Ночь на её коленях

Глава 1

Кот лежал на боку. Вытянулся слева от тропинки, при самом выходе из леса, в высокой, пожухшей по осени траве. Варвара зацепила чёрное тельце краем взгляда, прошла пять шагов дальше по тропинке — и вернулась.

Коты не спят так.

Хотя вообще-то коты спят в любых позах, закручиваясь в морские узлы и разваливаясь так, что тянет сказать: «Помер позавчера» — и всё это она знала. Но ещё знала, что именно так — коты не спят.

Вообще никто не спит, словно вытянувшись в рывке из последних сил. В отчаянном броске — дотянуться до чего-то или сбежать от чего-то…

Варвара коснулась чёрной шёрстки — и пальцы её стали алыми.

— Какая ж сволочь?.. — спросила сквозь зубы.

— Ворр, — буркнул кот неопределённо. Открыл янтарный глаз, глянул оценивающе.

Котище был огромный, чёрный, пушистый и боевой. Морда исполосована застарелыми шрамами. От уха в давние времена отъеден кусок. И порядочный клок выдран из хвоста, и хвост-то весь в репьях, и шерсть не лоснилась, поистрепалась — будто кот уже долгое время не видел дома.

— Одичал, да? — говорила Варвара, опускаясь на колени рядом с котом и осторожно ощупывая тёплое тельце. — По кошкам, да? Ну, не март, не март же… и кто ж тебя так?

Раны, на удивление, не находились, только мелкие зажившие шрамики, и Варвара нахмурилась, руки засновали по чёрной шерсти проворнее. Откуда тогда кровь? Почему кот лежит будто бы совсем без сил? Внутренние ушибы? Переломы? Яд? Правду, что ли, говорят, что в Больших Кошарах перевелись чёрные коты — а ещё в детстве чуть ли не в каждом дворе…

«Котя, котенька! — рванулось в память из детства — полусмазанным вскриком, отзвуком отчаянного, давнего. — Не дам!»

Сжались пальцы на чёрной шерсти.

— Хорошо ещё, корзину взяла, — вздохнула она, вытряхивая в траву улов. Посыпались вперемешку — пузатенькие боровички, желтопузые маслята, подосиновики — крепкие, красноголовые, предмет особенной гордости. — Будзе бульба з такам ды смакам! А? Тихо, гриб ты мой шерстистый…

Кот вздохнул, когда она подняла его. Покорно дал уложить себя в корзину — на спешно надёрганную подстилку из трав. Ткнулся сухим, горячим носом в ладонь и чуть слышно заворковал что-то успокаивающее — себе, а может, и ей.

На всякий случай она прикрыла кота ветровкой — избежать любопытных взглядов, дурацких вопросов. Соседи, как будто, за неделю свыклись с мыслью, что «Прые-е-ехала з горада Агинина унучка, слова не выцягнеш!» — а вот ещё бывало, подкарауливали. Особенно соседки. Выпрыгивали из-за заборов, находили темы для бесед: кабачка не надо? Ой, а груши-то на участке не обтрясали? А мы поможем. А як там сын Агины-покойницы, а жена чего не приехала на похороны, може, развелись? А сколько сестёр у тебя, три или восемь, а у них же дети, а у тебя самой-то детей ещё нет, а кем работаешь, а сколько…

— А сами глазами шарят, — говорила она коту, пока пружинисто шагала к бабушкиному дому. — И всё обещают с какими-то хлопцами познакомить. «Работяшшыми». Это угроза? Как думаешь?

Кот ворковал в корзинке и был, в общем, отменным собеседником.

С котами она всегда умела общаться. И с собаками, и с шипелками-гусями, с лошадьми и коровами.

С людьми Варвара умела общаться значительно хуже. С детства, повелось — её было не оттащить от всякой живности, и маманя возмущалась: «Ну, в кого пошла, а?!» — а бабуля в деревне посмеивалась, — и звала кормить кур, играть с котятами…

– А-а-а-а, коцька-каточак, добры раточак…

В октябрьских сумерках легко представить: бабушкин дом на окраине, засыпанный разноцветными листьями высоких яблонь и груш. Забор обветшал, чуть покосился. Квохчут куры; на высоких грядках — рыжие громады тыкв. Вот-вот выйдет на крыльцо — полнотелая, с красными загрубелыми руками, седые волосы из-под платка, радостный распев:

— Ваа-а-аря! Блиныыыы!

Только она, конечно, не выйдет. Задержалась чутка, осталась в солнечных детских днях — а дом… вот он дом на окраине, держится с достоинством домов, построенных на века, гуще засыпан листвой обомшелых, древних яблонь и груш, только совсем покосился забор, и на бывших грядках — кучи листвы да громоздятся паданцы.

— Батя ездит, косит тут, подправляет, — пояснила Варвара, пока поднималась на крыльцо. — Мечтает — будет дача, приезжать летом с внуками. Маманя сердится — далеко таскаться. Хотела продать, только сколько там денег — в такой глуши. Пока до дороги… автобус пару раз в день. Теперь последний уже ушёл, а то тебя бы к ветеринару, а?

— Нне-а, — не согласился кот. Глухо заурчал, перевернулся вместе с корзинкой на бок, выкатился на пол в полутёмных сенях. Встал, настороженно принюхиваясь, сделал пару шагов — сам, не хромая. Облегчённо вздохнул и завалился на бок с таким видом, будто это Варвара явилась в гости к нему.

— Я так понимаю, ты согласен на торжественный внос внутрь.

Кот был согласен на торжественный внос, торжественное обтирание и молоко. Особенно — на молоко.

— Суперпремиум кормов не держу, извини… а-а-а шоб тебя, — хлопала Варвара дверцей холодильника — такого же древнего и неубиваемого, как сам дом. — Вообще, не думаю, что в здешнем магазине есть что-то такое, завтра надо будет… так, фарш тут, пока разморозится… Курицы осталось ещё немного. Бульон будешь? Так-то я знаю, что молоко вам вредно…

Кот не считал, что молоко — вредно. Возможно, безнадёжно отстал в теме ЗОЖ (на ней была помешана средняя сестра Варвары). С удовольствием окунул в молоко усы. Потом лежал на диване — заслуженном, натруженном, с вылинявшим покрывалом.

Глядел, как она снуёт, гремит вёдрами, хлопает холодильником, нервно лезет в ноутбук, суёт в печь дрова, чертыхается вполголоса — отсырели, и так повезло, что быстро купить удалось; потом бахает на сковороду варёную картошку, заливает яйцами.

Кот умел смотреть очень хорошо. Слушать тоже умел пристально, с участием. Будто просил — ну давай, говори — и она говорила, больше того, болтала, как когда-то давно с кем-то родным, кто уже почти не помнился.

— …а дрова пилю бензопилой, я её с собой привезла. Нормальный такой багаж, да? Ноут, бензопила, канистра. Ещё и с позднего автобуса и в кепке. Бабка какая-то посреди улицы встретилась — чуть на месте не опала, вот уж не знаю, за кого приняла.

Она говорила, пока поглощала яичницу и пока в очередной раз нервно проверяла мессенджеры и почту. Об ассортименте деревенского магазина, о сладких осенних грушах, о том, что она сама не знает, зачем приехала — «Ты знаешь, котя? Вот и я не знаю, я у нейросетки спросила, так эта штука сказала — я немножечко то ли выгорела, то ли загорела…»

…она сгорела от бесконечных дедлайнов на работе, от утлой и душной квартирки, от визитов огромной, шумной семьи — добродушной, неизменно и назойливо желающей чем-нибудь помочь и облагодетельствовать, визгучих племянников и племянниц, орущих соседей, городской пыли, рутины удалёнки, семейных застолий, отсутствия отпуска, прерывистого сна, кошмаров, советов всех подряд не волноваться и поправить нервы — и непременно же с завтрашнего дня окунаться в комфортную обстановку. Устала от того, что мир будто скроен под других людей, правильных и нормальных — как её сёстры: милые, женственные, все три при мужьях, старшая пишет стихи, младшая отлично готовит, средняя — фитнес-тренер и продвигает курсы по позитивному осознанию себя. Устала оттого, что она — большерукая, черноволосая, коротко стриженная, со слишком резкими скулами и будто прокуренным голосом (хотя никогда не курила) — не влезает и не вписывается, кажется, вообще никуда.

И плюнула, и, вырвав отпуск хотя бы и в октябре, рванула познавать комфорт к маленькой точке на карте под названием «Вялікія Кашары». К выстывшему дому, золотому и румяному от упавшей на него листвы. Ещё хранящему за затхлостью старый запах пирогов, поставленных в печь добрыми руками.

— Электричество есть, интернет берёт… Тут и работать можно. Комфорт… плевать. Ну, туалет подновить на улице или новый поставить. Хотя ведра — наше всё, ага? Нет, если что, я могу и доски приколотить, и покосить. Батя учил. А руки помнят.

Руки помнили. Ворошили жар в печи, обметали паутину — во-он в углу, не заметила. Встряхивали разложенные на просушку узорчатые коврики, взбивали подушку — и возвращались в кошачью шерсть, и смахивали пыль с фотографии на старом, толстом телевизоре, укрытом кружевной салфеткой. Круглолицая, седая бабуленька улыбалась с фото — как в последний раз, по видеосвязи: «Прыязжай, Варька!»

— Я ей звонила часто, — сказала Варвара коту зачем-то. — Пока учёба, ковиды, дедлайны… хотела приехать. Ещё в прошлый год.

Кот сузил глаза, понимающе шевельнул обгрызенным ухом.

— Вур-вур.

Больше она не говорила. Окинула взглядом комнату, привычно царапнуло внутри — чего не хватает? Оставила ночничок перед тем, как залезть в бабушкину кровать. Всё равно: со светом, без света. Кошмары явятся, сколько ты света ни оставляй, сколько книг ни читай, снотворного ни принимай.

Сны будто истончились за последний год. Стали дёргаными, хрупкими, фальшивыми. В них разрастались холодные тени, тянулись чёрными пальцами, скребли по стеклам и стенам. Шуршали серые крылья — то ли мотыльков, то ли моли, — и от шороха гуляли по стенам сквозняки. Из углов смотрели бледные точки глаз — и ночь обволакивала липким, промозглым покрывалом тумана. И Варвара подскакивала, закутывалась в одеяла, пила посреди ночи чай с валерианой — и всё равно с утра просыпалась озябшей…

Кошмары приехали за ней из города. Собрали чемоданы старых страхов — заявились в Кошары, повылезали из углов, из подпола бабушкиного дома и взялись за дело с новой силой. Ни одной ночи она не поспала нормально.

Теперь вот тоже… глаза начинают слипаться, электронная книжка — падать из руки — и вот уже кто-то тихонько возится под полом, шебуршит и поскребывается в углах (мыши, конечно же, это мыши); с чердака доносится будто и шарканье; тёплый бок печки пропадает, отдаляется; она падает в серую, туманную трясину, глядят оттуда глаза — бесприютные, голодные огни, и что-то крадётся по потолку, переступает длинными, суставчатыми лапками; шорох огромных крыльев, как злорадные вздохи: «Одна-а-а-а, одна-а-а-а-а, она одна-а-а-а-а». И вымораживающее, выстывающее до самого сердце осознание: одна, одна, одна…

— Вур-вур, — сказал клубок тёплой ночи ей в ухо. Доверчиво пощекотал щёку шершавым языком. Придавил тяжкой, горячей тушкой, растянулся вдоль и зарокотал мерно, будто мотор: — Вар-вар-вар-вар-вар-вар…

Ночь была ласковой, шерстистой, нежной. Ночь пахла травами и мёдом — и шорохи смолкали. Замирали в углах, боясь пошевелиться, тени. И бабушка Гина стояла у печи, ловко таскала со сковороды румяные оладушки.

– А-а-а-а, чорны каточак, мягки раточак… А-а-а-а ляжа, вуркоча, казачку хоча…

И было славно, тепло и уютно, как в детстве, будто гладила по вечно встрепанным волосам тёплая ладонь: тихо, тихо, ты не одна… Песня заворачивала в тёплый кокон с запахом грушевого мёда, позднего лета, чабреца…

Проснулась она ближе к десяти — от странного давнего полуокрика-полувоспоминания: «Котенька, котик… не дам!»

Голос во сне был детский.

И ей целых полминуты казалось — что-то глядит из тёмного угла. Таращится маленькими, бледными огоньками.

Но с дивана из соседней комнаты раздалось ленивое «Мрм?» — и всё исчезло.

Кот выглядел так, будто ни на сантиметр не сдвинулся за ночь. Даже лапой не пошевелил. Когда Варвара подошла — приоткрыл оба янтарных глаза.

— Спасибо? — сказала она.

— Вар-вар, — отозвался кот и лизнул руку дружески.

Потянулся и задремал, как тот, кто проделал неплохую работу.

* * *

Деревня Большие Кошары уже много лет наотрез отказывалась оправдывать своё название. Во-первых, никто не мог припомнить в ней хотя бы одну кошару для овец. Во-вторых, деревня никогда не была особенно большой, а с годами и вовсе сузилась и ужалась до деревеньки, обзавелась ветхими домами и потихьку приобрела вид той привлекательной глуши, о которой люди городские надрывно вздыхают: «Ба-а-анька, грибо-о-очки, во-оздух».

Деревенька спала, безнадёжно потерявшись между Гомелем и Могилёвом, сбежав от больших дорог и немножко даже от малых. И оставив себе все прелести, какие смогла: руины старого храма (воооон там, восемь километров ходу), сочные болота с не менее сочной клюквой, грибы и мелкие озерца — россыпью; дымки от топящихся бань, подсолнухи, тягучие старушечьи песни.

Деревенька была упрямой и не хотела вымирать. Как дома в ней –сработанные когда-то на века. Деревенька хранила резные наличники, колёса для аистовых гнёзд на столбах, непримиримую рыжину огромных тыкв и хмельное «га-га-га» гусей, которые будто возвращаются с буйной гулянки.

И смачную трасянку, которую можно хоть ведром черпать в единственном маленьком магазинчике.

— И жужжать яны и жужжать! А я гавару — ёлуп стары, каб цябе халера, я ж знала, што у тя там мыши у галаве жывуць. Скора чарцей зялёных увидзиш или каго там яшчэ. А ён мне — ды и жужжаць и гудуць! Ну и во шо з им рабиць?

Смутно знакомая с виду тётенька (с соседней улицы… Людмила? Люба?) кивнула Варваре, мельком осудила стрижку и значки на куртке и вернулась к продавщице — дородной, медлительной и вальяжной.

— Ды гэта усё экалогия, — гудела продавщица. — И сонца нешта успыхвае.

— Жужжаць у ягонай галаве, а мяне вось аса кусанула! Можа, з галавы у гэтага ёлупа вылезла.

Тётенька была вертлявой, стрекотливой. Причём, стрёкот был не как у кузнечиков или сороки — скорее, это был стрёкот пулемёта. Варвара пыталась найти кошачий корм и лоток под мерное «та-та-та-та» — и невольно оказывалась в центре сводки деревенских новостей: Семеновна с мужем опять чего-то не поделили, а так мирно жили, и Дунаковы из-за какой-то мелочи с Симаковичами расплевались — ну, хорошие соседи же ж. А у старой Павловны мыши всю редьку поели, да и хвороба какая-то полезла, что ли — говорит, в голове шуршит, «быццам там матыли завялися», вот-вот наружу попрут — и что делать-то, что делать, а-а-а?!

Последний вопрос достался Варваре, которую как-то внезапно включили в беседу.

— Что делать — на рыбалку идти. На мотыля-то, говорят, клюёт здорово.

Продавщица и соседка смотрели одинаково. Явно давая понять, что юмор у неё таки дурацкий.

— Экало-о-огия, — вздохнула продавщица, явно имея в виду саму Варвару.

Всё равно ведь приличного кошачьего корма не было, а лотки в магазине не водились вовсе. Деревенские коты не были знакомы с таким видом роскоши. Зато Варвара прихватила то-сё для бабы Томы.

Этот домик был через проезд от бабулиного, напротив — и тоже на окраине деревни. Крошечный, будто пряничный — всегда аккуратно покрашенный, с кружевными белыми наличниками, флюгером-петушком, богатым разнотравьем и разноцветьем в огороде. И забор был высокий, ладный, тоже с резьбой. И домик, и забор удивительно похожи были на свою хозяйку — приветливую, всегда в серой вязаной шали, из-под которой выглядывал аккуратнейший фартушек; в беленькой, в мелкий горошек косыночке, от которой так и пробивало на умиление. В бабе Томе вообще всё обличало по-белорусски «рупливую ды дбайную гаспадыню»*: всегда что-то в руках, то метла, то грабли, то ножик для чистки грибов; и всегда находятся те, кто готов помочь на огороде, потому что баба Тома когда-то помогла то ли советом, то ли рецептом. Только вот дети и внуки поразъехались кто куда (да и были ли они?) — а ноги всё чаще подводили, и доковылять до магазина бабуся могла не всегда. А Варваре не в тягость было прихватить спички, сахар, пару пачек макарон — по-соседски. Бабуся Тамара, в конце-то концов, помогала ещё бабе Гине, а после, зимой, следила за домом — заходила, подтапливала печь, чтобы не выстывали стены, не отсыревали вещи…

Сегодня вот выбралась к своей калитке — посидеть возле неё, подышать лесными запахами. Неизменная традиция — как, например, засуетиться, схватиться за палочку-тросточку, начать искать кошелёк.

— А залаценькая ж ты мая! А даражэнькая! А шо б я рабила без цябе! — и всполошённо зазвякала копейками, начала щуриться, выбирать купюры.

— Сейчас обратно всё унесу, — пригрозила Варвара, уселась рядом, поставила пакет. — А продавщица скажет: экология. Плохая у нас тут в Кошарах экология, не?

— А каб яе качки стаптали**, тую экалогию, якая ж яна храновая, — скорбно согласилась бабка Тома и мелко затрясла головой — засмеялась. Изрезанное морщинами круглое личико сморщилось ещё больше.

— Болезни всякие, — продолжила Варвара. — У кого, скажем, в голове осы гудят. А у кого и мотыльки роятся. Интересно, пчёлы есть? Может, пасеку поставить. Или медовуху гнать сразу в башке.

Бабка Тома смеяться больше не желала. Завздыхала, начала мелкими, узловатыми пальцами лущить подсолнух — здоровенные, чуть подсохшие, они поднимались над всем её забором как целая россыпь уставших солнц. И бормотание у бабушки было невесёлое. О том, что она слышала, только не хотела верить… в голове-то у кого осы… да сварки эти… хотя с котами вот непорядок, да…

— А коты чёрные куда-то подевались, говорят, — продолжила Варвара задумчиво. — А вы не знаете, что с ними стало? Или кто на них нападает?

Бабуся побормотала ещё немного. Опасливо покосилась на лес — кромка была за полкилометра от них. Вздохнула, поплевала через плечо.

— Сышли яны…, а можа, хто из тутэйшых их так… Баяцца. Тутэйшыя. Помняць. Старых мала, маладыя дурныя…, а вось, помняць. А як ён тут — дык бяда будзе. Вой-ёй. Трэба тады нешта рабиць, шукаць яго, каб яго трасца…

— Да кого?

— Ды… караля кацинага. Што? А у книжках не пишуць, ци што?

И заговорила меленько, дробно, будто рассыпая буквы по страницам. О древних поверьях, пустивших корни в землю давным-давно. О том, что предки знали, нет, ведали: есть Ужиный король, есть — Мышиный…, а есть и Котиный, Кошачий. И имя у него есть, только какое…

— …кхе… хе…, а хто там яго ведае, можа, тыя тольки, кто яго злавиць хоча… А можа, чарауники якия. А прыходзиць гэты звер як агромисты чорны кот…

…огромный чёрный кот с лоснящейся шерстью, с пушистым, будто соболиным хвостом — и глаза горят у него как две свечи. И мурлычет тот кот так ласково да вкрадчиво, что нельзя наслушаться. Только вот отрава в том мурлыканье: кто слушает его — у тех в голове заводятся будто бы осы, а то и бабочки. Не выпустишь вовремя заклятием — заболеет, умрёт человек. А если взять Котиного Короля в дом — поселятся в том доме сварки да злоба. Самые мирные люди, дети даже — все как побесятся, невесть что начнут видеть во снах, да и наяву…

— И что ж вы… верите в это, что ли?

— Пажыла б з маё, — вздохнула бабка — и забормотала что-то о том, что вот, быть беде, да и вообще, последние времена, видно, приходят.

В бабушкином доме Варвару встретил кот. Поднялся с дивана, сделал пару величественных шагов навстречу. Жмурясь, устроился на коленях — принимать поглаживания.

— Кошачий король, тоже, — сказала Варвара. Кот шевельнул ухом. — Как вас назвать-то, ваше величество?

Король прочнее обосновался на коленях, распушился и завёл привычное тарахтение: «Вар-вар-вар-вар…»

Наверное, она в тот вечер слишком долго засиделась в Интернете. Зачиталась фольклорным и мистическим — про чёрных котов, которые служили ведьмам, про Йолльского кота, про Кат Ши у кельтов… Оттого и думалось перед сном о таинственном и жутком: мотыльках, осах и тварях, которые гнездятся в голове. И ещё о том — чего же всё-таки не хватает в бабушкином доме.

Потому-то кошмары пришли быстрее и были явными, живыми. Ползали по стенам, цепляясь скрюченными пальцами, мохнатые твари, и огромный мотылёк висел на потолке, надвигались из угла бледные глаза…

Потом пришла пушистая, обжигающая ночь. Устроилась на коленях, укутала могучим нутряным рокотом. И кошмары отступили и сгладились — а вместо них была бабушка Гина. Тёрла бульбу — делать бабку в чугунке. Маленькая Варвара играла на ковре с чёрным котёнком — тот шипел, выгибал спинку, подпрыгивал.

– Коты — твари Божии, внученька. Людей любят, веселят. От холода спасают. Даже в алтари в церкви разрешали заходить котам. Добрые они. Хороший человек обиду им чинить не будет.

– А мам говорит — это нячысцики. Ведьмам служат потому что.

– Так говорят те, кто боится. Или кто хочет, чтобы другие боялись.

– А я не боюся! Котя хороший!

– Не бойся, внученька. Не бойся…

…имя коту она так и не выбрала. Перебирала разные: Маркиз, Бегемот, Уголёк — ни одно не приклеивалось, не припадало. Кот представляться явственно не желал — твердил своё «Вар-вар-вар» и чуть что шёл греть колени, на её коленях он особенно полюбил спать. И, кажется, не нуждался в ветеринаре — потому что как только Варвара собиралась его отвезти к врачу, кот куда-то пропадал. В том числе из закрытой дальней комнаты. А объявлялся где-нибудь в самом обычном месте — на печи, или под столом, или на подоконнике, с невинным видом.

Кот набирал пушистости и важности, слегка лоснился и был удивительно красив — для худой, измордованной зверюги, которую несколько дней подобрали у леса.

Во двор он не выходил и вообще на улицу будто бы и не поглядывал. Избрал для понятных дел ящик с порванными газетами и листьями — и деятельно его копал, а после шёл дремать на диван или в ту самую малую дальнюю комнату, где стояло бабушкино кресло, ещё лежали мотки ниток и стоял, задвинутый в угол и накрытый полотном ткацкий станок — наследие от бабушкиной бабушки. Встречал Варвару после отлучек малость укоризненно и тревожно, лез на колени, обнюхивал — какие новости?

Новости подозрительные и страшноватые, котя, — думала Варвара, осторожно поглаживая мягкую шерсть. Уже даже продавщица не говорит об экологии — у неё разболелась голова, и в ней что-то гудит и всквакивает. А ещё вдруг разом во всех крупах вывелась моль — и покрыла собой всю подсобку. Я хожу в магазин теперь слушать разговоры — и в деревне тревожно. Кто-то видел то ли енота, то ли огромную крысу со светящимися глазами. У Тихоновичей корова даёт вместо молока то ли тину, то ли ещё какую-то дрянь. К Егоровне, которая через три дома живёт, внуки приехали на лето — чуть не спалили сарай вчера и вообще как с цепи сорвались. А были ж тихие детки, всё время в телефонах. Теперь грубят и чуть ли не кусаются.

А ещё бабка Тома не оставляет своих историй, понимаешь ли. Всё просит прихватить то сахарку, то молочка, то пряничков. И расспрашивает: не видала ли я чего? Например, огромного чёрного кота. Она, похоже, здорово верит в это всё, насчёт то ли царя, то ли короля котов.

Хуже всего — скоро и я начну в это верить.

Может, я и выгорела, котя, но галлюцинаций со мной в жизни не приключалось. А в последнюю неделю страшно выходить на улицу по вечерам. Тени оживают, вот в чём дело. Тени крадутся вслед, посвистывают и шуршат, и пляшут зловещие огни на озёрах между камышами, и рои серых, противных, шерстистых мотыльков налетают, бьются крыльями, путаются в волосах. И отовсюду глядят — из дуплистых деревьев, и из-под корней, из-за исцарапанных невесть кем тыкв — будто мои кошмары пытаются прокопать себе путь в явь… или это уже и не только мои кошмары.

По ночам кошмары оживали, чувствовали себя хозяевами: смело перебегали по стенам, лезли из каждого угла, скреблись в вёдрах, запускали острые зубки в пол. Ровно до того момента, как приходил кот — укладывался на колени, или вытягивался вдоль всего бока, и заводил свои песни.

С котом смотреть кошмары было только слегка жутковато, почти уютно. Будто ты закутался в толстое-толстое одеяло, взял кружечку душистого чая и пирожки, а кто-то рассказывает тебе приятно щекочущие под ложечкой истории… А страх не может достучаться: ты под защитой.

«Баба, а я в домике!» — «Ну конечно, ты дома…»

Иногда во сны приходила бабушка, тогда было ещё теплее. И дом наутро казался почти отогревшимся — только вот что-то всё-таки потерявшим из интерьера.

— Гелька-то… ходит? — спросила будто мимоходом бабка Тома.

Был девятый день после того, как Варвара нашла кота. И деревенька притихла, холодными слухами о страхах полнились улицы. Кто-то видел на кладбище призраков. Кто-то собрался вызывать священника.

— Куда ходит?

— А у снах… да цябе. Не? — приветливое личико сморщилось тревожно. — Як ходзиць, то ты мне скажы тады. Нядобра гэта…

— Что ж тут недоброго?

— Нядобра, — замелькала игла в костлявых, узловатых пальцах — затягивая дыру в обтрепавшейся шали. — Кот-кароль як прыстане да каго… да таго ходзяць мёртвыя. Падман гэта. Дюжа нядобра.

— Почему обман?

Бабулька вздохнула.

— Дык маниць ён и зманьвае. Прыкидваецца быццам добры. А гэта ён таго пагубиць хоча. Зачароувае, што чалавек и сам аддаць не хоча яго. Ходзиць… пад чарами.

Перебрала пальцами повыцветшую шерсть — дрянь какая, ай-ёй! Поцокала языком. Шепотком предложила, глядя маленькими, тоже выцветшими, глазками:

— Ты… кали што… скажы мне, а? Я ведаю, што рабиць, я дапамагу…

Не в первый раз предлагала. Не в первый раз обещала подумать Варвара. И не в первый раз приходила домой, в сомнениях смотрела на кота…

— Вар-вар-вар-вар, — пытался ей что-то важное втолковать кот — и засыпал на коленях, извернувшись, выставив вверх беззащитный живот. Как вот такого в дурном заподозришь?

Может, я под чарами, — почти с ожесточением думала Варвара, упаковываясь под одеяло на ночь. Может, меня обдурил кот. Очаровал и помутил рассудок. У меня котозависимость. Или расстройство психики. Или я правда нашла котьего короля.

Она долго ворочалась, не могла заснуть. Щипала и уговаривала себя: это мыши. И на чердаке крыльями шуршат… мыши. Летучие. И по крыше маленькими коготками. И бледные огоньки глаз, шип из углов — всё это кажется, а вот сейчас как встану, как заряжу в угол чем тяжёлым…

Но встать не получалось, с каждым вздохом наваливалась жуть, и она тонула в вязком и холодном болоте ужаса, смыкались над ней серые крылья, хватали за ноги чьи-то тонкие, ледяные пальцы с коготками, она силилась проснуться — и понимала, что не спит, что-то, в углах, на стенах, под полом — реальное, стылое, страшное…

Потом привычно вздохнула рядом ласковая ночь. Укрыла, разлеглась, разворковалась — и почти отогнала кошмары, почти, но не до конца. И бабушка в этот раз привиделась смутно, как через пелену. Она намывала дом, готовилась к празднику — и говорила что-то об именах. И лежал на свежем покрывале чёрный кот, а на него смотрели ласковые глаза икон в медных рамках…

Утром Варвара открыла глаза. Взглянула на комнату — и вспомнила, чего не хватает.

В «красном» углу не было икон.

…В этот день она решила идти на кладбище. Наверное, в глубине души

она была из тех, кто в фильме ужасов идёт под тревожную музыку в тёмный подвал. Просто берёт при этом с собой бензопилу.

— Год скоро, — пояснила коту. — А на могиле у бабушки надо же убрать. До темноты вернусь.

Кот-без-имени встревоженно фыркнул. Подошёл, потёрся тяжёлой башкой, завёл вечное «вар-вар-вар-вар» — будто то ли на что-то намекал, то ли отговаривал.

Уж конечно, она не позволила себя отговорить коту. Или одолеть сомнениям. Разве что на всякий случай отнесла пушистого в дальнюю комнатушку, пристроила на мягкое кресло, снабдила запасами еды-воды, прикрыла дверь. Кот смотрел понимающе и чуть-чуть грустно.

Кладбище было недалеко — только вот выйти рано не получилось, она закрутилась в вихре мелочей, потом смотрела — будет дождь или нет, долго и рассеянно собиралась, думала отложить. И шла — с ощущением, будто настойчиво тянут назад, а ожившие тени вели хоровод на дороге и из канав смотрело что-то жадное, с сиплым и тяжким дыханием.

Потом убиралась — неторопливо, основательно — и с таблички на кресте смотрело имя «Ангелина» — длинное, непривычное. Все в деревне звали бабушку Агиной — а маленькая Варя, когда не выговаривала, говорила: «баба Гина»…

Она сгребала листву, выламывала сухостой от проросших сорняков — и наконец-то мысленно рассказывала бабуле всё: про кошмары (как раз ведь год назад начались), про странные случаи в деревне, исчезновение чёрных котов, своего безымянного найдёныша (как назвать его?) — и про исчезнувшие иконы, жутковатые рассказы бабы Томы о Короле Котов, как бишь она его называла?

Важным почему-то казалось — вспомнить имя. Ей это бабушка рассказывала, кажется. Что имя — очень важно. И не запрещала звать себя — «баба Гина», наоборот — смеялась, что, их имена подходят, как-то сочетаются… Или она это говорила нынче во сне?

— Что ж я так заплутала, — пробормотала Варвара, обметая паутину с таблички. — Ты бы знала, что делать. Ты бы мне сказала…

Крест под пальцами показался тёплым. Как мимолётное прикосновение таких же тёплых пальцев к плечу: «Всё что нужно, я дала тебе, внученька. Всё, что хотела — сказала. Всё что нужно — знаешь».

Она знала, что ей не нужно было уходить. Она и рванулась назад, и пыталась идти быстро — но сумерки наползали быстрее, чем она шла. И путались, не туда выводили дороги, раскачивались деревья — и с них раздавался шип, деревенские улочки петляли, что-то скользкое плескалось в колодце, серые скрюченные тени перелетали заборы. Наплевав на всё, она ускоряла и ускоряла шаг — но дорога словно выворачивалась из-под ног, удлинялась, вцепились в волосы ветви разросшегося куста черноплодки — или чьи-то цепкие лапки? И жужжало и гудело что-то, шебуршало крыльями, переползало чуть ли не по плечам, шло и летело вслед, нагоняло, — от этого хотелось кричать, бежать, попроситься к кому-то, переночевать, всё равно к кому. Но нужно было идти, — и Варвара стискивала зубы, опять ломилась по чернильно-тёмным улицам не пойми куда — оскальзывалась, попадала в лужи, налетала на заборы — и с заборов глядели бледные и зелёные глаза: «Наша, наша… беги… не спасёшься…»

И не было ни звезды, ни проблеска луны на низком, свинцовом небе. Подтекал мелкий дождь — и в домах почему-то тоже не было огней, только выли и стонали собаки — и наваливалась, угрожая переломать кости, утлая жуть.

Вырвалась, выдралась, почти упала на добротный забор, ощупала — резьба, точно, забор бабы Томы. Домик за забором выглядел прянично, окошки светились приветливо, обещали спасение от страхов. Но Варвара, стиснув зубы, повернула к своему дому — за покосившимся забором, тёмному, неприветливому. Будто незнакомому — в неверном свете фонарного столба, лампа у того мигала и искрила, а свет был белёсый, синеватый…

Мертвенный.

Дверь скрипнула — приоткрыта. Свет в сенях не зажёгся — перегорела лампочка. Вытирая пот со лба рукавом, Варвара ввалилась внутрь, прошагала мимо печки к столу, думала присесть, окликнула тихо:

— Котя, котенька, — и поняла, что в комнате не одна.

Из угла глянули бледные огни — и они не мерещились. Сидели будто бы на толстом коконе, закутанном в серые крылья.

— Зашла во, — дружелюбно сказал кокон голосом бабы Томы. — Гляжу, света нет. За тебя страшно стало.

Варвара молчала, остановившись там, где стояла — на полпути к двери, за которой был кот.

Из угла пахло плесенью, и то, что пошевеливалось там — силилось прикинуться бойкой старушкой в шали. Рассыпало мелкие смешочки, только вот трасянка будто бы и подевалась куда-то:

— А ключ-то у меня был — я ж тут ходила, топила. Зимой. Батька твой просил. Подругами с Гелей мы были.

Не Геля, — подумала Варвара, как замороженная (и не было даже страха). Баба Гина. Это очень важно. Важно — как назовёшь. И наши имена…

— Всё-таки ты, — сипло сказали из угла, уставившись бледными, светящимися глазами. — К тебе привязался. Погубит ведь. Спасать тебя надо. Не прячь, отдай тварь злобную. А я тебе что захочешь…

— Значит, это ты убрала иконы, — голос оказался ровным.

В углу завозились, зашуршали, заскрипели. Утробно булькнуло — и кокон наклонился вперёд.

— Мешали. Батьке твоему сказала — забери, мало ли, залезет кто. Он и забрал. Что, не сказал тебе? Я могла и при них. Но мешали.

— И чёрных котов ты по деревне извела.

— Извела… рать его. Детей. Так бы и не добраться, и по силе его не взять. Слуг моих не напустить, небось. А так я живо расплодила… по деревне-то. И в тельце-то его, в тельце смертное, слабое… на имя подловила, на имечко! Долго ждала…

Во тьме булькало, отплёвывалось, скрипело что-то. Смеялось костяным, неживым смехом.

— И зачем это всё?

— Заче-е-е-ем… Молодая, глупая… не ведаешь тоже… Котий Король — древняя, злобная тварь. Кровь из всех сосёт, души пьёт. Кто его свяжет или убьёт — большое добро людям сделает!

— Врёшь, ведьма старая, — будто оковы сомнения лопнули внутри — прорвались хриплым криком: — Коты — твари Божьи, кто им обиду делает — сами боятся и других хотят заставить!

— Её словами поёшь, — сипло буркнули из угла. — Гельки, бабки твоей… защитницы тоже. Про меня не знала… подруга, тоже…, а сколько крови попортила. Сколько ждать из-за неё пришлось…

— Бабушка тоже была ведьма?

— Сила в ней была, — засопели недовольно. — Силища какая…не знаю, откуда. Не наша. А сила была — не подступиться. Тут моя не брала. Ждать пришлось, пока помрёт. Ну, ничего. Умею ждать-то. Не первый век, небось…

Страха не было. Глупого скепсиса тоже. Были — крепнущие шорохи на потолке. Мохнатые лапки, ползущие из углов. Шелестение и гул наступающей на дом мелкой, гнусной армии.

— Отдай, — попросили из угла. Почти по-доброму. — Большая сила в нём. Кому он служит — все коты чёрные служат. Везде он ходит, всё узнаёт. Кого хошь со свету сжить поможет. Отдай его. И так мой будет.

Варвара покосилась на дверь дальней комнаты. Там кот? Или нет? Наверное, там: бледные глаза из угла поглядывали именно на эту дверь, ощупывали жадно — будто уколупнуть пытались.

–- Что ж сама не возьмёшь?

Из угла долетало свистящее, со всхлипами, дыхание. И шевелилось там — жадное, разбухшее. С булькающим ласковым смешком.

— Возьму, девонька, когда надо — так возьму… И так ему не уйти, от моего слова не расковаться. Сила-то моя нынче. Слабый он совсем — чую… — жадно втянула воздух. — А только с тобой проще будет. К тебе прилепился, тебе доверился… ты и связать сможешь. И отдать сможешь.

— И развязать, значит, смогу?

— Э-хе-хе, эхе-хе, девка, куды там. Бабка твоя не смогла… може, и не знала она… Ты тем более. Силы у тебя нет… ведать не можешь, да и откуда? Очень я хорошо подловила его…

«На имя подловила, на имечко!» — прыгнуло в мысли продолжение, и будто натянулась струна в памяти: она читала про заклятия, которые разбиваются настоящим именем, «Имена важны, внученька», она же так и не дала коту имя… его имя, имя…

— Отдай, — кокон в углу будто впитывал в себя черноту — набухал. И всё громче был шелест невидимых крыльев, грызня из углов. — А я тебе за него что хошь. Ну? Деньги будут, здоровье будет, муж хороший будет… Что тебе он, ну? Открой дверь, открой… чую, там он… отдай, отдай мне, всё равно ж не сдюжишь, не выстоиш-шь против меня, чуж-жжая ты, госс-стья…

Голос шипел, свистел, грязной метлой выметал из головы нужные мысли, и холодели, сдвигались стены, наваливался страх, и нужно было только-то — повернуться к двери, шагнуть, пригласить — входи, и потом просто уедешь, не вернёшься, и будет у тебя что захочешь, ну — что тебе тут, зачем он тебе тут?!

— Совестливая, — нетерпеливо сучили лапками в углах, и двигались, шурша, переползая друг через друга, стелясь по полу, умножая шепотки: — Не решиш-шься… не решишься — так не мешай.

Не мешай, отойди в сторону, не смотри, не слушай, — шептали из-под пола, с чердака, поскрёбывались в окна. Всё равно ничего не сделаешь, не сможешь, не решишь. Спрячься, отвернись. Не сможешь, не потянешь, себя же погубишь. Мы возьмём — а ты не мешай. А не то…

И тени толпились — скрюченные, шипящие. Теснили её в сторону от двери. И выламывалось из кокона в углу нечто огромное, со сложенными серыми крыльями — будто плотной шерстистой шалью — глядя бледными пронзительными огнями глаз.

И оно росло, ползло — дотянуться… вот, сейчас тени коснутся двери, где в комнате забился в угол пойманный в последнюю ловушку кот, проползут к нему, вопьются в беззащитное брюхо, в шею, в ласковые бока, которые она гладила…

«Котя, котенька! — вскрикнула девочка в памяти — и детский плач прорвал туманную изморозь в мыслях. — Не дам!»

— Не дам! — крикнула она вместе с памятью — и шагнула поперёк двери, заслоняя её собой. — Не возьмёшь!

И с болью и яростью рванулось из-под сердца — горячее, полудетское:

— Не я здесь чужая. Ты в моём доме!

«А я в своём доме! Я в домике!» — полетело сквозь годы — и тени опали, закружились сбитым с толку хороводом, бешено заметались, будто боясь обжечься о стены. И заструилось от стен и печки тепло, запахло пирогами, и сияли иконы в красном углу, и бабушка стояла где-то совсем рядом, за спиной, касаясь плеча: я тут, с тобой, внучка, что могла — дала, что нужно — знаешь. Что-то горячее струилось от самого сердца, крепла внутри струна: имя, нужно имя, вспомнить имя…

Вспомнить сейчас, потому что не остаётся времени: в тёмном углу, с мерзким шипением опал на пол кокон; тварь в нём расправляла дырявые, пахнущие плесенью крылья, а может, полы шали. В ней переползали, шуршали крыльями ночные мотыльки, и тени снова свивались и собирались — рвануться, налететь, подмять, сломать решимость, задавить, загасить внутренний свет…

И смотрела в окна безглазая ночь, полная шорохов, серая, неестественная. Да таяло в воздухе шипение: «Мой час теперь, моя сила…», — и дверь за её спиной начинала приоткрываться сама собой, сдвигая её, и тянулись нетерпеливые тени, да показалось ещё — за шорохами, шелестением, танцев теней прозвучало будто бы прощальное слабое мурлыканье: «Вар-вар-вар…»

Будто кто-то пытался позвать её по имени — и она вцепилась в этот звук, как в своё имя, крикнула мысленно: «Баба Гина!» — и мелкие паззлики начали вставать на места, пока на неё падала куча переплетённых между собой серых, влажных, холодных кошмаров…

Шёпот во сне… имена, которые подходят друг другу… кот тычется носом в ладонь, словно пытается ей сказать: «Вар-вар-вар-вар…» Бабушка Гина смеётся, смеётся во сне, протягивает руку — Варвара и Гина…

Два имени обнялись — и дали жизнь третьему.

— Варгин! — Струна в груди натянулась до предела — и лопнула с басистым звуком. Тени на миг остановили хоровод — и замерли когтистые, жадные пальцы, которые тянулись к двери. А из угла, покачиваясь, с утробным уханьем надвинулась сырая громада кошмара, сплошь из уродливых мохнатых ночных мотыльков. Толкнула, нависла, потянула руки — не уйдёшь…

Но из-за плеча Варвары вымахнул клок яростной чёрной ночи и бросился кошмару в лицо.

— Варгин! — кричала Варвара, теряя равновесие, падая — и вместе с ней кричали и звенели стены её дома, печь, чердак, диван, старые двери. Крик резал и рассекал серую топь кошмаров, и росла и крепла от него чёрная лоснящаяся ночь — обретала кинжальные когти, белые зубы, горящие ярче пламени свечи глаза. Взметнулся, хлеща, размётывая тени, чёрный пушистый хвост. Вскрикнул испуганный старческий голос. И где-то далеко на краю памяти захлёбывалась плачем маленькая девочка: «Котя, котенька!» — и её голос тоже вытягивался в долгий, призывный крик: — Ва-а-а-арги-и-и-ин!

Потом всё скомкалось, поплыло. И осталась только — старая комната с образами под рушником и густым запахом пирогов. Бабушка усмехалась, говорила что-то весело и приветливо — и лежал у её ног, на дорожке из солнца, огромный чёрный кот…

…когда она открыла глаза, кто-то топал и откашливался в сенях.

Поперёк половиков солнце настелило золотые дорожки. Варвара лежала на диване, следила за пляской пылинок и слушала, как её зовут по имени.

— Дверь не закрываешь, что ли? Чуть не нараспашку, я думал — случилось чего. Варя, спишь ещё?

— Сплю, — потому что уж конечно, отец сюда тоже заявился из давнего сна. И совсем такой как раньше: огромный, усатый, почему-то всегда в сапогах и с удочками в руках, в камуфляжной неубиваемой куртке, насквозь пропахшей табаком…

Только седины в усах было чуточку больше, а куртка — совсем слегка обтрепалась и засалилась. И был он каким-то встревоженным и смущённым, что ли.

— Снова ночью работала? Не? А то уже к вечеру, а ты спишь. А телефон чего не берёшь? Звонил раз десять. Не угорела тут? Я ж говорил — жар из печи на ночь…

И грохотал сапогами, спрашивал — воды дать? Ела? Приболела, да? Лез смотреть окна, заслонку, стучал дверцей холодильника («А я это, я тут тебе во, привёз…»). И дом звенел и жил — словно вдвое.

— А я ж это… на рыбалку думал. Ну и на могилу к матери. Год уже скоро будет — а у меня дел нет вроде. Да и к тебе так — заскочить…

Варвара выпрямилась на диване со скрипом, отогнала слабость. Глянула на часы — правда к вечеру, куда делся остаток ночи и день?

— Ты… из-за мобильника подхватился?

Отец засопел, поставил на стол кружку с водой. Уселся наконец.

— Как ты поехала — сердце не на месте. Про печку всякое. Или что в лесу заблудишься — да знаю я что не заблудишься! А ночью мать-покойница приснилась. Хорошо приснилась как-то, только будто стукнуло — надо ехать. Ну, я с утра звоню, ты не берёшь… я и рванул.

И откашлялся, полез мять пачку сигарет, поглядывая по углам — вот сейчас осмеют, отчитают, напомнят, что доче скоро к тридцати…

— Пап, — сказала Варвара сипловато. — А у бабушки был кот?

— Котов море было, — раздвинул усы в улыбке, — не помнишь, не? Ей же котят со всей деревни волокли. Она говорила: чтоб не топить — лучше уж мне. Раздавала как-то, пристраивала. Это ещё с моего детства было. Ну, и подкармливала многих — это да. А так, чтобы кот… Приходил иногда в гости валацуга — долго не оставался, подкормится и гулять. Огроменный, пушистый такой. И шерсть чёрная. Не кот, а граф, ну или барон.

— Король…

— Ага, король! Да ты, может, вспомнишь — тебе лет пять-шесть было. Всё ты с ним возилась. Котя, котя, мой-мой. А мамке твоей кто-то дуростей про чёрных котов наговорил — ну там… лухта гэта… про ведьм чего-то и про головные боли. Они с бабушкой Агиной и поругались тогда. Твоя мамка — про глисты, аллергии, ведьм, тащит тебя в машину, а ты в кота вцепилась: не дам! Слёз было…

Задумчиво поворошил волосы — совсем не поредевшие, только будто слегка прибитые октябрьскими заморозками.

— А как звали того кота… тут не скажу, не помню. Я потом его видел тоже, когда мать приезжал навещать. Ну и когда хоронили, на кладбище был похожий. Но это ж другой был, наверное — сын того. Коты не живут столько.

Не живут, — согласилась Варвара. Поднялась неожиданно легко. Сразу нашлись дела — нарвать поздних, мелких хризантем возле дома, украсить яркими листьями, проехаться с отцом на недалёкое кладбище — навестить бабулю…

В деревне было иначе.

На обратном пути отец остановил машину, перекинуться парой слов с друзьями. Варвара решила пройтись. И в томном октябрьском закате окутанная дымками деревня была — другой. Мирной, уютной, бестревожной. Даже собаки перебрехивались лениво, с облегчением. И дозревали тыквы на грядках, алела калина, всполохами горели листья черноплодки, и жили в домах — голоса и огоньки. И пахло драниками, сушеными грибами, перепрелыми листьями, пряными дымками…

А на заборах, на крыльце, на лавках — несли вахту коты и кошки. Серо-полосатые, пятнистые, трёхцветные стражи. Молча провожающие глазами. Будто бы делящие с Варварой знание.

Скоро в деревне добавится чёрных пушистых пятен… Игривых котят, ласковых мурлык, суровых охотников-крысоловов. И не придут гнусные тени, не будут жужжать в голове у добрых сельчан осы и шелестеть крыльями мотыльки. И бледных глаз из углов тоже не будет.

Дом тётки Томы стоял тёмный — с разом запавшими окнами, перекосившейся дверью. В окно заглядывала соседка. Увидела Варвару, развела руками:

— Увесь дзень не дакрычацца. Куды ж яна… можа, у грыбы?

Может, и в грибы, — кивнула Варвара. Дошла до своего дома. Остановилась, постояла, глядя на улыбающиеся ей окошки. Шепнула: «Я скоро» — и прошла дальше.

Октябрьские сумерки коротки, и пока она дошла до леса — ночь упала вслед. Быстро перебрала палитру чернил: от насыщенно-синих до мрачно-фиолетовых и потом — чёрных. Сдвинула занавески облаков, выпустила луну — пухлую, янтарную — и россыпи звёзд-светляков.

Варвара шла не торопясь, стараясь не споткнуться. Не включала фонарь в мобильнике. Чёрная зубчатая стена леса приближалась, сливалась с небом — и становилась сплошной громадой ночи, только по отблескам звёзд и поймешь — где тут лес…

Когда она остановилась на его границе, волосы растрепал прохладный ветерок. Лес перешёптывался и перестукивался ветвями, ухал и вскрикивал — и был чуточку жутковатым. Но в глубине, в сердце его, жило тепло.

Варвара облизала пересохшие губы. Окликнула негромко:

– Варгин!

Лес изнутри сотрясся от басовитого мурлыканья. Ночь задвигалась между деревьями — чёрная, лоснящаяся, жаркая. Луна скатилась ниже, и раздвоилась, и поплыла — две янтарные луны на морде ночи и искорки звёзд в шерсти. Бескрайняя, пушистая ночь приблизилась беззвучно, луны прищурились — и руку Варвары щекотнул шершавый язык. Ночь ласково потёрлась о неё щекой, как бы говоря: увидимся, не грусти. Огромное тело проплыло вокруг, ступая на мягких лапах.

На прощание ночь ласково провела по её плечу шелковистым хвостом.

— Слышь, Варя, — озадаченно сказал отец на следующее утро. — Тут вот… на крыльце.

Из его широких ладоней на стол вышагнул мелкий чёрный котёнок. Воинственно задрал короткий хвост, огляделся.

Варвара почесала найдёныша под подбородком.

— Вар-вар-вар, — доверчиво сказал он.

Перебрался на её колени, свернулся калачиком и уснул.

* Руплівая ды дбайная гаспадыня — усердная и заботливая хозяйка

** Каб цябе качки стаптали — чтоб тебя утки затоптали (распространённое белорусское полушутливое проклятие-присказка).