Ночная прогулка

Глава 1

Ночная прогулка

«Одиночество — это ещё не самое плохое, когда оно заперто в четырёх стенах. Хуже, когда оно начинает бродить за тобой по пятам». — Харуки Мураками

Глава 1.

Меня зовут Альфредо. Я живу в пригороде Оттавы, километрах в двадцати от черты города. Ну, Оттава… значит, я живу в Канаде. Мне двадцать пять. И я просто сижу. Сегодня, как, впрочем, и всегда, я выпил слишком много бренди. Глаза слипаются. Засыпаю…

В пьяном угаре мне снился какой-то бред, в последнее время я только и делал, что смотрел всякие бредовые короткометражки и глушил алкоголь. Оттуда и такие чертовски странные, липкие сны.

Спустя несколько часов мертвенного сна дом пронзил душераздирающий скулёж.

Я резко вскочил с просаленного, противного дивана. Этот диван был противен всем, начиная от его лоснящейся, пролёжанной обивки из дешёвой экокожи, заканчивая внутренним составом. Местами из проплешин обивки испуганно выглядывал грязно-жёлтый поролон — точь-в-точь как в старых плюшевых игрушках, которые десятилетиями пылятся на полках застеклённых шкафов-стенок. Держалось всё это убожество на разбухшем, пахнущем сыростью каркасе из прессованного ДСП.

Когда я рывком вставал, диван издал жалобный, внутриутробный визг продавленных, перекрученных пружин. От этого звука по всему моему телу пробежала противная дрожь, и я поспешил сесть обратно. Снова раздался тот же металлический скрежет… Но я уже не обратил на него внимания. Вернее, я и не заострял его до этого — эти телодвижения были чистыми рефлексами, выработанными годами нищего быта.

Послышался мой сонный, хриплый голос: — А? Ч-что это за визг? О, С-сель, это ты?

Сель — это мой пёс. Я решил назвать его в честь моей покойной тётушки Сейли. Сейчас её дом перешёл ко мне. На самом деле я его искренне ненавижу: он отвратителен. Старый одноэтажный разваливающийся барак, внешне схожий с домами из глухих российских деревень, но в разы печальнее. У тех деревянных зданий из интернета есть хотя бы своя неповторимая атмосфера и любящие, живые хозяева, а этот дом тётка перед смертью запустила совсем.

Но я не могу жаловаться, работы-то у меня нет. Живу я лишь на пособия по инвалидности. Из-за врождённого дефекта у меня отсутствует несколько позвонков из поясничного отдела. Мой позвоночник вечно неестественно изогнут, а каждый мой шаг сопровождается дикой колющей болью, будто мне шило в жопу вставляют, но государству до этого нет никакого дела — мой рот лишь затыкают этими ежемесячными копейками, иногда мне их даже на таблетки не хватает. Мне даже эвтаназию предлагали… сучьи благодетели. Поэтому об аренде или покупке другого жилья история умалчивает.

Я часто хожу в гости к своим «друзьям» из самого центра Оттавы. Когда я вижу их красивые, идеально вычищенные дома, стильно-белый минималистичный ремонт, а у кого-то даже прислугу — мне становится физически плохо. Душно от осознания собственного жизненного статуса. У меня в распоряжении есть лишь гнилой, скрипящий паркет и тусклые жёлтые лампочки в пыльной люстре. Ниже черты бедности, так сказать. Конечно, выживать можно, но всё это так чертовски давит на мозги.

Особенно сейчас, в две тысячи тридцать седьмом году. Это безумное время, когда вокруг ни у кого уже нет привычных телевизоров и кнопочных телефонов. Но у них их нет, потому что эти гаджеты безнадёжно устарели и сменились технологиями будущего. А у меня их нет просто потому, что у меня нет денег.

Кстати, собаку мне как раз подарили эти уроды-друзья, знают же, что у меня аллергия. Но то ли из-за слабости, то ли из жалости к собаке я принял этот «подарок». Сейчас я живу на фармацевтике, чтобы держать его у себя. Это небольшая длиннолапая собака породы эстонская гончая. Забавно, что я даже не знаю, где находится Эстония. Так это ещё и охотничья собака, а какой я охотник, разве что за ещё одним днём своей бессмысленной жизни. Но пёс действительно красивый, хотя и изрядно растолстел от плохого корма.

Работы у меня нет из-за того, что я забросил учёбу… Почему? Потому что я не смог терпеть издёвок со стороны ровесников. Чаще всего из-за финансового положения моей семьи.

Особенно я ненавидел одного человека — задиру Била. Ещё тогда, в школе, я придумал ему прозвище — Билли Ногами. Потому что обычно он валил меня на землю и бил ногами по почкам, чтобы не оставлять синяки. Наверное, мой мозг придумал это забавное прозвище, чтобы защититься от этого гнёта со стороны общества.

Практически всегда я возвращался домой весь в ссадинах, грязной и протёртой асфальтом рубашке и порванных на мотне штанах. Тётушку это очень расстраивало.

Я не знаю почему, но я виню себя в смерти тёти, хотя она умерла от рака. Наверное, я ни в чём не виноват, её убило курение. Болезнь заметили, когда она уже была неоперабельна… Всё, что я мог делать — уделять ей внимание.

Визг собаки повторился вновь.

Я потряс головой, чтобы выкинуть все эти проблемы из головы, ведь сейчас меня больше волнует не это. Мои ноги свесились с просаленного дивана. Я медленно встал, ощутимо пошатываясь от огромного количества алкоголя, всё ещё гулявшего в крови.

— Ну ты чего, Жулька? Иди сюда, Боник, чего расплакался? — хрипло сказал я. К слову, я часто называл Селя подобными ласковыми прозвищами, когда мы оставались наедине.

В темноте мой тусклый взгляд с трудом сфокусировался на электронных часах. Они ядовито-зелёными квадратными цифрами безжалостно диктовали время: два часа и сорок восемь минут ночи.

— Ого, хера я поспал!.. — пробормотал я, потирая слезящиеся глаза. — Мы же ведь часов пять назад должны были прогуляться. Видимо, ты сильно хочешь в туалет?

Собака бешено виляла хвостом из стороны в сторону, искренне радуясь пробуждению хозяина, и преданно заглядывала мне в лицо своими умными глазами.

— Ладно, ладно, ща буду собираться! — негромко прокричал я, похмельно шатаясь и на ходу цепляясь за дверной косяк, уходя из зала.

Видимо, пса действительно прижало, раз он сорвался на скулёж. Обычно Сель — парень терпеливый и не издаёт ни единого лишнего звука, за исключением вечного раздражающего цоканья когтей по старому ламинату.

Я зашёл в спальню. Открыл старый шкаф, сделанный из лакированной еловой фанеры… В нём было пусто…

— Тхх… — нервно простонал я, уже потрясываясь от холода, ведь заснул я полностью голый.

Точно, я же не включал стиральную машину с конца осени.

— Ладно, достану грязное! — сказал я то ли себе, то ли вечно издевающейся надо мной судьбе.

В ванне, где стояла стиральная машина, было ещё хуже. Температура там была как в морге, как, впрочем, и атмосфера. Я встал на зябкий и липкий от конденсата бетонный пол, походивший больше (из-за облупившейся багрово-коричневой краски) на ржавую плиту, желающую твоей смерти от столбняка. Холод пронзил мои босые ноги, спазмом пройдя по моей измученной жизнью пояснице.

— С-сука! И опохмел не нужен! — прошипел я сквозь зубы, облокотившись всем весом на крышку стиральной машинки, чтобы не разбить голову о дверной косяк.

Отдышавшись, я направил свой взгляд на иллюминатор машинки. Решившись, я наконец-то нагнулся, параллельно рукой дёргая дверцу. С привычным хлопком она открылась — повеяло кислым молоком и чем-то ещё, схожим с мочой.

Я рефлекторно клюнул воздух носом от рвотного позыва, после чего одной рукой (вторая по-прежнему была зацеплена за машинку, чтобы снизить нагрузку на спину) начал выгребать сырые и спревшие вещи прямо на пол. Из всей этой блевотной кучи я вытащил всего три вещи: дебильные треники с надписью «New York 1831» в зоне паха, трусы синего цвета фирмы «Big Boss» и чёрную синтетическую футболку. Хоть она и не была сырой за счёт материала, но на подмышках и под животом имела отчётливые белёсые линии соли, оставшиеся после выпаривания влаги из пота. Кое-как я напялил это всё на себя.

По-прежнему скрюченный, я выполз из ванны. Проходя мимо зеркала, я в него глянул. Это было моей ошибкой. В очередной раз я понял, почему не смотрюсь в зеркала. Я был больше похож на сгнивший труп кота породы сфинкс. Такой же лысый, толстый и морщинистый, кожа уже потеряла прошлый розовый оттенок и стала бледно-бежевой, покрытая синяками, напоминающими трупные пятна, глаза навыкате бледно-голубого цвета. Всё, чем я отличаюсь от сфинкса, так это тряпьё, натянутое на меня. Будто я наркоман солевой. Возможно, если бы не резус-конфликт в утробе моей матери, я был бы довольно красивым. Но, видимо, не повезло.

После этих кратких раздумий я поспешил отвернуться от зеркала. Я пошёл дальше, цепляясь за стены и косяки.

— Бонь, иди сюда! Я собрался! — крикнул я, наконец войдя в прихожую. К этому моменту спину уже отпустил тот спазм.

Послышалось громкое, радостное цоканье когтей. Пока пёс бежал, я накинул на себя самую дорогую вещь в доме — куртку от фирмы «New Delance» (она стоила около шестисот долларов на 2010 год, досталась мне от отца после его кончины, он тогда откладывал на неё с каждой зарплаты полгода). Засунул ноги в старые валенки.

Пёс прибежал и прыгнул мне на грудь, виляя хвостом (он часто так делал, когда был встревожен чем-то: рывком запрокидывал передние лапы в воздух и ронял мне их на грудь). Я погладил его и аккуратно, взяв за передние лапы, спустил на землю. В спину ещё раз кольнуло, я резко разогнулся, встав солдатиком, как дворник автомобиля в верхней его точке. Снял поводок с вешалки для одежды, встал на колено и, попытки так с десятой, зацепил карабин за кольцо на ошейнике. После чего встал, громко чихнул от резкого зуда в носу, вызванного запахом Селя, и, поворачивая в сторону двери, не глядя, взял фонарик с высокой чёрной тумбы.

— Ну что, готов? — хрипло прошипел я из-за поднявшейся в горло мокроты после чиха и схватился за грубую деревянную ручку двери...

Глава 2.

Дверь, прилипшая от холода, не хотела отходить. Я со всей силы пнул её внутренней стороной стопы, словно это был футбольный мяч. Получилось довольно неуклюже, но она наконец отошла, с таким грохотом, будто за ней рухнул вагон, гружённый углём. Причиной этого были окоченевшие петли, лёд в которых не хотел отпускать дверь без боя. Впрочем, им были покрыты не только они: буквально всё крыльцо замело так, что вместо привычных ступенек передо мной оказалась гладкая крутая горка. Это, конечно, было ожидаемо, ведь на улицу я не выходил с момента первого снега, то есть примерно месяц.

Я подсунул перило себе под мышку, как костыль, и потихоньку стал толкать себя вперёд, маятником, словно инвалид-колясочник, раскручивающий колёса. Когда я спустился, повернувшись назад, я заметил, как Сель не сдвинулся с места, он так и стоял на вершине лестницы, будто царь на своём высоком троне, словно он хотел показать своё величие или превосходство надо мной. Мне стало слегка обидно. Я нажал на кнопку пластикового улиткоподобного поводка, блокируя ленту, и легонько, монотонно стал дёргать её на себя, привлекая внимание собаки. Пёс резко сменил тон: он завилял хвостом и, беспорядочно и быстро перебирая лапами, забавно съехал со ступеней прямо ко мне.

Мы вышли со двора. Перед нами предстала улица, знакомая мне с самого детства. В детстве я любил биологию, и, наверное, поэтому её строение всегда напоминало мне какого-то гигантского кольчатого червя. Прямая асфальтированная дорога — это его брюшная нервная цепочка. Дома, замершие по обе стороны, образуют магистральные кровеносные сосуды. А одинаковые пластиковые почтовые ящики у каждого участка казались мне парными метанефридиями — выделительной системой этого чудовища. И всё это убожество одинаковыми и бесконечными сегментами уходило на километры вперёд, растворяясь в ночном тумане. Как и свойственно этим созданиям.

И вот, мы пошли вдоль этой цепочки, преодолевая сегмент за сегментом и разрушая своими шагами гробовую тишину канадской ночи. Сель уверенно шагал впереди, а я тихонько ковылял сзади, борясь с подступающей к горлу рвотой, ведь алкоголь дал о себе знать. В таком темпе мы прошли минут десять, после чего остановились на развилке. Выбор стоял между лесом и парком.

-Так, Сель, куда же мы пойдём? - спросил я у собаки. Ответа конечно же не последовало, а я в очередной раз поймал себя на мысли, насколько же я одинок. Взяв инициативу на себя, я решил пойти в лес: ненавижу нынешних подростков, а в парке их обычно много даже в это время. Я в детстве боялся глянуть в сторону старшеклассника, а они могут и взрослому мужику пендаля отвесить.

Мы повернули направо (в сторону леса). Там проходила узенькая тропа, даже сюда кто-то ходит.

Свет уличных фонарей до сюда не доходил, поэтому я достал подготовленный перед выходом фонарик из кармана куртки и провернул его головку (так он включался).

Случайно я оступился и наступил мимо дорожки - моя нога провалилась по колено, после чего я сразу понял, куда пошёл. Меня это немного напрягло, но я решил не давать заднюю, тем более псу так нравилось прыгать по этим сугробам, словно дельфин, хотя, с его бело-чёрной раскраской он больше смахивал на косатку. Меня это ухлебнуло, моя первая улыбка искренняя с момента смерти тёти. Это дало мотивацию идти дальше, несмотря на боли в спине.

-Хррр-ись. - подозрительный звук за моей спиной вклинился нашими шагами.

-Ч-что это такое? - спросил я вслух, направив тонкий свет фонарика на предполагаемый источник звука. - А, это всего лишь ветка, фух.

Хотя я и не увидел чего-то страшного, но Селя что-то явно встревожило, спустя пятнадцать минут после звука он до сих пор вел себя странно: метался из стороны в сторону, озирался по сторонам, а иногда даже скулил. Меня это поведение так же тревожило, что я сам, как параноик, стал повторять его действия.

Моя обувь уже полностью забилась снегом, а Сель всё не хотел делать свои дела. Обычно мы разворачиваемся в сторону дома, когда пёс покакает, или сам туда потянет.

За моей спиной раздался град слабеньких шлепков — это был явно не снег. Меня начала пугать лесная обстановка, хотя я и пытался объяснить себе эти шагоподобные звуки зайцем, возможно поэтому собака так себя вела. Но я решил не испытывать судьбу и повернул в обратную сторону. Как вдруг Сель встал словно испуганная кошка и сорвался на лай. Я даже не думал, что пёс такой комплекции может так выгнуться. Лес вокруг нас будто ожил. Всё вокруг пустилось в дикий уродливый пляс. Отовсюду были слышны шорохи и трески. Вся эта какофония продолжалась недолго. Мой фонарик предательски выключился, словно упал занавес для смены декораций. Всё стихло. Были слышны только чьи-то шаги, как я думал - Селя.

-Хррр-щщщ-чвк! - раздался треск в темноте, он был мокрым и каким-то мясным, словно кто-то силой разорвал кусок мяса голыми руками. От страха у меня затряслись ноги, по штанам потекло что-то тёплое.

-Фчхххк. - звук повторился вновь. Пластиковая коробка рулетки тихо щёлкнула, сматывая пустую стропу. Похоже, больше не было на том конце... -ТОП...Топ...топ... - послышались шаги. Они стремительно отдалялись от меня. Оно, похоже, уходило, уволакивая добычу в чащу.

Как только шаги стихли, свет фонарика вспыхнул, так же внезапно, как и пропал. Видимо, антракт окончен, декорации расставлены.

Глава 3.

После появления света я стал дико озираться по сторонам. Всё казалось обычным, как было до этого ужаса. Но кое-что меня повергло в шок. Боник, изуродованный, лежал на земле, вернее я даже не был уверен, он ли это. Кожа была идеально снята, словно сняли филе, только наоборот. Передо мной лежал бордово-красный сочащийся кусок мяса, смутно напоминавший собаку. Брюхо его было вспорото глубоким рваным разрезом: от паха до грудины. Всё, что внутри живота было скрыто завесой пара. В моей голове всплыл отрывок из детства, когда мой старший брат, смеха ради поймал лягушку, и, засунув пальцы в её рот, вывернул её, словно носок. Тогда, от ужаса я долго не мог сдвинуться с места, скованный собственным телом. В этот раз произошло то же самое: в ступоре я просто пялил на труп.

Через несколько минут оцепенение спало. Я инстинктивно побежал. В моей голове не было абсолютно ничего, никаких мыслей — я просто бежал, спотыкаясь и проваливаясь в сугробы, как можно дальше от этого проклятого места.

Я слышал вокруг себя щелчки и скрипы сломанных веток. Но они были словно искажены: они напоминали голос Селя при лае. Этот глухой низкий тембр: словно кто-то кричал в железную бочку.

Я остановился только когда в моих глазах стало темнеть от недостатка кислорода. После остановки у меня разболелось всё тело, а в легкие словно слиплись. Казалось, что сейчас я просто умру. До этого я вообще не бегал: на физкультуру у меня было освобождение по понятным причинам.

Отдышавшись, я понял, что потерялся. Я стал медленно идти по своим шагам назад, передёргиваясь от каждого шороха.

Вдруг, с дерева что-то спрыгнуло. Передо мной стояло какое-то странное и пугающие существо. Оно было гуманоидным, ростом примерно два метра. Его тело состояло из перекрученной чёрной коры, которая лопалась и трещала при каждом движении. Что-то между человеком и сосной. Существо постоянно, неестественно дёргалось, словно его ломало в жутком эпилептическом припадке: голова резко падала на плечо со звуком ломающихся сучьев, а руки, внешне схожие с ветвями, хаотично летали из стороны в сторону. Теперь мне стало ясно, откуда были все эти звуки. На голове находились многочисленные наросты, в углублениях которых были небольшие оранжево-красные глаза. Не знаю, имели ли они хоть какой-то смысл, ведь они не имели фокуса на каком-то объекте, а случайно вращались в орбитах и располагались по всей поверхности головы. Там, где у людей находится лицо, был вертикальный рот, наполненный сотнями тонких зубов, выглядело это словно щётка во рту кита, но предназначенная не для фильтрации, а для распила костей.

Ломанными, хромающими движениями оно двинулось ко мне. Фонарь опять погас. Но я был рад этому: не хотелось видеть ещё и свой живот вспоротым. Я со всей силы зажмурил глаза так, что стал видеть причудливые узоры, как в чёрно-белом калейдоскопе. Вдруг, я услышал лай. Открыв глаза, фонарик работал. Того существа уже не было, на его месте стоял мой, целый и невредимый, пёс.

-С-сель? - спросил я, не понимая, что только что пережил.

Собака радостно виляла хвостом.

Я схватил его за ошейник и побежал так быстро, как только мог. Мне уже было без разницы на него, на себя, я действовал бессознательно. Мой мозг был занят другим - объяснением произошедшего самому себе.

Пробегая место, которое недавно было местом смерти селя, я обнаружил, что никакого трупа не было, более того, даже капли крови. Это окончательно дало мне понять, что ничего плохого не случилось, это лишь была “белка” от алкоголя или нехватки кислорода. Но шаг я не сбавил.

Через минут двадцать мы уже подбегали к лестнице. Позабыв о оледеневшем снеге на ней, я побежал и грохнулся. Благо сугробы подле неё были глубокими, и это падение лишь привело меня в чувство. На втором разе я уже смог зайти в дом.

Глава 4.

Загорелась тусклая жёлтая лампочка прихожей. При свете я заметил, что где-то потерял свой валенок, и непонятно сколько времени бежал босой ногой. Она была вся красная.

-Да что сегодня творится? За что мне всё это? - прорычал я, снимая второй валенок.

Я решил отложить свои проблемы на потом и накормить пса: он намучился не меньше моего. Я достал из шкафчика над раковиной пакет сухого корма для собак “Doggy style”. К слову, он был довольно вкусный, иногда я его ел, как закуску к алкоголю. Я насыпал полную алюминиевую миску корма, после чего посмотрел на пса, сидящего рядом. Он не стал есть, странно, он всегда ел, всегда клянчил еду, даже когда был сыт. Вместо этого он просто пялился на меня не мигая, в тот момент его взгляд мне показался каким-то странным, будто он не просто животное. Я решил не разбираться, ведь я был весь мокрый, и нога решила дать о себе знать.

-Пора в душ. - подумал я, заходя в ванную.

Я зашёл и по привычке провернул барашек ручки, запирая дверь, хоть я и живу один, но с детства привык так делать. Вместо утренней атмосферы морга - сейчас мне она казалась довольно теплой и уютной. Я запустил горячую воду и сунул под неё ногу.

— Ы-ы-а-а-а-х - закричал я: ужасная боль, словно от ожога сжала мою ногу.

Когда боль отошла я вспомнил, что с обморожением нельзя лезть в горячую воду. После чего принялся отогревать ногу полотенцем. Через минут тридцать мне стало лучше, и я смог забраться в ванную и полноценно начать мыться.

Собираясь начать тереться мочалкой, я выключил воду. Вдруг, я услышал глухой звук удара о дверь ванны. Потом ещё один. И ещё. И ещё. Промежутки между ними были довольно большими, словно тот, кто бил, брал огромный разбег, желая выбить дверь. Я, переутомлённый от этого всего, просто продолжил мыться, не обращая внимания на стук. Мой мозг уже переполнился - для новых эмоций места нет.

Я помылся, включил воду. Как только я наступил на пол - звуки за дверью прекратились. Я оделся. Открыл дверь. Перед дверью лежал сель, с в кровь разбитым лбом, и смотрел на меня. После того, как я моргнул, гематома пса пропала. Я снова спихнул это на галлюцинации. Но, странно, Сель всегда спал либо со мной - в зале, либо на кухне - прямо у своей миски, здесь он не лежал никогда.

-Бонь, ну ты чего? - обратился я к псу. - Тоже испугался, да?

Снова мне в глаза бросился его взгляд. Форма его глаз точно изменилась, она стала вытянутой и “острой”, как у орла. Но сейчас я точно не в состоянии с этим разбираться.

Я направился в зал, туда, где началась эта безумная ночь. Лёг на диван и укрылся колким синтетическим одеялом без пододеяльника. И вот, наконец-то, покой! Но заснуть нормально у меня не получалось, часа три я ворочался. Хотя, наверное, я спал это время, но короткими отрывками. То, что я не спал подтверждалось только часами, которые каждый раз, когда я на них смотрел, показывали на полчаса больше. Получился такой коллаж.

Когда мне это надоело, я пошёл на кухню и сделал себе кофе: как ни странно, но после него меня всегда клонит в сон. После чего я смог заснуть.

Но спал я не долго: меня разбудили странные звуки. Они были чем-то средним между животным лаем и человеческим смехом. Испуганный, я решил проверить. Высунув голову из-за двери, я увидел, что сель носится по комнате на задних лапах, хаотично размахивая передними, и дико смеётся. Выключатель был довольно близко, поэтому, не выходя, точным шлепком по выключателю, я включил свет. В свете люстры Сель лежал на полу возле миски и спал. После чего поднял голову и навострил уши, будто спрашивая: "Тебе чё надо? Зачем разбудил?”. Сделав глаза по пять копеек, я просто выключил свет и пошёл спать. Мне казалось, что у меня крыша поехала. Всю ночь с кухни раздавалась разные пугающие звуки, но я просто старался заснуть. Что вскоре у меня получилось.

Глава 5.

Я проснулся. В окно ярко светило солнце. Его лучи мягко падали на старую мебель. Прищурив глаза, на часах я увидел, что сейчас уже полдень двадцать первого числа. Получается, я проспал уже сутки. Но, похоже, мне это пошло на пользу: позавчерашние события мне казались просто сном. Я мягко встал с кровати, днём в доме было так хорошо и уютно, несмотря на его интерьер.

Я вышел из комнаты. Тут и закончились приятные эмоции. Я увидел, что вся мебель в доме стояла не на своём месте: от холодильника в прихожей, до стиральной машины на веранде. По царапинам на паркете были видны все треки мебели, которых похоже было много. Я ходил по дому, открыв рот корытом, и не понимал, что произошло.

Вдруг, ко мне подошёл Сель. Его внешний вид очень изменился. Он был почти лысым: лишь местами висели клоки шерсти. Рот его стал похож на человеческий, как и зубы. Морда заметно вдавилась в череп. На концах ног были не лапы, а когтистые человеческие ступни.

Я больше не смог это терпеть. Я выбежал с комнаты, где была “собака”, и быстро запер дверь. Не знаю почему, хотя я и понимал, что это точно уже не моя собака, но я решил лобзиком вырезать маленькое отверстие в двери так, чтобы можно было подсунуть миску с едой в комнату. После чего я просто ушёл.

Прошёл целый день, большую часть которого я снова пил бренди. В этот раз не просто так: наверное, если бы не оно, то я бы выпилился. Я решил покормить псевдоселя кормом. Подойдя к двери и поставив миску, я услышал детский плач, черт меня дёрнул заглянуть в отверстие. Сель снова поменялся внешне. Теперь он был долговязым и худощавым. Кожа его стала мертвенно бледной. Он сидел в позе эмбриона лицом к стене и покачивался взад-вперёд. Всё это сопровождалось болезненным, переходящим в стоны плачем. Но долго смотреть на себя он не дал. За секунду он подлетел к отверстию на расстояние метра, после чего лёг на землю и стал смотреть мне в глаза. Его глаза были полностью чёрными, будто глазницы были и вовсе пусты, лица в темноте я разглядеть не смог. Я мгновенно вскочил и пнул ногой миску в комнату, после чего попятился назад. В дверь прилетел удар, судя по глухому звуку - не кулаком, а чем-то пошире: лицом или грудью. Судя по всему, оно пялилось на меня через дверь. Я убежал на кухню.

Я долго сидел на кухне. Ощущение того, что на меня кто-то смотрит не пропадало. Я решил, что не могу этого больше терпеть. Если это не Сель, то его надо убить, а если это Сель, то я сошёл с ума, и ему мёртвым будет только лучше. Я вооружился тяжёлым кухонным топориком для разделки мяса и направился к той двери. Настал решающий момент: я открыл дверь. Лучи света из коридора разрезали темноту, показав это существо во всей красе. Топорик от страха чуть не выпал из моей руки. Видимо, оно решило вовсе больше не притворяться псом. Это создание было длиной под три метра. Лицо больше не смахивало на собачью морду, оно было больше похоже на настоящее человеческое. Голова была непропорционально большой, а череп плоским, от чего лицо было натянуто так, что его зафиксированная “улыбка”, наполненная сотнями жёлтых зубов, схожих с человеческими резцами, буквально была до ушей. Безволосая серо-белая кожа существа была ему будто бы не по размеру: натянута настолько, что казалось, что сейчас она просто треснет, как оболочка куколки, и оттуда выберется что-то ещё более страшное. Конечности были безумно тонкими, словно вообще не имели мышц. Оканчивались они удлинёнными человеческими кистями. В сравнении, передние ноги были существенно длиннее задних. Поза его была неестественна: похожа на стойку “мостик” из йоги.

Оно зашагало ко мне, оно растягивало каждое движение, понятно, что оно просто издевается. От страха я выронил топор и начал пятиться. Через несколько шагов я упёрся в угол комнаты. Я просто сполз по стене и свернулся в улитку: теперь у стены плакал не он, а я. После этого оно мёртвой хваткой схватило меня за шею и диким рывком зажало её между потолком и стеной. Я начал задыхаться, судорожно хватая ртом воздух. Оно хохотало. Хохотало мерзким, до боли знакомым голосом Билли из моей школы. В глазах стало стремительно темнеть, а по телу разлилась финальная волна тепла.

Глава 6.

Вдруг сквозь эту удушающую тьму в мою голову хлынули настоящие воспоминания. Я вспомнил. Сель умер ещё пару недель назад... Я сам похоронил его на заднем дворе. Резко, в самый последний раз в своей жизни, я открыл глаза.

Я увидел, что в комнате нет абсолютно никакого монстра. А его шершавая, лопающаяся кожа, которая сдавливала мне горло, оказалась просто грубым канатом, густо натёртым мылом.

Теперь мне всё стало ясно.