Ночь за век

Книга мудрости

Сидит старая Равана, рукодельничает да песни поёт. Собирает тонкие тетрадки, в которые записаны древние знания, и сшивает их в большую книгу. Про что песня поётся, про то и рукоделие мастерится. Слово к слову — сплетается мотив. Буковка к буковке — нанизываются строчки. Крепко прошита кожаная обложка древней книги, да не все листы в неё вложены.

Вот взяла Равана тетрадку с записями своей пра-прабабушки Раваны. Про малых детей, про их обучение и лечение, про вкусную кашу из жёлтой тыквы, про куклу, сшитую из лоскутков любящей бабушкой, тоже Раваной, про новое синее платье. Училась пра-прабабушка в Смольном институте, почерк у неё ровный, разборчивый. Каллиграфический. Записи сделаны дорогими чернилами на тонкой белой бумаге, легко читаются.

Добавила другую тетрадь — там записи бабушки Раваны про дом и уют, про тёплую печку, про жаркую баню, про берёзовые дрова и морозную улицу. Не пришлось бабушке Раване обучаться в институте благородных девиц. Выпала ей в судьбе революция, за ней последовала гражданская война. Потом оставила след коллективизация. Прошла бабушка Равана курсы ликбеза, почерк у неё корявый, буквы ломаные. Одного хотела Равана — сохранить знания. Писала химическим карандашом на коричневой обёрточной бумаге. Главное — записать.

Есть обычные школьные тетради, в них написано про выпечку, про домашний хлеб и пироги с лесными грушами, про взвар из сушёных ягод и про чай из старинного самовара. Вот взяла тетрадку с записями про чужие судьбы. Про радости и горести. Про успехи и потери.

Сшивает Равана разные тетрадки в одну книгу, чтобы сохранить знания поколений.

Многому можно научиться по той книге, да не каждый поймёт, что там написано. Потому и передаётся книга из рук в руки, от бабушки к внучке, через поколение. Так ведётся у них в роду, и так же, через поколение, девочек Раванами зовут.

Только заметила Равана, что с некоторых пор на отдельных страницах проявляется чёрная метка. Длинная клякса — словно взмах малярной кисти, наискосок перечёркнутая тонкой белой линией.

Присмотрелась знахарка, а листы те про женскую долю. Судьбы разные — а доля одна. Одинокая.

Приходят к Раване люди, спрашивают совета, просят помощи. Никому не отказала мудрая женщина, каждому дала что нужно. Правда, не всегда легко решается чужая беда.

Так и теперь, пришла девица, попросила погадать на суженого.

Взяла ворожея тарелочку с голубой каёмочкой, наклонила слегка, покатилось яблочко наливное, показало путь и туман.

— Ой, девонька, — вздохнула знахарка, — ты ведь не с открытым сердцем. Прячешь что-то от людей.

— Верно, — созналась гостья, — прячу-то я прячу, да нет в том беды. Суженый мой на войне, а я, пока дожидаюсь его, пошла работать в театр, танцую да пою там, и тем на жизнь зарабатываю. Под чужим именем живу. Кличут меня сейчас Марьей Марьиной. А когда мой Иванушка с войны вернётся, я и из театра уйду, и имя прежнее возьму.

— Оно-то верно, — согласилась ворожея, — только рядом с твоим белым туманом клубится чужой, чёрный. И нет ему ни начала, ни конца.

Наклонила тарелочку сильнее.

— Гляди, тут разом выходит и разлука, и встреча. Одновременно. Тот туман стал очень густым, всё закрыл. А вот эта тонкая линия — вообще непонятно, к чему протянулась. Осторожна будь, никому ничего не обещай. И подарков из чужих рук не бери.

Ушла Марья, не ведая, что дома уже поджидает её письмо из деревни, с известием, что суженый Иванушка голову сложил во славу государя.

Ушла гостья, а туманный след в горнице завис.

Тогда забеспокоилась старая Равана о той, кому после неё предназначено читать эту книгу мудрости, о своей внучке, юной Раване. Хотела в её судьбу заглянуть. Только дрогнула рука, порвала исписанную страницу. Ведунья осторожно разгладила её ладонью, взяла иглу. То ли песня сбилась, то ли усталость пришла — уронила фолиант на пол, помялись листы. Снова терпеливо расправила листок за листком, бережно закрыла книгу.

Ничто не случается просто так, всему назначено своё время. Видимо, это знак: пришла пора передать древнюю мудрость младшей Раване.

Варварушка

До семнадцати лет жила Варварушка в родительском доме в любви и неге. Родители в ней души не чаяли. Приглашали к ней учителей, чтоб научили её чтению и письму, французскому языку, игре на клавесине, танцам и пению. Дворянским детям полагалось всестороннее обучение. Няня Прасковья Минишна нарадоваться не могла на свою воспитанницу. Однако при всей внешней скромности Варя оказалась и на язычок востра.

— Уймись, молчи, — увещевала нянюшка, — а то всех кавалеров распугаешь! К такой язве и свататься никто не захочет.

— Ах, няня Паня, — смеялась Варенька, — кому на судьбе написано, тот мимо не пройдёт!

Прасковья только вздыхала.

Папенька с маменькой иногда вывозили Варю в свет, да и к себе в Сосновое частенько гостей приглашали. Уже заглядывались на красавицу соседские юноши.

Но нежданно пришла беда.

В семнадцать лет осиротела Варварушка. Отец её разбился упав с лошади, а мама не смогла пережить горе и в одночасье померла от сердечной болезни. Так Варя совсем одна осталась. Долго лила горючие слёзы, оплакивала рано ушедших родителей. Только Прасковья Минишна оставалась при ней.

— Перестань, будет тебе плакать, милая, — говаривала старая нянюшка Прасковья, — от слёз глаза выцветают.

Прислушалась Варя к няниным словам, перестала рыдать. А может, к тому времени слёзы сами по себе иссякли.

Сшила ей Прасковья новое платье. Нарядилась Варя, то и дело в зеркало поглядывает. Действительно, хороша, жалко такую красоту слезами портить. И стройна, и высока, и кудрява, вся в батюшку, любо-дорого смотреть.

Папенька-то её был дворянин, проживал в собственном имении. А вот не стало его — кто ж теперь за поместьем присмотрит? Наследница слишком юна. И где ей опыта набираться?

— Погляди на Ефрема, — опять подсказала Прасковья, — наш управляющий — умный мужик, его надо про всё спрашивать. Глядишь, и не допустит разорения.

— Ах, няня Паня, что бы я без тебя делала!

Призадумалась Варя, да и приказала Ефрему каждый вечер отчитываться, что за день сделано. Он всегда подробно рассказывал, так что она разобралась потихонечку, что впредь нужно делать.

Всё б хорошо, да только неизвестно, оставит ли государь её хозяйкой. А ну, как посчитает имение выморочным да отдаст кому?

Очень беспокоили Варвару такие мысли, но как лучше поступить — она не знала. А чтоб не мучиться от неизвестности, решилась написать к государю императору.

Подробно описала состояние поместья, и сколько в нём крепостных, да что в полях выращивают, и каков годовой доход — всё рассказала. Но видно, не ко времени попало письмо в государевы руки. Решил он передать имение Сосновое надёжному человеку, о чём и уведомил нынешнюю владелицу в ответном письме.

И неизвестно, что б с ней стало, да тут приехал новый хозяин.

Вяткин Дмитрий Ардальонович, сорокаосьмилетний офицер, прослужил верой и правдой государю двадцать пять лет и вышел в отставку. За верную службу император ему имение то и пожаловал. А когда приехал Дмитрий в своё новое поместье, увидел, что там дочь прежнего владельца осталась. И тогда, чтоб не гнать сироту прочь, обвенчался с ней, да и зажили вместе. Десять годов прожили, лад и согласие всегда царили в их доме.

Только единожды покинули они свой дом, когда государь император вызвал героя Отечества для вручения ему ордена Андрея Первозванного. Да и подзадержались тогда в столице, получив от государыни приглашение на святочные гулянья.

Матушка-императрица приблизила к себе Варварушку и ежедневно с ней беседовала за чаем. Всё расспрашивала про жизнь провинциальную, про развлечения, принятые в их местности, про обычаи да традиции. Всем интересовалась императрица, много чему удивлялась. А про некоторые забавы особо усердно выпытывала, чтоб завести их у себя при дворе.

По вечерам ходили супруги на балы. Дмитрий Ардальонович сам не танцевал, старые раны не тревожил, чтоб не разболелись невзначай, а тихо сидел за карточным столом. Но юной Варваре позволил танцевать с молодыми офицерами.

Ах, как Варя любила вальс! Какие галантные кавалеры её приглашали! Корнет Троекуров, известный щёголь и повеса, вальсировал с нею и нашёптывал комплименты на ушко. Голова её кружилась, и не понимала Варенька, то ли от танцев, то ли от тех дерзких комплиментов. Ежечасно видела Варварушка внимание кавалеров, и оттого поселилась в её душе радость.

А когда возвратились из столицы, нежданно пришла беда в их дом, занемог Дмитрий Ардальонович. Скольких лекарей приглашала Варвара Георгиевна, да не смогли они одолеть его хвори. В одночасье жизнь перевернулась. Ранней весной преставился Дмитрий, а Варварушка, совсем ещё молодая, вдовой осталась. Повторно осиротела.

Перестали приезжать в их поместье гости, да и её к себе никто не звал. Потянулись унылые дни. Только Прасковья скрашивала её одиночество.

С утра отдавала Варя распоряжения по хозяйству, шла в часовенку на молитву. И перед обедом молилась, и после ужина. Несколько лет провела она в одиночестве, не выходя в свет.

Но не забыла о ней государыня императрица. Однажды к рождеству прислала письмо, да наказала по первому теплу явиться к ней. Варя смутилась: как можно, она ж недавно овдовела, всего только пять лет прошло, что люди скажут?! Однако не решилась ослушаться, и по весне отправилась ко двору.

Мария Фёдоровна встретила её ласково. Даже позволила заходить к ней в неурочное время.

Скоро объявили, что императрица устраивает весенний бал. Совсем Варя расстроилась: как можно идти на бал в трауре! Но всё же чёрное платье снимать не согласилась.

За обедом Варвара искала взглядом корнета Троекурова, однако не нашла. А расспрашивать императрицу постеснялась.

После обеда подошла к Вареньке статс-дама самой государыни, княгиня Долгорукова, завела светскую беседу. Вот уж кладезь информации! Не задав ни единого вопроса Варя узнала обо всех. И выяснила, что тот самый господин Троекуров сейчас на Кавказе, воюет против турок.

Ах, жаль, что такой интересный собеседник отсутствует, но зато и соблазнов осталось меньше.

В танцевальной зале Варвара спряталась за колонной, присела на диванчик-канапе, хотела отсидеться до конца бала, а утром возвратиться в поместье. Не тут-то было! К ней подсел мужчина, представился хрипловатым голосом:

— Граф Воронков Алексей, — и скромно улыбнулся.

Эта улыбка растревожила Варе душу. Так ласково улыбался только муж её, Дмитрий…

Весь вечер просидели они за колонной, разговоры говорили, и ни разу не смутил её Алексей ни бестактным вопросом, ни шуткой неуместной, ни дерзостью. А голос его напоминал голубиное воркование. Столько понимания, столько участия увидела она в нём, что сразу доверилась полностью.

Глубокой ночью проводил Алексей Варварушку до личных апартаментов, да и напросился на чашечку чаю.

Смутилась Варя, однако же из вежливости пригласила его к себе. Приказала горничной подать чай, и сразу отпустила её. Он опять долго рассказывал интересные истории. Она смотрела в добрые карие глаза, всё насмотреться не могла. Протянула руку, прикоснулась к тонкому шраму, наискосок пересекающему левую бровь.

— А это…

— Война…

Она подумала, что он сможет защищать, надёжно охранять её жизнь, как Дмитрий, и доверчиво прислонилась к его плечу.

Он осторожно, один за одним, целовал ей пальцы, надел колечко… Затрепетало Варино сердечко, и время перестало существовать.

Утром Варенька проснулась в смятении: «Что я натворила! Что теперь делать?!» Полежала, вспоминая страстные объятия, нежные губы, жаркий шёпот. А слова! Он сказал: «Милая Варварушка, отдайте мне Вашу молодость!» Да такому всё отдашь. Её престарелый муж не был столь страстным.

И она ответила не задумываясь: «Вся моя жизнь принадлежит Вам!»

Ах, с этим графом можно жить в счастии!

Варя осторожно приоткрыла глаза, взглянула на соседнюю подушку. Никого. Куда же подевался граф? Может, вышел распорядиться, чтоб подали утреннего кофею?

Встала, размяла затёкшие ноги, прошлась по комнате. Тихо.

Медленно переступая зашла в гостиную, посмотрелась в зеркало.

Оттуда выглянула седая старуха.

Она не поверила зеркалу, торопливо собралась и вышла в коридор. Горничная удивилась её появлению, крепко взяла под руку, отвела на кухню, велела дать гостье каши.

Много раз повторяла Варя, что она — вдова Вяткина Дмитрия Ардальоновича, что её имя — Варвара Георгиевна, да только ей не верили. Варварушка, вестимо дело, молодая, статная, а тут — эвона что.

К обеду выяснили, что граф Алексей Воронков уехал ещё ночью. Один. Куда исчезла Варвара Вяткина — так и осталось неизвестным. Может, домой уехала, давно ведь собиралась.

А сумасшедшую старуху, которая появилась незнамо откуда, вскоре отвезли в монастырь. Да там и оставили.

Глашенька

В Ольховке по осени началась эпидемия чёрной оспы. Заболевшие жаловались на жар и жажду, на ломоту и усталость, на неприязнь к яркому свету. Через несколько дней кожа покрывалась гнойными пузырями, и люди в страшных мучениях умирали. Редко кто выживал, а у немногих выживших на всю жизнь оставались рубцы.

Церковный староста Ферапонт каждую неделю обходил деревню, заглядывал во все избы. Редкая семья была здорова, в основном же он находил хворых либо усопших. Сам ещё в молодости оспой переболел, и теперь заходил в любой двор без боязни.

Ныне заглянул в избу Федота Васильева. Недавно шумный дом сейчас стоял в тишине. Видно, и его посетила эта болезнь, выкосила всех. Только на печи кто-то негромко поскуливал. Ферапонт заглянул на печь. Под овчинным тулупом копошился ребёнок.

Ферапонт стянул тулуп вместе с мальцом. Из свёртка на него взглянула Гланька, младшая дочка Федота, и снова заскулила. У неё не осталось сил даже чтоб заплакать. Из большой семьи выжила она одна.

Ферапонт сам отвёз сиротку на воспитание в монастырь.

— Вот тебе, матушка Феклиста, новая послушница, Глаша Васильева.

— Не Федота ли Васильева дочь? — поинтересовалась игуменья принимая девочку.

— Она самая, — подтвердил староста и стегнул лошадь.

Феклиста отвела девчушку в келью.

— Матрёна, принимай новенькую. Да сшей ей тёплое платье, зима на носу.

— А доколь она у нас будет? — полюбопытствовала Матрёна.

— До возрастания, — отвечала игуменья, — а ты будешь за ней присматривать. Только не обижай, ей и так досталось. И осиротела-то рано, и сама переболела тяжело, и на всю жизнь рябая останется…

На всю округу Матрёна слыла лучшей пряхой. И Глашу с собой стала брать в прядильню на обучение. Хоть какое ни то ремесло, а на кусок хлеба себе заработает.

Глаша — девочка трудолюбивая, смекалистая. Дома матери с бабушкой помогала прясть, и здесь быстро освоила сложное дело. А вскорости и наставницу превзошла. И тонкое у неё прядево, и ровное, и очёсков мало. Сама Феклиста похвалила её после вечерней молитвы.

— Матушка, — однажды решилась спросить Гланька, — позволь мне учиться грамоте.

— Пустая затея, — отвечала Феклиста. — Да разве ж грамота тебе хлеб даст?

— Ах, матушка! — бросилась на колени Глаша, — для хлеба я прясть научилась. А грамота мне нужна, чтоб я молитвенник могла сама читать. Позволь!

Глафира просила столь убедительно, что игуменья согласилась.

— При Ореховском приходе школа есть. Это самая близкая. Туда и ходи.

Всего за две зимы освоила тихая послушница грамоту. Лучше всех читала. А как откроет молитвенник — заслушаешься.

— «О, Многоскорбная Мати Божия, превышшая всех дщерей земли по чистоте Своей и по множеству страданий, — старательно выговаривала Глафира, отбивая поклоны, — Тобою на земли пренесённых! Приими многоболезненная воздыхания наша и сохрани нас под кровом Твоея милости, инаго бо прибежища и тёплаго предстательства…»

А кто слушал её молитвы — утирал слёзы, столь душевно она молилась.

Много лет оставалась Глаша в монастыре, а потом подошла к игуменье за советом.

— Матушка Феклиста, я хочу жить в миру, работать в деревенской школе, учительницей. Хочу деток обучать.

— И то, — согласилась та, — разве ж для пустого ты училась? Послужи на пользу людям.

И как благословение, подарила икону «Умягчение злых сердец».

Летом игуменья поездила по ближайшим приходам и нашла-таки ей место. Направили Глафиру в деревню Калиновку, в церковно-приходскую школу. Поселили в пристроечку возле тамошней школы, как раз напротив Рождественской церкви.

Зашла Глаша в ту пристроечку — впервые в жизни свой приют обрела. Осмотрелась. Напротив двери большой сундук. Открыла — пустой. Положила туда свой узелок. Возле печки стол и два табурета. За печкой полати, под ними широкая лавка, прикрытая рядном. Маленький столик возле окна, на подоконнике подсвечник. Сбоку от входа узкая лавка, на ней пара вёдер для воды. В углу — коромысло. Вот и всё имущество.

Обернулась в красный угол — там икона старенькая, без оклада. Пригляделась — «Утоли моя печали». Свою иконку рядышком поставила. Перекрестилась.

На воскресной проповеди отец Серафим, пастырь Рождественской церкви, просил прихожан помочь новенькой учительнице. Прихожане дали Глаше чугунок, миску да ложку. А старая бабушка Авдотья вышитый рушник принесла.

В начале осени стала Глафира Федотовна учить детей грамоте. Хорошие детки собрались, послушные. Если озорничает кто, Глаша не сердилась, — они же дети! А вот их родители не сильно жаловали учительницу, уж больно некрасиво она выглядела. Лицо как коряга.

Полюбила Глаша ходить в церковь к заутрене. В столь ранний час там собирались одни старушки. То очень добрые, то подслеповатые, они всегда находили для неё доброе слово. А к обедне приходили совсем другие люди. Либо слишком гордые, либо неразумные — не понять. Красивые женщины в цветастых платках называли её «страшилище». И девчата деревенские не дружили с ней, не звали на гулянья, и парни над ней насмехались. Уродливая.

Плакала Глашенька каждый вечер, да на чужой роток, как известно…

Опустилась на колени пред иконой «Утоли моя печали»:

«Пресвятая Матерь Божия, утешительница во всякой печали и заступница наша пред Господом! Даруй мне, рабе Глафире, смирения и наполни терпением сердце моё, — истово молилась Глаша. — Не дозволь впасть в уныние и не дай свершить дел опрометчивых, решений принять скорых и ошибочных. Даруй мне силы для заботы о тех, кто нуждается, — отбивала поклоны. — Даруй смирение с участью моей, ибо на неё есть промысел Божий. Даруй мир душе моей и покой сердцу. Укрепи веру мою и придай твёрдости в уповании на силу Господа, не допусти в душу мою сомнения и нечестивости».

Светлела душа её, приходили покой и умиротворение.

А посему вопреки отношению окружающих решила Глафира Федотовна остаться в Калиновке навсегда, и по-прежнему учить детей. Ведь куда ни пойди — лицо-то с собой возьмёшь!

После занятий шла в свою пристроечку, запиралась там и молилась. Просила о ниспослании доброты окружающим.

Так и жила уединённо, даже и не один год. Зимой деток грамоте учила, летом, когда в школе занятий не бывает, ходила в лес, собирала ягоды, грибы. Дома развешивала заготовки на просушку. Любила она свой собственный запас к зиме собрать.

Однажды к Калиновскому помещику Георгию Ветрову на отдых приехал давний товарищ, князь Михаил Задонский, красивый мужчина лет сорока. Увидела его Глаша, когда мимо усадьбы в лес шла. Ах, красив! Но разве с таким-то её лицом можно на князя засматриваться? Опечалилась, да и прошла мимо.

А как в лесу нашла заросли малины, увлеклась и про всё на свете забыла. Ягода крупная, душистая, так и манит. Две в кузовок, третью в рот. Все губы сладким соком перепачкала.

— Красавица, угости ягодкой! — проворковал ласковый голос за спиной.

Испугалась Глаша, бросилась было в куст, прятаться, а малинник-то колючий! Только оцарапалась вся. Обернулась, узнала князя.

— Не бойся, я не медведь, не съем тебя, — рассмеялся тот.

— Да я и не боюсь, только… — и не знает, чего добавить, очи долу опустила.

— Ягодкой угости, очень манится, а я шипов острых боюсь.

Подала ему кузовок:

— Отведайте, барин.

— Ох и сладкая твоя малина! В другой раз пойдёшь собирать — и меня зови.

Совсем засмущалась Глаша, раскраснелась: надо же, такой красавец с ней разговаривает как с ровней!

А князь — совсем немыслимое дело — взял её за руку да и говорит:

— Глянь-ка, солнце клонится за опушку, пойдём домой.

А рука у него такая тёплая, мягкая… И она пошла.

В деревню возвратились вместе.

Когда дошли до усадьбы помещика Ветрова, тот как раз подъехал к воротам.

— Михаил Александрович, неужели Вы заинтересовались нашей школой? — спросил Ветров выходя из брички.

— Ещё как, Георгий Кириллович, — отвечал князь. Завидую вашим ребятишкам. Уж больно их учительница разумна. Но может, Вы отпустите её со мной? У нас в Звонарёвском приходе учитель совсем старый, расхворался так, что не может до школы дойти. А Глафира Федотовна станет моей лучшей находкой.

— А что сама Глафира думает? — Ветров посмотрел в упор.

— Ах, Георгий Кириллович, — смутилась Глаша, — я, право, и не знаю…

— Глафира Федотовна, — учтиво молвил Задонский, — ежели Вам будет не по нраву, Вы всегда можете вернуться обратно. Либо в Архиповский скит переберётесь. Он совсем рядом, за нашей речкой.

— Если школе нужна учительница — соглашайся, — сказал Ветров.

— Завтра и поедем, — решил Задонский.

Полночи ворочалась Глаша в постели. Всё думала, правильно ли поступает. Страшно бросать обжитое место. Но если сам Ветров приказал — куда деваться!

А князь из мыслей нейдёт. И учтив, и красив, один только шрам через бровь чего стОит! А голос? А слова какие говорит! Будто дорожит ею, считает её драгоценностью.

Пожитков у Глаши оказалось немного. Всего-то пара платьев, жакет и ботинки. Да ещё книги. Собралась быстро, связала вещи в белый платочек, сверху свою иконку положила. Совсем небольшой узелок получился.

С утра князь Задонский велел заложить карету. Кликнул Глафиру. Пришла она, узелок с вещами теребит, а больше у неё и не нашлось ничего. Словно бесприданница. Зарделась, застыдилась своих мыслей.

Осторожно уселась на край лавки, узелочек под ноги положила. Князь сам взял вожжи, будто кучер при барыне. Опять зарумянилась. Ну, нельзя же о том думать! А фривольные мысли так сами и приходят.

Наконец выехали. Пока катили по полям, Глафира оглядывалась, будто навек прощалась с родными местами. А как заехали в лес — успокоилась. Смирилась с переменой жизни. Стала думать про новую школу. Как там сложится? Примут ли её ученики?

Лошади у князя резвые, быстро несутся. Спустились с горки, пересекли речушку. Как будто границу. Совсем незнакомые места пошли.

Долго ехали через сосновый бор. Потом дорога пошла вниз, в берёзовый перелесок. И тут князь остановился.

— Глафира Федотовна, извольте отобедать!

И то верно. Завтрак-то давно был.

Пока Глаша выбиралась из кареты, он уже постелил на траву маленький коврик и поставил корзинку с пирожками.

Ах, до чего ж пирожки вкусные! А ещё князь взял с собой маленький бочоночек взвара малинового.

Князь налил его в глиняные кружки, аромат свежих ягод вскружил голову.

— Ваше здоровье, Глафира Федотовна!

— И Ваше, Михаил Александрович! — смущённая Глаша прятала взгляд.

Князь придвинулся ближе.

— Глашенька, твоя доброта безгранична, — шепнул он и осторожно взял её за руку.

Она встревожилась, хотела выдернуть ладонь, но он удержал. Бережно погладил её пальцы, поднёс их к губам.

— Глаша, ты не знаешь, какая ты драгоценность!

Осторожно, сантиметр за сантиметром, он захватывал её в полон.

Ладонь… Локоток… Плечо… Надел колечко на пальчик…

Она отступала робко, с оглядкой, но и с надеждой. А вдруг это Всевышний вознаградил её за прежние страдания?

— Глашенька, не бойся меня. Я всегда смогу тебя защитить.

Ах, как хотелось почувствовать себя в надёжности! И она поверила, доверилась. Влюбилась в его бархатный голос. Прильнула к его плечу. Взглянула на блестящее кольцо.

— Глаша, душа моя, — ворковал князь, — отдай мне твою жизнь.

— Я вся твоя, — еле выговорила Глафира.

— Моя, моя, — шептал он едва касаясь губами её лица.

Над головой тихонько шелестели берёзы.

Проснулась Глаша на закате. Стояли над ней те же берёзки. Под ногами — примятая трава. Рядом коврик брошеный. Узелок с её вещами. И тишина.

— Михаил Александрович, — еле выговорила она пересохшими губами, — Мишенька…

В ответ всё та же тишина.

Поднялась с трудом, преодолевая навалившуюся слабость, дрожь в ногах.

Она посмотрела на свои руки, увидела потускневшее кольцо, дряблую старческую кожу.

— Так это… — вздрогнула от внезапной догадки, — так это он мою молодость забрал? Вон про что он спрашивал, да я не поняла…

И опустилась на колени.

В этой молитве она собрала всё: благодарность за прожитую жизнь, благодарность за то, что Всевышний указал ей правильный путь, благодарность за то, что позволил ей любить, благодарность за то, что страдания сделал короткими, и надежда, что тернистый путь завершён. А когда Глафира даровала Михаилу прощение, пришло умиротворение..

Помолившись, старая Глаша пошла куда глаза глядят, не разбирая дороги.

Ей навстречу протянулась тропа, и ангельский голос позвал её. Чем дальше она шла, тем лучше становилась дорога, тем спокойнее становилось на душе. Тем ближе поднималась она к звёздам.

И тем дальше уезжала карета.

Катюша

Бой шёл страшный, шквальный огонь немцев не давал голову поднять. Мы пытались отстреливаться, но всякий, кто хоть немного высовывался из окопа, получал дозу свинца. К тому же, от перегрева заклинило второй пулемёт. Михаил под обстрелом пытался поправить ленту, а та, похоже, засела крепко. Пока выручали нас гранаты, но я понимал, что надолго их не хватит.

Из лесочка, что выше нашего окопа, послышалась канонада. Видимо, подвезли артиллерию. Вовремя помощь подоспела.

— Врёшь, не возьмёшь! — закричал Михаил и снова застрочил из пулемёта. Парни бросились в контратаку, в азарте и я прыгнул через бруствер. И тут же меня зацепило. Пуля прошила левую руку.

Не дожидаясь конца боя я пошёл в лазарет. Рана, конечно, оказалась пустяковая. Хоть и через всё предплечье, но только лёгкая царапина. Я и сам это видел. Да ведь мне нужна иная помощь. Мне нельзя упускать время.

Я зашёл в операционную палатку. Хирург едва глянул — отмахнулся. С такой ерундой не к нему.

— Катя, сделай перевязку и дай обезболивающее.

Сестра милосердия Катерина оказалась прехорошенькой. На бледном лице выделялись изумительно-синие глаза. Она вздрагивала при каждом взрыве. Испуг придавал ей очарования, она казалась совсем ребёнком. Тем лучше.

Пока она бинтовала мне руку, я развлекал её, успокаивал и расспрашивал о семье.

— У меня никого не осталось, — и синева глаз затянулась влагой.

Я взял её ладонь, разгладил. Провёл пальцем по линиям.

— Хочешь, я расскажу о твоей судьбе? — Не дожидаясь ответа продолжил: — Ты скоро встретишь мужчину своей мечты. С ним ты не будешь ничего бояться. Ты посвятишь ему свою жизнь и умрёшь в глубокой старости.

Она взглянула на меня, и я понял, что мои слова зацепили её крепко. Этот вопрос нужно решать быстро, пока она не передумала.

Привезли обед. Я сидел на бревне, ел кашу. Подошёл солдат, весь в бинтах.

— Подви-нься, брат.

Я пересел на край, он примостился рядом. Забинтованной ладонью неуклюже поднял ложку.

— Я Ки-рил, — заикаясь представился он. — Я хо-чу в бой, а ме-ня…

— Не дрейфь, — подбодрил я, — в тылу тебя подштопают, и вернёшься.

Он вздохнул.

После обеда я долго спал. Разбудили меня только к ужину. Хорошо.

Пора покинуть это место. Но сначала дело… Колечко запуталось в подкладке, пришлось повозиться, пока вытащил.

В сумерках госпиталь затих.

Тяжело раненых готовили к отправке в тыл, лёгкие отсыпались, через пару дней им опять на передовую.

Я подошёл к измученной сестричке. Совсем юная, здесь, в полевом госпитале, при тусклом свете занавешеной лампы она выглядела неуместно.

— Катенька, я приглашаю тебя на прогулку.

— Не могу, я сегодня на дежурстве.

— Тогда и я подежурю с тобой.

Мы вышли из палатки, сели на бревно. Я обнял её за плечо, придвинул к себе, надел простенькое колечко. Она сначала вздрогнула, потом доверчиво прислонилась головой к моей груди и затихла. Того и гляди — задремлет.

Нет. Надо не так.

— Катюша, не спи, ты же на дежурстве. Давай лучше пройдёмся вокруг госпиталя.

Я помог ей подняться и повёл в ту сторону, где нет палаток, где никто не услышит, не помешает. Мы дошли до маленького оврага, там паслись стреноженные лошади. И, вот удача, на склоне обнаружили небольшой стожок свежего сена.

Я остановил её, обнял, прижал к себе.

— Катенька, ты моя радость, ты моя надежда, ты моё спасение, — шептал я в жаркие губы. И, да, в этот момент каждое моё слово было искренним.

«А может, это и есть самое главное в жизни? Остаться с ней, прожить человеческий век? Но что потом?»

Минутная слабость прошла, я снова припал к отзывчивым губам.

— Это тоже в бою? — тонким пальчиком она тронула мою бровь.

— Да, и это.

— Давно?

— Давно. — Ей незачем знать всю правду. — Катя, сердечко моё, ты отдашь мне свою жизнь? — и с волнением я ждал ответа.

— Да, да, моя жизнь принадлежит тебе, вся, без остатка, — она снова потянулась к моим губам.

Она доверилась мне, и я выпил её, выпил до дна.

Ещё более усталая, обессиленная, она уснула в том стогу, а я не попрощавшись ушёл в темноту.

В палатке снял завесу с лампы, под ярким светом увидел стопку подписанных документов, взял верхний лист. «Кирилл Захаров, к дальнейшей службе не пригоден». Ясно. Его утром отправляют в тыл. То есть, уже меня. Свернул листок, положил в карман — пригодится.

Послышался гул самолётов. Ночные бомбардировки тут в порядке вещей. Мне пора.

Я вышел на улицу. Обернулся. Окно палатки ярко светилось, нарушая светомаскировку. Пускай, теперь уже всё равно.

Прошёл к оврагу. Возле рассыпанного стожка увидел спящую старуху.

Пусть спит, недолго ей осталось.

Времени нет, нужно спешить. Бодро зашагал вверх по склону, там должен быть лес. На опушке обернулся. Первый самолёт прошёл на бреющем, сбросил бомбы. Взлетели ошмётки палатки, забегали люди, заполыхал тот стожок. Другой самолёт, третий…

Ад на земле.

Скоро от госпиталя осталось изрытое поле.

— Прощай, Катя!

Одхан

Одхан готовился к важной встрече, и уже собрался выходить, но остановился, достал старинный ларец тёмного ореха. Выбрал колечко в подарок. Этот ларец достался ему от чёрного мага. Там лежали кольца, около сотни, и дорогие, сверкающие, и попроще. Теперь осталось меньше половины. Постоял перед зеркалом. Он всегда рассматривал себя с удовольствием. Ему нравилась собственная внешность: смуглая кожа, тёмные кудри, тёмные глаза, холёные усики, рост, плечи… Да, найдётся чем привлечь женское внимание. К тому же — и опыт имеется. Постоял, слегка раскачиваясь с пятки на носок, подмигнул своему отражению, улыбнулся. Зеркало могло рассказать о нём много, о привычках, о жизни, об окружении, обо всём, кроме возраста. Сколько ему сейчас, тридцать? Больше? Но в тридцать, пожалуй, не бывает такого пронзительного взгляда. Сорок? Но эта лёгкость движений, эта стремительность походки, эта неутомимость в танцах говорили, что до того возраста далеко.

Он с удовольствием выходил в свет. Легко общался и с мужчинами, и с женщинами. На новом месте легко заводил друзей. Его охотно приглашали на балы, на рауты, на светские приёмы. Затем приглашали на дискотеки, на танцы, на вечеринки. Сейчас так же зовут на тусовки. Одхан посещал все мероприятия, но ни разу не приглашал женщину к себе. Впрочем, он всегда мог придумать убедительное оправдание, ибо постиг силу Слова.

Он привык отзываться на чужое имя, на различные чужие имена, поскольку приходилось менять их часто. Михаил, Алексей, Константин… И никогда, никогда никому не называл своё настоящее, ибо в том имени сила.

На любом мероприятии женщины увивались за ним, иногда даже ссорились между собой, так что ему приходилось выбирать. Но такие мелочи его нисколько не беспокоили. Не одна так другая. Женщины. Сколько их? Женщин всегда было много, поэтому он привык не задумываться ни об одной из них. Он даже имена своих спутниц почти никогда не запоминал. Возможно, именно по этой причине без сожаления погубил не одну.

Вдоволь полюбовавшись Одхан поправил воротничок, улыбнулся своему отражению, шагнул к двери. Неожиданно зацепился за пуфик и упал. Оторвался эполет, сломалась пуговица.

— Что за неудача? — возмутился Одхан и пошёл переодеваться. Конечно, он никогда не верил в дурные приметы, но сейчас на душе стало тревожно. Что могло измениться?

Сегодня он назначил встречу Алевтине, и хочется, чтобы рандеву прошло успешно, как и всегда. Но неожиданно ему стало не по себе. Отчего же так беспокойно?

Как будто зовёт кто, требует, но ему совсем не хочется этой встречи.

И не пойти невозможно.

Отмахнулся от суеверного предчувствия и шагнул за дверь.