Ночь на Сторожевой горе

Глава 1

Боясь прослыть сумасшедшим, я никому не рассказывал, почему с недавних пор серп молодой луны повергает меня в ужас и вынуждает проводить ночи новолуния за наглухо занавешенными шторами. Не рассказывал я никому и о том, почему меня тревожит плеск морских волн и зубчатый силуэт Сторожевой горы у посёлка Афинеон. Но прошлое гноится под кожей подобно застарелому нарыву, и мне не исцелиться, не вскрыв этот нарыв, вот я и решил поверить бумаге терзающие меня воспоминания о той весенней ночи на Сторожевой.

Другая причина, почему я пишу сейчас — то, что упомянутое мной… «происшествие» (не знаю, как назвать лучше, ведь слово «сон» не совсем подходит, но и признать реальностью испытанное не позволяют ни здравый смысл, ни жизненный опыт) при всей его абсурдности, всё же некоторым образом подводит черту под научным трудом, которому я отдал несколько лет жизни.

Мой научный труд… странная судьба постигла его, и возможно я не раз пожалею о том, что уничтожил жёсткий диск с рабочими материалами, включая с трудом добытые сканы страниц древних книг и мегабайты текста, но психическое здоровье дороже, а просто выделить всё и нажать «delete» казалось недостаточным.

Странно после пережитого возвращаться к травмирующим воспоминаниям, но я твёрдо намерен изложить всё как можно более подробно, а потом сжечь тетрадь. Осталось не так уж много легальных и не разрушающих душу и тело способов исцелиться — почему бы не попробовать ещё один?

Забавно получается, что в двадцать первом веке, в эпоху информационных технологий, искусственного интеллекта и генной инженерии, всё ещё живы старейшие предания, рождённые на самой заре человечества.

Что сказать, заигрался я в науку. Читал бы себе спокойно лекции — так ведь нет. Воистину, учёные мужи прошедших веков обладали, помимо настойчивости и любознательности, ещё и мужеством, ибо большого мужества требует смотреть в лицо неизвестному. Но, кажется, некоторые из них сходили с ума?

Я веду свои записки в маленьком уютном кафе за чайником брусничного чая. Странно, но даже здесь, в спокойном месте далеко от моря и от плывущей над бухтой Сторожевой горы, что видна отовсюду в Афинеоне, я никак не приступлю к сути моего рассказа, ограничиваясь пространными философскими рассуждениями. Несколько раз я начинал писать, но зачёркивал всё.

Уставшая, равнодушная официантка, подав заказ, сразу вернулась к себе за стойку. Больше в кафе никого не было.

Сторожевая гора, Караул-Оба у тюркских народов, окутанная туманами мрачная Mons Vigilantium из поэм Овидия, возвышается на мысе западнее Афинеона. Зубчатые скалы, напоминающие не то развалины готического замка, не то рогатый череп допотопного животного, давно стали визитной карточкой посёлка, увековечившись на миллионах туристических фотографий. Примечательно, что в наше время, невзирая на доступность информации в интернете, практически никто даже не подозревает о полном ужасающих тайн прошлом Сторожевой горы. Впрочем, «практически» не означает «совсем никто».

Родился я в Симферополе. Единственный сын своих родителей, я рос замкнутым, тихим ребёнком, предпочитая книгу шумным играм со сверстниками, благо дед и отец собрали обширную библиотеку, выбор книг в которой — преимущественно история, география и краеведение — во многом и определили круг моих интересов. Дни и ночи напролёт я просиживал на пыльной мансарде, поглощая страницу за страницей. Более всех народов, когда-либо оставивших следы на благословенной Крымской земле, меня привлекали тавры, загадочные и жестокие, народ, о котором древнегреческие мифы и античные историки сообщали лишь вскользь, в основном касаясь кровавых ритуалов жертвоприношения, которым подвергались моряки потерпевших бедствие кораблей.

В школе я слыл «ботаником» и «заточкой», но меня мало волновало мнение других. Никто из учеников не мог сравниться со мной в истории и географии, и я не раз побеждал в соответствующих олимпиадах, в том числе на республиканском уровне. Жизненный путь казался мне вполне предопределённым уже в подростковые годы, так что после школы своей профессией я выбрал историю, и, получив соответствующее образование, устроился на кафедре университета. Я продолжил изучение народа тавров на более серьёзном уровне, и в скором времени издал несколько статей. Скудость информации на соответствующую тему лишь подогревали мой интерес.

В университетской и городской библиотеках не осталось ничего по теме, не прочитанного мной. Как только интернет стал доступен, я с головой погрузился во всемирную сеть и в скором времени проштудировал все сколько-нибудь серьёзные публикации, касающиеся тавров, и там.

Видя моё рвение, руководство кафедры благословило меня на написание кандидатской.

Не довольствуясь сухим академизмом книжной работы, я желал видеть древности своими глазами и облазил все места раскопок городищ, святилищ и горных убежищ, обмерил и сфотографировал сотни «каменных ящиков» — погребальных сооружений, в изобилии разбросанных по крымским горам.

Мне довелось найти неизвестное ранее пещерное святилище. Я радовался как ребёнок совершённому открытию, не представляя последствий. При обследовании святилища в числе предметов, принесённых древними людьми в дар высшим силам — бусы, наконечники стрел, фигурки животных, каменный нож – обнаружился необычный артефакт — костяная пластинка размером примерно с ладонь с нанесённым узором из точек. При попытке взять её в руки пластинка рассыпалась в пыль, но, к несчастью, я успел сфотографировать артефакт.

Ничего подобного рисунку с пластинки я не видел ранее. Какая-то часть этого рисунка показалась мне знакомой, семь его точек напоминали контур Ковша Большой Медведицы — но с некоторыми искажениями. Так, звёзды «рукоятки» Ковша образовывали прямую линию без характерного изгиба, а сам Ковш был значительно короче и представлял собой скорее квадрат, чем прямоугольник. Сначала эти искажения я объяснил неточностью наблюдений, ведь у древних людей не было иных инструментов, кроме собственных глаз. Однако, углубившись в астрономию, в статье, посвящённой прецессии звёздного неба, я с трепетом увидел практически точное соответствие найденному мной рисунку на схеме, отображающей вид Ковша сорок тысяч лет назад.

Историческая наука, в компетентности которой я не имел оснований сомневаться, относила возникновение культуры тавров к первому тысячелетию до нашей эры, что и подтвердил радиоизотопный анализ находок из святилища — всех, кроме одной. Ибо три разных метода, применённых к пыли от рассыпавшейся пластинки, показали возраст сорок тысяч лет.

Изучив расположение остальных точек рисунка, я обнаружил значительное сходство с созвездием Стрельца, с тем отличием, что в центре его располагалась точка, обведённая кружком, которой, видимо, придавалось особое значение. Эта точка не соответствовала никакой из звёзд Стрельца.

Одни исследования влекли за собой другие, и позабыв о сне и еде, я полуночничал за астрономическими сайтами. Каково же было моё удивление, когда я прочёл о грандиозной катастрофе, взрыве сверхновой, произошедшем с небесным объектом, известным как Стрелец А. Разумеется, такие события, как взрыв сверхновой, являются обыденностью для Вселенной, но меня заинтересовали совпадения: приблизительно семьдесят тысяч лет назад на расстоянии двадцать семь тысяч световых лет от Земли происходит взрыв сверхновой, соответственно спустя двадцать семь тысяч лет на небе Земли вспыхивает новая звезда и кто-то на Земле фиксирует её на костяной пластинке. Но кто?

Руководитель исторической кафедры университета не поддержал мои труды, посчитав их псевдонаучными, а открытое мной сходство изображённых контуров созвездий с их очертаниями сорок тысяч лет назад и вовсе высмеял. Тогда я уволился с работы, сдал родительский дом, снял комнатку в общежитии и самостоятельно продолжил дело, как мне тогда казалось, всей моей жизни. Спустя полгода упорных поисков на тёмных, запрещённых страницах сети, я набрёл на некий ресурс, посвящённый историческим загадкам и курьёзам.

На этом ресурсе, название которого не раскрою, помимо гностистических рукописей, средневековых апокрифов и чертежей Леонардо да Винчи, а также мистификаций вроде «кодекса Серафини», я нашёл и такие потрясающие разум произведения, как «Secretum Speculо» монаха Лефкадио Фольци, «Тайны Червя» Людвига Принна, и, наконец, леденящий душу «Некрономикон» безумного араба Абдула Аль-Хазреда.

Эти книги, проклятые и изъятые из библиотек из страха перед содержащимися в них сведениями, давали понять, что наблюдаемый нами мир и его законы не являются истиной в последней инстанции, так как якобы существуют незримые миры, иные измерения, населённые нечеловеческими расами.

Что касается древнейшей истории причерноморских народов, в особенности тавров, то вышеуказанные труды преимущественно хранили молчание, либо ограничивались туманными намёками на кошмарных чудищ, населяющих глубины Чёрного моря, которым тавры и приносили человеческие жертвы. Чудища эти, если я правильно разобрал плохо отсканированные полустёртые строки, в доисторические времена явились на Землю со звёзд; их питали мучения и боль разумных существ, и жертвоприношения чужаков были для тавров формой самозащиты, иначе подводные твари выползли бы на сушу пожинать свою жатву в селениях местных жителей.

Космос — отнюдь не пустыня, твердили запретные фолианты, есть жизнь и разумные обитатели на планетах Солнечной системы, и за её пределами.

Одна из таких инопланетных цивилизаций населяла далёкий мир, некогда обращавшийся вокруг звезды, остатки которой мы называем Стрелец А Восток. Цивилизация эта достигла, по-видимому, высокого уровня развития — на рисунках со страниц запретных книг я видел схемы эволюции звёзд. Звезда далёкой цивилизации находилась на последней стадии перед взрывом, и в жестоких междоусобных войнах за скудеющие ресурсы умирающего мира и выработалась ужасающая способность питаться болью и страхом подвергаемого пыткам поверженного врага. Колдуны этой чудовищной цивилизации изобрели способ перемещения в космическом пространстве, а их учёные открыли нашу Землю и сочли подходящей для переселения.

Уже с Земли пришельцы наблюдали вспышку сверхновой — знамение конца их родного мира. Мысль о том, что именно звёздные чужаки нанесли изображение космической катастрофы на костяную пластинку, была логичной, но совершенно невероятной, идущей вразрез со всеми научными представлениями.

Стоит упомянуть, что, воспитанный в атеистическом мировоззрении, я интересовался языческими обрядами древности лишь с научной точки зрения, ни на секунду не допуская мысли о реальности существования каких-то подводных монстров, тем более неземного происхождения, в реальном мире. Но всё же культ пришельцев со звёзд, невероятные чудовища, оставившие свой обречённый дом ради новой родины на Земле — всё это будоражило мой ум.

В своих путешествиях по Крыму я не раз бывал в Афинеоне, и восходил на Сторожевую гору — ведь здесь были остатки одного из крупнейших поселений тавров. Теперь, получив новые знания, такие необычные и фантасмагорические, мне захотелось побывать на Сторожевой горе ещё раз, и непременно с ночёвкой, чтобы лучше прочувствовать дух этого места и поразмыслить над тем, как свести фантастическую информацию с реальным миром. Долго не раздумывая, я собрал рюкзак и поехал на автостанцию.

Я задремал в пути, и проснулся, когда автобус, одолев последний поворот перед Афинеоном, въезжал в сам посёлок. Лил дождь, по асфальту неслись мутные потоки, но меня переполняла эйфория. Кто испытал радость предвкушения занятия любимым делом, тот меня поймёт.

Мог ли я подумать, что всего через несколько дней в панике буду спешно покидать Афинеон, что полностью заброшу свои изыскания и устроюсь на работу, не связанную с историей, и что даже спустя полгода ужасные воспоминания будут терзать мой разум?

Я снял гостевой домик на месяц. Хозяева радушно встречали меня как старого друга — я не раз уже останавливался у них. На следующий день вечером, как только погода наладилась, я взял палатку и отправился в путь.

Огни посёлка исчезли, когда я перевалил скалистый хребет. Я встал лагерем в маленькой долине, бесплодной и каменистой, известной под названием «Ад», перед входом в Чёртово ущелье — широкую, порядка двух метров, трещину в скале, образовавшуюся в результате землетрясения в незапамятные времена. В Чёртово ущелье спускались неведомо кем возведённые ступени, истёртые тысячами ног; само ущелье пересекало известняковый купол вершины Сторожевой горы, и в другом конце ущелья я видел узкую полоску звёздного неба над чёрным квадратиком моря.

Поставив палатку и поужинав, я сидел у костра, предаваясь грёзам о древних временах. Тишина нарушалась лишь далёкими всхлипами моря да редкими криками ночной птицы. Лунный серп висел над вершиной Сторожевой горы, над самым входом в ущелье. Костёр догорал, я закутался в свитер и натянул шапку.

Всё-таки отсутствие всевозможных раздражителей, свойственных цивилизации, как то: света, музыки, шума машин за окном и тому подобного, оказывает на современного человека поистине мистическое воздействие, пробуждая, видимо, в нашем подсознании самые глубинные слои, доставшиеся от диких предков. В какой-то момент я задремал, и в сопровождении ночных звуков мне явились престранные видения, в нереальности которых я тщетно старался себя убедить, дабы удержаться на берегах рассудка.

Мне показалось, будто в маленькой долине полно людей. Люди эти, в штанах и куртках из шкур мехом внутрь и в высоких шапках, обвешанные бусами и амулетами, вооружённые копьями и дубинками, походили на каких-то реконструкторов, я будто попал на съёмки фильма про дикарей. Руки этих людей были изрезаны шрамами, образующими непонятные письмена или знаки, рыжие шевелюры и бороды торчали нечёсаными космами. Я увидел циклопические каменные стены, окружавшие долину Ада; всю сцену освещали факелы.

Я спал и бодрствовал одновременно, словно находясь на пограничье сна и яви. Я видел свой костёр, чьи багровые угли уже не грели, свою палатку, Чёртово ущелье, и в то же время — дикарей, факелы, каменную стену.

Поначалу видения не пугали меня, и я даже желал глубже погрузиться в них. Передо мной были древние тавры, хотя и не совсем такие, какими я представлял их. Несомненно, мои исторические штудии, ночные бдения в поисках крупиц знаний вкупе с уединённостью места и первозданной красотой природы навеяли мне такие реалистичные грёзы.

Тавры переговаривались между собой на странном языке с раскатистой «р», красивом и в то же время зловещем. Некоторые сочетания звуков напоминали мне скандинавские языки, а в окончаниях других слов и в общем звучании языка слышались мне нотки санскрита.

Тавры были чем-то радостно возбуждены, они передавали друг другу глиняный сосуд и пили из него. Видения как бы постепенно проявлялись в наш мир из иного, и вот я увидел примостившийся к скале очаг с бушующим пламенем.

Внезапно тавры закричали громче и начали прыгать, исполняя что-то вроде военного танца. Вскоре я понял, в чём причина их торжества: на площадку притащили нескольких людей, коренастых и черноволосых, со связанными руками, одетых в туники и плащи. Пленники явно принадлежали к другому народу, они были напуганы и громко кричали. Язык их, кажется отличался от языка тавров, характер и звучание их языка трудно было оценить, так как они выкрикивали в основном лишь несколько слов, из которых я запомнил «Элеос» и «Зеус». Я решил, что пленники — греки с разбитого бурей корабля.

Внезапно со стороны моря послышался какой-то низкий, на грани слышимости звук невероятной мощи, от которого дрожала земля. Затем шум волн, до того еле слышный, резко усилился до такой степени, словно на море внезапно разъярился сильнейший шторм. Со стороны моря налетел порыв ветра, в долине погасли все факелы, а огонь в очаге затрепетал в своём каменном убежище. Повеяло морем, йодом, сыростью и какой-то невообразимой вонью. В этот момент я испытал пока ещё неясную тревогу и, ощущая себя находящимся во сне, попытался проснуться, но тщетно.

Тавры перепугались, теперь они все вместе кричали какое-то слово явно не из их языка; это слово, составленное из гортанных и булькающих звуков я никогда не осмелюсь воспроизвести ни вслух, ни на бумаге, ни в электронном виде, ведь одно воспоминание о нём кидает меня в холодную дрожь.

Тавры подтолкнули связанных пленников ко входу в Чёртово ущелье, и далее произошла кульминация кошмара. Мне трудно писать об этом даже сейчас, спустя несколько лет, среди дня, в тишине и спокойствии маленького кафе, но я должен выговориться. Быть может, это спасёт меня от ужасных воспоминаний и мучительных снов, или хотя бы облегчит моё состояние.

Я помню всё слишком ясно. Лунный серп, его волшебный мягкий свет, и под всё нарастающий низкий грохот из входа в ущелье полезла неописуемая мешанина щупалец и клешней, увитых чёрными склизкими водорослями!

Не в силах сдерживаться, я закричал, уж не знаю — во сне, наяву ли. Один из тавров заметил меня и занёс дубинку. Я побежал. В какой-то момент я упал и покатился, при этом, кажется, ударился головой и потерял сознание. Я очнулся в темноте от пронизывающего холода и осмотрелся. Я лежал под засохшим можжевельником неподалёку от туристической тропы — повезло ещё, что не напоролся виском на острый сук. Вся одежда на мне была изорвана, а ссадины и ушибы болели. Я побрёл домой.

Наступившим утром, тёплым и солнечным, я счёл всё увиденное дурным сном. Однако тот факт, что сон так подействовал на меня, что я вскочил и побежал среди ночи, не глядя, бросив свои вещи, очень расстроил меня, и я решил ограничить свои исследования, пока не пришлось обращаться за психиатрической помощью. Немного отлежавшись, я отправился за вещами.

Всё тело болело, и я шёл с трудом. К счастью, палатка и все вещи остались на месте. Смартфон я нашёл возле погасшего костра полностью севшим.

Дома я поставил смартфон на зарядку и включил его. Наверное, от сырости что-то случилось с динамиком, и звук перестал воспроизводиться. Открыв галерею, я увидел несколько фотографий, сделанных со вспышкой, и один необычайно большой видеофайл. Машинально я ткнул кнопку воспроизведения. Начало ролика оказалось совсем непримечательным; я вспомнил, что пытался записать крики ночной птицы. Далее характер изображения сменился, и я провёл несколько минут, неотрывно глядя видео, после чего расколошматил старый смартфон и сжёг его остатки в печи. Ибо на экране, беззвучно, словно в немом кино, постепенно проявляясь из прозрачных силуэтов, горели факелы, потрясали оружием странные люди в одеждах из шкур, а несчастных пленников, избитых и окровавленных, разрывали на части щупальца и клешни.