Ночь на могильной земле

Пролог

Телевизор в кухне бубнил что-то об очередном рекорде — цифры росли, как вода в подтопленном подвале.

«В Москве введён режим самоизоляции… Больницы переполнены… Врачи работают на пределе…»

Артём, уткнувшись в телефон, даже не поднял головы. Новости о ковиде давно превратились в фоновый шум, в назойливый гул, к которому привыкаешь, как к звуку холодильника. Но сегодня этот гул обрушился на него — внезапно и бесповоротно.

— Ты поедешь к бабушке, — сказала мать, на ходу застёгивая медицинский халат. Пуговицы щёлкали, как костяшки счёт.

Артём медленно оторвал взгляд от экрана.

— Чего?

— В Гвоздичьево. На всё лето.

— Ты шутишь, ма? — Он фыркнул, но в её голосе не было ни тени игры.

— Там безопаснее. В деревне нет этого вируса. Да и мы с отцом будем сутками в больнице. Тебе тут одному будет тяжело.

— Мне четырнадцать, я уже не ребёнок! — Артём швырнул телефон на диван. — Я сам справлюсь!

— Нет, не справишься, — раздался из коридора строгий голос отца. Он стоял на пороге, уже в куртке и сумкой в руке. Лицо у него было уставшее от бессонных ночей и вечных переработок. — Ты даже макароны не в состоянии сварить самостоятельно.

— Ну и что?! — Артём вскочил, чувствуя, как кровь приливает к вискам. — Я не хочу в эту дыру! Там даже интернета нормального нет!

— Артём, хватит! — мать резко повернулась к нему. В её глазах стояла усталость, но голос был твёрд, как скальпель. — Мы не спрашиваем. Мы решили.

— Да вы вообще ничего не решаете! — Он чувствовал, как внутри закипает ярость, гудит, как перегретый чайник. — Вы просто сливаете меня, потому что вам так удобнее!

Отец тяжело вздохнул и шагнул вперёд.

— Слушай сюда. — Его голос был тихим, но таким, что даже Артём на мгновение замолчал. — Мы врачи. И у нас сейчас нет выбора, понимаешь? И у тебя теперь тоже.

— Но… я бабушку не видел с самого детства! Я даже не помню, как она выглядит...

— А ну цыц! Завтра собираешь вещи и точка.

Артём сжал кулаки. Хотелось кричать, хлопнуть дверью, швырнуть что-нибудь тяжёлое в стену… Но родители уже уходили — мать на смену, отец — в «красную зону».

Остался только телевизор, который продолжал бубнить:

«…смертность растёт… медики просят оставаться дома…»

***

На следующий день Артём молча запихивал в рюкзак ноутбук, наушники и «пауэр банк». Оделся демонстративно: чёрный оверсайз-худи, джинсы с прорехами, которые мать ненавидела, и кеды, которые ещё вчера собирался выбросить, но теперь, назло, оставил.

— Возьми тёплую кофту, — сказала мама, заглядывая в комнату.

— Там же лето.

— В деревне ночи холодные.

Он фыркнул, но всё же сунул в сумку старую толстовку — ту самую, с выцветшим принтом группы, которой уже не существовало.

Отец завёл машину под окном.

— Поехали. Дядя Коля ждёт на трассе.

Артём взглянул на свою комнату в последний раз. Четвёртая «плойка», недопитый «Бёрн», мемные постеры на стене… Всё это оставалось здесь.

А он ехал в каменный век.

— Ненавижу этот ковид, — пробормотал он, захлопывая дверь.

Глава 1. Дядя Коля

Грузовик дяди Коли плыл по разбитой трассе, как старый пароход по штормовым волнам. Кузов скрипел, подвеска стонала на каждой колдобине, а Артём, прижавшись лбом к боковому стеклу, тыкал в телефон, безуспешно пытаясь поймать хоть одну палочку связи. В правом наушнике трещала какая-то дурацкая песня, в левом — рокот двигателя и хриплое бормотание радио, доносящееся из кабины.

— Ну что, школяр, как там дела в твоём «тик-токе»? — дядя Коля бросил на него боковой взгляд, не выпуская руль из своих жилистых, в синих венах, рук.

— Нормально, — буркнул Артём, даже не отрываясь от экрана.

— А родители-то твои… — дальнобойщик задумался, перебирая слова, будто шестерёнки в коробке передач. — Ну, в общем, молодцы, герои! В такое время на передовой.

— Угу.

— Тебе не страшно за них?

Артём на секунду оторвался от телефона.

— Нет.

Ложь. Конечно, страшно. Но признаться в этом — значит, расписаться в своей слабости. А он уже не ребёнок. Да и злость на родителей всё ещё тлела где-то глубоко внутри, как непотушенный окурок.

Дядя Коля хмыкнул и потянулся за сигаретой.

— Ну ладно. Значит, до августа в деревне?

— Ага, если не сдохну со скуки раньше.

— О, да ты остряк, — засмеялся дядя Коля, выпуская клуб дыма в приоткрытое окно. Дым тут же закрутился в потоке ветра и исчез. — У вашего поколения, там, в городах, жизнь вообще есть? Или всё в этих… как их… смартфонах?

Артём скривился.

— Ну да. А у вас там что, в Сибири медведи по улицам ходят?

— Ходили, — невозмутимо ответил дядя Коля. — В девяностые. Один чуть не сожрал нашего участкового.

Артём фыркнул, но в глазах мелькнул едва уловимый интерес.

— Серьёзно?

— Ага. Только ты не смейся. В сибирской деревне всякое бывает.

На экране телефона вдруг замерло видео. Кружок «Нет соединения» замерцал, будто дразня.

— Блин… — Артём тыкнул в кнопку обновления. — Опять сеть сдохла.

— Ну, добро пожаловать в реальный мир, — усмехнулся дядя Коля. — Здесь интернет — это я тебе рассказываю про медведей.

Артём сунул телефон в карман и снял наушники. Заряд «аирподсов» показывал ноль.

— Чёрт…

— Что, и музычка кончилась?

— Да…

— Ну, значит, будем общаться по-старинке, — дядя Коля хитро прищурился. — Расскажи-ка, чем в городе молодёжь теперь балуется?

Артём вздохнул.

— Ну… Сидим в телефонах. Видосики всякие смотрим, мемы… В игры режемся.

— А на улицу-то выходите?

— Иногда.

— Пф. В моё время мы на стройках бутылки били, в подвалах сигареты курили…

— Круто, — без нотки интереса пробормотал Артём.

Дядя Коля вдруг серьёзно посмотрел на него.

— Слушай, пацан. Ты там, в деревне, смотри…

— Что?

— Да так. Поговаривают другие дальнобои, что места там… особенные.

— В смысле?

Но дядя Коля уже снова уставился на дорогу.

— Ничего. Просто будь осторожен...

***

Грузовик резко затормозил на обочине.

— Ну всё, приехали. Дальше — пешком.

Артём выглянул в окно. Грунтовая дорога, заросшая травой, уходила вдаль, туда, где темнели кроны деревьев.

— И… где тут деревня?

— Километра три, не больше. Иди прямо — не пропадёшь.

Артём натянул рюкзак и открыл дверцу. Холодный ветер ударил в лицо, пахнущий травой и чем-то ещё… сырым, земляным.

— Спасибо что подкинули.

— Не за что. — Дядя Коля затянулся, потом неожиданно протянул ему потрёпанную пачку сигарет. — На, возьми. На всякий случай.

Артём колебался, но взял.

— Ты ж не куришь, да? — прищурился дальнобойщик.

— Нет.

— Ну и ладно. Просто… деревня есть деревня. Может, пригодится.

Грузовик дёрнулся и рванул вперёд, оставив Артёма одного на пустынной дороге.

Он глубоко вздохнул, сунул пачку в карман и зашагал вперёд.

Глава 2. Гвоздичьево

Грунтовка извивалась между полей, то взмывая на пригорки, то ныряя в сырые ложбины, где буйно разрослись крапива и лопухи, раскинувшие свои широкие, липкие ладони. Артём шёл, спотыкаясь о колеи, затянутые жёсткой, выгоревшей травой. Ветер играл его волосами, принося странную смесь запахов — прелую горечь осенней листвы, едкий дымок где-то тлеющего костра, и что-то ещё, сладковато-гнилостное, будто подгнившие яблоки в траве.

— Ну спасибо дядь Коль! — прокричал он в пустоту, глядя на синее небо, — три километра, ага... Я уже как минимум пять прошел!

Поля вокруг стояли заброшенные, будто их забыли в спешке. Там и сюда торчали пугала — кривые, с вытянутыми руками-жердями, одетые в выцветшие детские рубашки и платья, обвисшие, как шкуры. На одном из них, самом высоком, восседала ворона. Чёрная, огромная, будто вырезанная из ночи. Она повернула голову и уставилась на Артёма круглым, блестящим глазом-бусиной.

— Пошла вон, — буркнул он сквозь зубы и швырнул в птицу камень, подобранный с дороги.

Ворона лениво взмахнула крыльями, но не улетела. Только каркнула — хрипло, будто смеясь ему в след.

Артём ускорил шаг, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Дорога пошла под уклон, и впереди, в ложбине, показалась деревня.

Гвоздичьево.

Словно декорация из старого, забытого всеми фильма. Деревянные домишки, покосившиеся, почерневшие от времени и непогод. Крыши, поросшие мхом, зелёным и бархатистым. Окна — одни наглухо заколочены, другие зияли пустотой, словно глазницы черепов.

И тишина...

Только скрипела на ветру ржавая карусель на площади — единственный намёк на то, что здесь когда-то смеялись дети.

Артём остановился, достал телефон.

«Нет сети».

Он застонал.

— Да как так-то?!

Эхо разнеслось по пустой улице, отразилось от серых стен и пропало. Где-то хлопнула дверь — глухо, будто захлопнулась крышка гроба. Артём вздрогнул и обернулся.

Из-за покосившегося забора на него смотрел старик. Лицо — морщинистое, как печёное яблоко, глаза — мутные, но пристальные, будто видели сквозь него.

— Здрасьте, — неуверенно пробормотал Артём. — А вы не знаете где тут живет бабушка Агафья?

Старик не ответил. Только смотрел.

Артём поёжился и зашагал дальше, чувствуя на спине этот тяжёлый, неотрывный взгляд.

«Так, ладно. Отец говорил идти по единственной асфальтированной дороге до упора на запад, там самый последний должен стоять дом бабушки. Только где тут, чёрт возьми запад?

Он свернул за угол и вдруг замер.

Вдалеке, у старого колодца с покорёженным воротом, стояла девочка. Подросток, чуть старше него. Ветер шевелил её русые, выгоревшие на солнце волосы. Она заметила его взгляд — и исчезла, словно и не было.

Глава 3. Бабушка Агафья

Артём почти бежал по тропинке, ведущей к бабушкиному дому. Колючий ветер хлестал по лицу, а где-то за спиной, казалось, кто-то шёл следом — лёгкие шаги, едва слышные в сухой траве. Он обернулся, но за ним была только пустая дорога, убегающая в темнеющий лес.

Дом Агафьи стоял особняком, будто стыдливо прячась за разлапистыми елями. Бревенчатые стены почернели от времени, крыша поросла мхом, а ставни, хотя и закрыты, казалось, вот-вот отвалятся. Но самое странное — во дворе не было ни собаки, ни кур, ни обычных деревенских признаков жизни. Только колодец с покосившимся журавлём да огород, заросший бурьяном, среди которого кое-где проглядывали чахлые стебли чего-то, что когда-то было овощами.

Артём остановился у калитки, внезапно охваченный детским страхом — а как войти? Может он вообще пришел не туда?

— Ну и дыра... — пробормотал он, но всё же толкнул скрипучую калитку.

Двор встретил его гробовой тишиной. Даже ветер не шевелил листья на единственной кривой яблоне у забора. Артём сделал несколько шагов по вытоптанной тропинке, и тут дверь дома резко распахнулась.

В проёме стояла бабушка Агафья — высокая, костлявая, в выцветшем ситцевом платье. Её лицо, изрезанное морщинами, на мгновение осветилось удивлением, а потом — внезапной тревогой.

— Артёмка? Это ты? — голос её дрогнул, будто она увидела не внука, а призрак. — Какими судьбами, родной?

Артём хмыкнул, стараясь казаться невозмутимым:

— Привет, бабуль. Родители отправили... на всё лето.

Бабушка замерла, её пальцы судорожно сжали край двери.

— На... лето? — она произнесла это так, будто он сказал что-то невозможное.

— Ну да. Ты же в курсе про этот ковид? В городе вообще жуть.

Агафья медленно кивнула, но взгляд её скользнул куда-то за спину Артёма, в темнеющий двор.

— Заходи, — наконец сказала она, отступая вглубь дома. Голос её звучал неестественно ровно. — Быстро.

В избе пахло странно — сушёными травами, воском и чем-то затхлым, будто подполом. Артём, морщась, огляделся: почерневшие от времени стены, иконы в углу, сломанные часы, массивный дубовый стол. И...

— Ба, а это что? — он замер, уставившись на массивный деревянный ящик в дальнем углу.

Бабушка резко обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, отчего Артёму стало не по себе.

— Гроб, — ответила она просто, но слишком быстро, будто торопилась перевести тему. — Старая шутка... Садись, внучек, есть будешь?

Она отвернулась к печи, но Артём заметил, как дрожат её руки, когда она снимает крышку с чугунка.

— Бабуль, ты... чего-то боишься?

Агафья замерла.

— В городе твоём чума, а тут... — она обернулась, и в её глазах было что-то древнее, чем страх. — Тут свои порядки.

За окном совсем стемнело, и в чёрных стёклах отражалось пламя керосиновой лампы — бабушка, видимо, не признавала электричества.

— Спать пойдёшь на печку, — сказала она, убирая со стола. — И запомни — после темноты не выходить.

— Почему?

Бабушка остановилась, её тень гигантским силуэтом легла на стену.

— Потому что ночью тут ходят те, кого лучше не встречать.

Артём хотел было рассмеяться, но что-то в её тоне заставило проглотить насмешку.

— Типо... дикие звери, маньяки или монстры?

— Хуже, — прошептала бабушка.

— Ба, ну скажи ты прямо.

— Если скажу — ты побежишь. А ночью бежать нельзя. Они ждут. На этом разговор закончен.

"Мама моя добрая, но может быть со странностями. Это нормально на старости лет..." — Артем перед сном вспоминал слова матери перед прощанием. А ведь действительно - у местных стариков какие-то особенные тараканы в голове.

Он лёг на жесткую постель, устроенную на печи, и уставился в потолок. Где-то за стеной скрипели половицы — бабушка передвигалась по дому. Потом раздалось шуршание — она, кажется, молилась перед иконами, и шёпот её молитвы звучал как заклинание.

Артём потянулся за телефоном. "Нет сети".

И тогда он услышал...

Тихий скрип.

Будто кто-то осторожно провёл пальцем по стеклу снаружи.

— Бабуль? — позвал он, но в ответ — только тиканье старых часов, которые, странное дело, вдруг пошли...

Глава 4. Знакомство

Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, выхватывая из полумрака кухни золотистые блины на тарелке. Артём, ещё не до конца проснувшийся, ковырял вилкой в тарелке, размазывая сметану.

— Ба, я так к осени точно в шарик превращусь, — пробормотал он, откусывая очередной кусок. Губы блестели от топлёного масла.

Бабушка Агафья, стоя у печи, фыркнула:

— Да куда тебе. Кожа да кости — как будто тебя в городе морят голодом. Вон, даже ложку держишь, как будто сил нет.

— Ладно-ладно… — Артём ухмыльнулся, но на самом деле ему нравилось. Вкус деревенского молока, густого, с пенкой, блинов, пропахших дымком — всё это было так непохоже на городскую еду.

Бабушка вдруг серьёзно посмотрела на него, положив на стол ещё один пирожок с капустой.

— Слушай сюда, внучек. С местными не знаться.

Артём закатил глаза:

— О, ну конечно. А что мне теперь, три месяца в четырёх стенах сидеть? Без интернета, без людей?

— Не балясничай, — Агафья махнула рукой. — Прохаживайся, дыши воздухом. Просто… ни с кем не заговаривай. И к вечеру будь дома. Хорошо?

— Понял, принял, обработал, ба, — Артём скорчил гримасу, но в глазах у него мелькнуло любопытство. — Слушай, а у вас тут электричество вообще есть? А то мне нужно телефон зарядить...

— Не знаю как у других, но у меня когда-то было. В девяностых.

— Мдааа. И как вы тут только живете?

— Не знаю внучок. Как обычные люди. — пожала она плечами.

— Надеюсь пятьдесят тысяч миллиампер мне хватит, на всё лето...

***

Гвоздичьево встретило его пустынными улицами. Солнце палило, но ветерок гнал по дороге что-то похожее на перекати-поле, будто вымершее село играло в футбол с клочьями сухой травы.

Артём прошёл мимо десятка домов. В окнах мелькали лица — старые, морщинистые, с тусклыми глазами. Они смотрели на него молча, не здороваясь, не улыбаясь. Будто он был призраком, которого нельзя потревожить.

Единственная торговая точка деревни оказалась будкой, больше похожей на музей советского быта. Выцветшие этикетки и пыльные банки.

За прилавком сидел продавец — мужчина лет шестидесяти, с лицом, напоминающим высохшую грушу. Он не моргнул, когда Артём вошёл.

— Здрасьте, — неуверенно сказал Артём, разглядывая полки.

Тут его взгляд упал на жвачку и лимонад — «Турбо» и «Дюшес». Он ахнул:

— О, я такое только у одного блоггера в обзоре видел! Да это же раритет!

Продавец медленно повернул голову. Его голос был сухим, как осенние листья:

— Вижу, ты здесь не местный паренёк.

Артём замер с жвачками в руке.

— А… да. Из Москвы.

Продавец наклонился ближе. Его дыхание пахло мятными таблетками и чем-то затхлым.

— Послушай совет — сваливай отсюда поскорее.

Артём почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Эт-это… почему?

Но продавец уже отвернулся, будто разговор окончен. Только его пальцы, лежащие на прилавке, слегка дрожали.

Артём быстро расплатился и вышел, сжимая в кармане жвачку. За спиной щёлкнул замок — магазин закрылся. Внезапно. На середине дня.

А где-то в переулке заскрипели качели. Пустые.

***

Жара висела над деревней тяжёлым маревом, заставляя даже кузнечиков прятаться в тени. Артём шёл по раскалённой пыльной дороге, когда из-за покосившегося сарая раздался резкий свист.

— Э-эй, городской! — крикнул высокий рыжий парень, выходя на дорогу в выцветшей футболке. За ним появились ещё двое: пухлый паренёк с набитыми щеками и тихий мальчишка с большими ушами.

Артём остановился, оценивая компанию. Рыжий первым подошёл вплотную.

— Ты Агафьин, да? — он осмотрел Артёма с ног до головы. — Я Витька. А это Санька и Леха. — кивнул он на спутников.

— П-привет. — Неуверенно прощебетал он, явно не ожидая увидеть тут своих сверстников.

— Как звать? Откуда такой красивый к нам? — хихикнул Витька.

— Артем. Артем Щукин. Из Москвы.

Пухлый Санька, жуя что-то, фыркнул:

— Одежка больно модная у тебя, да только в этой жаре сваришься, как рак.

Третий, Леха, лишь молча кивнул, пряча взгляд.

Из-за их спин выглянула девушка с русой косой.

— Да не пугайте вы человека, — улыбнулась она, подбирая упавшее ведро. — Я Катя. Это ты вчера приехал, да?

Артём расслабился и улыбнулся в ответ. Витька тем временем уже кружил вокруг него.

— Ну что, московский, — тыкнул он в торчащий из кармана смартфон, — покажешь нам свои городские штучки? У нас тут цивилизации, знаешь ли, маловато.

Катя ловко подставила подножку забияке.

— Отстань, Витька. У него же связи нет.

Артём неожиданно вступил в игру:

— Да я и без интернета кое-что могу. — Он поднял с земли ржавый гвоздь и ловко «достал» его из носа.

Леха впервые проявил эмоции:

— О-о...

Даже Витька не смог сдержать ухмылки.

— Ладно, зачётно. Только наша Катька фокусы покруче делает.

Девушка покраснела и шлёпнула Витьку полотенцем по затылку:

— Врёшь, как дышишь!

— Да нет же! — засмеялся Витька. — Помнишь, как ты...

— Витька, я тебя прибью! — Катя бросилась за ним.

Санька, жуя новую порцию семечек, обратился к Артёму:

— Ну что, Артем, с нами будешь тусоваться? Мы тебе деревню покажем.

В груди Артёма неожиданно потеплело.

— А что, можно?

— Конечно! — Катя, запыхавшись от беготни, остановилась рядом. — Только чего-нибудь вкусненького захватим.

Витька подмигнул:

— А то у нашего Санька все запасы ещё вчера кончились.

— Это я вам в последний раз семечки даю! — надулся пухляш.

Все рассмеялись. Даже Леха тихонько хихикнул в кулак.

Артём смотрел на новых знакомых, и мысли о скучном лете начали таять.

— Ну что, — Витька тряхнул рыжей чёлкой, — покажем городскому настоящую деревню?

Под общий смех компания двинулась вниз по улице. Катя шла рядом с Артёмом, иногда украдкой поглядывая на него.

И вдруг из кармана Лехи раздалась музыка. Он достал древний кнопочный телефон и с гордостью показал:

— У меня «Звонок» есть.

— Правда никто не дозвонится — рассмеялся Витька.

Это было так нелепо и так искренне, что Артём тоже рассмеялся от всей души.

***

Деревня отступала за их спинами, уступая место узкой тропе, что вилась между разросшихся лопухов. Витька шёл впереди, раздвигая заросли крапивы, оставлявшей на его руках красные узоры.

— Вот тут поворот к нашему пляжу, — он указал на едва заметную тропинку, терявшуюся в зарослях ивы.

Тропа круто спускалась к реке, и вдруг перед ними открылась долина, залитая послеполуденным солнцем. Река изгибалась серебряной лентой между поросших осокой берегов. Вода у дальнего берега была тёмной, почти чёрной, но здесь, у отмели, светилась прозрачным янтарём.

— Нравится? — Катя коснулась его локтя. Её пальцы были прохладными, как речная галька на рассвете.

— У нас тут сразу глубина, — Санька уже стягивал майку, обнажая бледное тело с синяком в форме полумесяца на ребре. — Не то что в ваших городских лужах.

Тарзанка висела на старой ольхе, склонившейся над водой. Верёвка покрылась седым мхом, но доска блестела, отполированная сотнями ладоней.

— Кто первый? — Витька дёрнул за верёвку, и дерево застонало, осыпая их дождём мелких веточек и сухих листьев.

Они плавали до вечера. Артём, привыкший к хлорированной воде бассейнов, вздрагивал от ледяных объятий реки. Катя двигалась в воде, как тень — исчезала в одном месте и появлялась в другом, заставляя его каждый раз вздрагивать.

— Ты как русалка, — рассмеялся он, когда она вынырнула прямо перед ним, брызгая водой в лицо.

Катя вдруг стала серьёзной.

— Русалки тут не живут, — прошептала она.

Витька неожиданно свистнул, собирая компанию:

— Ладно, водные процедуры закончены. Покажем тебе нашу альма-матер.

Школа стояла на окраине, поглощённая бурьяном по самые подоконники. Они пробирались внутрь через разбитое окно, обходя ржавые гвозди, торчащие из прогнивших досок.

— Берегись, — Санька подсветил телефоном коридор. Стены были исписаны — не современными граффити, а выцветшими надписями мелом: «Петя + Таня = любовь».

— Слушайте, а где тут вообще люди? Одни старики на лавках...

Витька и Леха переглянулись. Катя вдруг засмеялась — слишком звонко, как треснувшее стекло.

— А ты думал, в глуши как? — Витька пнул консервную банку. — Молодёжь вся в райцентре. На учёбу ездят.

— На... учёбу? — Артём остановился. — Это же сорок километров!

Витька хмыкнул, доставая из кармана мятый "Беломор":

— Ага. Утром автобус в шесть, вечером обратно в восемь. Кто выдерживает — тот и учится. Остальные... страдают фигней, как мы.

Катя неожиданно взяла Артёма под руку:

— На самом деле, — её голос стал тише, — многие просто уезжают. И не возвращаются. — Она кивнула на покосившийся дом через дорогу. — Вот там жила Наташка. Уехала в Питер и... — её пальцы вдруг впились в его руку, — забыла дорогу назад.

Витька резко обернулся:

— Кать, хватит! — Его голос прозвучал странно — будто эхо повторило последний слог.

Наступила тяжёлая пауза. Где-то вдали каркнула ворона.

— Ладно, — Витька выдохнул дым. — Если коротко — тут делать нехер. Кто поумнее — валит в город. Кто посильнее — в армию. А остальные... — он показал на ржавеющий трактор за околицей, — пашут на полях за еду и бутылку.

— Тут ещё журналы есть, — Лёха пнул дверь класса. Она с треском отвалилась. — 1989 год, последний выпуск.

Артём взял пыльный журнал. Страницы рассыпались в пальцах, открывая список имён. Он хотел прочитать, но Катя выхватила журнал.

— Скучно это. Пойдём лучше на кладбище — там сейчас красиво.

***

Солнце, словно расплавленный мед, стекало за горизонт, когда они подошли к кладбищенской ограде. Покосившиеся чугунные кресты напоминали застывших в странном танце людей, а между ними, будто пальцы мертвецов, вылезали из земли белесые поганки.

— О, глянь-ка! — Санька ткнул ботинком в свежую ямку у подножия могилы. — Это Михалыч снизу копался. После дождя он всегда выбирается подышать.

Ребята фыркнули, но смех прозвучал как-то натянуто, будто карканье маленьких воронят.

— У нас тут каждый уважающий себя пацан должен ночь на погосте отбыть, — Витька подбросил камень, и тот со звоном ударился о ржавый металлический крест. — Испытание, так сказать.

Катя присела рядом с Артёмом, её колено коснулось его ноги.

— Ты же не струсишь? — спросила она, и в её голосе зазвучал странный вызов.

— Кто не проходит — тот лох навеки, — Санька плюнул в свежую земляную ямку. — С таким даже деревенские девки не здороваются.

Ветер внезапно зашевелил траву, и Артёму показалось, что между крестов мелькнуло что-то тёмное.

— А... а кто-нибудь... — он сглотнул, — ну, умирал тут?

Компания замерла. Витька медленно ухмыльнулся:

— Умирал? Нет. Но один чувак... — он понизил голос, — после ночёвки совсем крышей поехал. Твердил, будто видел, как кресты танцуют под луной.

Катя вдруг резко вскочила.

— Пора, — сказала она слишком ровным голосом. — После заката здесь... нехорошо.

Они шли обратно уже в полной темноте. Артём в последний раз обернулся — ему показалось, что между могил мелькнул синеватый огонёк.

Может, показалось.

А может, и нет.

***

Длинная тень от старой ивы легла на дорогу, разделяя мир пополам — на теплый свет уходящего солнца и прохладные сумерки. Катя остановилась на этой границе, подняв лицо к последним лучам. Ее волосы, еще минуту назад золотистые, теперь потемнели, сливаясь с наступающей ночью.

— Ты... — она обернулась к Артёму, теребя кончик волос, — правда из Москвы?

Артём поднял плоский камешек и запустил его в кусты.

— Да. Там сейчас... — он хотел сказать «страшно», но передумал, — все закрыто. Не выйти, не зайти.

Катя рассмеялась. Ее смех прозвенел слишком громко в вечерней тишине.

— А у нас всегда так, — она сделала шаг ближе. Пальцы, холодные от вечерней сырости, коснулись его запястья. — Никто не приезжает. Никто не уезжает.

Ветер принес запах влажной земли и кисловатый аромат падалицы из заброшенного сада.

— Ты мне нравишься, — вдруг сказала Катя, понизив голос. — Ты не такой, как здешние.

Артём почувствовал, как по спине побежали мурашки. Не от страха — от ее взгляда, слишком серьезного для девочки.

— Не такой как ребята?

Катя провела пальцем по его ладони, оставляя влажный след.

— Как все. — Она кивнула на пустые дома. — Они здесь... как во сне живут. А я... — голос ее дрогнул, — хочу увидеть, как ночью горят огни в твоем городе. Услышать, как шумят улицы.

Ее слова повисли в воздухе, как паутина. Артём хотел ответить, но в этот момент вдалеке прокричала сова. Катя вздрогнула, крепче сжала его руку.

— А ты можешь... взять меня с собой? Ну, когда будешь уезжать?

В ее глазах отражался закат — багровый, как предостережение.

— Я... — Артём растерялся.

Катя вдруг улыбнулась.

— Ладно. Подумай. — Она отпустила его руку. — Завтра увидимся.

Она ушла быстро, почти бесшумно. Артём смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в сумерках.

Где-то за спиной скрипнула калитка. Старый дом с черными глазницами окон будто наблюдал за ним.

Артём зашагал быстрее. В кармане жалось что-то — забытая жвачка. Он развернул обертку.

Сладкий аромат, неестественно яркий, ударил в нос.

Он торопился домой.

К бабушке.

Глава 5. Ночной кошмар

Тьма в Гвоздичьево была особенной — не просто отсутствием света, а живой, дышащей субстанцией. Она обволакивала Артёма, проникала под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие просветы в облаках, рисовал на земле причудливые узоры, похожие на когтистые лапы. Воздух был густым, пропитанным запахами прелой листвы и сырой земли.

Знакомая дневная тропинка преобразилась до неузнаваемости. Каждый корень, каждый камень теперь казался ловушкой. Ветви кустов цеплялись за джинсы, будто пытались удержать. Артём шёл, высоко поднимая ноги, и с каждым шагом его дыхание становилось всё чаще.

Ш-ш-ш...

Звук был едва слышным, будто кто-то осторожно продирался сквозь кусты. Артём замер, прислушиваясь. В ушах стучала кровь.

— Кто там? – его голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине.

Ответом стала лишь трескучая песня сверчка где-то вдалеке. Он сделал ещё несколько шагов, и вдруг— хруст ветки прямо за спиной. Обернувшись, Артём увидел только силуэты нескольких берёз, их стволы в лунном свете напоминали бледные кости — будто бы это были ребра огромного существа.

Сердце заколотилось так сильно, что стало трудно дышать. Артём побежал, спотыкаясь о невидимые в темноте кочки. Ноги вязли в размокшей земле, хотя дождя сегодня не было. Каждый шаг ему давался с трудом. Где-то рядом заскулила собака — жалобно, прерывисто, будто её душили.

Ветер донёс странный запах — сладковатый, гнилостный. Артём узнал его, так пахли яблоки в заброшенном деревенском саду, когда они переспевали и падали на землю. Но сейчас этот запах был гуще, насыщеннее, с примесью чего-то металлического.

Когда сквозь деревья показался бабушкин дом, Артём почувствовал, как слезы подступают к глазам. Агафья сидела на крыльце, кутаясь в старый клетчатый платок. В руках она сжимала топор — лезвие блестело в лунном свете.

— Артёмка? — её голос дрогнул. — Господи, дитятко, что ж ты по ночам то шляешься? Я же тебе не раз говорила возвращаться в хату до темна.

Он хотел ответить, но слова застряли в пересохшем горле. Бабушка встала, её тень легла на землю длинной полосой.

— В дом. Быстро, — приказала она, и Артём безропотно повиновался.

Кухня, освещённая тусклым светом, показалась райским уголком. Бабушка налила ему чай в жестяную кружку — руки её заметно дрожали.

— Я... там кто-то был... — начал Артём, но бабушка резко перебила:

— Дурачок ты малолетний! — её голос звучал сердито, но в глазах читался страх. — А вдруг в лесу волки? Да еще и пьянь всякая по округе бродит. Или небось, Катька с её друзьями тебя пугали?

Он хотел рассказать о погоне, о том, как будто бы тени шли за ним по пятам, но в этот момент заметил, как бабушка украдкой крестится, глядя в тёмное окно.

— Сядь, поешь, — сказала она, пододвигая тарелку с остывшим супом. Потом неожиданно добавила: — Завтра... завтра я в райцентр съезжу. Тебе учебники куплю. Сиди дома, уроки учи.

Артём поднял глаза:

—Учебники? Но у нас же каникулы...

Бабушка резко повернулась к плите:

— Всё равно поучишься! — её голос внезапно сорвался. — Чтобы... чтобы голова не была дурью всякой занята!

Когда Артём лёг спать, старый дом заговорил на своём таинственном языке. Скрип половиц под невидимыми шагами. Шуршание за обоями — то ли мыши, то ли что-то другое.

Тук-тук-тук.

Стук в окно заставил его вздрогнуть. Артём подошёл к стеклу, медленно отодвинул занавеску. За окном — только чёрная бездна ночи.

ТУК!

Удар был сильнее, стекло дрогнуло. Артём отпрянул, споткнулся о стул. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком.

— Бабушка? — позвал он шёпотом.

Ответа не было. Артём вышел в коридор. Дверь в бабушкину комнату была приоткрыта. Он толкнул её — кровать была пуста, одеяло холодное, будто его никто не трогал всю ночь.

С первыми лучами солнца Артём наконец заснул. Ему снилось, что он стоит на кладбище, а перед ним — четыре могилы.

Его разбудил резкий звук — будто что-то упало за окном. На подоконнике лежал мёртвый ворон. Его чёрные перья блестели, как мокрый уголь, а стеклянный глаз смотрел прямо на Артёма. Клюв был приоткрыт, будто птица пыталась что-то сказать перед смертью.

На земле под окном виднелись странные следы — не птичьи, а какие-то другие, больше похожие на человеческие, но слишком длинные и узкие...

Глава 6. Последняя экскурсия

Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, рисуя на полу пыльные дорожки света. Артём бродил по пустому дому, его шаги гулко отдавались в тишине. На кухне стоял остывший чайник, а рядом — записка, написанная дрожащей рукой:

«Уехала в райцентр. Вернусь к вечеру. Не шляйся по ночам!»

Он смял бумагу в кулаке, ощущая странное раздражение, смешанное с облегчением.

Ребята ждали у старых качелей, чья синяя краска давно облезла, обнажив ржавое железо. Витька раскачивался, и скрип металла разрывал деревенскую тишину.

— Ну что, новенький, готов к новой экскурсии? — он спрыгнул, и качели с визгом качнулись в пустоту, будто на них невидимый пассажир продолжал кататься.

Заброшенная скотобойня встретила их запахом старой крови и тления. Длинный сарай с провалившейся крышей казался живым существом, затаившим дыхание.

— Здесь раньше кровь по колено стояла, — Санька пнул ржавый крюк, и тот закачался, будто только что освободился от тяжести.

Катя вдруг схватила Артёма за руку:

— Пойдём отсюда. Мне тут плохо.

Её пальцы были холодными, как мрамор в зимнем парке.

Лес встретил их шепотом листвы и запахом хвои. Витька сорвал горсть синеватых ягод, блестящих, как битое стекло.

— Смотри, — он швырнул ягоды в рот.

— Вить, ты чего?! — Артём отпрянул. — Они же ядовитые!

Санька лишь фыркнул:

— Да ладно, мы их с детства жрём. — Он тоже отправил в рот пригоршню ягод. — Сладкие.

Катя протянула Артёму одну ягодку:

— Попробуй.

Она таяла на языке, оставляя послевкусие меди и чего-то ещё, что он не мог определить.

Двое сидели на берегу. К вечеру река стала свинцовой, отражая серое небо. Трое ребят рыбачили у старого мостка, а Артём с Катей сидели на песке. Она чертила пальцем по мокрому песку, оставляя странные узоры, напоминавшие какие-то руны.

— Твоя бабка... она тебя не пускает с нами гулять? — спросила Катя, не поднимая глаз.

— Она просто переживает.

Катя вдруг положила свою ладонь ему на руку.

— Ты тёплый, — прошептала она. — Я люблю тепло.

Её пальцы медленно переплелись с его, холодные, как зимний ручей.

— Эй, любовники! Смотрите, что поймали! — крикнул Витька.

На крюке билась щука. Её жабры судорожно хлопали, а чёрные глаза, круглые и бездонные, смотрели прямо на Артёма, будто что-то пытались сказать.

— Ну что, — Витька швырнул удочку в кусты. — Пойдём к кладбищу?

Санька засмеялся:

— Ты же не струсил, москвич?

Катя сжала его руку сильнее, её пальцы стали ещё холоднее.

— Пойдём, — прошептала она. — Я буду с тобой.

Её голос звучал как обещание и предупреждение одновременно.

Глава 7. Обряд

Сумерки сгущались над кладбищем, окрашивая чугунные ограды в цвет запекшейся крови. Витька вытянул вперед руку — в его пальцах болтался старый фонарь с потрескавшимся синим стеклом.

— Держи, — он швырнул фонарь Артёму. Тот едва успел поймать холодный металл. — Наш обряд простой: переночуешь здесь — станешь своим. Сбежишь... Витька оскалился, и в темноте его зубы блеснули неестественно бело, — ...будешь лохом. Навсегда.

Леха, обычно молчаливый, вдруг заговорил, и его голос звучал странно глухо, будто доносился из пустой бочки:

— Если услышишь, как кто-то зовёт тебя по имени — не отзывайся. Шаги за спиной — не оборачивайся. Сиди тихо и не паникуй.

Санька засмеялся, но смех его был каким-то деревянным:

— А если фонарь начнёт моргать и потухнет... — Он сделал театральную паузу, —...закрой глаза и затаись. Как мышь.

Артём фыркнул, нарочито громко щёлкнув тумблером. Синий свет ударил в глаза, окрашивая лица друзей в мертвенно-голубые тона.

— Ну и страшилки. У нас в Москве в подъезде и то страшнее.

Но никто не смеялся.

Катя, стоявшая чуть поодаль, вдруг сделала шаг вперед. В синем свете её глаза казались совершенно чёрными.

— Артём... — её голос дрогнул, — Ты точно хочешь это сделать?

Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но тут же встряхнулся. «Ну и что, что руки у неё холодные? Вегето-сосудистая дистония, у половины девушек бывает», — убеждал он себя.

— Конечно хочу, — Артём нарочито развязно закинул фонарь в карман. — А что, кто-то сомневается?

Витька обменялся взглядом с Санькой. В синем свете их зрачки казались неестественно расширенными.

— Ну что ж... — протянул Витька. — Удачи. Встретимся утром.

Они повернулись, чтобы уйти.

— Вить, подожди! — Артём неожиданно окликнул их. — А... а где тут можно будет... ну...

— Поссать? — Санька захохотал. — Прямо на могилы, городской. Цветам полезно.

Катя вдруг быстро подошла к Артёму и, схватив его за руку, сунула что-то холодное и металлическое в ладонь.

— Возьми, — прошептала она. — На всякий случай. Это оказался старый складной нож с костяной ручкой.

Ребята уже уходили, их силуэты растворялись в темноте. Последней исчезла Катя — Артём видел, как она обернулась и что-то беззвучно прошептала с улыбкой на лице.

Проверка. Щелчок. Фонарь на мгновение погас, потом снова зажёгся. В этот момент Артём остался совершенно один у кладбищенских ворот. Где-то вдали прокричала сова, и звук этот был так похож на человеческий смех, что он невольно сжал нож в кармане.

— Чёртово захолустье, — пробормотал он, нарочито громко, чтобы заглушить внезапно подступивший страх. — Ну, погнали.

Ворота скрипнули, пропуская его внутрь, и с лёгким стуком захлопнулись за спиной. Как будто кто-то очень ждал этого момента.

Кладбище встретило его тишиной.

Не той пугающей, гнетущей тишиной, что висела в бабушкином доме, а чем-то другим — спокойным, почти умиротворяющим. Артём медленно шагал по заросшим тропинкам, и синий свет фонаря скользил меж могил, выхватывая из темноты полустёртые надписи.

Но никто не шептал ему вслед. Никто не звал.

Он остановился у старого дуба, чьи корни обвили несколько надгробий, будто обнимая их. Ветер шевельнул листья, и они зашептали что-то на непонятном языке.

— Да уж, страшно, — фыркнул Артём, но голос его звучал неуверенно даже в собственных ушах.

Он щёлкнул выключателем, и синий свет погас.

Тьма не набросилась на него, как он ожидал. Наоборот — она мягко обняла, и постепенно его глаза начали различать очертания могил, деревьев, дальних крестов.

А потом он поднял голову.

Небо...

Он никогда не видел такого неба.

В городе звёзды тонули в свете фонарей, были тусклыми, едва заметными точками. Здесь же они горели. Тысячи, миллионы огней — белых, голубых, чуть красноватых. Млечный Путь раскинулся через весь небосвод, как рассыпанное серебро.

Артём ахнул.

Он опустился на траву, чувствуя, как влажная земля холодит спину. Где-то рядом стрекотал сверчок, и этот звук, такой простой и живой, окончательно прогнал страх.

— Большая Медведица, — пробормотал он, находя знакомые очертания. — А там... Кассиопея.

Ветер принёс запах полыни и мха. Кладбище вокруг него было старым, почти сказочным — покосившиеся кресты, покрытые лишайником, кусты шиповника, обвившие чью-то забытую могилу.

«Странно», — подумал Артём. — Он ожидал шепотов, теней, ледяных прикосновений призраков или зомби в конце концов. Вместо этого получил... это.

Тишину.

Покой.

Он закрыл глаза, вдыхая ночной воздух.

И тогда фонарь у его ног сам включился.

Синий свет ударил в лицо.

Артём вскочил. Фонарь лежал на земле, его стекло теперь горело слишком ярко, почти ослепительно.

И где-то совсем близко что-то зашевелилось в траве.

Тихо.

Нетерпеливо.

Как будто ждало, когда он наконец испугается.

Тишину разорвал шёпот.

Артёём...

Он замер. Голос был едва слышным, будто доносился из-под земли — но он узнал его сразу.

— Артём, помоги…

Катин голос.

Сердце бешено застучало. Ребята предупреждали — не отзывайся, не оборачивайся. Но это же...

— Они меня оставили... я одна...

Голос звучал так близко. И так испуганно.

Артём резко обернулся.

В синем свете фонаря, между могил, стояла Катя. Её русые волосы были растрёпаны, лицо — бледнее обычного. По щекам струились слёзы, блестя в свете фонаря, как ртуть.

— К-катя? — голос его сорвался. — Ты... как ты здесь...

Она всхлипнула и сделала шаг вперёд.

— Они... — её пальцы сжали подол платья, — мы должны были вместе охранять выход. Чтобы ты... чтобы ты нас не обманул.

Ещё шаг. Теперь он видел, как дрожат её губы.

— Но они убежали! Оставили меня одну! — голос её поднялся до визга, и где-то в ответ прокричала сова. — Я... я боюсь темноты, Артём...

Она бросилась к нему.

Артём инстинктивно раскрыл руки. Катя врезалась в него, обвивая руками шею. Она дрожала — вся, с головы до ног.

— Всё нормально, — он неловко погладил её по спине. Её платье было мокрым, будто она шла через росу. — Я... я же здесь, с тобой.

Катя прижалась к нему сильнее.

— Это так страшно, — прошептала она прямо в ухо. Её дыхание было холодным, как зимний ветер. — Почему они оставили меня одну... в темноте...

Она заплакала снова. Артём почувствовал, как слёзы капают ему за воротник — ледяные, как дождевые капли поздней осенью.

— Я не дам тебя в обиду, — сказал он твёрже, чем чувствовал сам.

Катя отстранилась, смотря ему прямо в глаза. В синем свете её зрачки были неестественно расширены.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Катя прижалась к нему ближе, её холодные пальцы впились в его плечи.

— Ты такой тёплый... — прошептала она, и её голос вдруг зазвучал странно — будто несколько людей говорили одновременно.

Артём почувствовал лёгкое головокружение. Её глаза в синем свете фонаря казались бездонными, как тёмные озёра. Он не сопротивлялся, когда её губы коснулись его в нежном поцелуе.

Первое мгновение было обычным — мягкое прикосновение, как в его мечтах.

Потом всё изменилось.

Её язык скользнул по его губам — слишком длинный, слишком гибкий. Он впился в его кожу, как раскалённая игла.

Артём вскрикнул от боли. Во рту распространился вкус меди — крови.

Он попытался отстраниться, но Катя вцепилась в него с нечеловеческой силой. Её рот растягивался, уголки губ поползли вверх, к ушам, обнажая ряды острых, как иглы, зубов.

Фонарь выпал из его рук, ударился о камень — синий свет замигал, выхватывая из тьмы жуткие детали. Её глаза сузились в вертикальные зрачки, как у змеи, кожа на щеках треснула, как старый фарфор, обнажив серую, чешуйчатую плоть.

— Кать... что... — Артём захлёбывался собственной кровью, её язык пронзил ему нёбо.

Она засмеялась — звук был влажным, булькающим.

— Ты же обещал не бросать меня, — прошипела она.

Внезапно она отпустила его.

Артём рухнул на колени, давясь кровью. Перед глазами плясали чёрные пятна, но он видел их.

Витька, Санька и Леха стояли полукругом. Их рты тоже были разрезаны до ушей, а глаза горели жёлтым светом, как у животных ночью.

— Ну что, городской, — Витька щёлкнул языком — длинным, как у Кати. — Нравится наш обряд?

Санька склонился над Артёмом. Его дыхание пахло гнилой рыбой.

— Мы же предупреждали, если фонарь погаснет — закрой глаза.

Леха захихикал — звук, как лопающиеся пузыри в болоте.

— Он думал, это просто страшилки!

Катя обняла Витьку за плечи, её руки обвили его словно змеи.

— Я чуть не сорвала всё, — прошептала она, но в голосе не было раскаяния. — Он такой... тёплый.

Артём попытался встать. Его руки погрузились во что-то липкое — он посмотрел вниз.

Трава вокруг него шевелилась.

Нет, не трава — волосы.

Тысячи тонких, седых волос, растущих из земли, обвивали его ноги, как живые щупальца.

Витька вздохнул театрально:

— Ну что, Артём? Теперь ты наш.

Фонарь погас.

Артём кое-как поднялся под нечеловеческий смех стоящих перед ним тварей. Он панически бежал, не разбирая дороги.

Кресты мелькали по сторонам, ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы. За спиной продолжал раздаваться смех — то слева, то справа, то сразу со всех сторон.

— Артёёём! — звал Витька, и голос его раздваивался, как эхо в пустой трубе.

— Где же ты, тепленький? — шипела Катя где-то совсем близко.

Артём споткнулся о выступающий корень, рухнул на землю. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудину. Он оглянулся — между деревьев мелькали тени, но никто не выходил.

Они играют со мной, — осенило его. Как кошки с мышью.

Он поднялся, шатаясь, и вдруг увидел — он уже был здесь.

Тот же дуб с перекрученными корнями. Та же кресты, с теми же именами.

— Нет... — вырвалось у Артёма. Колени подкосились, и он осел у подножия чёрного креста.

И тут увидел.

Надпись, выбитую неровными буквами:

«Артём Щукин. 2006–2020»

Дата смерти — сегодняшнее число.

— Нет... — он трясущимися пальцами провёл по буквам. Крест был новым, как будто только сегодня установили.

— Внучек...

Голос бабушки сорвался со стороны

Артём отпрянул. Из тени за крестом выплыла фигура — Агафья. Но не такая, какой он знал её.

Её лицо было бледным, полупрозрачным, как мокрый пергамент. Чёрные струйки слёз стекали по щекам, оставляя на коже следы, будто от кислоты.

— Ба... бабушка?

Она открыла рот — из него обильным потоком текла черная смола

— Бегиии… — прохрипело она как старый радиоприемник.

Но Артём не мог больше бежать.

Из темноты выскользнула Катя.

Она прильнула к его спине, обвив руками его шею. Её пальцы скользнули по его груди, оставляя за собой липкие следы.

— Попался. Теперь ты мой... — прошептала она прямо в ухо.

Её голос был сладким, как сироп, но дыхание пахло гнилью и сырой землёй.

— Что вы сделали с бабушкой?!

— С Агафьей? Так она уже давно была мертва...

Артём рванулся вперёд, но её хватка была стальной. Он отчаянно забился, почувствовав, как её ногти впиваются в его кожу, проникая глубже, глубже...

— Нет! Отпусти! — его крик разорвал тишину, но кладбище ответило лишь эхом.

Катя засмеялась — звук, похожий на треск ломающихся костей.

— Ну Артёмка, ты же обещал...

Артём смог вырваться, но упал на спину и пополз назад, не сводя с неё глаз.

Её лицо менялось — кожа трескалась, как глиняная маска, обнажая серую, чешуйчатую плоть. Глаза сузились в вертикальные, змеиные зрачки, рот растянулся до ушей, открывая двойной ряд игловидных зубов.

— Ты... ты не Катя... — прошептал он.

— О, милый, — она наклонилась к нему, и её голос теперь звучал как скрип несмазанных петель, — я никогда ею не была.

Артём отполз ещё дальше — и вдруг его плечи упёрлись во что-то твёрдое.

Он обернулся.

Витька. Санька. Леха.

Их глаза горели жёлтым огнём, рты были разорваны до ушей, а из раскрытых пастей свисали длинные, чёрные языки.

— Ну что, новенький, — прошипел Витька, — понравилась экскурсия?

Артём хотел закричать, но в этот момент они набросились...

Витька впился зубами в его плечо, вырывая кусок мяса. Санька схватил его за ногу — раздался хруст кости. Леха прижал его голову к земле, смеясь – смех был похож на бульканье воды в забитой канализации.

Боль была невыносимой.

Артём кричал, но голос тонул в хриплых рыках — они рвали его, как голодные псы.

Катя стояла над ним, её лицо теперь было совсем другим — длинным, вытянутым, с острыми скулами и горящими глазами.

— Не бойся, — прошептала она, — это лишь на мгновение.

Её рука вошла ему в грудь.

Артём почувствовал, как её пальцы сомкнулись вокруг его сердца — тёплого, живого, бьющегося в панике.

— Моё, – простонала она с блаженством.

Последнее, что увидел Артём – как она поднесла его сердце к своим губам и слизнула с него кровь, словно это был самый сладкий нектар.

Потом тьма поглотила его. Навечно.

Эпилог

Автобус скрипнул тормозами, остановившись у покосившегося знака «Гвоздичьево»

Первой вышла мать — молодая женщина с усталым лицом, поправляя сумку на плече. За ней, шаркая ногами, вывалил отец — крупный мужчина в мятой рубашке, тут же доставая сигарету.

— Ну вот и приехали, — пробормотал он, закуривая.

Мальчик лет одиннадцати выпрыгнул следом, сразу рванув к обочине — разглядывать стрекозу, застывшую на стебле лопуха.

— Данилка, не убегай далеко! — крикнула мать, но сын уже мчался к покосившемуся ларьку, где на ржавой вывеске едва читалось «Продукты».

Отец вздохнул, снимая чемоданы из багажника.

— Где тут этот дом, который продается? — отец достал распечатку. — «Уютный, с печкой, всего 100 тысяч». Даже фото есть...

На снимке был дом Кати. На снимке она стояла в красивом белом платье, улыбаясь в камеру.

— Нас должны были встретить, — ответила женщина, оглядывая пустую улицу.

И тогда она их заметила.

Вдалеке, у кромки леса, стояли пятеро. Четверо парней и девушка. Неподвижные, будто ждали.

Высокий, в выцветшей футболке, опирался на берёзу. Коренастый что-то чистил ножом. Третий курил, задумчиво наблюдая за дымом. Девушка в белом платье плела венок из полевых цветов.

И пятый...

Бледный. В кепке. Стоял чуть в стороне, словно не решаясь подойти.

— Мам, смотри! — Данил уже бежал в их сторону.

— Стой! — крикнула мать, но сын не слушал.

Витька — тот, что у берёзы — широко улыбнулся.

Катя подняла голову, и её глаза блеснули в тени, как у кошки.

А пятый... Артём...

Он сделал шаг назад.

Будто хотел предупредить.

Будто ещё мог.

Но было уже поздно.

Витька поднял руку, приветственно махнув:

— Эй, новенький! Иди к нам!

И Данил, смеясь, побежал навстречу.

Конец.