Ночь в окрестностях Манежа

Глава 1

Где он, бронзы звон или гранита грань? В.Маяковский

Остановись, мгновенье! В.Гете

Отзвенел одинокий удар курантов, и Москва вдруг словно обратилась в гранит и бронзу — в центре города, цемент и гипс — на окраинах, да еще мрамор — это в основном в метро.

В окрестностях Манежа случилось так же: все стало гранитным и бронзовым. И неподвижным.

Враз замерли немногочисленные уже автомобили, только что летевшие к Лубянке и дальше — одни в сторону Сретенки, к бульварам и Садовому кольцу, другие — мимо Политехнического, к Китай-городу, Кремлю, на набережные, в Замоскворечье. Мгновенно остановилось мельтешение мелкой мороси, а лучи фар, выхватывавших ее из полутьмы, сделались как будто твердыми, осязаемыми. Перестали полоскаться на ветру, но не опали бессильно, а застыли, точно изваяния, огромные флаги над Большим Кремлевским дворцом и над Думой.

Люди, еще бродившие в этот час по площадям и улицам, тоже превратились в статуи. Даже лейтенант полиции Макеев, несший службу на углу Никитской и Моховой, у светофора, собравшегося было переключиться на зеленый, но застрявшего на желтом, и тот окаменел. Опустил веки, моргнувши, да так их и не поднял.

Словом, замерло всё до рассвета. Но не до рассвета. И не всё.

Всадник медленно поднял руку, коснулся козырька фуражки. Не поворачивая головы, лишь поводя глазами, посмотрел направо, где когда-то стояла­ гостиница «Москва», — неопределенно дернул уголком жесткого рта, — потом налево, на развеселую компанию мишек и зайчиков. Уперся тяжелым взглядом в пародию на самого себя, — в некрупного карикатурного Победоносца верхом на чем-то вроде морского конька.

Затем всадник моргнул — наблюдатель услышал бы негромкий, но четкий металлический стук, — потрепал своего жеребца по мощной шее, вытянул губы дудочкой, причмокнул. Конь тронулся неспешным шагом, вынес седока на мостовую.

— Левее, Серко, — отрывисто скомандовал всадник, чуть натянув узду.

Конь послушно повернул и, аккуратно огибая машины, двинулся наискосок через площадь.

Некто в парике, кафтане-то-ли-камзоле, штанах до колен и башмаках с пряжками сидел на скамье в позе, говорившей о сильной усталости и явном желании выпить с устатку чего-нибудь крепкого.

Почувствовав покалывание в затекших ягодицах, он выпрямил спину, вытянул ноги, разминая их. Потом встал со скамьи, спустился, прихрамывая, во двор красивого здания, выстроенного в стиле классицизма, близоруко всмотрелся в ночь. До слуха обладателя кафтана-то-ли-камзола донеслись мерные удары.

Из тумана появился всадник.

— Смиррр-на! — гаркнул он. — Ррравнение! на! знамя!

Короткоштанный вздрогнул, вытянулся в струнку, затем пробормотал что-то про себя, расслабился и сварливо ответил, сильно окая:

— Здорóво живешь, Егорушко! Все шутишь...

Всадник остановил коня, грузно спешился, протянул руку для пожатия.

— Здорóво, Василич. Как сам?

— Вот хромаю, — сообщил короткоштанный. — Выпить есть?

Всадник коротко гоготнул, за ним негромко ржанул конь.

— А как же!

Егорушко вытащил из кармана галифе внушительных размеров фляжку, свинтил колпачок, приложился, протянул Василичу.

— Благодарствую, — слегка поклонился Михайло Васильевич Ломоносов и сделал хороший глоток.

— Да уж будь, — отозвался Георгий Константинович Жуков.

— Хорошо, — оценил Ломоносов, прислушиваясь к своим ощущениям. — А то сидишь, сидишь...

— Ну, раз хорошо, тогда — за Славу! за Клыкова! — провозгласил Жуков и снова приник к горлышку. — Молодчага, что в карман мне фляжку заваял! С пониманием мужик. А закон твой, Василич, — объявил он вдруг, — говно!

— Отчего ж это говно?!

— Да оттого. Это не иначе, как Лавуазье тебя с толку сбил.

— Я первый открыл! — вскричал Ломоносов. — Это я сказал: ежели где чего убавится, то, стало быть, в другом месте столько же прибавится! Я сказал! А Лавуазье примазался!

— Ну и дурак, — веско рубанул Жуков. Конь фыркнул и подтверждающе мотнул головой. — Вернее, оба дураки. Вот, гляди, — маршал потряс фляжкой. — Сколько было, столько и осталось. Хоть всю ночь пей. А нам с тобой веселее сделалось. Так-то. А ты говоришь. Погоди, сейчас закусим. Серко, сообрази-ка пожрать!

Они вышли на тротуар, конь сильно топнул копытом по асфальту, отколов внушительный кусок. Жуков подобрал пластину, разломил ее, половину сунул Ломоносову, от другой откусил сам.

— Не сахар, конечно, — произнес он, жуя, — но ничего, жить можно. Точно, Василич?

— Из нефти это делают, — пробормотал Ломоносов. — Дай-ко глотнуть, Егорушко. Мне-то Козловский мой Осип не додумался хоть штофик заваять. Вот и пересохло оно, в глотке...

— Держи... А что из нефти, это да. А нефть у нас из Сибири. Тут ты, Василич, прав был: Россия, она Сибирью прирастает. — Маршал отобрал у академика фляжку и припал к ней. — На, Серко, и ты глотни, хороший мой. — Жуков с неожиданной нежностью погладил коня по широкому крупу. — И закуси, закуси, папа о тебе заботится, видишь... Да, Василич, нефть это, понимаешь, дело такое... Вот Менделеев сказанул, ты только подумай: топить нефтью, говорит, все равно, что топить ассигнациями! А чем же еще топить-то, кроме как нефтью, ну да газом еще? Чем? Дровами, что ли?

Маршал и конь синхронно заржали.

— Хотя, — продолжил Жуков, — я его, Менделеева, уважаю. Водку изобрести — это, брат Василич, не шутка. Смиррр-на! — гаркнул он вдруг. Ломоносов дернулся. — Не бэ, матрос сиротку не обидит! Я ж тебя, Василич, еще сильнее уважаю! Мы ж с тобой мужицкой породы! Вот Серко у меня благородных кровей, да. Но он конь, ему можно.

— Да ну? — удивился академик. — А что ж кличешь по-простому?

— Это я его так, ласково. По правде-то он Кумир.

— Скажи-ко! — восхитился Михайло Васильевич. — Кумир... Эко... Да только ты, Егорий, знай — мы, Ломоносовы, старого роду будем.

— Старого, да удалого, — невпопад ответил Жуков и хлопнул приятеля по плечу. — Ты ж, ядрёна табакерка, архангельский мужик!

— Табачку бы...

— Где ж его возьмешь... У Иосифа если только. Да у него хрен допросишься, у гада.

Выпили еще, зажевали асфальтом. Помолчали.

— Присесть не желаешь, Егорушко? — предложил ученый.

— Да ну... Ты не насиделся, что ли? И так жопа каменная, хотя и бронзовая. Это, — оживился маршал, — Ильич так Молотова звал: каменная жопа, га-га-га!

— Хе-хе, — неуверенно поддержал Ломоносов. — Который Ильич, Чайковский?

— Ленин! — внушительно поднял палец Жуков. — Владимир Ильич. Он нынче на Калужской стоит, да ты знаешь. А вот Чайковский твой как раз самая каменная жопа и есть. Слышь, Василич, ну, выпили, закусили, про науку поговорили культурно, то, сё... Кураж у меня, пошли, что ли, на угол. Отколем что-нибудь лихое, а там и до баб дело дойдет.

Друзья двинулись к Большой Никитской, Кумир-Серко цокал копытами чуть сзади.

— Экое непотребство... — пробормотал Ломоносов, оглядывая застывшего рядом со светофором лейтенанта Макеева.

— Точно так, — согласился Жуков. — Вот ты, дружище, с понятием, хотя и штатский! А этот, ты глянь, глянь! Выправка, как у жабы беременной, позор мундиру! Ух, расстрелял бы! Да нельзя... Ну, ничего, мы ему чуток поднагадим. Серко!

Он подвел жеребца вплотную к постовому, засунул бронзовый палец коню под хвост. Серко согнул задние ноги, раскорячился.

— Ну, давай, милый! — вскрикнул Жуков. — Серко ты или не Серко? Огонь! — И резко выдернул палец, как пробку из бутылки.

Под ноги лейтенанту посыпалась мелкая щебенка.

— Серко, — меланхолично подтвердил Ломоносов.

— Эх, — огорчился маршал. — Да что с тобой, родимый? Раньше, бывало, цельные булыжники вываливал! Захворал, что ли?

Конь печально опустил голову.

— Не переживай, — проникновенно сказал Жуков. — Я ж к тебе один хрен со всей душой. Болезный ты мой...

Он поцеловал Серка в морду. Ломоносов сплюнул.

— Склонность к скотоложеству, — пробормотал он, сильнее обычного налегая на «о», — есть богопротивное бесовство.

— Да какое ж бесовство! — возмутился маршал, отрываясь от поцелуя. — Это ж родная моя душа! Парад Победы с ним вместе!

— А у меня никакого такого душевного друга нет, — тихо посетовал Ломоносов.

Он еще раз плюнул на тротуар и попросил тусклым голосом:

— Фляжку подай, что ли...

— Слышь, Василич, — сказал Жуков, — вот не пойму, чего ты теряешься. Все один да один. Ты глянь, в двух шагах целая орава. И мишки тебе, и зайки, и козлики разные. Зря, что ли, этот, как его, Церетели, трудился? Ты бы присмотрел кого-нибудь, да и подружился бы...

— Скотоложество... — повторил Ломоносов. — Сказано: не возжелай осла ближнего твоего.

— Серко не осёл, — парировал Жуков. — Серко верный мой конь и товарищ, понял? А вот ты, Василич, упрямый хуже осла. Одно слово — Ломоносов. Какое тебе такое тут ложество?! Ну, брезгуешь зверюшками, так вон же сестрица Аленушка с братцем Иванушкой!

— Что ты, что ты! — замахал руками академик. — А Петр Алексеевич?! Поблизости он тут, как нагрянет своим на выручку... Особливо отрокам да отроковицам. Они же все — братья во Зурабе, а государь зело велик и страшен! А коли во гневе — вовсе не приведи Господь!

— А, это да, — согласился маршал. — Это понимаю. Отвесит, так уж отвесит. Не люблю грузин, — добавил он. — Зураб этот, Виссарионыч тоже... И немцев не люблю. Ну, выпьем!

Поочередно приложились к фляжке.

— Немцев и я не люблю, — заметил Ломоносов. — Ох, в академии бился с ними! Палки об спины ломал!

— Палки он ломал, — проворчал Жуков. — Ты бы повоевал с ними... Танковые колонны Гудериана видал? Группировки фон Рунштедта? Фон Бока? Клейста? А?! Дали они нам дрозда... Да уж зато и мы, — он воздел крепко сжатый кулак, рубанул неподвижный воздух, — и мы потом... В собственном логове... Зверя... А грузин не люблю, — заключил маршал. — Пошли, что ли, основоположник ты наш, на Красную площадь. Погуляем, покуролесим.

Двинулись на Красную площадь. Серко трусил рядом. По пути посокрушались, что женских памятников в Москве ну совсем мало.

— Фактически одна только Крупская неподалеку, — сказал Жуков. — Я бы тебя к ней отвел, только там все время Пушкин пасется. Нервный, сука, чуть что, за пистолет хватается.

— Знаю, Егорий, — печально молвил Ломоносов. — Еще Гончарова поблизости, да она при храме, неловко.

— Предрассудки, — отрезал маршал. — При храме, не при храме... А вот Серега Есенин за Наталью и башку отвернет. Серега — это реальность, данная нам в ощущениях, как учил Владимир Ильич. Тут поперек не попляшешь. Кстати, не знаешь, Василич, как он, Ильич-то, такое терпит, что к Крупской Пушкин все время бегает?

— Отдаленно стоит, — рассудительно сказал Ломоносов. — Ему до супруги дойти, помиловаться да на место вернуться времени не хватит. А потом, у него на постаменте, сказывают, фигура аллегорическая — Революция. Вот он с нею и того. А то ли и не того, потому как не может. По-разному врут.

Жуков засмеялся.

— Ну, уж мы-то смогли бы. Верно, Серко?

Конь всхрапнул.

— Во-во. Ну, Василич, пришли. Ты, если хочешь, вон с Мининым и Пожарским пообщайся. Шерочка с машерочкой, тьфу на них. А я пока слазию Леньке Брежневу щелбана дам.

Маршал изобразил мощный щелбан в воздухе.

— С бюстом, конечно, не больно интересно. Но — надо. Порядок у меня такой. А то, видал, орденов со звездами понацеплял себе... Давай только глотнем еще по сто грамм фронтовых. Будь! Серко, а ты тут постой, сладкий мой.

Возвращались тем же манером. Жуков был почти доволен проведенным временем, Серко выглядел беспокойным, Ломоносов оставался грустен и напряжен. По дороге отбивались от налетевшего и затеявшего кривляться Победоносца. Маршал зычно кричал «кыш!» и грозил супостату мощным кулаком, жеребец храпел, становился на дыбы и молотил по воздуху копытами, академик осенял карикатурного святого крестным знамением и приговаривал «изыди, чудище озорно!», а тот вился вокруг на своем коньке, исполнял фигуры высшего пилотажа, дразнился иноземными словами и плевался. Потом, видать, соскучился и улетел.

— Сейчас Калинину на голову навалит, — отдуваясь, сказал Жуков.

— Бог помощь, — откликнулся Ломоносов. — А вот, Егорушко, относительно женского полу...

— Относительно женского полу... — передразнил маршал. — Я тебе, Василич, так скажу: я тебя уважаю, ты мужик правильный, но все равно... Эх, лучше бы на ВДНХ.

— Неужто на Колхозницу позарился? — ехидно предположил академик.

— Типун тебе! — буркнул Жуков. — Нет, в классовом смысле оно конечно. Но уж больно здорова. И Рабочий же при ней, облом этакий... Нет, тут дело другое: есть на выставке фонтан — «Дружба народов» называется. А вокруг того фонтана шестнадцать кралей, по числу братских республик. М-м... А поблизости и конные статуи разные, Серко бы тоже не обижался... Да вот стою тут, на Манежной, а туда и не добраться...

— Жалеешь? — сухо осведомился Ломоносов.

— Есть малость, — по-солдатски прямо ответил Жуков. — Но что ж делать? Куда Родина поставила, там мне и место.

Вышли на площадь. С Тверской донеслось гулкое: «Возвеселимся, братие!»

Серко пронзительно и жалобно заржал. Жуков быстро схватил его под уздцы и деловито бросил:

— Ну-ка, шире шаг! Мне с Долгоруким делить нечего. И Серко на кобылу его все время кидается. Ходу, ходу!

— Время на исходе, — грустно заметил Ломоносов.

— Верно, — подтвердил маршал. — Ну, Василич, тогда давай, что ли, по местам.

— А сулил, до баб дело дойдет...

— Наши жоны пушки заряжоны! — объяснил Жуков. — То ли дело казаку добрый конь! Однако пора, друг ты мой ситный, пора. Да не тужи, еще гульнем, какие наши годы!

— Эх! — вскричал вдруг академик, содрав с головы и с размаху брякнув оземь парик. — Когда еще гульнем! А сей момент дай глотнуть! Напоследок!

— Почему напоследок? — удивился маршал.

— На реставрацию меня завтра ставят, — смущенно и гордо объяснил ученый.

— Ишь ты... А лыбишься чего? Это ж на год, не меньше.

— Так-то оно так... Да только, Егорушко, пора уж почиститься, пора. Чешусь весь. Голуби замучили, спасу нет.

— Ну, — решил Жуков, — тогда давай на посошок! Держи! — Он протянул Ломоносову фляжку. — И, как говаривал генералиссимус, да не Виссарионыч, а тот, тоже Василич, шаго-ом-арш!!! по места-ам стоять!!!

Михайло Васильевич сел в приличествующей ему позе, хотя и в треснувшем парике, на пьедестал перед зданием Университета; Георгий Константинович взобрался на верного Серка-Кумира и замер с ним на постаменте, подумав, что, раз Василича на реставрацию ставят, в следующий раз гулять с Карлой-Марлой придется, а он, Карла, дядька веселый, только по-русски ни бум-бум; застыли зверюшки да братец с сестрицей над торговым подземельем; устроился, где ему положено, всласть похулиганивший Победоносец. Время возобновило обычный ход. Снова заплескались флаги, и понеслись автомобили, и двинулись, куда им требовалось, редкие в ночной час прохожие.

Светофор на углу Никитской и Моховой благополучно переключился на зеленый. Лейтенант Макеев поднял веки, посмотрел под ноги, пожал плечами: непорядок, кучка щебенки откуда ни возьмись. Надо будет дворников взгреть.

А в остальном — всё штатно. Без происшествий.