяву — в углу комнаты, на границе зрения. Едва уловимые, будто дрожание воздуха.

Тогда я верил не просто в их существование. Я верил, что они могут забрать в свой мир — стоит им сделать шаг из сна в явь. Эта мысль пугала и завораживала одновременно.

Теперь я понимаю: не они пришли ко мне. Я сам вызвал их — позволив словам, как воску, застыть в сознании. Но тогда… тогда я лишь доверчиво следовал за строками, не зная, что леплю собственных чудовищ.

Пламя свечи качнулось ещё раз — и высветило сам сон.

Сон. Неорганики

Я обнаружил себя в цирке. Огромный купол над головой, ряды пустых кресел, тусклый свет прожекторов. В центре — арена, залитая жёлтым светом. Всё вокруг неподвижно, будто застыло в ожидании.

Смотрю на арену — и вдруг перед какими‑то декорациями вижу их: две свечеобразные фигуры. Они высокие и тонкие, с неровными, будто оплавленными контурами — словно застыли на полпути между формой и бесформенностью. Одна фигура — тонкая и высокая, а вторая — более коренастая: ниже и толще. У них нет лиц, никаких черт — только гладкая поверхность, но я чувствую, что они смотрят на меня. Их взгляд пронизывает насквозь, будто сканирует душу.

От этого взгляда становится непереносимо жутко. Всё внутри сжимается и трепещет. Я пытаюсь отвернуться, но их присутствие давит, не даёт отвести взгляд. В воздухе повисает ощущение неминуемой угрозы — беззвучной, но осязаемой.

«Нужно уходить», — мелькнула мысль.

Сосредотачиваюсь и перемещаюсь в другой сон. Оказываюсь на берегу моря: волны бьются о скалы, ветер свистит в ушах. Но едва я успеваю перевести дух, как замечаю их снова — две свечеобразные фигуры стоят на краю обрыва. Они не двигаются, просто присутствуют, и от этого страх накатывает с новой силой.

Момент — и я снова перемещаюсь. Теперь я в старом парке с высокими деревьями. Но и здесь они есть: вырисовываются между стволами, будто всегда были частью этого пейзажа.

Каждый переход приносил не облегчение, а новый приступ ужаса. Куда бы я ни отправился во сне, они следовали за мной. Их безмолвное присутствие лишало воли, парализовало. Я больше не хозяин сновидений — я загнанный зверь в ловушке собственных снов.

Наконец, с огромным усилием, я вырвался из сна. Открыл глаза в реальности. Тело дрожало, дыхание сбилось. Несколько минут просто лежал, пытаясь прийти в себя.

Но странное ощущение осталось. Стоило сосредоточиться на образе этих фигур — и я чувствовал их присутствие даже наяву. Будто тонкая нить тянулась из памяти, связывая меня с ними.

Последствия

С того сна всё изменилось.

Стоило мне осознать себя во сне — и они тут же появлялись. Беззвучно, неотвратимо. Их присутствие парализовало волю, лишало сил сопротивляться. Я пытался переместиться в другой сон — они следовали за мной. Пытался проснуться — оказывался в новом кошмаре, где их тени становились всё отчётливее, всё ближе.

Я повторял как заклинание: «Это сон. Просто сон. Победи свой страх». В памяти всплыли слова дона Хуана из книг Кастанеды: «Страх — первый неизбежный враг, которого человек должен победить на пути к знанию». Я мысленно повторял эту фразу — она должна была придать мне сил. Но страх не отпускал.

Самым жутким было то, что образы неорганов неумолимо просачивались в бодрствование — размывали грань между сном и явью, вторгались в реальность. Стоило на секунду отвлечься — и в углу комнаты, там, где сгущалась тень, проступали их свечеобразные силуэты. В отражении зеркала на долю секунды мелькали безлицые очертания. Даже в гуле уличного шума мне чудился их безмолвный шёпот — не словами, а давлением, пронизывающим до костей.

Однажды, стоя на улице, я особенно явственно ощутил их присутствие. Сонное состояние стало накатывать, а их образы — становиться всё ярче. Я почувствовал: стоит приложить небольшое усилие, и их образы проявятся во всей своей пугающей ясности. А я окончательно перестану различать сон и реальность. Я потеряю рассудок.

В тот миг всё стало предельно ясно. У меня ещё есть работа, родные, жизнь, которую нельзя пустить под откос ради ночных странствий. Я не готов жертвовать всем этим — не сейчас.

Страх за собственный рассудок стал осязаемым, почти физическим. Он сжимал горло по ночам так, что я начинал задыхаться во сне. И тогда я принял решение — на время оставить осознанные сны.

Не навсегда, нет. Но срочно, немедленно — пока разум ещё держится на краю пропасти, пока миры не смешались окончательно, пока я ещё могу отличить своё дыхание от их безмолвного шёпота.

Я убрал ночники сновидений в дальний ящик стола, будто пряча вместе с тетрадями и часть себя — ту, что рвалась к открытиям, жаждала чудес.

Теперь моё внимание было обращено на мир по эту сторону — обыденной реальности. Постепенно мир обрёл чёткость, голоса стали звучать ясно, а тени больше не шевелились в углах комнаты. Но где‑то внутри, за слоями страха и осторожности, теплилось тихое, упрямое любопытство.

Я знал, что пока не готов вернуться. Возможно, не буду готов ещё долго. Но в глубине души понимал: однажды искра разгорится вновь. Не из‑за упрямства, не из‑за вызова — а просто потому, что любопытство сильнее страха.

Память — свечница пристрастная, но верная. Она бережно зажигает свечу этого воспоминания — пламя дрожит на сквозняке тревоги: то почти угасает, то разгорается вновь, напоминая, что за пеленой страха остался неизведанный мир. Мир, который когда‑то поманил меня свободой полёта, невероятными возможностями и познанием себя.

Где‑то вдали, память уже выстраивает новые узоры из огоньков воспоминаний — намёки на иные пути. Они ждут своего часа, чтобы сложиться в следующую главу моей истории.

Это будет уже другая эпоха. Другие практики. Другой я.

А пока… свеча горит. И пока она горит, путь не закрыт.

───

Конец части 1

Часть II Глава 15. Середица

Часть 2.

Середица

Я ложусь в постель, устраиваюсь поудобнее и закрываю глаза. Дыхание постепенно замедляется, тело расслабляется, а сознание начинает плавно отдаляться от дневной суеты. В этот момент, на границе яви и сновидения, я сосредотачиваюсь на одной мысли — стремлении обрести во сне стабильность и равновесие.

Мысль о стабильности и равновесии остаётся со мной, мягко пульсирует где‑то на задворках сознания, пока я всё глубже погружаюсь в сон — плавно, без усилий, словно переступаю невидимую грань между явью и сновидением.

Постепенно привычные ощущения растворяются. Вместо них в сознании начинают проступать смутные образы — неясные контуры, переливы цвета, едва уловимое движение. Они пока не имеют формы, но уже притягивают внимание. Шаг за шагом образы становятся чётче, обретают глубину — и вот я уже отчётливо вижу: передо мной множество миров.

Они неспешно выплывают из сумрачного тумана и вновь растворяются в нём, то обретая очертания, то становясь едва уловимыми силуэтами. Миры мерцают рядом, манят, затягивают — я чувствую, как меня тянет шагнуть в ближайший, раствориться в его глубине…

Где‑то рядом, вне поля зрения, раздаётся вздох — глубокий, почти беззвучный, — а следом справа, из‑за спины, звучит голос пожилого человека. В нём слышится лёгкая грусть, словно он вспоминает собственные ошибки давних лет:

— Начинающие сновидцы, едва осознавшись, спешат прыгать по мирам… — он делает небольшую паузу, и в голосе отчётливо звучит сожаление, — …не выстроив основы, не обретя точки опоры.

Я продолжаю смотреть на меняющиеся миры. Они то вспыхивают яркими красками, то тускнеют, то приближаются, то отдаляются. Чем дольше я наблюдаю, тем сильнее ощущаю зыбкость всего вокруг. Формы плывут, сливаются, распадаются — ни за что не ухватиться, не опереться. И в этом вечном движении рождается вопрос, будто сам собой:

— Что может быть точкой опоры там, где не на что опереться?

— Точка опоры там, где не на что опереться, — словно в невесомости, — это центр, — звучит голос наставника мягко, с едва заметной улыбкой в голосе. — Сосредоточься на середице — это твой центр, самая сердцевина. Телесно это место сосредоточения ощущается в глубине тела, ближе к позвоночнику, на уровне сердца — там, где рождается ощущение внутренней опоры.

Я впитываю эти слова, позволяю им проникнуть вглубь, и сосредотачиваюсь на середице.

Ощущение середицы становится всё отчётливее. Меня наполняет непривычная ясность, а вместе с ней — глубокая устойчивость. Миры по‑прежнему мерцают рядом, но теперь я вижу их со стороны, без вовлечения. Ощущение внутреннего центра удерживает меня в равновесии среди вихря образов. Они больше не затягивают — лишь проплывают мимо, как облака по небу.

Проснувшись, я медленно открываю глаза, задерживаю дыхание на мгновение, стараясь удержать отголоски сновидения. Затем вздыхаю:

— Эх, если бы этот совет я получил тогда, много лет назад… В памяти высвечивается старая история, со снами по Кастанеде. Да, я бы хотел, чтобы кто‑то много лет назад подсказал мне это, а не рассказывал страшные сказки о неорганах…

Я беру в руки смартфон — нужно записать сон. Ночник сновидений уже давно перекочевал в электронный формат. Пальцы быстро набирают ключевые слова, и мысли текут дальше, плавно перетекая одна в другую.

Слово «середица» всё ещё звучит внутри, будто эхо сновидения. Я прокручиваю его в сознании, пробуя на вкус каждый слог — в нём есть какая‑то особая глубина, почти осязаемая.

— Середица… — шепчу я. — Это не просто середина — в нём слышится ещё и «сердце». Будто само звучание подсказывает, где искать этот центр: не где‑то вовне, а внутри, в самой глубине.

И тут меня осеняет: это ведь очень похоже на то, что Юнг называл самостью — архетип целостности, объединяющий все части души. Но «середица» звучит гораздо понятнее, живее. У Юнга самость — абстрактный символ, часто изображаемый как мандала или центр круга, а здесь — живое, телесное ощущение, которое можно почувствовать прямо сейчас, в этом мгновении.

«Середица» понятна без слов. А «самость» — спорное понятие: кто‑то её ищет, кто‑то от неё бежит. И в этом споре теряется главное.

Но тут же в сознании всплывают старые записи — те самые, с пометками «не работает», «не то», «опять иллюзия». Сколько раз я уже находил «ключ», который рассыпался на следующий день…

«А вдруг и с середицей не всё так просто?» — осторожно думаю я. — «Да, сейчас ощущение опоры есть. Но разве в этом вся суть? Наставник же говорил не только о точке опоры, а ещё и о выстраивании основы. Я спросил о точке опоры — и ухватился за неё, как за спасение. А про основу не спросил…»

Я замираю, осмысливая эту мысль. Что он имел в виду под «выстроить основу»? Это что‑то большее, чем просто найти середину? Может, середица — это лишь первый шаг, инструмент, а не финальный ответ? Интересно, что ещё мог сказать наставник? Какие детали я упустил в тот момент, поглощённый ощущением обретённой опоры?

Пальцы замирают над экраном смартфона. Я откладываю телефон и закрываю глаза, пытаясь мысленно вернуться в сон — услышать ещё раз интонацию наставника, уловить то, что осталось между слов. Но в памяти звучат лишь его последние слова о середице, а остальное растворяется в утренней дымке пробуждения.

На мгновение прислушиваюсь к телу. Где‑то в глубине, ближе к позвоночнику, на уровне сердца, ощущается тихая, ровная точка устойчивости.

— Середица, — шепчу я, ощущая внутреннюю опору. — Вот она.

Открываю глаза и смотрю в потолок. В голове всё ещё крутится фраза наставника: «не выстроив основы, не обретя точки опоры». Середица дала мне точку опоры.

Но что же значит «выстроить основу»?