Ночная смена

Глава 1

Пакет с физраствором едва не выпал у меня из рук. Старушка, для которой я ставила капельницу, недовольно крякнула. Что с неё взять. Человеку не объяснишь, что я здесь уже больше месяца работаю в режиме по несколько суток подряд. Игла пронзила дряблую кожу. Руки от уколов у старушки совсем синие. Она едва морщится. Отворачивается от меня к грязному окну. К мёртвым веткам старого дуба.

Я чуть не выронила поднос, когда мы встретились с ним в коридоре. Молодой врач улыбнулся мне.

— Елена Михайловна, правильно?

— Да, всё верно.

— Вы простите, ещё не совсем освоился.

— Ничего…

— Вы же дежурите сегодня, да?

— Да…

— Это получается… — он вытащил телефон и посмотрел в тусклый экран. — Третьи сутки?

— Я говорила с Королёвой. Она сказала — можно, да и я только на ночь.

Он засунул телефон обратно в карман. Улыбнулся вновь.

— Поберегли бы себя. Я понимаю, что у нас такая ситуация с кадрами, но всё же…

— Ничего страшного. У нас же здесь не хирургическое.

— Ну… знаете. Даже в лор-отделениях бывают весёлые деньки.

— Мне бы не знать, — улыбаюсь я. А в памяти всплывают лишь бесконечные утки беспомощных стариков, которых отправляют сюда не портить статистику в других отделениях…

— Хорошо. Значит, сегодня ночью вы будете.

— Да.

— Загляните, пожалуйста, к Филимоновой. Я попробовал новый метод, нужно будет сделать перевязку. Можно об этом вас попросить?

— Да, конечно.

— Отлично.

Собираюсь уходить. Но он не сводит с меня взгляда.

— Вы ведь навещаете Воронина?

— Да, я договорилась… сегодня перед сменой к нему заскочу и сразу сюда.

— О, не беспокойтесь. Просто любопытно. Как он?

— Нормально. Лежит, но кушает нормально. Даже попросил мяса. Стабильный.

— Мяса? Странно. Ладно… хорошо… то есть…

— Ну как-то так, да, — улыбаюсь ему. Он улыбается в ответ. Странный. Зачем всё это спрашивает…

Он поклонился, улыбнулся ещё шире. Пошёл по своим делам. Я провожаю его взглядом. Зашёл в палату. Воронин… Надо не забыть заскочить в мясной по дороге…

Ночь с тридцать первого на первое. У всех Хэллоуин. А у меня ещё одна ночная смена. Но перед ней — мой Воронин. Кучка девчонок с размалёванными лицами хихикает у подъезда. Мартышки кривляются на камеру телефона, приклеенного к железу дверей.

Он встречает меня в коридоре. Не успеваю раздеться. С пакетами выпроваживаю его в комнату. Бурчу, укладываю обратно в постель. На подносе недоеденная каша. Старик кряхтит, смотрит как-то странно. Блестящими на выкате глазами.

— Олег Николаевич, что же вы, ну в самом деле…

— Еда…

— Да, сейчас всё сделаю. Потерпите.

— Еда…

Оставляю его в постели. Поправляю одеяло. Впервые за неделю вижу его таким. На кухне беспорядок. Оставленный мною же. Ничего не успеваю с этими сменами. Довела до свинарника дом чужого человека… На скорую руку убираюсь. Хватаюсь пакета. Забыла в комнате!

Старик сгорбленный стоит на коленях. Трясётся над чем-то.

— Олег Никола…

Понимаю. Срываюсь с места. Поздно. Жёлтые зубы вцепились в свежий кусок говядины. Тощие пальцы дрожат, сжимают добычу.

— Что же вы! Зачем?!

Пытаюсь отобрать мясо. Старик смотрит на меня выпученными глазами. Мерно работает оставшимися зубами. С боем, но забираю у него говядину. Бросаю на столик, а самого несчастного укладываю вновь в кровать. Он тяжело дышит, но без хрипов. Свободнее, бодрее.

— Спасибо, дочка, спасибо… — вырывается чёткое и здоровое из его влажного от слюны рта.

— Молчите, негодник! Что учудили!

— Спасибо, — только и говорит старик.

— Я вам дам «спасибо»! Сырое мясо! Да в таком состоянии!

— Спасибо, дочка, за всё спасибо. Отдохнуть тебе надо. Отдохнуть…

Больше он не произносит ни слова. Я укладываю его на любимый бок и готовлю кашу. Оставляю на подносе у постели. Кусок мяса убираю в морозилку. Убираюсь. Едва стою на ногах. Перед глазами всё плывёт. Чувствую, как пульсирует кровь в висках. Мозг будто в тягучем сиропе едва справляется с усталостью.

Ничего. Ещё немного осталось…

Ночная смена. Обходы, капельницы, утки. Таблетки и сопли вперемешку с влажным кашлем, стонами. Филимонова с её новым методом лечения и с перевязкой в два часа ночи…

Я тру глаза. Едва попадаю задницей в кресло на посту. Образ старика стоит перед глазами. Взгляд, полный хищного голода. Чавканье и жёлтые зубы в красном теле вырезки.

Стараюсь отбросить жуткие образы. Кофе совсем не помогает. Деревянный пол скрипит жутким и пронзительным стоном всякий раз, когда я иду по коридору. Где-то захрапел пациент. В чайнике закипела вода. Ещё одну кружку, пятую или шестую. Какая уже разница. Лишь бы дотянуть до утра. Я чувствую раздражающий зуд прямо на макушке. Его хочется разодрать руками, встряхнуть черепную коробку, чтобы только бы прийти в себя. Вернуть былую бодрость. Тщетно. Слишком долго на ногах.

Утром всё как обычно. Уколы, таблетки. Недовольные и заспанные лица. Все живы. Никто не решил отдать Богу душу в мою смену. Он приходит как всегда без опозданий. Улыбается. Здоровается. Надевает халат. Вместо чашки кофе в начале смены подошёл ко мне.

— Доброе утро, Елена. Можно?

— Конечно…

— Как там моя Филимонова?

— Хорошо. Сделала всё, как просили.

— Не возмущалась?

— Немного…

Улыбается. Здоровается с пациентом. Смотрит куда-то в коридор. Возвращается ко мне.

— Вы хорошо себя чувствуете? Вид у вас… болезненный.

— Спать хочется. Всё хорошо.

— Вы до десяти сегодня?

— Да…

— Я поговорю с Королёвой, чтобы она отпустила вас пораньше.

— А как же…

— Я придумаю что-нибудь. Надо будет — сам утки с капельницами поставлю.

— Зачем же…

Улыбается. Ничего ты не поставишь. Не справишься. Не сможешь…

— Не переживайте за меня. Вы о себе позаботьтесь.

— У меня всё хорошо, правда.

— Охотно верю… — ещё одна улыбка. Обернулся к пациенту. Болтают. А я смотрю на него и вижу лишь сплошное белое пятно халата. Больше ничего. Разноцветные мушки заполняют всю периферию. Сужают всё до центральной точки. Белой, яркой, живой…

— Елена… Лена…

Прихожу в себя. Мушки никуда не делись. Едва различаю его лицо.

— А как там ваш Воронин?

— Нормально.

— Идёт на поправку?

— Похоже. Вчера даже меня лично встретил. Правда, вредничал немного…

— Встретил? — поднимает брови домиком. Улыбка едва проблёскивает. — Сам? Это как?

— В коридор вышел. Пришлось отругать.

— Ничего себе. Я, конечно, не сомневаюсь в ваших способностях сиделки. Но я ещё не видел, чтобы колясочников за неделю на ноги ставили. Вам срочно нужен отдых, Елена. Идите домой. Не беспокойтесь, с заведующей я поговорю…

Колясочник? Что он такое говорит? Её Воронин и колясочник… Он же… он же…

— Колясочник? Да?

— Конечно. С рождения, если память мне не изменяет. В его истории болезни указано было. Поберегите себя. Отдохните.

— Хорошо, спасибо, спасибо…

Я не верю. Ни одному слову не верю. И себе не верю. Поэтому собираю вещи, ещё раз благодарю его и бегу к старику. Сквозь мушки, усталость, на первый автобус, на долгие пятнадцать минут в тепле в борьбе со сном. К нему… Чтобы убедиться…

На пороге чувствую стойкий сладковато-приторный запах вперемешку с кислятиной щей, готовящихся в одной из квартир. Первую дверь открываю дрожащими руками. Вторая поддаётся легче, запах усиливается. В коридоре разбросан мусор. Обувь сбита в кучу. Старые куртки ощетинились облезлым мехом воротников. Гнилостный запах бьёт прямо в мозг. Сердце колотится. Прихожу на мгновение в себя, только чтобы вновь окунуться в дымку усталости.

Пакеты с едой стоят нетронутые. Три, пять… Семь пакетов бросаются в глаза из кухни справа. От них несёт так сильно, что я не выдерживаю. Прикрываю нос и рот тканью кофты. Комната старика. Оттуда несёт куда сильнее, чем из кухни. Боюсь каждого шага. Каждой новой мысли, что всплывает в истощённом мозгу.

Он лежит на кровати. Так же, как я его и положила. Лысая голова почернела. На подносе у постели — покрытая плесенью каша. Несколько порций. Запах пробивает ткань кофты. Меня тошнит, но в больнице и не такого нанюхаешься. Держусь. Не хочу идти. Но иду. Мусор. Объедки под ногами мешают двигаться. Покрывало покрылось рыжими пятнами. Из-за плотных занавесок едва пробивается свет от серого солнца.

Почерневшие руки прижаты к подбородку. Глаза помутнели, жёлтые зубы и высушенные губы ещё помнили вкус каши. Плесень и остатки еды покрывали каймой провал рта. Ложка с разноцветной кашей валялась на полу. Множество ложек валялись на полу…

Сердце разрывает от боли. Я не могу больше стоять. В ужасе пячусь и падаю. Ноги толкают меня к батарее. Из глаз текут слёзы. Я закрываю лицо ладонями. Вдыхаю трупный запах и едва не выворачиваю желудок. На полу, под столиком, лежит кусок вчерашней говядины с хорошим отпечатком двух рядов зубов… Целых…

Что же я наделала… Что же натворила?

Меня раздирает отчаяние и ужас. Я больше не могу. Моё тело сотрясает и

стерика.

Перед тем как потерять сознание, я слышу отчётливое и нежное:

«Спасибо, дочка, за всё спасибо. Отдохнуть тебе надо. Отдохнуть…»