Ночь без рассвета

Посвящается

Директору культурного центра

«Лавка букиниста»

Евгению Хану —

с уважением и благодарностью!

[22:00]

«И мнится при лунѣ, что міръ нашъ — міръ загробный...»

Строчка словно выплыла из тумана, а вслед за нею — и всё четверостишие, к которому тут же присоединилось еще два, выше и ниже.

Я сморгнул, пялясь на раскрытую книгу у себя на коленях. С пожелтевших страниц взирают буквы старого дореформенного шрифта. Над тремя стихотворными строфами — название на латыни: LUX AETERNA...

Черт, заснул я, что ли? Да, похоже на то. Уж больно удобно тут на диванчике — и не заметил даже, как уплыл куда-то в объятия Морфея...

Челюсти сводит зевотой. Трясу головой, разгоняя сонливость.

Взгляд скользит по сторонам. Вокруг высятся книжные стеллажи. Справа — полки по литературоведению: книги о жизни и творчестве Пушкина, Гоголя, Толстого, Чехова — в основном старые, еще советские издания. Слева — классическая и современная зарубежная литература, от Гомера и Шекспира до Оруэлла и Мураками. На многих корешках белеют самодельные ярлычки с пометкой «18+».

На полу вдоль стеллажей тоже громоздятся кипы самых разномастных книг, среди которых выделяются двенадцать светло-синих томов: на обложке — красный парусник, белая мальчишеская фигура с алым галстуком и надпись золочеными буквами: «Библиотека пионера»...

И среди всего этого книжного великолепия — я, уютно устроившийся на старом протертом диванчике, втиснутом в нишу между стеллажами. В руках у меня небольшой серый томик стихов. Редкое, еще дореволюционное издание. Одно из самых древних в этом букинистическом магазине. Переплет самодельный, без каких-либо опознавательных знаков, но надпись на титульном листе гласит: «Сочиненiя K. K. Случевскаго въ шести томахъ. Томъ первый. Стихотворенія. С.-Петербургъ, изданіе А. Ф. Маркса, 1898».

Поэзия — не самый глубокий из моих интересов. Возможно, потому меня и сморило на восемнадцатой странице...

В горле сухо. Рука тянется к термосу, стоящему рядом на стуле. Откручиваю крышку — в нос ударяет горячий аромат имбирного чая с лимоном, который жена заварила мне перед выходом. Пара глотков — чуть острых, с лёгкой кислинкой. Они моментально прогоняют остатки сонливости. По телу разливается жаркая волна, на лбу выступает испарина. Нет, все-таки здесь душновато. Ставлю стакан на стул, чтобы напиток немного остыл.

Напротив — окно. На стекле — подобие цветного витража: крылатая дева — то ли ангел, то ли птица Феникс. Это всего-навсего прозрачная наклейка, но смотрится красиво, особенно днем. Но сейчас за окном темно.

А интересно, сколько времени? Часов тут нет. Вместо них на стене висит старинный телефон с полированным деревянным корпусом, большим черным диском и двумя латунными полусферами звонка.

Хм, а куда я свой-то телефон засунул? На диване не видно, поблизости — тоже... Так, встаем, расширяем круг поисков...

Рядом — стойка, заваленная новыми поступлениями. Среди груд книг, будто чувствуя себя здесь лишним, робко приютился монитор компьютера... Ага, а вот и мой мобильник — на толстенном темно-зеленом талмуде с затертой надписью: «Советский энциклопедический словарь». Всё правильно, тут я его и оставил.

Палец жмет на кнопку, экран послушно загорается. Ха, всего лишь начало одиннадцатого! Впереди — целая ночь! Хотя, думается, мне и ночи не хватит, чтобы тщательно изучить весь ассортимент магазина «Лавка букиниста». Тут ведь целых два этажа — в общей сложности порядка сорока пяти тысяч томов! Можно приблизительно прикинуть... Открываем калькулятор. В моем распоряжении примерно одиннадцать часов — до девяти утра. Выходит, за каждый час нужно успеть просмотреть... более четырех тысяч книг, а это значит... как минимум по 68 штук в минуту! М-да, задача для супергероя, а не для скромного офисного служащего и по совместительству — начинающего писателя.

Что ж, придется ограничиться только самым интересным. Собственно, многие разделы меня вообще не привлекают: медицина, экономика, техническая литература — всё это можно смело пропускать. Но даже при таком раскладе книг до неприличия много. А раз так — ни к чему и геройствовать. Буду просматривать не спеша, наслаждаясь процессом, — с чувством, с толком, с расстановкой.

В конце концов, если не успею до утра всё прошерстить — можно будет напроситься сюда еще разок на следующих выходных. Думаю, владелец магазина Леон Сергеевич Фокс не будет против — он ведь сам выступил инициатором этого «эксперимента». Я-то всего лишь заикнулся, что в последнее время у меня туговато с вдохновением. А он возьми да предложи: а давай, мол, я тебя в «Лавке» запру на всю ночь?

«Пообщаешься с книгами наедине — не пожалеешь! Тут такая энергетика потрясающая — по себе знаю. Одно время я здесь практически жил — ничего другого мне было и не нужно. Для творческого, пишущего человека лучшего места не сыскать. Так что попробуй, Паша: думаю, тебе подобный опыт только на пользу пойдет!»

Уговаривать меня и не потребовалось — сразу согласился. Потому что давно уже хотелось нырнуть с головой в этот книжный омут и тщательно исследовать все его самые глубинные и потаенные уголки. А потому откладывать такое удовольствие я не стал: в ближайшую же пятницу решил осуществить многообещающий замысел.

И вот вожделенный вечер наступил. В начале десятого я заявился в «Лавку» в полной боевой готовности — со сменной обувью, термосом и целым пакетом провизии.

Леон Сергеич встретил меня чуть ли не у самых дверей: он стоял возле полок с зарубежной фантастикой, уже одетый в куртку, и листал какую-то книгу. Обернулся, уголки рта дрогнули в едва заметной, но теплой улыбке.

— Я уж думал, ты не придешь, — он пожал мне руку. Во взгляде зеленовато-серых глаз, внимательных и немного усталых, угадывалось что-то вроде скрытой лукавинки.

— Прошу прощения, опоздал немного. Жена в дорогу снаряжала, — я чуть смущенно продемонстрировал пакет с провиантом. — Кучу еды заставила взять, как будто я на Северный полюс отправляюсь...

— Да, удивительный народ эти женщины! — ответил Леон Сергеич, явно цитируя кого-то из классиков (как частенько любил делать), и на сей раз улыбка осветила всё его худощавое лицо.

Он провел меня на второй этаж, дал краткие наставления, объяснив, где что находится и как чем пользоваться. В голосе его слышалась легкая хрипотца, словно незадолго до моего прихода он закончил читать двухчасовую лекцию.

Вообще, порой владелец «Лавки» и впрямь напоминает мне профессора литературы — не внешностью, а манерой держаться и разговаривать. Взгляд у него — спокойный, внимательный, почти исследовательский. Речь — неторопливая, выверенная, грамматически правильная, щедро сдобренная цитатами из самых разных книг и авторов. Причем не ради эффекта, без какой-либо рисовки и театральности, а просто потому, что это неотъемлемое свойство его глубокой и искренней натуры. Иногда, стоя среди полок, он на несколько секунд замирает — задумчиво, как будто прислушиваясь к тому, что шепчут страницы. На высоком лбу собираются морщины, как бы обозначая неспешную, основательную работу мысли. Для него письменное слово — живое существо, а чтение — диалог, который не заканчивается, даже когда книга закрыта...

Перед уходом хозяин букинистического царства на мгновение задержался у лестницы, обернулся и подмигнул мне, как младшему брату:

— Только, Паш, не пугайся, если что… Книги тут иногда сами начинают с тобой общаться. Главное — чтоб ты пришелся им по нраву. В сущности, насчет этого у меня нет ни беспокойства, ни сомненья. Так что — дерзай! Желаю удачи! — и стал спускаться по ступеням.

А я остался стоять в узком проходе между стеллажами, слегка обескураженный столь странными напутственными словами, которые, казалось, всё еще отдаются легким эхом среди потертых корешков и пыльных переплетов. Впрочем, сказаны они были наверняка в шутку. Поэтому я лишь почесал бровь, пожал плечами — и отправился исследовать несметные книжные сокровища.

Первым делом остановился у полки, что всегда приманивает меня больше всего: здесь покоятся дореволюционные раритеты — не просто книги, а срезы ушедшей эпохи. Их немного, но каждая — точно напоминание о чьей-то забытой судьбе. В основном — сиротливые остатки некогда полных собраний сочинений: Жуковский — первый том 1902 года, будто выкраденный из чьей-то домашней библиотеки; Тургенев — седьмой том, 1898 года, с потрескавшимся золотым тиснением на обложке; Лев Толстой — два тома (восьмой и шестнадцатый), изданные спустя три года после смерти автора; Леонид Андреев — третий том, 1915 год, с подозрительным бурым пятном на форзаце...

Особняком — и чуть впереди, как будто возглавляя всю эту книжную братию, — красуется внушительное иллюстрированное издание «Мертвых душ», вышедшее в свет на рубеже веков. Переплет потерт, но добротен, а страницы, кажется, пахнут не столько пылью, сколько табаком, ладаном и чем-то неуловимо русским... Рядом, прижавшись к нему почти по-свойски, выглядывает «Портретъ Дорiана Грея» — издание 1909 года. В сравнении с гоголевским колоссом он смотрится скромно: переплет попроще, формат поменьше, иллюстраций нет и в помине. Но даже здесь, в окружении русских авторов, Оскар Уайльд хранит свою изящную дерзость — и, кажется, вполне доволен соседством с такой колоритной фигурой, как Гоголь...

[22:10]

Странно: я совсем не помню, как выбрал том стихотворений Случевского и пристроился с ним на диване. Почему именно эту книгу? Чем она меня так привлекла? В сознании какой-то провал — как ни напрягаю память, ничего не удается из нее выжать. Как будто в мозговой системе случился сбой и произошла автоматическая перезагрузка. Последний раз у меня такой «выпад из реальности» был лет двадцать назад, когда в универской общаге День студента отмечали, — потом не мог вспомнить, как домой добрался...

Книга так и лежит раскрытой на диване. «LUX AETERNA» — гласит заголовок над стихотворением на левой странице. А на правой: «ЗАРЯ ВО ВСЮ НОЧЬ».

Беру том в руки, бегло пролистываю. Мелькают и другие названия: «Dies Irae»... «Двѣ молитвы»... «Воплощенiе зла»... Так, а это что у нас?

Свернутый вдвое листок пожелтевшей бумаги. В самой середине сборника.

Сердце почему-то на миг замирает. Книга немедленно отложена в сторону.

В руках у меня — записка из прошлого. Не сразу удается развернуть плотно слежавшуюся бумагу...

Зеленовато-синие выцветшие строчки. Взгляд тут же выхватывает «твердые знаки» на концах слов — и эта деталь говорит сама за себя: так писали более ста лет назад, до реформы 1918 года!

Почерк крупный, четкий, почти каллиграфический:

«Если ты читаешь это посланie, значитъ, тебѣ данъ еще одинъ шансъ. Всё въ твоихъ рукахъ. Выходъ есть — нужно лишь найти его. Ищи подсказки въ книгахъ, они помогутъ!»

Несколько секунд пялюсь на застывшие перед глазами строки. В голове блуждают сомнамбулические мысли. Это кому же могла быть адресована такая записка? И о чем тут вообще речь, интересно? Что за выход нужно найти? И удалось ли это сделать адресату? Или он так и не получил своего шанса?..

И тут откуда-то с задворок сознания доносится тоненькое звяканье — и в душу просачивается смутное свербящее чувство. Еще не успеваю толком ничего сообразить, как вдруг мозг выдает прямым текстом: «А что если записка адресована тебе?»

Слегка опешив, пытаюсь усмехнуться: да ладно вам, что за чушь?

И тут же новый довод: «Может быть, ты первый, кто ее обнаружил!»

Да нет, ерунда... Чтобы подобное «письмо счастья» целый век пролежало в книге, никем не замеченное? Сказки бабушки Агафьи!

Но мысль сама по себе прикольная, соглашусь. И если все-таки допустить, что неведомый автор загадочного послания обращается к тому, кто первым на наткнется на эту записку (а значит, ко мне), то... то что же тогда получается?

А получается всё очень просто. Мне нужно найти выход. Выход из творческого застоя. И помогут мне в этом книги!

Придя к столь очевидному выводу, не могу сдержать ироничной усмешки. В целом, конечно, трудно не согласиться. Как говорит Стивен Кинг, чтобы стать успешным писателем, требуются всего лишь две вещи: 1) как можно больше писать; 2) как можно больше читать.

Читать я люблю. Очень. А иначе стал бы я ночевать в букинистическом магазине?

Так что к книгам я и без того регулярно обращаюсь. Но что-то в последнее время это слабо помогает. За минувшие полгода я так ничего путного и не написал. Вдохновения — ноль.

«Может, не там подсказки ищешь? — ехидно шепчет внутренний голос. — Не в тех книгах...»

Губы растягиваются в скорбную гримасу. Эх, вот если бы автор «эпистолы» еще привел список литературы, которая могла бы помочь пробудить вдохновение... Ну или посоветовал бы, с какой книги начать. Если написать напрямую этикет не позволяет, то мог бы хоть намекнуть как-нибудь!

А впрочем... Кто сказал, что в послании нет никаких намеков? Может, я просто невнимательно смотрел? А если подключить дедуктивный метод?

Рот кривится в ухмылке. Ну а что, это даже забавно. Поиграем в Шерлока Холмса.

Сама записка, конечно, не содержит ничего сверх того, что в ней написано. Но важен контекст! Листок вложен в сборник стихов Случевского. Честно говоря, до сегодняшнего вечера я даже не слышал об этом авторе... Но вдруг выбор книги не случаен?

Раскрытый том так и лежит на диване. Взгляд падает на левую страницу разворота — и замирает на названии стихотворения:

«ПОДРАЖАНIЕ АПОКАЛИПСИСУ»

Ого, это серьезно!

Тут же замечаю, что номер страницы обведен в кружок. Надо думать, неспроста!

Поспешно отхлебываю теплого чаю, сажусь и беру том в руки.

«И наступила ночь тяжелая, глухая...» — гласит первая строка.

Начало символичное! А что там у нас дальше?

Стихотворение довольно большое — четыре страницы. Я внимательно его прочитываю, надеясь усмотреть в тексте какие-нибудь «подсказки».

Автор описывает апокалиптическое видение: перед лирическим героем предстает мир, который не просто разрушен — он признан неудачей и отвергнут Творцом... От строф так и веет эсхатологической безысходностью и метафизическим пессимизмом.

Да уж, мне сейчас как раз этого и не хватало! Мрачный опус про кризис творческого замысла... И как такое может на что-то вдохновить, позвольте узнать?

Хотя, конечно, в целом всё очень созвучно с моими собственными настроениями... Только вот что делать-то? Как найти выход из губительного творческого тупика? Что-то я ни одной подсказки так и не усмотрел.

Впрочем, нет, погодите-ка... А ведь во время чтения у меня возникли стойкие ассоциации с другой книгой! Я как раз видел ее недавно — она рядом со старинными изданиями стоит, на соседней полке. А ну-ка, посмотрим...

Встаю, торопливо обхожу стойку, миную круглый стол у второго окна — и вот я уже у нужного книжного стеллажа. Так, где же, где... Ага, вот!

Тоненькая книжка в мягкой бежевой обложке. Название более чем красноречивое: «Толкование на Апокалипсис», за авторством некоего святого Андрея, архиепископа Кесарийского. Репринтное воспроизведение издания 1901 года.

Начинаю листать. Текст то сплошняком, то двумя столбцами: на церковнославянском и на русском дореформенном. Черно-белые иллюстрации в иконографическом стиле... Ого, а это что?

Закладка!

Как раз в том месте, где картинка!

Объятая пламенем темная фигура поверженного дьявола, скованного цепью. Над ним стоит крылатый ангел и держит в одной руке конец цепи, а в другой — большой ключ, формой и размерами до смешного похожий на аналогичный атрибут Буратино из детского телефильма. Столь неуместная ассоциация вызывает веселую улыбку. И даже сатанинская физиономия с крючковатым носом и изломанными бровями начинает напоминать чертами Карабаса-Барабаса в исполнении непревзойденного Владимира Этуша. Вот только ангел, как ни присматривайся, на длинноносого деревянного человечка ну совсем не похож. Скорее уж с Мальвиной больше общего.

На соседней странице — фрагмент текста из двадцатой главы Апокалипсиса:

«И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змея древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет...»

Невольно бросаю взгляд на окно: со стекла на меня глядит, раскинув кожистые крылья, золотистый дракон с рогами. А на втором окне — дева-ангел. Забавное совпадение...

Ладно, вернемся к книге.

Еще одна примечательная деталь, которая сразу обращает на себя внимание: номер главы обведен кружочком! Точно так же, как в предыдущем сборнике!

Спешу обратно к дивану и сравниваю. Да, такое ощущение, что обе пометки сделаны одной рукой! А это значит, что...

И тут меня словно горячей волной окатывает. Взгляд перебегает с одной книги на другую. Так и есть: номера страниц совпадают! В сборнике Случевского помечена страница 168. И «Толкование» открыто на странице 168!

В голове проносится целый вихрь мыслей и догадок. Не означает ли это, что карандашные пометки выполняют функцию указателя? Если в одной книге указана страница, то следующую нужно открыть не где-нибудь, а именно на этой странице. Не зря же туда для верности еще и закладку вложили!

Идем дальше, следуя той же логике. В «Толковании» помечен номер главы — значит, в следующей книге нужно открыть двадцатую главу! Только вот вопрос: какая книга должна быть следующей? Хм-м...

На фоне всех этих мыслей тоненько пульсирует еще одна: интересно, а кто же автор этого намечающегося «квеста»? Уж не Леон ли Сергеич Фокс собственной персоной? А что, зная его экстравагантную натуру, я даже не удивлюсь. Ведь недаром он перед уходом на что-то там такое намекал. Видать, решил развлечь младшего коллегу по полной программе. Небось, и «дореволюционную записку» сам состряпал. Надо признать, вышло убедительно, я купился с потрохами!

Одно непонятно: как он догадался, что мне придет в голову в качестве второй книги взять именно «Толкование на Апокалипсис»? Ну, то есть выбор-то, конечно, вполне логичный, но ведь я запросто мог про нее и не вспомнить. Видимо, владелец «Лавки» уж очень в меня верил. Или у нас с ним просто мозговые извилины схожим образом устроены. Как говорят англичане, great minds think alike — «великие умы мыслят одинаково».

Но если так, тогда я должен непременно угадать следующую книгу! То есть из сорока пяти тысяч выбрать именно ту, в которой будет новая подсказка.

Энтузиазм тут же приугасает. Помилуйте, люди добрые, реально ли это? Тем более что у меня до сих пор нет ни малейших идей, в каком направлении двигаться дальше.

Взгляд падает на закладку. Рассеянно верчу ее в руках. Простая полоска бумаги, вырезанная то ли из журнала, то ли из буклета. На одной стороне — какая-то графическая символика, на другой — обрывки текста. В глаза бросаются два слова, напечатанные жирным шрифтом: «Ключевые ассоциации»...

А в следующую секунду в голове словно тумблер щелкает. Эге, да ведь это подсказка!

Хочется весело рассмеяться, до того всё оказывается просто. Не зря ключ в руке у ангела вызвал в памяти кадры из фильма про Буратино! Нужно искать книжку «Золотой ключик»!

И я даже уже знаю, где искать.

Вообще-то зал с детскими книгами находится на первом этаже. Но спускаться туда совсем необязательно. Я совершенно точно видел эту сказку среди новых поступлений! Надо полагать, неслучайно.

Подходим к стойке. Слева от монитора пестреет переплетами стопка детских книг. Так, Крапивин, Носов, Рони Старший... А вот и Алексей Толстой!

Половину обложки, выполненной в болотно-зеленых тонах, занимают буквы: «ЗОЛОТОЙ КЛЮЧИК». Более кричащей надписи трудно себе представить. Под нею изображен и сам артефакт, еще ниже — длинноносый персонаж в ночном колпаке, с задумчиво-улыбчивым лицом юродивого, сидящий на листе кувшинки и подозрительно смахивающий на сбежавшего пациента психиатрической клиники. М-да, издание фееричное...

Ладно, неважно. Где тут двадцатая глава?

Хм, вот тебе раз...

В замешательстве скребу подбородок. Оказывается, главы-то в книге не пронумерованы! Ладно, пойдем другим путем...

Открываю оглавление, принимаюсь считать, ведя пальцем по колонке с названиями.

На счете «двадцать» палец останавливается на строке: «Буратино и Пьеро приходят к Мальвине, но им сейчас же приходится бежать вместе с Мальвиной и пуделем Артемоном». Так, это у нас страница 62. Сейчас глянем...

И только раскрываю нужный разворот, как глаза натыкаются на галочку напротив одного из абзацев в начале главы. Читаю:

«Из трубы поднимался дымок. Выше его плыло небольшое облако, похожее на кошачью голову».

Что-то пока мне это ни о чем не говорит... Наверное, надо прочитать всю главу.

Машинально перелистываю страницу. Взгляд замирает на картинке.

Снова сцена побега из психиатрической клиники. Но на сей раз беглецов уже трое. Впереди дерганой походкой вышагивает главный инициатор в колпаке. Следом верхом на псе едет пациентка из женского отделения. Замыкает шествие, боязливо озираясь и держась за собачий хвост, субтильный ипохондрик в смирительной рубашке с помпонами.

Но не картинка привлекает мое внимание. На соседней странице я снова замечаю... галочку! На сей раз помеченный абзац гласит:

«Хорошенькой рукой она подперла щеку и подняла хорошенькие глаза к облаку, похожему на кошачью голову».

На меня словно накатывает жаркая волна. Дважды одна и та же деталь — случайно ли? Нет, неспроста! Это и есть подсказка! Но что же она означает? На какую книгу указывает?

Облако... кошачья голова...

И тут в мозгу будто молния вспыхивает. Елки-палки, Чеширский Кот! Ну конечно!

Из горла вырывается ликующий смех. Следующая книга — «Алиса в стране чудес», это бесспорно! Недаром, видать, меня психиатрическая тема так навязчиво преследовала. Ведь в сказке Кэрролла все сплошь страдают безумием!

Сердце радостно колотится в груди. Вот не думал, что эта литературная игра так меня захватит! Ну Фокс, ну выдумщик! Интересно, сколько всего этапов предстоит пройти в этом квесте? И что ждет меня в конце? Какой-нибудь приз? В душе поднимается и крепнет волнующий трепет — и пробуждает давние, забытые ощущения из далекого детства. Наверное, что-то подобное я чувствовал перед Новым годом в предвкушении подарков, лет в шесть-семь...

Ладно, теперь надо найти саму книгу. Как видно, придется все-таки спуститься на первый этаж. Хотя погодите минутку...

Быстро просматриваю всю стопку детских книг на стойке: не затесалась ли среди них, часом, «Алиса»?.. Увы, нет. Что ж, оно и понятно...

Беру со стула кружку, залпом допиваю остывший чай. «Безумное чаепитие», — всплывает в памяти название одной из глав той самой книги, которую мне предстоит найти. Ну что ж, продолжим...

Обхожу стойку и, нырнув в узкий проход между книжными стеллажами, направляюсь к противоположному концу зала, где находится лестница. Миновав последний, пятый стеллаж, подаюсь чуть в сторону, чтобы обойти еще один громоздкий книжный шкаф, за которым начинаются ступени, — но тут внезапно замираю, взгляд задерживается на полках по левой стене.

Здесь выставлена литература на иностранных языках. И в голове сейчас же проносится: «А может, Кэрролла следует искать тут?»

Пару секунд топчусь в замешательстве. Вроде бы ничего не указывает на то, что я должен отыскать сказку про Алису непременно в оригинале — на английском... Поразмыслив немного, решаю всё же спуститься на нижний этаж.

Ступени ведут вправо — и я вдруг застываю как вкопанный. До меня внезапно доходит, что вся нижняя часть лестницы утопает во мраке. Делаю еще несколько шагов вниз, до нового поворота, и останавливаюсь окончательно. На первом этаже темно как в погребе.

Что же это? Неужели Фокс, уходя, вырубил свет в нижнем зале? Но зачем, спрашивается? Неужто он думал, что мне не захочется туда спуститься? Или сделал это просто по привычке, машинально? А ведь я даже не знаю, где там выключатель располагается. В темноте я его точно не найду — надо за телефоном идти, на нем хоть фонарик есть.

Поднявшись по ступеням, снова задерживаюсь возле полок с иностранной литературой. В мозгу всё сильнее пощипывает: а может, это очередная подсказка такая? Мол, искать следует не на первом этаже, а здесь — среди книг на английском. Ну что ж, попробуем...

Опускаюсь на корточки и начинаю методически просматривать корешок за корешком.

И спустя всего лишь полминуты натыкаюсь на искомое название: «Alice's adventures in Wonderland»!

Пальцы подрагивают от волнения. Я гляжу на небольшой розовато-кремовый томик. Издательство «Радуга», 1992 год. На обложке — девичья голова на длиннющей шее, а рядом — главная героиня вверх ногами. Первая часть — сказка Кэрролла в оригинале. Вторая — она же в переводе Набокова. Правда, в русском варианте Алиса почему-то превратилась в Аню. Локализация в чистом виде!

В мозг тут же вклинивается бойкая мысль: уж не означает ли это, что следующая книга, которую мне предстоит отыскать, должна принадлежать перу Владимира Набокова? Только вот какая именно? «Дар»? «Защита Лужина»? «Камера обскура»? А может, «Лолита»? Должна быть какая-то подсказка...

Тщательно пролистываю всю книжку. Никаких закладок нет. Пометок на страницах вроде бы тоже не видать. Хм... неужели я ошибся? Секундочку, а в каком эпизоде Чеширский Кот появляется в небе?

Быстро нахожу нужную картинку: кошачья голова, с улыбкой наблюдающая за тем, как король и королева обсуждают с палачом вопрос — можно ли отрубить голову, если нет тела?.. Уж не намек ли это на роман «Приглашение на казнь»? Или что там есть еще у знаменитого «рекордсмена стиля»?

И тут в голову приходит до гениальности простая идея: нужно всего-навсего отыскать полку с книгами Набокова — да и просмотреть их все подряд!

Быстро иду обратно по галерее между стеллажами. Где-то тут был раздел с русской классикой... Ага, вот, в самом начале, по правую руку! Взгляд бегает по корешкам в поисках нужной фамилии. Вроде бы все авторы должны стоять по алфавиту, но на деле тут какой-то разнобой...

Наконец по соседству с Достоевским замечаю четырехтомник Набокова, а рядом — еще с десяток книг: «Другие берега», «Круг», «Поэмы 1918-1947»...

А через секунду взгляд застывает, прикованный к одному из корешков. С него крупными красными буквами гордо взирает имя автора, а внизу, заключенные в черный прямоугольник, скромно пристроились одно под другим три слова:

«Король, дама, валет».

Меня аж в жар бросает. Вот же она, нужная мне книга! Без вариантов! Ведь у Кэрролла Алиса попадает в карточное королевство! И там как раз фигурирует вся эта троица — король, дама (она же «королева») и валет!

Дрожащими руками беру с полки книгу. Шероховатая, чуть потертая суперобложка, на которой воспроизведена картина неизвестного мне художника в духе сюрреалистического экспрессионизма. Среди разнообразных абстрактных форм, конструкций и линий выделяется сидящая боком фигура, похожая на полуголого Наполеона в черной треуголке и клоунском трико.

Оглавление дает понять, что это сборник. Роман «Король, дама, валет» занимает в нем меньше половины всего объема.

В моем распоряжении — порядка двухсот страниц. Торопливо начинаю их пролистывать от конца к началу.

И очень скоро в глаза бросается пара карандашных пометок: на одной из страниц сразу в двух местах подчеркнуто слово — «платок». Сердце трепетно замирает. Похоже, я снова не ошибся! Только вот на какую книгу мне пытаются намекнуть? Хм, что-то пока не всплывает никаких догадок...

Почти машинально переворачиваю страницу — и сердце тут же бешено пускается вскачь. Потому что вот они — еще две пометки: на сей раз дважды выделено имя «Фрида»!

Из легких вырывается хриплый ликующий вопль, и я чуть не подпрыгиваю от радости.

Пусть меня повесят на лиане в тропическом лесу, если следующая книга — не «Мастер и Маргарита»! Иначе и быть не может — с такой-то подсказкой!

Благо и ходить далеко не надо — Михаил Афанасьевич должен быть где-то здесь, на смежных полках. Дело нескольких секунд...

Погорячился. Оказалось, что в этом закутке Булгаковым и не пахнет. Перебираюсь в соседний, отделенный поперечно стоящим стеллажом. И лишь там, между Распутиным и Айтматовым, натыкаюсь на две нужные мне полки. Вот они, булгаковские шедевры: «Белая гвардия», «Дьяволиада», «Роковые яйца», даже собрание сочинений в пяти томах... И отдельной группой — три разных издания «Мастера и Маргариты». По-видимому, придется просматривать их все...

Ладно, берем первую. Скромный синенький томик, выпущенный в 1988 году... Беглое пролистывание ничего не дает.

Не страшно, попробуем следующий вариант. Серия «Классики и современники», мягкая бело-красная обложка с печальным женским ликом, неуловимо отдающим чем-то кошачьим... Тоже безрезультатно.

Третья книга. На черной обложке — золотистое тиснение: то ли витки спирали, то ли гигантский отпечаток пальца. Начинаю листать — и сразу же натыкаюсь на цветную вклейку с иллюстрациями. Забавные, хотя местами чуть жутковатые картинки с налетом карикатурности и явным психоделическим флером, и под каждой — цитата из булгаковского текста.

А в следующий миг меня словно током прошибает.

На центральном развороте вклейки изображен удивленно-озадаченный бедолага, у которого, судя по всему, случился «взрыв мозга», причем в самом буквальном смысле: вся верхняя часть головы объята бушующими языками пламени вперемешку с черным дымом. Текст под картинкой дает понять, что это Иванушка Бездомный в клинике профессора Стравинского. А самое главное — напротив цитаты угнездилась карандашная пометка в виде галочки!

Это и есть подсказка? Но что она означает? Может быть, меня отсылают к конкретной главе, из которой приведен отрывок?

Быстро пролистываю пару десятков страниц. Вот она, шестая глава, с воодушевляющим названием: «Шизофрения, как и было сказано». Что-то чересчур много сегодня всплывает ассоциаций из области психиатрии…

Пробегаю глазами хорошо знакомый текст главы от начала до конца. Ничего особенного. Разве что ресторан «Грибоедов» пару раз упоминается. Если это намек на «Горе от ума», то какой-то не слишком удачный. Тогда уж логичнее было бы пометить галочкой ту иллюстрацию, которая относится к предыдущей главе: Иван со свечой в руке и иконкой на груди наводит панику на посетителей ресторана, возглашая во всеуслышание: «Он появился!» Тем более что глава так и называется — «Было дело в Грибоедове».

Итак, что же дальше? Искать на полках комедию «Горе от ума»? Или, может, обратиться к стеллажу, где выстроились книги по психиатрии? Вон он, по другую сторону прохода. Тут же рядом и раздел психоанализа — Фрейд, Юнг и прочие всем известные имена.

Поразмыслив несколько секунд, выбираю второй вариант. Сам не знаю почему.

Так, приступим. Названия — одно завлекательнее другого: «Общая психопатология», «Записки психиатра», «Экзистенциальная психотерапия», «О псевдогаллюцинациях», «История безумия в классическую эпоху»... Встречаются и совсем уж оригинальные, например: «Человек, который принял жену за шляпу». Аж почитать захотелось!

Но тут в глаза бросается большой желтоватый корешок: на нем чернеет вертикальный ряд округло-приземистых букв, из коих взгляд прежде всего выхватывает центральную, похожую на знак бесконечности. И не успеваю я толком прочесть надпись, как мозг уже выдает правильный ответ: «ШИЗОФРЕНИЯ».

Книга солидная, издана Академией медицинских наук в 1972 году. На страницах кое-где — диаграммы, графики... Но из пометок — увы, только библиотечные штампы. Никаких подсказок.

С разочарованием ставлю книгу обратно.

Вскоре, правда, удается найти еще пару изданий всё на ту же сакраментальную тему, но и в них — ничего, что могло бы указать дальнейший маршрут поисков...

Черт возьми, кажется, расследование зашло в тупик. В последней надежде принимаюсь шерстить полки с классиками — может, все-таки Грибоедов сумеет помочь?

Напрасные чаяния. Даже когда спустя минут пятнадцать мне наконец удается найти в углу между полками две потрепанные книжки «Горе от ума», в них не обнаруживается ничего полезного.

Настроение падает окончательно. Выходит, не удастся мне пройти этот квест? Может, попытаться отмотать всю цепочку назад и подумать, на каком этапе я мог ошибиться?

Но накипевшая в душе досада выплескивается наружу, и я злобно дергаю плечом, рука с ожесточением рубит воздух. А ну их к лешему, эти поползновения! Стоит ли время терять на бестолковые загадки? Оно мне надо вообще? Лучше просто заняться изучением книжных залежей — больше толку будет.

И все-таки где-то в глубине души начинает зудеть ехидный голосок: «Что, сдался? Эх ты, слабак!»

Крепкое ругательство — и подленький внутренний агитатор тут же затыкается.

[23:55]

Возвращаюсь на исходную позицию — к дивану. Из-за всех этих интертекстуальных метаний у меня не на шутку разыгрался аппетит. Надо бы подкрепиться.

Вынимаю из пакета всё, чем заботливо снабдила меня любимая супруга. Упаковка печенья, пара яблок, хурма. В кружке уже дымится свежий ароматный чай — и я, глянув время на телефоне, начинаю полуночный ужин.

Это же надо, чуть ли не два часа фигней страдал!.. Хотя, конечно, стыдно будет завтра признаваться Фоксу, что не справился я с его головоломкой. Да и плевать! Что я — мальчик, что ли, шарады разгадывать?

С остервенением вгрызаюсь в хурму. Но внезапно среди мягкой сочной плоти попадается что-то твердое — и я вскрикиваю, потому что слышу хруст собственного зуба. Испуганно хватаюсь за нижнюю челюсть. Десна тягуче ноет.

Осторожно перекатывая во рту терпковато-сладкую массу, нащупываю языком инородное тело, выплевываю на ладонь.

Косточка. Обыкновенная косточка — удлиненная, сплюснутая с боков, раза в два крупнее арбузной. Вот черт, как же я так лоханулся-то? Ведь знал, что хурма далеко не всегда бывает без косточек!

Следом выплевывается обломок зуба. Но, похоже, это еще не всё. Проглотив полуразжеванную мякоть, тычу кончиком языка в травмированное место. Там непривычно остро и некомфортно, а главное — второй осколок зуба так и болтается в десне, как застрявшая кость. Сую в рот два пальца, пытаюсь вытащить — тщетно. Что-то его все-таки держит, да и ухватить толком не получается. Только десну разворочу — и так уже солоноватый привкус дает о себе знать. Эх, было бы зеркало!

Минуточку, а туалет на что?

Поспешно возвращаюсь в галерею, прохожу почти до конца. Вот она, дверь в «комнату отдыха», — между последними двумя стеллажами по левую руку. Не сразу удается найти выключатель: он скрывается в квадратном вырезе в углу полки, заставленной томами Жюль Верна.

По счастью, в туалете действительно обнаруживается небольшое прямоугольное зеркало на стене. Встаю перед ним, раскрыв пошире рот, и рассматриваю то, что осталось от злосчастного зуба. Жалкий, сиротливый осколок. Вот гадство! У меня ж этот зуб и так уже был почти на треть обломан, а долбаная косточка окончательно его доконала! М-да, теперь визита к стоматологу не избежать...

И главное — шатается во все стороны, а вытащить никак не удается: десна начинает отчаянно протестовать, сигнализируя всплесками боли.

Ладно, хрен с ним. Приду домой — пинцетом воспользуюсь.

Задерживаюсь на полминуты возле унитаза. Уже застегивая ширинку, вдруг улавливаю слухом какие-то приглушенные звуки, похожие на сонно-неспешное голубиное воркование. Да и доносятся они вроде бы откуда-то сверху, через потолок.

Поднимаю голову. Светлые потолочные плиты с узором из точек, по углам кое-где ржавые потеки. Две встроенные круглые лампочки, причем одна не горит... Что там, над потолком? Судя по всему, чердак, ведь дом-то двухэтажный. Может, и в самом деле там голуби обосновались? Странно, что их так отчетливо слышно. Наверное, из-за вентиляционной решетки — вон она, в углу под потолком торчит. Да и сам дом старый, перекрытия ветхие — Фокс говорил, тут местами даже крыша протекает, — так что стоит ли удивляться...

Покинув туалет, возвращаюсь к стойке. После инцидента с зубом продолжать полуночную трапезу как-то совершенно не тянет. Отхлебываю теплого чаю, с полминуты гоняю его в правой части рта, прополаскивая место травмы. Десна почти не беспокоит. Вот и ладненько.

Отчего-то приходит в голову мысль: а что если сломанный зуб — это своеобразная «жертва», которую затребовал от меня местный дух? Фокс ведь как-то раз утверждал, что здесь, в «Лавке», живет некий «хозяин», вроде домового. Вот он и потребовал плату за право провести ночь в его владениях.

Губы растягиваются в кривую усмешку. В воображении тут же возникает образ замшелого старичка-гнома в синей мантии до пят, в очках с треснутым стеклом и с пухлым фолиантом под мышкой. Одно непонятно: зачем этому бородатому коротышке чей-то чужой зуб? Себе на вставную челюсть собирает?

Ладно, пускай тешится старикан. Ради такого дела ничего не жалко.

Беру со стола обломок зуба и, положив его на ладонь, с шутовским поклоном провозглашаю:

— Прими эту жертву, почтенный хозяин! И дозволь мне провести ночь в твоих заповедных владениях!

Кладу обломок на полку с антикварной литературой — рядом с большой оранжевой свечой в виде пузатой хэллоуинской тыквы.

Ну вот, теперь можно беспрепятственно исследовать всю сокровищницу словесной мудрости.

[00:07]

Стою в тесном пространстве между стеллажами с исторической литературой, взгляд не спеша пробегает по корешкам книг. «Кто есть кто в античном мире», «Камни, которые надо спасти», «Иудейская война», «Титаны Возрождения», «Масонство в его прошлом и настоящем», «Святой черт», «Неотвратимое возмездие»... Чувствую, здесь я зависну надолго!

Однако спустя всего несколько минут, листая иллюстрированную энциклопедию о викингах, внезапно вздрагиваю и прислушиваюсь.

Показалось?

Встряхиваю головой, вновь возвращаюсь к прерванному занятию.

Но едва переворачиваю следующую страницу, как снова замираю. И вовсе не оттого, что вижу фотографию древнескандинавского драккара с гордо вздыбленным носом.

Нет, мне не послышалось! С нижнего этажа явственно доносятся какие-то звуки! Как будто там тоже кто-то перебирает книги на полках!

С минуту стою и напряженно вслушиваюсь. Да, внизу определенно кто-то есть! Но кто? Ведь не гном-книгохранитель, ей-богу...

Зябко пошевеливаю плечами. Очень уж неуютно от такого соседства непонятно с кем.

Осторожно ставлю энциклопедию на место, а сам медленно, бесшумно крадусь к лестнице, что ведет на первый этаж. У ступенек останавливаюсь, затаив дыхание, и изо всех сил прислушиваюсь.

Да, ощущение такое, как будто кто-то переставляет книги с полки на полку... Но позвольте, ведь там даже света нет! Что ж это происходит, а?..

Рука вцепляется в холодную металлическую перилину. Желая удостовериться, вытягиваю шею и заглядываю за поворот лестницы. На нижнем этаже по-прежнему кромешная тьма. Но кто же там шурудит на книжных полках?

И тут словно кто-то над ухом шепнул: «А может, крысы?»

Фу ты, аж передернуло от отвращения!

Зато сразу становится как-то легче дышать. От сердца отлегает, скованные напряжением мышцы чуть расслабляются: простое и рациональное объяснение успокаивает взбаламученные нервы.

На фоне душевного облегчения в голову вторгается смелая мысль: может, спуститься туда и зажечь свет?

Медлю, раздумывая. Внутри что-то сопротивляется, словно подсознание предчувствует некий хитро завуалированный подвох.

Взгляд рассеянно блуждает по полкам стеллажа, что высится вдоль лестницы. Здесь выстроились в ряды многочисленные и разнообразные «женские» романы — от «Джейн Эйр» до «Пятьдесят оттенков серого».

Неожиданно глаза останавливаются на белом корешке с ободряющей надписью: «НЕ БОЙСЯ ДЕЙСТВОВАТЬ». Вздрагиваю, рука сама собой касается книги, берет ее с полки. На обложке — улыбающаяся женщина. Подзаголовок и оформление сразу дают понять, что это некое пособие по саморазвитию. Как оно угодило на стеллаж с любовными романами?

А мозг уже спешит подкинуть объяснение: что если эта книжка здесь не случайно? А вдруг это подсказка для тебя? Ее специально сюда поставили, чтобы в глаза бросалась своей чужеродностью! Ну не похоже это на простое совпадение!

Стало быть, опять Фокс постарался? А значит, квест продолжается? Точнее — выходит на новый уровень?

Но если так, то и свет на первом этаже выключен не случайно! Вероятно, всё это — часть заранее разработанной культурно-развлекательной программы. Чтоб мне не скучно было.

Тогда вдвойне интересно: кто же там шебуршит среди книжных груд? Неужто Фокс специально где-нибудь насыпал печенюшек или сыру накрошил, чтобы крыс на ночь приманить? Честно говоря, верится с трудом. Он, конечно, типаж экстравагантный, но не до такой же степени...

И тут — новая мысль, от которой я вздрагиваю всем телом, точно ужаленный.

А что если там внизу — сам Фокс? Может, он и не уходил никуда! Вырубил свет, спрятался между стеллажами — и теперь шорох наводит!

От такого предположения душу охватывают двоякие чувства. С одной стороны — вроде бы забавно и весело, впору рассмеяться, да только вот губы отчего-то плохо слушаются, а затылок будто обдает знобящим холодком. Нет, если владелец «Лавки» решился на подобный финт — значит, плохо я его знаю...

А блуждающий взгляд уже останавливается на полке слева, где теснятся книги на английском языке — в основном «покетбуки». На сей раз внимание мое привлекает черный корешок, с которого глядит, будто подмигивая, красная надпись: NOTHING TO FEAR[1].

Тут уж я не выдерживаю и фыркаю. Ну Фокс, ну комбинатор! Видать, одной подсказки мало показалось — подстраховаться решил. Что ж, надо отдать ему должное: стратегией он владеет неплохо.

Естественно, после столь заботливо проявленной «моральной поддержки» я просто обязан оправдать ожидания своего эксцентричного друга. А значит — включаем фонарик на телефоне и отправляемся вниз!

[1] Нечего бояться (англ.).

[00:29]

Осторожно спускаюсь по керамическим ступеням. Слева и справа тускло поблескивают ряды книг. Под ладонью — холодный металл перил. Да и вообще на первом этаже заметно прохладнее — это ощущается уже на лестнице.

Пожалуй, доставлю-ка я предприимчивому владельцу «Лавки» удовольствие — не стану раньше времени показывать, что раскусил его хитроумный замысел. Пусть порадуется втихомолку, старый книжный червь! Наверняка сидит где-нибудь в углу и руки от удовольствия потирает!

Вот и поворот лестницы. Здесь поверх высокого уступа стены тоже тянутся полки, плотно забитые собраниями сочинений писателей-классиков. Ниже белеет аккуратная кирпичная кладка, посреди которой, заключенный в широкую деревянную раму, строго взирает портрет Достоевского. Вернее, роль рамы выполняет прямоугольная дверца от советского мебельного гарнитура, а портрет просто наклеен посредине, но смотрится неплохо. Дальше, вдоль последнего лестничного пролета, висят в точно таких же «рамах» еще три автора — Пушкин, Чехов, Булгаков. Все внимательно и безмолвно следят, как я спускаюсь мимо них по ступеням. Впереди — густой, непроницаемый мрак первого этажа. Свет фонарика выхватывает лишь ближние полки, а дальше теряется в наплывающей из всех углов и закоулков тьме.

— Где же тут выключатель? — нарочно бормочу я вслух. С одной стороны, чтобы доставить удовольствие притаившемуся Фоксу, а с другой — чтобы самого себя чуточку подбодрить. Все-таки жутковато тут. Ведь даже окон и тех нет.

На несколько секунд замираю, прислушиваясь. Может, Леон Сергеич выдаст себя случайным шорохом? Но в зале стоит глухая могильная тишина. Как будто и не было тут никаких звуков. Ладно, учтем.

Надеюсь, шутник-затейник не выскочит внезапно из-за угла с диким криком. Вроде бы не в его стиле подобные дурости выкидывать. Хотя, если уж начистоту, вся эта интрига с выключенным светом и детскими прятками — и есть одна большая дурость. Так что на всякий случай надо быть готовым к любому возможному повороту...

А в самом деле: где же выключатель? Рассуждая логически — скорее всего, в дальней стороне зала, ближе ко входу.

Осторожно шагаю вперед, то и дело светя фонариком по сторонам. Слева тянется стена с полками — здесь не спрячешься. А вот по правую руку идет ряд поперечно стоящих стеллажей, между которыми можно затаиться... Нервно повожу плечами, сердце против воли колотится всё сильнее.

Фонарик освещает пространство за первым стеллажом. Никого. Только поблескивают корешки ровно выстроенных томов: Эдгар Берроуз, Юрий Никитин, Ник Перумов, серии книг в жанре фэнтези, «Библиотека приключений»...

Заглядываю за следующий стеллаж, где располагается фантастика. Здесь тоже никого. А по левую руку в проеме между полок зияет вход в детский зал. Решаю завернуть туда.

Зал совсем маленький — точнее говоря, это просто комната, метра три на четыре, стены сплошь заставлены стеллажами с детскими книжками. Прятаться тут совершенно негде — мне хватает трех секунд, чтобы осветить фонариком все углы и вновь вернуться в главный зал.

В проходе задерживаюсь, зацепившись взглядом за толстую, обитую оцинкованным железом дверь. Она всегда здесь распахнута и приперта к стенке проема. А что если ее затворить, чтобы туда уже никто не смог прошмыгнуть, пока я буду искать выключатель?

Мысль правильная.

С приглушенным лязгом дверь встает на свое законное место. Попутно замечаю, что она даже снабжена замком. Жаль только, закрывается он изнутри...

Итак, часть пространства отсечена. Идем дальше.

Быстро осматриваю проемы между стеллажами. Никого.

Вот и входная дверь. Свет фонарика скользит по белому пластику и отражается в широком темном прямоугольнике стеклопакета, словно передо мной тусклое зеркало. За этой внутренней дверью — еще одна, глухая. Не будь ее, сквозь стекло была бы видна улица с фонарями и трамвайными путями. А так даже не слыхать ничего. Впрочем, в этот поздний час и машин-то, наверное, почти нет...

Ладно, где тут выключатель? По идее, должен быть или справа, или слева от двери. Но здесь по обеим сторонам высятся стеллажи с детективами, да еще и в два ряда, — стен практически не видно; только если посветить в щели, можно углядеть в глубине за книжными корешками кирпичную кладку... Тщательно осматриваю с фонариком каждую полку: ведь место, где находится выключатель, не может быть наглухо заставлено книгами — должен же оставаться хоть какой-то доступ!

Как ни досадно, но поиски ни к чему не приводят. Правда, в паре мест среди полок я все-таки натыкаюсь на свободное пространство, за которым сереет кирпичная стена, но сколько ни шарю там рукой — пальцы нащупывают лишь безучастную шершавую поверхность. Никакого выключателя нет.

Погодите, а что если...

Хватаюсь за дверную ручку, дергаю. Створка легко открывается.

Поспешно осматриваю стенки узенького «тамбура». От внешней двери тянет холодком. Увы, и здесь ничего.

Остается только развести руками...

С ближайшей полки на меня пренебрежительно косятся полтора десятка томов Агаты Кристи, как бы говоря: «Да, приятель, далеко тебе до Эркюля Пуаро!..» Сквозь зубы прорывается тихое проклятие.

То-то, наверное, Фокс сейчас надо мной потешается! Интересно, где он тут засел? Среди стеллажей его точно нет. Остается одно место — в противоположном конце зала, под лестницей. Больше вроде бы негде. Ладно, пусть пока посидит, конспиратор.

Хотя это, конечно, изрядное свинство с его стороны.

Мне теперь по его милости придется все полки обшаривать — хрен знает, где тут у него выключатель замаскирован!

Чтобы хоть немного отвести душу, громко и сердито выдыхаю в темноту:

— Ну Сергеич, ну удружил! Тебя бы на мое место!

Наверное, в глубине души я надеялся услышать придушенный смех, а вслед за этим увидеть и самого владельца «Лавки», выбирающегося из укрытия со смущенной улыбкой и покаянными словами.

Размечтался! Судя по всему, садист-библиофил решил мучить меня до победного конца. Ладно, дружище, еще сочтемся!

И я начинаю планомерно, шаг за шагом, обыскивать стену по правую руку. И если где-нибудь среди книг удается высмотреть хоть какой-то намек на свободное пространство, лезу туда пятерней и шарю с остервенением по кирпичной кладке. И всё кажется: вот сейчас наконец-то нащупаю заветный выключатель...

Ага, блажен, кто верует!

Поневоле вспоминается старое выступление Задорнова, где он рассказывал, как приехавший в Россию немец долго и безуспешно искал в гостиничном номере выключатель, пока ему не посоветовали посмотреть в шкафу...

Уже и детективы остались позади — вместо них простираются ряды технической литературы по строительству, слесарному делу, деревообработке и ремонту бытовых приборов. Далее этот суровый раздел сменяется более легким, «женским», — книгами по домоводству, цветоводству, рукоделию, кулинарии...

Елы-палы, вот уже и вход в детский зал! А выключателя всё нет! Наверное, по другой стене надо было искать.

Снова возвращаюсь к детективам и приступаю к поискам от начла противоположной стены. Здесь мне компанию составляют уже отечественные представители жанра: Воронин, Корецкий, Литвиновы, Незнанский... Вот только Акунина нет — его сослали в особый шкаф для «иноагентов», который ютится возле лестницы. С мужским контингентом авторов успешно соперничает женский: Маринина, Полякова, Серова, Устинова... Но главенствует над всеми, конечно же, Дарья Донцова — посматривает царственным взором с верхних полок, простирая в обе стороны, точно широкие крылья, ряды многочисленных черно-желтых томов.

Только вот толку от всех этих мастеров и мастериц детективного жанра — ни на грамм. В том смысле, что выключателя среди них не обнаруживается.

Чертыхаясь, огибаю стоящий поперек стеллаж — и с упорством Сизифа начинаю обследовать очередной раздел. Здесь уже фантастика, по большей части зарубежная.

Методика поисков всё та же: высматриваю пустоты между томами Гаррисона или Саймака, запускаю руку в глубинные недра и обшариваю закнижное пространство в надежде наткнуться на вожделенный искомый объект.

Тщетно!

Блин, да что за парадокс Шредингера! Выключатель где-то есть — но его нигде нет! Это уже начинает изрядно нервировать!

Видимо, в «Лавке», чтобы включить свет, нужно обладать какими-то особыми привилегиями. Пройти посвящение. Или совершить некий ритуал. А может, прочесть магическое заклинание.

Ну, Леон, я тебе это припомню!

Мне уже до дрожи в поджилках хочется вывести изобретательного махинатора на чистую воду. Поэтому я с шумом выдыхаю — и громко, не скрывая накопившегося раздражения, вопию во тьму:

— Да где же у него кнопка?!

Расчет был на то, что мой мучитель, вряд ли ожидавший услышать столь животрепещущую фразу, не выдержит и все-таки разразится хохотом.

Но, как видно, у профессиональных букинистов стальные... м-м, нервы. Не мог же он не узнать цитату из всем известного телефильма?

Как бы там ни было, мой стенающий вопль остается без ответа: вокруг — по-прежнему непроницаемая тишина.

[01:25]

Тишина ли?

Настороженно прислушиваюсь. Нет, не показалось! Ухо улавливает приглушенные звуки. Уже знакомые. Как будто кто-то роется в книгах!

Только вот доносится эта возня со второго этажа!

Озадаченно хмыкаю. Выходит, пока я тут искал сокровенную «кнопку», Фокс успел прошмыгнуть наверх? Ну и зачем? Там-то ему точно от меня не спрятаться — вмиг накрою!

По сути, оно и к лучшему. Надоела мне эта канитель. Пойду пожму его мужественную руку и смиренно признаю свое поражение. Пусть раскроет секрет, где тут у него выключатель запрятан.

С легким сердцем иду к лестнице, начинаю подниматься по ступеням. На середине пути приостанавливаюсь, вслушиваясь. Наверху — безмолвие. Притаился, аферист. Пусть теперь попробует увернуться от моего всевидящего ока. Деваться ему некуда.

Не спеша преодолеваю несколько последних ступеней, поворачиваю налево. Взгляд скользит по полкам с литературой на иностранных языках. И тут я невольно вздрагиваю — раньше, чем до сознания доходит: а где же книга-подсказка, которая стояла тут час назад? Ее нет! Вместо нее на меня глядит пухлый том Стивена Кинга, которого здесь точно не было!

Беру книгу в руки. На обложке — циферблат часов и название: «Four Past Midnight». Сборник повестей, издание 1991 года. Бегло пролистываю страницы — не оставил ли Фокс внутри какую-нибудь подсказку? Но нет.

А может, в самом названии намек таится? «Четыре после полуночи»... Но сейчас только полвторого ночи. Пожимаю плечами, ставлю сборник обратно.

И тут же меня словно что-то изнутри подталкивает — бросаю взгляд на шкаф напротив, где располагается «женская» литература.

Ну так и есть! Книга «Не бойся действовать» — тоже пропала!

А что же теперь вместо нее? Сложно сказать: не помню точно, где она стояла.

Хотя... Вон среди пестрых корешков с романтическими наименованиями торчит какая-то невзрачная книжонка без всяких надписей. А ну-ка, глянем...

На мягкой коричневой обложке — перевернутая пирамида из кубов с бело-желто-оранжевыми гранями. Черная фигурка шахматного коня. И название: «Последний шанс». Серия — «Библиотечка шахматиста».

Книжка никоим образом не вписывается в категорию женских романов. Даже несмотря на то, что автор — некий «Я. Дамский». Но что-то мне подсказывает, что Фокс неспроста ее сюда впихнул. Да, мастер он ребусы загадывать...

Впрочем, меня от всего этого уже слегка коробит. Пора выходить на прямой контакт с автором идеи. Пускай объяснит, популярно и доходчиво, что всё это значит.

И я делаю шаг в галерею между стеллажами. Так, первым делом заглянем направо, в туалет. Никого. Отлично.

В несколько шагов миную все пять пар стеллажей, мельком озирая пространство между ними, — и выхожу в крохотный зал, откуда я и начинал весь этот «квест».

Круглый деревянный стол возле окна с драконом. За ним никого, под ним — тоже.

Делаю пару шагов влево, к заваленной книгами стойке. За ней также пусто. И на диванчике, что приютился в закутке позади, — тоже никого. Не веря своим глазам, обхожу стойку, заглядываю под нее. Выпрямляюсь, озадаченно верчусь на месте. Блин, да тут и спрятаться-то негде!

В отчаянном порыве протягиваю руку к темно-зеленой портьере в углу возле окна, всё еще надеясь, что сейчас из-за нее выглянет ухмыляющаяся физиономия Фокса.

И снова — облом-с...

Лишь с оконного стекла на меня безмолвно взирает крылатая дева. В повороте светловолосой головы чудится скорбное сочувствие.

В полной растерянности поднимаю взгляд к потолку, как будто владелец «Лавки», подобно человеку-пауку, мог зависнуть там в раскоряченной позе. Но вижу лишь обшарпанные квадраты плит из минерального волокна да пару светодиодных панелей. А в одном месте и вовсе зияет дыра, обнажая грязный, облупившийся бетон прежних времен.

Увы. Приходится признать, что здесь, на втором этаже, никого нет. Но как же так? Кто же тогда тут с книгами возился? Или это все-таки крысы хозяйничали? Тем более что у меня вон вкусняшки всякие в пакете. Да еще и хурма недоеденная на столе лежит...

Да нет, фигня какая-то. А книги на полках возле лестницы — их тоже крысы поменяли?

Никто, кроме Фокса, этого сделать не мог! Значит, он тут был! Но куда же тогда делся? Дематериализовался, что ли? Не мог же он через окно сбежать! Хотя бы потому, что оба окна закрыты изнутри...

И сколько ни ломай голову — никакого внятного объяснения на ум не приходит. Яростно взъерошиваю пятерней волосы, шумно выдыхаю через нос.

От этих пустопорожних гаданий у меня даже в животе начинает посасывать. Или это оттого, что про еду вспомнил?

Словно в подтверждение сей мысли, желудок вопрошающе урчит.

Поесть, что ли? Но при одном взгляде на хурму десна отзывается глухой болью. А грызть яблоки — это сейчас для меня совсем уж безрадостный вариант. Зато можно взять печенье и размочить его в чае...

Пожалуй, так и сделаю!

[02:10]

Через полчаса весь чай выпит, печенье съедено, упаковка скомкана и отправлена в мусорную корзину. И даже от хурмы остались одни косточки. Только яблоки так и лежат нетронутыми в пакете.

В животе приятная умиротворенность. Мысли в голове текут лениво, вяло. Всё сильнее начинает одолевать зевота. И немудрено: третий час ночи... Мозг подкидывает соблазнительную идейку: а не перебраться ли на диванчик, не подремать ли с полчасика?

Но я понимаю: если поддамся искушению — просплю до утра. А я разве для этого пришел в «Лавку»?

Презренный мозг незамедлительно выдвигает новый аргумент: так ведь можно будильник на телефоне поставить!

Чувствую, что еще немного — и сдамся. А тогда, скорее всего, и будильник уже не поможет. Девять шансов против одного, что отключу — и вся песня. Я ж себя знаю. Леон утром придет — а я дрыхну как сурок...

И тут же вздрагиваю, словно от тычка в бок. Стоп! Что значит «придет»? Фокс ведь никуда ни уходил! Он где-то здесь, в «Лавке»! Во всяком случае, был еще недавно!

А в следующий момент я подхватываюсь и рывком встаю из-за стола. Сонливости как не бывало. Потому что в тишине магазина до меня доносятся всё те же звуки чьего-то присутствия. Напрягаю слух. Да, несомненно: опять движуха на первом этаже! Выходит, Леон там? Но как он сумел проскользнуть мимо меня? Или...

Ожесточенно трясу головой, взбалтывая застоявшийся мозг. Извилины отзываются на встряску и выдают свежую мысль:

«Так ведь Фокс мог пробраться на второй этаж, пока ты выключатель в темноте искал! Поменял книги, а потом обратно вернулся! И до сих пор там сидит!»

Но ведь я слышал здесь, наверху, какой-то шум — непосредственно перед тем, как сюда подняться! Или это и в самом деле крысы были? Надеюсь, они не хурмой тут лакомились? Брр-р!..

Во рту сейчас же делается кисло, меня едва не тошнит. Кидаюсь к тумбочке возле окна — там стоит электрочайник. Несколько торопливых глотков холодной воды прямо из носика. Часть проливается мимо и стекает по шее за ворот рубашки.

Тьфу ты...

Разглаживая на груди повлажневшую ткань, пытаюсь собраться с мыслями. Надо спуститься на первый этаж и положить конец этой дурацкой игре в жмурки-пряталки!

Решительно направляюсь по галерее к лестнице.

[02:17]

И вновь я в темном зале нижнего этажа. Как и следовало ожидать, никаких шорохов тут уже не слышно — стоит обманчиво неподвижная тишина. Очевидно, букинист-мистификатор опять притаился в своем укрытии. И вероятнее всего, укрытие это — под лестницей. Места там более чем достаточно — настоящая каморка папы Карло.

Мне больше не хочется тешить тщеславие интригана-книголюба, поэтому я громко, на весь зал, провозглашаю:

— Леон Сергеич, предлагаю на этом закончить. Я оценил твой креативный подход и твою изобретательность. Но мне уже наскучили эти кошки-мышки. Квест твой я всё равно не смог до конца разгадать. Так что — капитулирую. Извини, что не оправдал твоих чаяний. Надеюсь на понимание и снисходительность... Ну, чего молчишь? Выходи давай.

В ответ — ни звука. Неужели Фокс настроен продолжать этот нелепый спектакль? Но какой в том смысл? Я ж всё равно его сейчас найду.

Еще как минимум с полминуты увещеваю невидимого и немого собеседника, но всё понапрасну — он по-прежнему упорно не отзывается.

Чувствую, как внутри у меня начинает комом подниматься раздражение. Да что я, нанимался, что ли, фигляра этого уговаривать?

— Ну ладно, как знаешь!

Сердито скребу щеку и делаю энергичный шаг вперед. Сначала по-быстрому осмотрю зал — вдруг Фокс все-таки поменял диспозицию и затаился между стеллажами?

На третьем шаге замираю, вперив взгляд влево. Дверь!

Обитая железом дверь в детский зал, которую я в прошлый раз тщательно затворил. Сейчас она снова распахнута настежь! Значит, Фокс туда заходил. Или... может, он до сих пор там?

Ныряю в проем, торопливо освещаю фонариком все углы маленького помещения. Никого. Не теряя ни секунды, возвращаюсь обратно. Уверен, за столь короткий момент времени покинуть укрытие и прошмыгнуть по лестнице наверх успел бы разве что ниндзя. Леон такими сверхспособностями вряд ли обладает.

Ладно, захлопываем дверь. И теперь ускоренным темпом — осмотреть все закутки между стеллажами!

Пять-шесть секунд — и я убеждаюсь, что в зале никого нет.

Остается только пространство под лестницей. Сомнений никаких — Фокс засел там, в «каморке».

Подхожу к началу лестничного пролета. По левую руку — книжный шкаф с «иноагентской» литературой, о чем строго предупреждает висящая здесь табличка.

Между шкафом и перилами лестницы — узкий проход, заканчивающийся плотно задернутой фиолетовой портьерой. Делаю пару шагов — подрагивающая рука тянется к толстой бархатной ткани.

В груди предательский холодок. Глубокий вдох — и я говорю нарочито бодро:

— Не вздумай выскочить, как черт из табакерки, а то я за себя не ручаюсь. Залеплю с перепугу кулаком промеж глаз — потом не обижайся!

Ни звука в ответ.

Ну что ж...

Пальцы касаются края портьеры. На долю секунды замираю, словно готовясь к прыжку с трамплина. Резкое движение — и тяжелая ткань отдернута в сторону. Суюсь с фонариком внутрь.

Первым делом в глаза бросаются сваленные грудой пакеты, мешки, пустые картонные коробки, листы ДСП... Лихорадочно верчу головой по сторонам.

«Каморка» представляет собой тесное пространство со скошенным потолком, заваленное разным барахлом. Слева на стене — электросчетчик и распределительный щит. Справа, в углу между двумя лестничными пролетами, — лопата для снега, ледоруб, метла... Тут же пачки журналов, какая-то картина в облупленной раме, банки с краской, кассетный магнитофон еще советского производства, сломанная печатная машинка...

А где же Фокс?

А Фокса — нет. Это становится понятно практически сразу. И всё же какое-то время я по инерции еще кручу фонариком то туда, то сюда, словно надеюсь узреть среди груды хлама замаскировавшегося человека.

Вот тебе и раз...

[02:21]

А в следующий миг нервно вздрагиваю: над головой раздается то ли шарканье, то ли шлепанье. Как будто кто-то проворно спускается по ступеням!

Меня словно что-то подхватывает — отбрасываю в сторону портьеру и вылетаю из «каморки». Судорожно ухватившись за железные перила, направляю свет телефона на лестницу.

Пусто. Лишь в полумраке со стены на меня с легким недоумением глядит Булгаков, а чуть повыше, подперев рукой щеку, иронично-изучающе смотрит Чехов.

Сглатываю подступивший к горлу комок, с трудом разлепляю губы:

— Леон, это ты там? — голос звучит хрипло, придушенно.

Прокашливаюсь и вновь обращаюсь неизвестно к кому:

— Кончай в прятки играть!

Говорю так — и сам не верю, что владелец «Лавки» притаился за поворотом лестницы. Нет его здесь — ни на первом этаже, ни на втором! Я тщательно осматривал каждый уголок, и мимо меня никто бы не прошмыгнул!

Значит, все-таки крысы?

От такой мысли корежит. Какие, к черту, крысы? А дверь в детский зал кто открыл?! А книги кто менял?!

И тут в мыслительном аппарате словно что-то щелкнуло: а может, Фокс действительно был тут какое-то время, а потом потихоньку отпер дверь да и свалил? И сейчас небось уже дома спит, фокусник!

Но если так, тогда на лестнице я и впрямь крысиную возню слышал...

Стены здесь кирпичные, толстенные — там наверняка полно пустот, которые могут служить прекрасным прибежищем целым стаям мерзких длиннохвостых грызунов, прямо как в одном рассказе у Лавкрафта...

Встряхиваюсь до того неистово, будто по мне уже карабкается парочка крыс и я пытаюсь их с себя сбросить.

Вбираю ртом побольше воздуха, на секунду задерживаю его в легких — и с шумом выдыхаю. Затем быстрым шагом поднимаюсь по лестнице.

За поворотом — никого.

Нагнувшись, внимательно осматриваю ступени, потом ближайшие полки с книгами. Сам не знаю, что ищу. Может быть, крысиные какашки — тогда уж точно сомнений не останется, что здесь крысы орудуют.

Над книжными полками висит картина — уходящая вдаль дубовая аллея с одинокой женской фигуркой. А еще выше, у самого потолка, — окно...

И тут в свод черепа упирается новая мысль: ведь подоконник-то широкий — как минимум с полметра! Там же запросто можно угнездиться, причем достаточно комфортно! А вдруг это и есть то укромное местечко, которое я пропустил? Ведь за всё время я первый раз удосужился поднять туда голову! А Фокс мог преспокойно там сидеть, поглядывать на меня сверху и ухмыляться.

Да, гипотеза небезынтересная. Только вот забраться туда, на подоконник, не так-то просто. Он ведь находится над головой. Можно, конечно подняться по лестнице выше, почти до конца, но тогда окно останется позади — его сменит стеллаж с медицинской литературой.

С минуту прикидываю то так, то этак. Да, при большом желании залезть можно. Не случайно ведь на полке под картиной книги не стоят, а лежат стопкой. Ставишь на них ногу — и тогда подоконник окажется примерно на уровне груди. Подтянулся — и ты уже наверху. А если предварительно потренироваться — пожалуй, такой трюк можно проделывать довольно быстро. К тому же у Фокса комплекция подходящая — он ведь худощавый, жилистый, легче меня килограммов на пятнадцать. Но всё равно: не могу я представить его в роли эквилибриста. Все-таки владельцу магазина уже за пятьдесят. Да и к лицу ли серьезному человеку заниматься подобными глупостями?

Но опять же — насколько хорошо я его знаю? Мы с ним знакомы года два, но общаемся нечасто — только когда я в «Лавку» захожу. А ярые книголюбы — они же люди со странностями, я и сам не исключение. И потому всё может быть...

Так и тянет собственноручно опробовать, насколько реально забраться подобным способом на подоконник. Но я все-таки удерживаюсь от столь неразумного порыва. Ну их на фиг, эти эксперименты: еще полку сломаю или, чего доброго, картину уроню.

И потом, если моя версия верна и Фокс действительно использовал это место в качестве тайного схрона — значит, он сейчас на втором этаже. И на сей раз деваться ему некуда. Поэтому — идем и проверяем.

Пара минут — и вот я уже стою, досадливо почесывая щеку, возле окна с девой-ангелом. Весь верхний этаж обследован. Никого здесь нет.

Ну что ж — значит, Фокс все-таки покинул «Лавку». Улизнул, оставив меня наедине с крысами. Вот прохвост.

Ладно, шут с ним. Уже полтретьего ночи, а я до сих пор онанизмом каким-то занимаюсь. Всё, хватит. Пойду дальше книги по истории штудировать.

[02:33]

Возвращаюсь к стеллажам с исторической литературой. На чем я тут остановился? Где энциклопедия про викингов?

Но вот странность: сколько ни ищу по полкам — знакомого иллюстрированного издания обнаружить так и не удается. Неужели Фокс куда-то его припрятал? Спрашивается: зачем? И вообще — откуда он знал, что я именно эту энциклопедию облюбовал? Или случайное совпадение, или...

И тут впервые за всё время меня пронзает запоздалая догадка: так, может, тут видеокамеры повсюду развешаны? Правда, прежде я ни разу ничего подобного не замечал, но мало ли.

Тщательно осматриваю потолок над историческим разделом и по соседству с ним. Всё те же обшарпанные квадратные плиты. Кое-где между стеллажей пристроены лампы дневного света, шнуры от которых тянутся по углам вниз, к упрятанным на полках розеточным колодкам. Никаких видеокамер не видно. По крайней мере обычных. Но вдруг тут ведется скрытое видеонаблюдение? И где-нибудь среди книг замаскированы специальные крохотные камеры, которые просто так не обнаружишь?

Да нет, бред, паранойя... И потом — как бы Фокс принимал с них сигнал? На телефон, что ли? Хотя бывают же вроде камеры, которые через Wi-Fi работают? Честно говоря, я в таких вопросах не силен...

Все-таки еще раз самым тщательным образом исследую потолок и примыкающие к нему верхние ряды полок. Даже специально беру для этой цели стул, чтобы рассмотреть все детали как можно ближе.

Впрочем, занятие это довольно быстро мне надоедает — и я уже не столько ищу скрытые камеры (которых, скорее всего, здесь и нет), сколько просто перебираю и листаю книги, вновь с головой погружаясь в шелест страниц и пыльный аромат времени...

И вдруг — опять!

Опять та же возня, явственно дающая понять, что на первом этаже кто-то есть! Некоторое время стараюсь не обращать на шум внимания, продолжая исследовать книжные богатства. Если это крысы резвятся — то и черт с ними!

Но напряженный слух поневоле ловит каждый звук...

Внезапно раздается такой грохот, что я чуть не падаю со стула. Что там, книжная полка обрушилась?!

Осторожно спрыгиваю на пол и застываю, вслушиваясь. С полминуты еще доносится какое-то копошение, потом раздается короткий стук — и наступает тишина.

Только сейчас замечаю, что почти не дышу, и торопливо хватаю ртом воздух.

Что там произошло внизу? Пойти, что ли, выяснить?

Стараясь унять гулко бьющееся сердце, делаю шаг к лестнице...

[03:04]

Едва заглядываю за поворот последнего пролета, как причина грохота становится понятна.

При свете фонарика я вижу, что нижние ступени и прилегающий пол завалены грудой книг. Откуда они взялись — гадать не приходится. До этого они были выстроены высоченными штабелями вдоль стены между началом лестницы и ближним стеллажом, чуть ли не подпирая собой портрет Булгакова. А теперь львиная их доля валяется бесформенной кучей. Словно кто-то нарочно, из хулиганских побуждений, обрушил весь этот книжный бастион. Да неужели крысы на такое способны? Как-то сомнительно...

Бросаю растерянный взгляд на писательский портрет. В полумраке кажется, что Михаил Афанасьевич плутовато мне подмигивает. Как будто не кто иной, а именно он устроил тут злополучный обвал и чрезвычайно этим доволен! А вот Чехов глядит с укоризной: мол, недостойное это дело для литератора — книгами швыряться!

Спустившись, начинаю поспешно подбирать один за другим разбросанные тома и складывать их обратно. В голове — полная сумятица. Вряд ли это натворили крысы — вот хоть убейте, не верится мне в такой сценарий. Но тогда кто? Фокса давно уже след простыл, да и вообще — не стал бы он так по-варварски с книгами обращаться...

И тут меня внезапно обдает одновременно и холодом и жаром. Потому что в лобную долю вклинивается остроугольная мысль: «А кто сказал, что Сергеич ушел домой? Может, он просто покурить выходил! И сейчас снова здесь!»

Я аж поперхнулся от такого негаданного предположения. Но ведь в самом деле: у Леона ключ — что ему мешало покинуть «Лавку» и переждать снаружи, пока я шмон здесь наводил?

И тут же — новая догадка: «А может, он и сейчас там, на улице околачивается? Устроил погром — и слинял, чтоб на глаза не попасться!»

Мне уже начинает казаться, что я даже слышал звук захлопываемой двери. Да, точно: был какой-то стук!

Позабыв про книги, хватаю телефон и спешу к выходу. Рывок — и внутренняя дверь распахнута настежь. Дергаю за ручку второй, наружной двери, но та не поддается.

Ну еще бы! Фокс предусмотрительно запер ее за собой! Вот хитрюга-лис! Недаром, видать, у него фамилия такая![1]

Стучу кулаком в глухую металлическую поверхность:

— Леон, ты там? Хватит в прятки играть, я тебя раскусил!

Замираю и прислушиваюсь. Ухо улавливает лишь исходящий от двери холод. Никакого ответа.

Ну ладно же!

Словно подстегнутый вспыхнувшей в мозгу новой мыслью, разворачиваюсь — и спешу на второй этаж, едва не запнувшись о груду книг у лестницы.

[1] От английского fox — лиса.

[03:16]

Десять секунд — и я уже у главного окна.

Черт, мало того что доступ к нему стол перегораживает, так еще и весь подоконник цветами заставлен! Поспешно снимаю цветочные горшки, сую их куда попало — на стулья, на пол...

Золотистый дракон на оконном стекле поглядывает на меня с неприязнью и подозрительностью.

На столе тоже куча всего — стопки книг, лотки с какими-то карточками, кружки, коробки с чаем... Торопливо сдвигаю часть этого добра в сторону, расчищая себе свободное пространство.

Вскарабкавшись на стол, тянусь к белой оконной ручке.

Миг — и окно распахнуто. На меня веет стылостью ноябрьской ночи. Перед глазами заснеженная улица, тусклые фонари, линия трамвайных путей. В девятиэтажке напротив сиротливо светится одно-единственное окошко.

Перебираюсь на подоконник и высовываюсь в холодную тьму.

Внизу, прямо подо мной, — двускатный козырек, под ним крыльцо со ступенями. На ступенях никого. Поблизости на тротуаре — тоже.

Цепляясь пальцами за оконный косяк, вывешиваюсь наружу, насколько это возможно, даже шею вытягиваю — пытаюсь заглянуть за козырек. Он хоть и небольшой, но все-таки загораживает от меня часть крыльца — и в этом «слепом пространстве» кто угодно мог бы преспокойно укрыться.

После безуспешных попыток бросаю взгляд влево, на соседнее окно. Может, попробовать выглянуть оттуда? Но под ним — широкий карниз, он скорее всего вообще весь обзор закроет. Впрочем, посмотрим.

Заныриваю обратно, затворяю окно. Дракон вновь на своем законном месте, и в оскаленной его пасти мне чудится злорадная ухмылка.

— Не торжествуй раньше времени, — бормочу я угрюмо, потирая озябшие руки.

Так, ладно, что у нас со вторым окном?

Твою налево, а тут вообще весь подоконник книгами завален!

Но делать нечего. Включаю на тумбочке чайник, а сам начинаю убирать книги, складывая их на пол вдоль стойки. Судя по разношерстности, это тоже недавно поступившая, еще не рассортированная литература.

Крылатая дева с явным неодобрением наблюдает за моими манипуляциями и словно бы даже качает головой. Но я не обращаю на нее внимания.

И вот подход очищен. Поворот ручки — и лицо вновь обдает холодом. Невольно поеживаюсь.

Но колено уже поставлено на тумбочку, рука опирается о полку с поэзией — и спустя пару секунд я высовываюсь из окна.

Как и было предсказано, широкий карниз препятствует обзору. Раньше здесь был вход в ломбард, но потом Фокс выкупил это небольшое помещение за стенкой — и разместил там зал детской литературы, соединив его с магазином. Наружный же вход был заделан, хотя крыльцо с выступающим «тамбуром» так и осталось нетронутым — его лишь обезличили, сняв вывеску. Вот сейчас крыша этого «тамбура» и закрывает мне обзор.

Подаюсь вправо и вытягиваюсь во всю длину, стараясь заглянуть за край карниза. Это частично удается, и я вижу, что под козырьком у входа в «Лавку» никого нет.

Но этому может быть несколько объяснений. Во-первых, Фоксу ничего не стоило вернуться обратно в магазин, пока я тут с завалом разбирался. Во-вторых, он мог притаиться и на крыльце бывшего ломбарда — а уж там-то его нипочем не увидишь, из какого окна ни гляди!

Спуститься на крышу «тамбура» я не рискну — вдруг она меня не выдержит? Может, там один сайдинг и больше ничего.

Так что не будем искушать судьбу. Да и стоит ли оно того? Чего ради вообще я тут распинаюсь? Другой бы на моем месте забил бы на всё — и спать завалился. Так что вернусь-ка я лучше к книгам.

Неуклюже сползаю с подоконника, закрываю окно.

— Извините, мадам, — мимоходом бросаю деве-ангелу, пришмыгивая носом.

Крылатая красотка презрительно молчит, отвернувшись.

Дую в озябшие ладони. Самое время принять немного согревающего. А потому — берем кружку. Где-то я тут кофе у Сергеича видел... Ага, вон, на столе. Кладем полную ложку, наливаем кипятку...

С наслаждением грею о кружку руки и выжидаю пару минут, чтобы кофе настоялся. Хорошо бы сюда еще сгущенки бахнуть, да где ж ее возьмешь? Ладно, обойдемся сахаром...

[03:49]

Какое-то время сижу и блаженно потягиваю горячий ароматный напиток. Раздербаненный зуб хоть и напоминает о себе, но самую малость. Взгляд лениво скользит по беспорядку на столе, по распиханным куда попало горшкам с цветами. Надо бы привести всё в прежний благопристойный вид. Но не сейчас — попозже.

А ведь я еще внизу книги не убрал — так и валяются грудой возле лестницы...

И, словно в ответ на эту мысль, до слуха доносится отдаленная возня с первого этажа. Я почти равнодушно отпиваю глоток кофе. Видать, Фокс и впрямь решил вернуться и продолжить представление. Чем он на этот раз там занимается, интересно? Очень хочется надеяться, что складывает на место разбросанные книги. Ладно, допью кофе — спущусь посмотрю.

Внезапно кружка в руке вздрагивает и замирает. Я вперяюсь взглядом в стопку книг на краю стола.

Вернее, в ту книгу, что лежит сверху. Она мне уже знакома. Обложка прямо-таки кричит, посверкивая крупными золотистыми буквами: «Four Past Midnight»!

Стивен Кинг, «Четыре после полуночи»!

Но позвольте, ведь я ее сюда не приносил! Полистал и поставил обратно на полку вместе с другими книгами на английском!

Выходит, ее Фокс втихомолку подбросил? И когда только успел? Неужели пока я в дальнее окно выглядывал? Вот ловкач!

Но зачем был нужен этот финт? Уж не пытается ли владелец «Лавки» дать мне какую-то подсказку?

Беру книгу в руки, снова тщательно пролистываю, просматривая все страницы. В сборнике четыре повести: «Лангольеры», «Секретное окно, секретный сад», «Библиотечная полиция» и «Солнечный пес». Из них я читал только первую и последнюю, причем по первой еще и экранизацию смотрел — давно, в студенческие годы...

Стоп! Я моргаю, не веря глазам. На странице 140 красным карандашом подчеркнута пара строчек! Как же я в прошлый раз не заметил!

«You just sit here in the dark. Sit here and wait until it's time to move. When the time comes...»[1]

Что бы это значило? Мне предлагается сидеть в темноте и ждать? Но чего?

На всякий случай сверяюсь с оглавлением. Так и есть: подчеркнутая цитата — из повести «Лангольеры». Я хорошо помню сюжет: с десяток пассажиров авиалайнера выпадают из привычной реальности и оказываются в некоем безвременном, неподвижном пространстве, которое грозят пожрать жуткие потусторонние сущности.

Возвращаюсь на страницу с подсказкой, пробегаю глазами несколько соседних абзацев и быстро узнаю эпизод. Обезумевший банковский служащий Крейг, которого в детстве отец пугал «лангольерами», забивается в какой-то дальний темный угол в аэропорту, сидит там и рвет на полоски листы бумаги, чтобы успокоиться...

И что, мне теперь надо уподобиться этому психопату? Заманчивое предложение!

Это в который же раз за сегодняшнюю ночь тема безумия всплывает? Что-то она меня чересчур упорно преследует. Если так и дальше пойдет, я, чего доброго, воображу, что сам свихнулся и мне всё это мерещится.

А может, Фокс того и добивается? Может, он сам — скрытый психопат и маньяк? Ну потому что — кому в здравом уме придет в голову устраивать подобный балаган целую ночь напролет?

Так и хочется высказать вслух всё, что я думаю об этом сумасбродном манипуляторе. Пальцы сердито стискивают кружку. Отпиваю кофе, но напиток уже не доставляет прежнего удовольствия. Хмуро сижу и размышляю.

А спустя какое-то время вдруг осознаю, что снизу больше не доносится никаких звуков. Во всем магазине царит полная тишина. Будь здесь часы — я бы, наверное, отчетливо слышал, как они тикают.

Ну и что там Фокс опять затаился? Новый драматический ход замышляет? Или счел нужным временно ретироваться? Выглянуть, что ли, в окно — проверить?

Дергаю плечом, презрительно кривлю губы. А ну его к лешему, инсценировщика недоделанного! Самому-то еще не надоело идиотизмом страдать?

Залпом допиваю кофе. А в голове всё навязчивей пошевеливается мысль: не встать ли и не поискать в разделе психиатрии что-нибудь про маньяков? Но по телу растекается тягучая истома, поэтому я продолжаю сидеть и лениво листаю сборник Стивена Кинга.

«Shelves of books stretched above him on every side...»[2]

[1]Просто сиди здесь в темноте. Сиди и жди, пока не настанет пора пошевелиться. Когда придет время... (англ.)

[2]Полки с книгами простирались над ним со всех сторон... (англ.)

[04:00]

И вдруг всё вокруг погружается во мрак — да так неожиданно, что я чуть не подскакиваю на стуле! На мгновение мне кажется, что я ослеп, хотя здравый смысл тут же подсказывает: это просто-напросто перебои с электроэнергией.

В темноте призрачно мерцает прямоугольник окна с темно-янтарным силуэтом дракона. Судя по всему, на улице по-прежнему горят фонари.

Интересно, электричества нет во всем доме или только в «Лавке»? И если только в «Лавке» — уж не Фокса ли это шуточки? Может, он специально свет вырубил, чтобы преподнести мне новые ощущения?

И тут меня самого словно электрическим разрядом прошивает: перед глазами снова встают подчеркнутые красным карандашом строки.

«Просто сиди в темноте и жди...»

Ну конечно, это всё заранее продуманная постановка! Никаких сомнений! И мне недвусмысленно предлагается подчиниться условиям игры — видимо, для того, чтобы режиссер-постановщик мог беспрепятственно перейти к новому номеру феерической шоу-программы.

Чувствую, как у меня начинает дергаться правое веко. В груди поднимается горячая волна протеста. За кого меня тут держат? За терпилу безответного? Или за подопытного кролика? Не намерен я плясать под чужую дудку! Да и осточертел уже весь этот цирк с конями! Пора кончать!

Яростно хватаю со стола телефон, включаю фонарик. Что бы там Фокс ни замышлял, я ему весь сценарий поломаю!

Встаю и решительным шагом направляюсь по галерее к лестнице.

— Леон, это уже не смешно! — голос у меня звенит и подрагивает от негодования. — Завязывай со своими художествами! Меня это уже подбешивает, честное слово!

А в ответ — тишина... Впрочем, может, этот ловчила опять наружу свинтить успел? Да и фиг с ним!

Уже спустившись по ступеням и завернув к «каморке», на миг замираю — до меня вдруг доходит, что на полу не валяется ни одной книги: все они аккуратно сложены вдоль стены штабелями, которые как будто даже стали выше, совсем зажав между собой Булгакова, из-за чего у него теперь не слишком довольный вид.

— Спасибо, что хоть прибрался! — говорю в темноту.

Вряд ли, конечно, Фокс меня слышит — если только не притаился где-нибудь здесь внутри. Но это маловероятно.

Отодвигаю портьеру. За ней, конечно же, никого. Делаю шаг к электрощитку в левом углу, открываю крышку.

Ну вот, что и требовалось доказать! Все рычажки автоматических выключателей опущены. И бьюсь об заклад, что это не из-за перегрузки сети или короткого замыкания. Нет, тут поработали шаловливые ручонки Фокса, в этом я не сомневаюсь!

Быстро щелкаю выключателями, возвращая их все на место. И прежде, чем покинуть «каморку», уже понимаю, что на втором этаже снова горит свет: это видно через узкий проем над головой. Вот и отлично!

Выхожу из-под лестницы. Осмотреть, что ли, первый этаж на всякий случай? Вдруг Фокс все-таки здесь где-нибудь засел — понадеявшись, что я не стану проверять? Очень хочется взглянуть в глаза его суровые...

Пускаюсь обыскивать все немногочисленные закоулки. Дверь в детский зал опять открыта! Убедившись, что там пусто, рассерженно ее захлопываю.

Никого здесь нет.

Порываюсь спешно подняться на второй этаж, чтобы выглянуть оттуда на улицу, но меня останавливает внезапное сомнение. Будь я на месте Фокса, я бы сейчас стоял и следил за окнами! А он ведь не глупее меня. Значит, запросто заметит мою тень и успеет укрыться — или снова в «Лавку» прошмыгнуть. Надо ограничить ему маневренность.

Поразмыслив немного, иду в «каморку» и притаскиваю оттуда пару узких листов ДСП. Прислоняю их стоймя к входной двери. Теперь, если Фокс вздумает по-тихому зайти, ему это вряд ли удастся: стоит лишь немного приоткрыть дверь — и листы с грохотом упадут на пол. Сигнализация что надо!

Очень довольный, спешу наверх. Прокравшись к дальнему окну, резко его распахиваю, проворно вскакиваю на подоконник и выставляюсь в холодную ночную тьму.

Внизу — никого. Во всяком случае, в обозримой зоне. Ладно, пускай себе таится! Теперь ему в «Лавку» так просто не проникнуть!

[04:12]

А я, пожалуй, продолжу исследовать книжные фонды. А то время-то идет, скоро уж утро наступит.

Но едва я успеваю облюбовать себе очередную полку, как вновь настораживаюсь, невольно обращаясь в слух. Черт, опять внизу какая-то возня! Озадаченно встряхиваю головой. Как прикажете это понимать? Впрочем, крыс пока что никто не отменял...

Пытаюсь игнорировать доносящиеся до ушей звуки, но через пару минут вздрагиваю и покрываюсь мурашками. Потому что снизу раздаются... голоса!

Слов не разобрать — какое-то приглушенное бормотание. Или, может, это один голос, но тогда человек говорит с сам с собой...

Человек?! Какой, к чертям, человек? Кто там может быть, кроме Фокса? Да и ему откуда взяться? Как бы он вошел, не наделав шума?

С минуту стою без движения и сосредоточенно вслушиваюсь. А может, это соседи? Да нет, не похоже: тут ведь стены толстые. Разве что у них там телевизор работает на полную громкость...

Ставлю книгу на место и начинаю осторожно продвигаться к лестнице. До боли напрягаю слух, стараясь разобрать слова.

Но в этот момент голоса стихают.

Долго не могу заставить себя спуститься вниз. Наконец кое-как дохожу до последнего пролета и осторожно заглядываю за угол.

— Эй! — вырывается у меня сипящим шёпотом. — Кто здесь?!

Само собой, ответа я так и не получаю...

Собравшись с духом, все-таки спускаюсь до конца и ступаю в зал.

И что же там обнаруживаю?

Листы ДСП так и стоят, как я их поставил, — припертые к входной двери. А вот дверь в детский зал снова широко распахнута!

Не зная, что и думать, заново обыскиваю весь первый этаж.

Ни-ко-го...

Но как такое возможно?

В полном смятении осматриваю не оправдавшую себя «сигнализацию». Пытаюсь прикинуть, можно ли войти снаружи так, чтобы не устроить шума. Представлю себя на месте Фокса. Как бы я действовал? Рассуждаем пошагово. Вот я открываю внешнюю дверь — и сквозь стекло вижу, что проход изнутри заблокирован деревоплитой. Что делать? Единственный способ — попробовать приоткрыть немного внутреннюю дверь, быстро сунуть в щель руку и ухитриться поймать листы до того, как они начнут падать. Реально такое? Теоретически да, если как следует изловчиться. А Фокс, судя по всему, парень ловкий.

Но мало войти — нужно ведь потом еще и выйти, при этом поставив ДСП на прежнее место. А это уже куда сложнее. Но все-таки если постараться — то, наверное, можно.

Эх, был бы тамбур побольше, я бы, пожалуй, сам такой эксперимент провернул. Но пространство между дверьми слишком узкое, чтобы можно было туда влезть. Так что остается только гадать... Чую, когда вся эта эпопея закончится, я на Леона так насяду, что он не отвертится, пока не раскроет мне все свои секреты!

Собираюсь уже возвращаться на верхний этаж, но тут в голову приходит свежая мысль. А что если засесть здесь, неподалеку от входа, и подкараулить, когда Фокс вновь решит проникнуть внутрь? Ведь не последний же раз он радует меня своими эскападами?

Да, так и поступлю. Вот тут, между стеллажами с фэнтези — самое то! Отсюда я сразу услышу, как он начнет дверь открывать. К тому же вон и табуреточка есть — можно преспокойно сидеть и ждать «момента истины».

Но не успеваю обосноваться в облюбованном уголке, как вдруг в сознании вспыхивает: минуточку, для верности надо убедить Фокса, что я вернулся наверх!

Быстро взлетаю по ступеням на второй этаж. А теперь — помаячить немного возле окна, чтобы старый лис увидел мою тень и убедился, что можно продолжать представление.

Выполнив задачу, пулей возвращаюсь обратно и занимаю выбранную позицию. От волнения и спешки сердце колотится так, что кажется, будто стук разносится по всему этажу. Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться...

[04:30]

Проходит несколько минут. Со стороны входа не раздается ни малейших звуков, я сижу в абсолютной тишине. Сколько еще Фокс намерен выжидать, прежде чем решит, что пора действовать? Сбегать, что ли, еще раз наверх, чтобы окончательно его убедить? Ладно, подожду пока немного, а там посмотрим...

Фонарик на телефоне отключен, но все-таки нельзя сказать, что вокруг царит кромешный мрак: нет, через лестничный проем сюда проникает небольшое количество света со второго этажа, и этого достаточно, чтобы различать в темноте полки и корешки книг.

И тут заскучавший мозг подкидывает новую мысль. Раз уж я всё равно сижу без дела — может, пока выключатель поискать? Ведь должен же он где-то быть! Я обшарил в лучшем случае только половину стен. И сейчас ничего не мешает продолжить поиски. Главное — прислушиваться повнимательнее, чтобы не пропустить момент, когда Фокс дверь начнет открывать. А вот фонарик лучше не включать.

Но это ничего: полки слева от входа в детский зал видны довольно хорошо — вот с них и начну.

Встаю и приступаю к осмотру.

И спустя каких-то пару минут, к своему величайшему удивлению и небывалой радости, обнаруживаю выключатель!

Оказывается, он притаился чуть левее дверного проема, в углу второй снизу полки, среди книг по материнству и уходу за ребенком.

Поначалу даже не верю, что мне это удалось. Пальцы сунулись в щель между книгами и перегородкой из деревоплиты — и, ощупывая шершавую кирпичную стену, вдруг наткнулись на нечто из пластика. Причем закреплено это «нечто» не лучшем образом — при малейшем касании хлябает и мотыляется, как расшатанный зуб.

От такой ассоциации десна снова начинает тихонько поднывать, но большой палец решительно вдавливает выключатель в стену. Глухой щелчок — и я зажмуриваюсь от хлынувшего с потолка яркого света.

Наконец-то! Да, долго я искал эту заветную кнопку! Но кто же знал, что она именно тут упрятана?

Оглядываю первый этаж словно бы новыми глазами. Сразу и на душе делается как-то веселее. Кажется, будто ряды книг смотрят на меня с искренним одобрением, а некоторые — даже с восторгом.

Единственное место, где по-прежнему нет света, — это детский зал. Значит, там где-то отдельный выключатель скрывается. Ладно, потом поищу. А пока надо прикинуть, что предпринять дальше. А то я от радости даже про Фокса забыл.

Пожалуй, теперь можно свет вырубить и снова засесть в засаде. Пусть мой оппонент думает, что я так и не нашел выключателя. Или... Нет, лучше по-другому!

Аж в груди затрепетало от внезапной идеи. Быстро окидываю взглядом полки возле лестницы. Здесь стоят книги про лекарственные растения, народную медицину, сыроядение, лечебное голодание и прочее в том же духе. Беру телефон, привстаю на цыпочки и засовываю его между книг на самой верхней полке так, чтобы наружу торчал только краешек корпуса с камерой. Поспешно отступаю в противоположный конец, к входной двери, и убеждаюсь, что оттуда мой «гаджет» практически не виден. Да и вблизи заметить его можно разве что при большом везении, если случайно поднять голову и посмотреть именно в эту конкретную точку.

Далее — всё просто. Включаем на телефоне режим видеозаписи и помещаем его обратно на полку. Теперь можно преспокойно отправляться наверх и заниматься своими делами. Свет на первом этаже, понятное дело, выключать не следует. И пусть теперь снизу доносятся какие угодно звуки — я буду знать, что всё, что тут происходит, фиксируется на камеру.

[04:44]

Через полминуты я уже на втором этаже. На какое-то время задерживаюсь в галерее возле стеллажа с историческими романами. Балашов, Марков, Пикуль, Тынянов, Ян... И если натыкаюсь на более-менее свежие издания, с интересом их просматриваю. Приятно, что старых авторов до сих пор печатают...

Когда слух вновь улавливает глухой шум, доносящийся с нижнего этажа, я лишь усмехаюсь. Фоксу по-прежнему неймется — это хорошо. А я уж опасался, что он домой ушел. Ну теперь-то я на него полюбуюсь во всей красе! Минут этак через десять-пятнадцать. А пока можно еще кофейку попить...

Выхожу из галереи и уже поворачиваю влево, чтобы пройти мимо стойки к тумбочке и включить чайник, как вдруг застываю столбом — и несколько секунд таращусь, как баран, на окно с драконом.

Точнее, на подоконник. И на стол возле него.

Наверное, со стороны я выгляжу так, словно меня шарахнули по башке толстенным томом «Советского энциклопедического словаря».

А всё потому, что я не вижу и следа того беспорядка, который сам тут устроил, когда расчищал доступ к окну. Горшки с цветами, как ни в чем не бывало, зеленеют на подоконнике!

Перевожу осоловелый взгляд на другое окно — и там такая же история. Только вместо цветов — стопки книг.

Стою как оглушенный, а в голове саднит одна-единственная мысль: «Как, кто?..»

Дракон презрительно ухмыляется, дева-ангел хранит холодную надменность.

С трудом стряхиваю оцепенение, заставляю себя пройтись взад-вперед по залу, чтобы прийти в чувства. Мысли в голове проворачиваются медленно, со скрипом, как несмазанные шестеренки ржавого механизма. И всё же пытаюсь нащупать в недрах мозга и вытянуть наружу хоть какую-нибудь рациональную трактовку.

Неужели, пока я торчал внизу и караулил Фокса, он всё время был здесь? Но это же невозможно! Не мог он проскользнуть мимо меня, словно невидимая тень! Хотя...

И тут в голове будто струна лопается — в ушах отдается дребезжащий звон.

«Ты когда последний раз в туалет заглядывал?!» — гремит под сводами черепа.

Охаю и хлопаю себя по лбу. А ведь верно! Как же я забыл? И про туалет, и про подоконник над лестницей! Фокс мог спокойно там переждать, а потом осторожно выбраться — и снова на первый этаж спуститься.

Разум тут же хватается за это объяснение, как за спасительную соломинку. И на душе сразу становится не так муторно. Напряжение спадает, кисти рук расслабляются, дыхание выравнивается. Опускаюсь на стул, со вздохом провожу ладонью по лицу. Блин, а я уж готов был в мистику поверить...

Растягиваю губы в виноватую усмешку, точно пытаюсь оправдаться перед самим собой. И всё же где-то в глубине сознания едва заметно поскребывает смутное, неуютное чувство, словно не до конца рассеявшееся сомнение. Как будто я что-то упустил или в чем-то просчитался. Но я отмахиваюсь от этого внутреннего укольчика, как от назойливой мошки. Мне очень хочется верить в привычный, рационально объяснимый порядок вещей. И я не смею себе признаться, насколько страшит меня даже мимолетная мысль о том, что этот естественный порядок может внезапно пошатнуться и начать распадаться и рушиться, точно выстроенная ребенком башня из кубиков...

Замечаю, что на столе уже нет сборника Стивена Кинга. Сам я его сунуть никуда не мог — значит, Фокс забрал. Возможно, поставил обратно на полку.

Зато вместо него лежит толстенный том Достоевского. С красной обложки щерятся, точно глумясь, крупные черные буквы: «Идиот». Уж не камешек ли это в мой огород? Кажется, Леон Сергеич прозрачно намекает, насколько я пал в его глазах. Честно говоря, я уже склонен с этим согласиться...

А вообще, у меня крепнет ощущение, будто здесь, на столе, все книги поменялись. Я точно помню, что видел тут учебник по старославянскому языку, а теперь его нигде нет. Беру в руки ближайшую книжную стопку. Вячеслав Назаров, «Дороги надежд». Эрих Фромм, «Бегство от свободы». Кирилл Пермяк, «Очарование темноты». Мирзакарим Норбеков, «Опыт дурака, или Ключ к прозрению». Роза Петер, «Игра с бесконечностью». Кара Фокстер, «Выхода нет». Николай Томан, «Что происходит в тишине». Нодар Думбадзе, «Закон вечности». В общем, сборная солянка: фантастика, психология, отечественная проза, популярная математика, детективный триллер... Зато названия, похоже, подобраны не просто так, а с неким намеком. Но меня уже достало голову ломать, выискивая там и тут скрытый подтекст и потаенные смыслы. Поэтому без всякого энтузиазма пролистываю несколько книг — может, пометки какие-нибудь встретятся? Но ничего такого не попадается, и я окончательно теряю интерес.

Кстати, внизу что-то попритихло. Должно быть, Фокс, подобно пресловутому мавру, сделал свои делишки и удалился. Так что можно идти за телефоном. Только сначала чайник включу. Буду кофеек попивать и отснятый видосик просматривать.

Подойдя к тумбочке возле дальнего окна, отмечаю про себя, что и здесь книги уже вроде бы другие. Да и плевать...

— Подозреваю, ты тоже на стороне Фокса? — обращаюсь я к деве-ангелу, ткнув кнопку на чайнике. — Ну, чего молчишь? Хоть мигни в ответ.

Но крылатая бестия наглухо меня игнорирует.

— Прискорбно, — заключаю я.

И решительным шагом направляюсь на первый этаж.

[05:06]

Уже начав спускаться по лестнице, вдруг резко останавливаюсь, потому что меня обжигает внезапным осознанием: внизу — темно, как и прежде!

Ну Фокс, вот жучара!

Сойдя с последней ступени, в полумраке тянусь к верхней книжной полке, пальцы нащупывают край телефона. Врубаем фонарик — и идем к выключателю.

И вот нижний этаж вновь освещен. Первое, что я вижу, — это открытая дверь в детский зал. Каждый раз одно и то же... Ладно, что дальше? Ох ты ж!..

Едва сдерживаю готовую вырваться нецензурную фразу. Потому что листов ДСП у входа — как не бывало!

Бормоча под нос проклятия, быстро иду в «каморку», намереваясь водворить «сигнализацию» на место. Но и там листов не обнаруживается.

Чуть ли не рычу от негодования, но в то же время душу греет сладенькое злорадство, и губы кривятся в ухмылке. Видать, очень уж портило Фоксу кайф мое импровизированное заграждение — решил начисто от него избавиться. Небось, наружу выволок. Ничего, я что-нибудь покруче придумаю!

Следующие четверть часа я времени даром не теряю. И вот результат: вся входная дверь от пола и до самого стекла завалена целой горой книг — собраниями сочинений Конан-Дойля, Агаты Кристи, Чейза, Сименона, Честертона и Стаута. Очертаниями это грандиозное сооружение напоминает ступенчатый склон пирамиды майя. Теперь, чтобы войти или выйти, надо сильно постараться. А под конец мне в голову приходит и вовсе гениальная мысль: я подпихиваю книги под дверную ручку — до того плотно, что снаружи ее уже нипочем не повернуть. Так что если Фокс сейчас топчется на крыльце — на этом его авторская программа и завершится. Если же он здесь, внутри...

Заглядываю в детский зал — никого. Закрываю дверь, по-быстрому обшариваю остальные закоулки первого этажа. Теперь можно смело возвращаться наверх. По дороге не забываю поднять взгляд к окну над лестницей. Следующий пункт — туалет. Здесь тоже пусто. Душу отчего-то начинает подтачивать глухое чувство тревоги. Я вдруг ловлю себя на мысли, что мне очень хочется обнаружить Леона сидящим на диванчике и попивающим чай с приветливой улыбкой на лице...

[05:27]

Однако надежда не оправдывается. Я стою посреди зала совершенно один. И гляжу на лежащий на столе синий журнал. Которого раньше тут не было.

С безысходной ясностью заставляю себя признать, что именно этого я и боялся. Фокса в «Лавке» нет, в чем я только что имел возможность неопровержимо убедиться. Но кто-то здесь все-таки есть...

Или что-то...

Чувствую, как в районе желудка начинает набухать и ворошиться гадкий холодный комок. Дрожащие пальцы берут со стола журнал. Точнее, это брошюра.

«Справочник по магнитофонам» — гласит название.

Бегло листаю. На страницах — фотографии древних бобинных аппаратов, каких я даже в детстве не видывал. И немудрено: издание 1966 года! Описания, чертежи, схемы... Кто и зачем подсунул мне эту никчемную книжонку?

И вдруг между страниц попадается закладка. Свернутый вдвое листок, явно из какой-то другой книги. Среди строчек почти сразу замечаю фамилию Достоевского, упомянутую несколько раз. Беру листок в руки, разворачиваю — и по телу проскальзывает дрожь.

Это фрагмент какого-то литературоведческого труда, посвященного творчеству великого русского писателя, певца страдания и искупления.

А вздрагиваю я оттого, что одно из предложений в тексте подчеркнуто жирной чертой:

«Путь к свету лежит через тьму».

В замешательстве откидываюсь на спинку стула, хмуро разглядывая листок и силясь собрать расползающиеся мысли. Что всё это значит, дамы и господа? Мне опять ненавязчиво суют под нос какую-то подсказку? Надо сказать, способ более чем оригинальный — творчество Достоевского в одном флаконе с технической информацией по эксплуатации магнитофонов!..

А в следующий момент я прямо-таки подскакиваю на стуле, будто меня иглой сзади кольнули. В голове трепещет внезапная догадка: секундочку, так ведь в «каморке» под лестницей я видел магнитофон! Конечно, не такой допотопный, но всё равно — что это, если не прозрачный намек? Правда, не совсем понятно, при чем тут Достоевский...

В другое время я бы ни чуточки не сомневался, что это очередная выходка Фокса. Сейчас же подобное допущение начисто пасует перед одним-единственным, но убойным фактом: в «Лавке» нет никого, кроме меня! Так что если Фокс и приложил к этому руку, то встает вопрос: КУДА ОН ПОТОМ ДЕЛСЯ?!

В приступе отчаяния из груди вырывается горестный возглас.

Ну откуда, откуда мог взяться здесь этот гребаный справочник?! Он разбивает в пух и прах все разумные доводы — накрывает и придавливает, точно каменная плита!

В злобном порыве вскакиваю с места, хватаю брошюру и, приоткрыв окно, вышвыриваю ее в холод и тьму космического пространства. Ух, какой впечатляющий образ!..

Правда, его тут же сменяет куда более приземленное сравнение — эпизод из фильма «Ирония судьбы», когда обуянный ревностью хирург Лукашин выбрасывает в окно фотографию ненавистного Ипполита — и она падает, кружась, сквозь хоровод ночных снежинок, пока не упокаивается в сугробе.

От столь неожиданных ассоциаций становится даже чуточку смешно. Во всяком случае, я заставляю себя улыбнуться.

Оставшийся на столе листок с подчеркнутой фразой про свет и тьму смотрит на меня с молчаливым укором. Надо было его тоже выкинуть. Но вспышка злобы уже угасла, и я только отмахиваюсь с досадой.

И тут рациональная часть мозга, всё это время с маниакальным упорством пытавшаяся хоть как-то склонить чашу весов в свою пользу, выдает-таки ободряющую гипотезу:

А что если брошюру всё же подбросил Фокс? А потом спустился следом за тобой по лестнице и остановился у последнего пролета, выжидая, когда ты отправишься в «каморку». У него было примерно секунд десять, чтобы по-тихому прошмыгнуть к двери — и поминай как звали!

Ошарашенно потряхиваю головой. Да, если Фокс способен на подобные трюки — значит, он как минимум служил в спецназе. Хотя, может, и в самом деле служил — кто его знает?..

Сердце взволнованно колотится, во рту сухо. Вспоминаю, что кипятил чайник, чтобы испить кофе, да так и не сподобился. Теперь самое время исправить ситуацию. Посижу, отдохну, нейроны в порядок приведу. Кстати, и видео на мобильнике просмотреть надо, а то я уж и забыл про него совсем!

[05:36]

Пристроившись с кружкой ароматного Jacobs Monarch, беру телефон и тыкаю несколько раз в экран. Первые три секунды картинка прыгает и дергается, потом замирает и делается статичной. Надо признать, ракурс я выбрал удачно: из этой точки виден почти весь зал. Ну что ж, посмотрим, откуда появится Фокс. Ведь я по-любому должен узреть, как он подойдет к выключателю, чтобы вырубить свет.

Проходит минута, вторая... Что-то пока никаких изменений: изображение остается неподвижным, как будто передо мной не видео, а фотография. Если бы не однородный фоновый шум, можно было бы подумать, что воспроизведение поставлено на паузу.

Но вот наконец раздаются первые подозрительные звуки, похожие на легкое постукивание. Я настораживаюсь и впиваюсь взглядом в экран. Там по-прежнему ни малейшего движения. Зато опять слышится какой-то шорох, возня, потом глухой стук...

И вдруг — картинка исчезает! На экране — чернота.

Не могу поверить глазам. Проматываю запись немного назад и снова напряженно всматриваюсь в изображение: может, я чего-то не заметил?

Через несколько секунд экран снова гаснет. Но я готов поклясться, что к выключателю никто не подходил! В кадре вообще никого не было!

По спине пробегает озноб, и отчего-то начинает ныть правое колено.

А между тем из телефона продолжают раздаваться приглушенные звуки — кажется, теперь они даже громче, чем ранее. Возникает ощущение, что там, в темноте, кто-то ходит по залу. В левой части экрана чернота не столь непроглядная — даже угадываются ряды книг, чуть бледнеющие во мраке. До боли в глазах пытаюсь уловить на их призрачном фоне хоть какое-то движение. Пару раз вроде бы удается разглядеть едва заметную тень, когда тьма делается еще чернее... а может, мне просто мерещится.

Но доносящиеся из темноты звуки — это не игра воображения и не слуховые галлюцинации!

В какой-то момент меня и вовсе прохватывает дрожью, потому что где-то совсем рядом с микрофоном начинает слышаться... чье-то сиплое дыхание! Как будто кто-то приблизился вплотную к телефону и сейчас пристально его рассматривает! Секунда-другая — и характер звуков меняется: теперь они напоминают усиленное втягивание носом воздуха. Похоже, кто-то обнюхивает мой мобильник! И это при том, что лежит он на самой верхней полке! Тут уж меня пробирает до костей.

Спустя еще несколько секунд раздается то ли утробный вздох, то ли хриплый стон. И таинственный визитер удаляется — во всяком случае, ничьего дыхания больше не слышно.

Какое-то время еще доносятся неясные, приглушенные звуки, а потом всё стихает.

Сижу, закусив губу, не в силах оторвать взгляда от черного экрана. Пальцы, сжимающие телефон, побелели. Нервы напряжены до предела. Появись в этот момент на экране с пронзительным воплем какая-нибудь страшная рожа, как в дурацких «скримерах», — у меня бы, наверное, разрыв сердца случился.

Но на записи — тишина.

Между тем мутнеющий разум пыхтит и кряхтит, силясь выискать рациональный смысл в явной чертовщине. В конце концов это ему худо-бедно удается.

И вот уже я искренне пытаюсь уверовать в то, что свет выключился не сам собой, а это Фокс, сидя в «каморке», щелкнул нужным рычажком на электрощитке. А уже потом в темноте пробрался к выключателю, перевел его в положение «Выкл.», а рычажок вернул на место. После чего и начал устраивать невидимое шоу со звуковым сопровождением. Заодно между делом и мою импровизированную «сигнализацию» наружу вытащил. А вволю натешившись, поднялся наверх и притаился в туалете, выжидая удобного момента, чтобы «Справочник по магнитофонам» на столе оставить.

И столь велико желание принять на веру эту душеспасительную гипотезу, что я поддаюсь самообману и даже начинаю понемногу успокаиваться.

Итак, что делать дальше? За магнитофоном я точно не пойду — не дождетесь. К тому же еще вопрос, работает ли он. Даже если и работает — что мне с ним делать? Кассетой-то меня не снабдили. Разве что она уже в мафон вставлена и ждет, чтобы я нажал на PLAY... И что же я там услышу, интересно? Вряд ли концерт группы «Мираж». Скорее всего, Фокс туда послание какое-нибудь надиктовал. Которое призвано либо что-то прояснить, либо, наоборот, еще больше туману нагнать. Почему-то я склоняюсь ко второму варианту.

Между прочим, снизу не доносится никаких шорохов. Означает ли это, что там и впрямь уже никого нет? Сходить, что ли, проверить? Но по телу пробегает нервная дрожь, стоит мне вспомнить звуки, которые я слышал на видеозаписи. И ладно, если их издавал Фокс. А если нет?

Да ну на фиг, не пойду никуда. Лучше тут до утра просижу.

А впрочем, уже и так утро — почти шесть. Правда, трамваев пока не слышно, хотя обычно они с полшестого начинают громыхать. Может, потому что сегодня суббота...

[05:59]

У меня остается каких-то три часа. Надо хотя бы их с пользой провести. А то всю ночь промаялся не пойми чем — а толку?

Решено: больше никаких блужданий! Забурюсь в книжные дебри — и до победного конца!

Не смею себе признаться, что на самом деле мне просто очково спускаться на первый этаж. И не столько из-за страха, что там меня кто-то или что-то подстерегает. Нет, больше всего я боюсь, что по возвращении обратно наверх обнаружу здесь еще какой-нибудь сюрприз, на сей раз непонятно как и кем подброшенный...

Однако немного погодя в голову закрадывается крамольная мысль: а не попробовать ли и тут установить скрытое видеонаблюдение? Ведь догадайся я сделать это раньше — сейчас мне было бы известно, каким образом очутился на столе долбаный журнал!

Скорее шутки ради, чем всерьез, осматриваю зал. И очень быстро прихожу к выводу: практичнее всего спрятать камеру в углу справа от окна с драконом. Здесь возвышается стеллаж, посвященный искусству. Поразмыслив немного, встаю на стул и пробую пристроить телефон на верхнюю полку, между книгой «Проблемы итальянского возрождения» и двухтомником «Мир Леонардо». Местечко в самый раз!

Ну что, поставить камеру на запись, а самому спуститься на первый этаж? Неуютно как-то от такой мысли... Но с другой стороны — внизу ведь тоже полно книг, которые я не прочь основательно поизучать. А то я там только и делал, что выключатель искал!

[06:08]

Ладно, где наша не пропадала... Врубаю видеозапись, делаю перед камерой нервно-бравурный жест — два пальца в виде знака V — и быстро иду к лестнице, пока остатки решимости не выветрились.

На ступенях приостанавливаюсь. Честно говоря, боюсь снова увидеть, что нижняя часть лестницы утопает во мраке. Но опасения напрасны: внизу по-прежнему горит свет. Это ободряет, и я спускаюсь до конца.

Первым делом взгляд останавливается на баррикаде из книг у входной двери. Там всё без изменений. Отлично.

А следом у меня и вовсе вырывается вздох облегчения. Потому что я боялся обнаружить, что дверь в детский зал опять распахнута настежь. Но нет, на сей раз она закрыта, как я ее и оставил. Значит, никого здесь не было. Потому-то и никаких посторонних звуков отсюда уже давно не доносилось. Это утешает и радует. До трепета в сердце хочется верить, что всё закончилось...

Стою возле стеллажа с фантастикой, впав в глубокую задумчивость. Руки машинально берут с полки первый попавшийся том, листают, но я мало обращаю внимания на содержимое. Лишь когда снова закрываю книгу и собираюсь уже водворить ее на место, мельком отмечаю, что на обложке стоят имена Роджера Желязны и еще какого-то неизвестного мне автора. А ниже — бородатый качок с луком наперевес.

И тут внимание переключается на название. С серой плашки на меня таращатся белые буквы: «ПСИХОЛАВКА».

Я фыркаю, не в силах удержать рвущийся из меня истерический смех.

Это же надо, какое меткое наименование! Самое подходящее для «Лавки букиниста»! Чую, теперь так и буду ее называть!

Отчего-то совершенно нет настроения исследовать книжные полки. Мысли текут совсем в ином направлении — их как будто притягивает склад барахла под лестницей.

Вернее, притаившийся там магнитофон!

Раз уж я всё равно спустился — не взглянуть ли на него повнимательнее? Вдруг это что-нибудь да прояснит?

Поразмыслив еще немного, все-таки направляюсь к «каморке». Отодвигаю портьеру, чтобы было посветлее. Вот он, образчик советской аудиотехники, — стоит себе у стеночки и на меня выжидающе поглядывает.

Несколько мгновений колеблюсь в нерешительности, потом хватаюсь за бледнеющую в полумраке ручку. По весу — килограммов пять. Выволакиваю аппарат на свет, чтобы как следует рассмотреть.

Этакий высокий чемоданчик с кнопками. И название соответствующее — «Романтик-306». Сквозь прозрачное прямоугольное окошечко видно, что внутри стоит кассета. Только вот шнура-то нет. Может, где-то под лестницей он и валяется, но искать его впотьмах как-то не тянет. Так что, увы, «послание» прослушать не удастся! Если только автор предусмотрительно батарейки не вставил...

Пробы ради жму на кнопку, возле которой нарисован треугольничек. К моему удивлению, магнитофон испускает глухой полускрип-полустон — и из динамика раздается чуть хрипловатый, но отчетливый женский голос:

— О, анима инквиэта, эрранс ин люце иллюзориа ноктис, экзистиманс тэ вивэре интэр либрос эт умбрас... — Речь несколько монотонная, хотя и с патетическими нотками.

Я практически сразу узнаю латынь, но понятны мне лишь отдельные слова. Похоже на какую-то молитву. Или...

Или на заклинание!..

— ...Ут видэас кордэ ин тэнебрис ид квод окули нон видэнт ин люце...

Внезапно становится не по себе. В памяти самопроизвольно всплывает старинный американский фильм ужасов под названием «Зловещие мертвецы». Там герои, остановившиеся в лесной хижине, тоже находят в подвале магнитофон — и прослушивают пленку, на которой записано древнее заклинание, из-за чего в окрестном лесу пробуждается жуткая демоническая сила...

— ...Виа ад люцем этэрнам нон эст пэр фугам а тэнебрис, сэд пэр суцепционэм тэнебрарум кум фидэ...

Слова проникают в мозг — царапают и колют, как будто в извилины насыпали опилок. Внутренности обволакивает холодной липкой паутиной — я уже чувствую, как меня начинает подташнивать. Судорожным движением тянусь к центральной кнопке и остервенело вдавливаю ее в корпус. Запись прерывается на полуслове.

Тяжко перевожу дух. Лоб влажный от испарины и ноет так, словно с меня только что сдернули терновый венец. Зато во рту — сухо, как с похмелья.

Не знаю, что было бы, дослушай я заклинание до конца. Даже предполагать не хочется. Правда, рациональный рассудок, как всегда, пытается вылезти на передний план с ободряющими возражениями: да ерунда это всё, чья-то дурацкая шутка. Не иначе, Фокс постарался.

Но голос-то на пленке женский! Или у владельца «Лавки» появилась сообщница?

С минуту стою, точно в ступоре. Мысли путаются, сознание расплывается. Наконец беру себя в руки — энергично мотаю головой из стороны в сторону, словно вылезший из воды пес. Извилины немного прочищаются, мозговая система начинает работать получше.

Мой внутренний скептик тут же воодушевляется и подкидывает новый довод: по нынешним временам сгенерировать любой голос — раз плюнуть!

Так-то оно так... Но я всё равно нипочем не стану прослушивать пленку до конца. Увольте.

Ладно, что теперь? Возвращаемся на верхний этаж? Пожалуй, да. Хотя бы для того, чтобы воды хлебнуть, а то в горле аж шелестит от сухости.

[XX:XX]

С этими мыслями направляюсь к лестнице.

Но, едва повернув на второй пролет, тут же застываю как статуя. Горло сжимает спазм, и пару секунд я даже не могу как следует вдохнуть.

Наверху — темно!

Опять та же история?! Стоило мне установить камеру, как кто-то — кто?! — вырубил свет! А ведь я даже не знаю, где там выключатель!.. Но в голове сейчас же проскакивает смутный проблеск: нет, погодите... Кажется, он где-то попадался мне на глаза!.. Да-да, вроде бы в районе полок с антикварной литературой!.. Или мне просто очень хочется в это верить?..

Усилием воли поднимаюсь еще на несколько ступеней. Ноги повинуются с трудом, как будто превратились в деревянные протезы. С каждым шагом темнота вокруг делается всё гуще. Даже в окне над головой не заметно никакого намека на серость приближающегося рассвета, хотя, наверное, уже полседьмого.

И тут по спине пробегает судорога. Мне вдруг до жути ясно представляется: вот сейчас внизу свет тоже погаснет — и я останусь в кромешной, абсолютной, всепожирающей тьме!

Душа сжимается и корчится от страха. Так и чудится, что чернота вот-вот хлынет на меня со всех сторон — засосет, поглотит, растворит без остатка!.. Перенесу ли я подобную муку? Если бы хоть фонарик был!..

«Так иди скорей за телефоном, остолоп!» — сквозит в ушах отчаянный шепот.

В самом деле: нужно во что бы то ни стало вернуть мобильник! С ним не так страшно, даже если свет по всей «Лавке» вырубят!

Заставляю себя подняться почти до конца лестницы, заглядываю за стеллаж с «женской» литературой. Дальше — плотный, застывший мрак. Конечно, если пройти по галерее в зал, то там будет уже не так темно: все-таки целых два окна, а на улице наверняка горят фонари.

Но как же трудно заставить себя шагнуть в эту тьму! Ведь где-то там скрывается таинственное нечто, некая загадочная сущность... Иного определения у меня уж и не находится. Может, это и есть тот самый «дух», хозяин книжных владений, о котором говорил Фокс? Но отчего же он так себя ведет? Я пришелся ему не по нраву? Или прогневал его чем-нибудь?..

Сам удивляюсь таким мыслям. Отродясь не верил ни в какую чертовщину или паранормальщину, а тут вдруг всерьез призадумался. Стою на ступеньке, вцепившись в холодные перила. В груди — тяжелая, свинцовая неподвижность.

А что если здесь вообще не было Фокса? Что если, простившись со мной, он сразу же уехал домой? А всё, что тут происходило в течение ночи, связано с чем-то потусторонним, что не вписывается ни в одну из привычных человеку категорий, ибо лежит за гранью разума...

Сердито встряхиваюсь, мотаю головой. Ладно, хватит! Если я буду и дальше так накручивать, то вообще не сделаю больше ни шагу!

Совершенно неожиданно перед глазами всплывает листок, найденный в «Справочнике по магнитофонам».

Путь к свету лежит через тьму!

Отчего-то эта фраза сейчас звучит ободряюще, как некий знак поддержки. И более того — я чуть ли не физически ощущаю, как меня словно бы начинают потихоньку подталкивать в спину: иди, не бойся, ничего страшного там с тобой не случится! И странное дело: ощущение это не вызывает тревоги — наоборот, кажется, будто тебя по-отечески подбадривают и успокаивают, точно трехлетнего ребенка, который боится темноты...

И я решаюсь: будь что будет! Схожу, по-быстрому возьму телефон, а потом, если не найду выключатель, вернусь на первый этаж.

Резкий выдох — и я делаю шаг вперед. Затем еще один, огибая стеллаж и беря чуть левее. Ноги будто чужие, но все-таки худо-бедно повинуются. Темнота вокруг заставляет выставить перед собой руки. Сердце колотится где-то в гортани...

Вот и начало галереи. В конце ее сереет выход в зал. Как я и предполагал, там чуть светлее. Это придает уверенности — и я ускоряю ход, ориентируясь на серое пятно. Пальцы скользят по торцам стеллажей, что выстроились слева и справа, точно колонны в древнем заброшенном храме. Тишина стоит такая, что я не просто отчетливо слышу звук собственных шагов — они кажутся мне настолько громкими и грузными, как будто вместо меня вдоль книжных рядов шествует если не Гаргантюа, то по меньшей мере его сынок Пантагрюэль в подростковом возрасте.

Еще несколько метров — и я в зале. Сквозь густой сумрак прорисовывается тусклое пятно оконного стекла, на котором темным янтарем застыл дракон, точно пришелец из мрака.

А теперь — направо, к стеллажу с искусством. Где-то там, наверху, в самом углу, лежит мой телефон, и на нем до сих пор работает видеокамера. Первым делом зажечь заветный фонарик, потом найти выключатель!

Ещё пара шагов. Ещё один...

Останавливаюсь у самого стеллажа. Рука тянется вверх, нащупывает последнюю полку. Пальцы скользят по корешкам. Вот они, два тома про Леонардо да Винчи...

Но что такое? На месте телефона — лишь узенькая щель между книгами!

Ошарашенный, сую пальцы в эту щель, пытаюсь ее расширить, всё еще надеясь обнаружить в глубине угловато-закругленный краешек своего «гаджета».

Безуспешно! Сердце потерянно замирает.

В последней отчаянной попытке провожу ладонью влево-вправо — может, в темноте книги перепутал?

Ничего. Только гладко-шероховатые книжные корешки. Телефона нет.

Рука безвольно падает и повисает плетью, внутри всё сжимается и опускается куда-то к самым ногам. По полу тянет стылым холодком.

Кто взял телефон?

Стою в темном углу, прижавшись спиной к стеллажу, не смея шевельнуться, — лишь взгляд слепо и беспомощно мечется по затопленному мраком залу.

Где тот, кто его взял?

Мучительно пытаюсь совладать с приступом оцепенения. Грудь будто чем-то сдавливает, к горлу подступает тошнота.

Он здесь?!

Стены зала словно начинают безмолвно сдвигаться, окружая меня, напирая со всех сторон, грозя если не раздавить, то замкнуть в тесном пространстве, как в гробу, — наедине с неведомой сущностью из потустороннего мира...

Надо найти выключатель! Он где-то левее, среди полок с дореволюционными изданиями!

По прежнему стоя спиной к стеллажу, не без усилия отрываю ногу от пола и перемещаюсь на шаг влево. Дрожащая, непослушная рука начинает вслепую шарить по корешкам книг примерно на уровне пояса, выискивая пустоты, в которых может скрываться выключатель.

И в этот момент напряженные слуховые нервы вздрагивают, потому что в тишине раздается тихий, почти нежный звук. Доносится он из противоположной части зала, откуда-то из-за стойки. Кажется, из закутка, где стоит старый диванчик...

Цок.

Цок.

Будто кто-то постукивает ногтем по пустому стакану.

Цок.

Цок. Цок.

В груди у меня леденеет. Рука с удвоенной лихорадочностью продолжает обшаривать полки. Но я уже понимаю, что это бесполезно. Надо уносить ноги, пока не поздно.

Цок.

Сдвигаюсь еще чуточку в сторону. Левое колено упирается в стул. Я встряхиваюсь, пытаясь собраться с духом. Резко сорваться с места — и нырнуть в галерею. Лишь бы ноги не подвели: я едва их чувствую...

А ЕСЛИ ВНИЗУ ТОЖЕ УЖЕ НЕТ СВЕТА?!

Цок. Цок.

И вот тут пятерня, всё еще блуждающая по книгам, вдруг натыкается на пустоту. В нервическом порыве сую руку глубже — и сердце подскакивает от радости! Пальцы нащупывают выключатель! Яростно давлю на кнопку.

Ничего.

Всколыхнувшаяся было кровь сейчас же вновь стынет.

С отчаянием жму еще раз, еще и еще...

Но вокруг по-прежнему мрак.

Цок. Цок. Цок.

И тут нервы не выдерживают. Из горла вырывается сиплый, полузадушенный вопль — и я опрометью, не чуя под собой ног, кидаюсь к выходу из зала.

[XX:XX]

Спустя десять секунд я уже на первом этаже — стою, тяжело дыша, и пугливо озираюсь, точно загнанный зверь. Сердце колотится так, что отдается в пятках.

Свет! Спасительный свет! Аж слезы на глаза наворачиваются — должно быть, от радости.

Здесь всё как и прежде. Вон и магнитофон этот долбаный стоит, где я его оставил. И пирамида из книг у входа не тронута. И дверь в детский зал закрыта. Уф-ф...

Понемногу успокаиваюсь, пытаюсь привести в порядок раздерганные мысли. Очень хочется пить — в горле такая сухость, что кажется, скоро язык потрескается. Но вода наверху, а там темно...

Хотя минутку... Выключатель-то я нашел, но он не сработал. А из этого что следует?

В сердце просачивается живительная надежда. Нужно поскорее проверить догадку!

Спешу в «каморку», отодвигаю портьеру как можно сильнее, чтобы дать свету проникнуть под лестницу. Поднимаю крышку электрощитка — и что же вижу в полумраке?

Три крайних рычажка опущены!

Поспешно возвращаю их в прежнее положение. Что ж мне сразу-то это на ум не пришло? Совсем уже котелок не варит!

Задираю голову и убеждаюсь, что сквозь узкий проем сверху проникает свет. Значит, всё в порядке!

С облегчением возвращаюсь в зал. Однако подниматься наверх пока не тороплюсь. Очень уж не по себе мне там было...

Хотя и здесь, внизу, никак не чувствую себя спокойно. Голову буравит неотвязная мысль: могли ли самопроизвольно отключиться автоматы, отвечающие за освещение второго этажа? Так и хочется прокричать в голос: да, могли! Мало ли — может, скачок напряжения!..

Но какая-то часть сознания лишь угрюмо усмехается в ответ с горькой обреченностью.

Нет. Как телефон не мог пропасть сам собой, так и свет не мог просто взять и отключиться. За всем этим стоит некая неведомая и непостижимая сила. Которой, похоже, от меня что-то нужно. Только вот что?..

Стою между стеллажами с фантастикой и фэнтези. Взгляд сам собой останавливается на книге с уже знакомым названием: «ПСИХОЛАВКА».

Тема сумасшествия продолжает набирать обороты. Очевидно, неспроста...

А вдруг я и правда кукухой поехал? А может, траванулся или гадости какой-нибудь надышался. И всё это лишь галлюцинаторный бред, буйные игры моего пошатнувшегося разума...

В раннем детстве, помню, у меня порой случались галюники, когда я сильно болел и лежал пластом с высокой температурой. То казалось, что вокруг меня вода и я куда-то плыву вместе с кроватью, то висевший на стене портрет Ирины Алферовой, любимой маминой актрисы, оживал и она начинала грозить мне пальцем, а то и вовсе какая-то неописуемая дичь мерещилась, от которой моя детская душонка сжималась и рыдала в страхе... Но последний раз подобные видения посещали меня самое позднее лет в семь. С чего бы вдруг столь внезапный и бурный рецидив? Разве что и впрямь нанюхался случайно чего-нибудь токсичного — вот и ловлю неслабый такой «трип»...

Украдкой даже кусаю себя за костяшку согнутого пальца — вдруг поможет? Боль самая настоящая, но легче от этого не становится. Ладно, посмотрим, что будет дальше...

То ли на фоне воспоминаний из детства (пусть и не самых приятных), то ли еще по какой причине, но меня отчего-то тянет заглянуть в зал с детской литературой. Между прочим, я до сих пор не нашел там выключателя. А ведь он должен где-то быть! Долго ли отыскать его в таком маленьком помещении? Давно уже следовало это сделать, еще когда телефон с фонариком при мне был!

Ведь если рассуждать логически, то чем больше здесь будет света, тем слабее должно быть воздействие всевозможных темных сил, верно? Недаром же они то и дело пытаются освещение вырубить — значит, оно мешает им, не дает развернуться по полной программе. Им нужна темнота. А если свет будет гореть по всей «Психолавке» — возможно, это позволит и вовсе избавиться от дальнейших выпадов со стороны демонических сущностей. И тогда последние часы я смогу провести спокойно и умиротворенно, без психоделических эксцессов.

А взгляд, рассеянно скользящий по корешкам книг, будто нарочно выхватывает из множества самых разных названий вполне определенные: «Крылья Тьмы», «Врата во Тьму», «Наступление Тьмы», «Тьма всех ночей», «Левая рука Тьмы», «Тьма, сгущайся!», «Колодец Тьмы»...

Нет, пора с этим кончать! Идем в детский зал и ищем выключатель!

И я решительно распахиваю обитую металлом дверь.

[XX:XX]

В полумраке, довольствуясь лишь светом, проникающим через дверной проем, принимаюсь шарить по полкам, ощупывая все сколько-нибудь заметные ниши. Двигаюсь планомерно, начиная с ближайшего от входа стеллажа с обучающей литературой. Ничего не обнаружив, перемещаюсь на соседнюю стену, где стоят полки с детской классикой. Этот участок, находящийся напротив проема, освещен лучше всего, и я осматриваю его довольно быстро, но по мере продвижения вправо тени сгущаются всё сильнее, и вскоре уже приходится полагаться больше на руки, чем на зрение.

Но и на этот раз поиски ничего не дают. Утешив себя тем, что полдела сделано, перехожу к третьей стене. Очень надеюсь, что выключатель обнаружится именно здесь. В полутьме книги видно плохо, но я знаю, что на этих полках располагаются в основном сказки. Руки продолжают тщательно обыскивать каждый сантиметр...

А через четверть минуты, исследуя ощупью щель между рядом книг и верхней частью полки, я едва не вскрикиваю от неожиданности. Потому что пальцы, только что тыкавшиеся в шершавую поверхность кирпичной стены, внезапно встречают пустоту!

В замешательстве замираю, пытаясь осмыслить, что бы это значило. Потом осторожно просовываю руку глубже, принимаюсь водить ею туда-сюда. Слева нащупывается угол стены, а вот справа — по-прежнему пусто! Щеки словно жаром обдает, в висках начинает гулко стучать кровь.

Выходит, тут, за книжными полками, скрыта какая-то ниша?!

А в следующий миг меня пробивает ознобом, и я отдергиваю руку, словно от удара электрическим током. В мозгу ярким огненным шаром вспыхивает внезапная догадка.

Так вот где всё это время мог прятаться Фокс! Вот почему я столько раз дверь открытой находил!

В голове моментально взвихряется целый смерч мыслей, которые гомонят вразнобой, перебивая одна другую, точно склочные торговки на рынке. Но всех заглушает одна, самая голосистая:

А если Фокс и сейчас там?!?!

В исступлении тру ладонью лоб, пытаясь сообразить: так что же, выходит, не было никакой потусторонней мистики? Всё объясняется просто? Но мысли наскакивают со всех сторон как бешеные — дергают, царапают, теребят, не дают сосредоточиться, и потому ответ неуловимо ускользает.

Разлепляю губы, собираясь выдавить из пересохшего горла: «Леон, ты тут?»

Но в этот самый момент где-то за спиной что-то гулко, с лязгом бухает — да так, что меня прошибает нервной конвульсией и я на миг зажмуриваюсь.

А когда открываю глаза — вокруг царит сплошная чернота.

«Заперт! Заперт!» — сейчас же начинает метаться внутри черепа чей-то надрывный крик, как будто там тоже заключен товарищ по несчастью.

И я на пару с ним вскакиваю на ноги — спотыкаясь, спешу к двери. Выставленные вперед ладони упираются в холодный металл оцинкованной жести. Изо всех сил налегаю на дверь плечом, но она не поддается. Пальцы лихорадочно нащупывают замок, вертят его туда-сюда, я толкаю дверь еще раз, еще, еще... Никакого толку. Да что за бред!

В неудержимом отчаянии принимаюсь долбить кулаком по металлической обивке.

— Откройте! Откройте, гады! — Голос будто чужой: надтреснутый, чуть ли не визгливый. — Откройте, хуже будет!

Неистовые удары, кажется, сотрясают весь дом, но риск поднять на уши соседей волнует меня сейчас меньше всего. Я сам не знаю, кому кричу, но кто бы ни находился за дверью, пусть даже в единственном числе, — он внушает мне дикий страх, который я безуспешно пытаюсь заглушить злостью.

Но запала хватает ненадолго. Внезапно на меня накатывает такая волна безысходной, опустошающей тоски, что руки враз слабеют, а колени подламываются — и я сползаю на пол безвольной тряпичной куклой.

Лист металла, которым обита дверь, холодит затылок и плечи, и меня тут же начинает пробирать дрожь.

А через пару секунд я подскакиваю, словно от укуса скорпиона. Потому что из-за двери раздается уже знакомый женский голос:

— О, анима инквиэта, эрранс ин люце иллюзориа ноктис...

Кто-то снова включил магнитофон! Всё та же запись с заклинанием, перемотанная на самое начало! Да еще и громкость выставили до предела!

Ужас запустил под ребра остро отточенные когти, неумолимо подбираясь к сердцу. Чего они добиваются, сволочи? Сектанты, дегенераты, нелюди! Хотят в жертву Тьме меня принести?..

«Надо зажечь свет!» — искрой проскакивает мысль.

Ведь выключатель где-то здесь!

До боли сжимаю кулаки, отталкиваюсь всем телом от двери — и торопливо ползу на карачках к дальней стене — туда, где обнаружил тайную нишу. В мозг будто кто гвозди вколачивает — так отдается в нем каждое слово гремящего по всему магазину заклинания. Хочется зажать руками уши...

Вот и полки. Быстро осмотреть углы стен по обеим сторонам от ниши! С неистовством кидаюсь шарить среди книг, люто и отчаянно матерясь, — чтобы хоть как-то заглушить зловещие фразы на латыни. Не щадя пальцев, вбуравливаюсь в книжные ряды, сдвигаю их в сторону, сую руки вглубь, ногти царапают по кирпичной кладке. Скорей, скорей! Книги мешают — и я начинаю безжалостно сбрасывать их на пол. И вдруг...

За крайней полкой справа, чуть ли не в самом углу, пальцы на что-то натыкаются! И прежде чем я понимаю, что это и есть выключатель, раздается щелчок — и в глаза мне бьет ослепительный свет!

На мгновение душу обдает горячей радостью — но чувства облегчения не наступает. Из-за двери по-прежнему раздается дьявольская декламация, от которой стынет кровь. И меня тут же пронзает леденящая мысль: а что мешает тому, кто находится в зале, сейчас зайти под лестницу и вырубить мне свет окончательно и бесповоротно?

В страхе спешу к двери, толкаю ее всем своим весом. Тщетно.

Без всякой надежды поворачиваю ручку замка, снова наваливаюсь на дверь — и тут она внезапно поддается, распахиваясь настежь. Я с грохотом вылетаю в зал и, потеряв равновесие, растягиваюсь на полу, лишь чудом не приложившись лбом о торец ближнего стеллажа.

[XX:XX]

Пару секунд прихожу в себя.

— ...концедат анимэ туэ вэритатэм мортис когносцерэ нон ут финэм... — продолжает вещать на весь зал торжественно-монотонный голос.

Вскакиваю, словно подхваченный шквалом, в приступе ярости хватаю обеими руками магнитофон — и со всей дури шарахаю его об пол.

Более эффектного уничтожения вражьей техники с богомерзкой начинкой трудно себе вообразить! Я едва успеваю увернуться от чуть не прилетевшего в голову обломка. С мстительным торжеством оглядываю разметанные по залу детали и покореженный остов, наслаждаясь благостной тишиной.

Интересно, конечно, что скажет Фокс... А хотя — наплевать! Если начнет возмущаться и требовать компенсации — куплю ему такой же кассетник где-нибудь на Avito.

Мысль о Фоксе заставляет призадуматься. А что если владелец «Психолавки» все-таки до сих пор здесь? Я ведь не знал о существовании секретной ниши за стеллажом со сказками. Надо бы, кстати, как следует ее осмотреть. Правда, после пережитого опыта возвращаться в детский зал совсем не тянет — вдруг Фокс опять меня запрет, а потом еще и свет на щитке вырубит?.. Да, мне по-прежнему отчаянно хочется верить, что за всей этой шизофренической фантасмагорией стоят не потусторонние силы, а всего лишь обыкновенный смертный человек, пусть даже с извращенной психикой маньяка и больными садистскими фантазиями. Поэтому мозг в последней надежде цепляется за этот призрачный шанс, даже не пытаясь искать какие-либо нестыковки и заранее отметая всякие доводы против.

Тем не менее перспектива снова оказаться запертым меня совершенно не прельщает. Поэтому я решаю пока повременить. Просто закрываю дверь в детский зал, а снаружи наваливаю большую груду книг с ближайших полок. Вряд ли теперь кому-то удастся легко и быстро туда проскользнуть!

А сейчас — наверх, напиться вволю, а то меня от жажды уже шатает и плющит!

[XX:XX]

Через полминуты я уже стою возле окна с девой-ангелом и, приложившись к почти пустому чайнику, вливаю в себя остатки живительной влаги. О, какое блаженство!..

Кроме меня в зале никого нет. Но когда я сюда поднимался, то не проверил ни пространство под лестницей, ни подоконник над ней, ни туалет. Как будто из головы всё выветрилось. Наверное, очень спешил напиться. Так что у Фокса было несколько возможностей избежать встречи со мной. И потом, кто знает: может, тут где-нибудь еще тайные ниши имеются под прикрытием книжных полок?

Я словно утешаю себя такими мыслями. И боюсь признаться, что на самом-то деле я просто подсознательно избегал осматривать все закоулки. Чтобы оставить хоть какой-то шанс. Потому что самое последнее, чего мне хочется, — это убедиться, что Фокса нигде нет...

Вылив из чайника в рот всё до капли, беру кружку и отправляюсь в туалет, к раковине с краном. Сперва выдуваю еще с пол-литра воды, потом наполняю и чайник.

Глянув на себя в зеркало, отмечаю, что вид у меня изрядно встрепанный, я бы даже сказал — вздрюченный. Лицо бледное, помятое, волосы торчком, в глазах легкая ошалелость...

Позади меня отражается дверной проем, сквозь который виднеются книжные полки... И вдруг всё тело с головы до ног пронизывает дрожью: я замечаю в глубине зеркала какое-то быстрое, мимолетное движение — как будто кто-то у меня за спиной прошмыгнул со стороны лестницы в галерею.

Моментально оборачиваюсь, весь подобравшись. Сжимая в руке полный чайник, осторожно выхожу из туалета и заглядываю за край стеллажа. В обозримой отсюда части зала — никого. Иду по галерее, бегло осматривая проемы между стеллажами. Неужели я все-таки сейчас застукаю Фокса, скрючившегося в каком-нибудь углу? Интересно, смогу ли удержаться, чтобы не вылить весь чайник ему на голову?

Вот уже и зал. Однако ни под столом, ни за стойкой, ни на диване, ни за портьерой в углу — нигде никого нет!

Черт, померещилось мне, что ли? Со злостью бухаю чайник на подставку и жму на кнопку.

Кстати, надо все-таки попробовать поискать мобильник — вдруг он правда куда-нибудь завалился?

Быстро иду к стеллажу справа от окна с драконом. Беру стул, встаю на него, так что голова моя теперь на уровне той самой полки, на которой я оставил свой злополучный «гаджет». Начинаю поочередно вынимать книги и тщательно осматривать всё пространство за ними.

Никаких следов. Все-таки сперли!

[XX:XX]

Вот уроды, я же теперь даже время не могу посмотреть! Сколько сейчас, интересно? Когда я устанавливал тут «видеонаблюдение», было начало седьмого. С тех пор прошло как минимум часа полтора. Но странно: с улицы по-прежнему не слыхать ни трамваев, ни машин... Суббота субботой, но город давно уже должен был проснуться, это же вам не утро первого января! Может, тут окна с какой-то сверхмощной звукоизоляцией? Слабо верится...

И все-таки огибаю стол, тянусь к ручке окна, поворачиваю ее вверх. Створка откидывается в положение «на проветривание». Но через образовавшуюся щель снаружи по-прежнему не доносится никаких звуков. Да что за шняга?

Торопливо убираю с подоконника цветочные горшки и раскрываю окно полностью. Лицо овевает холодом. Изогнувшись и привстав на цыпочки, высовываюсь наружу.

Улицы пустынны, как в три часа ночи. Нигде ни души. Всё так же безмолвно горят редкие фонари. А в доме напротив по-прежнему освещено одно-единственное окошко. И небо — черное, непроглядное. Ни малейших признаков рассвета.

Морозный воздух заползает под рубаху, и меня начинает пробирать дрожь. А холод уже проникает глубже — сквозь кожу и мышцы к самым внутренностям, и они сжимаются, точно перед прыжком в бездну.

С силой захлопываю окно, не зная, что и думать. Мозг как будто заиндевел — мысли ворочаются вяло, напоминая контуженных гусениц. Лишь одна фраза трепыхается на их фоне, словно кое-как натянутый транспарант с ярко краснеющей надписью: «Это полный бред!»

Блуждающий взгляд рассеянно падает на стопки книг на столе. И я вздрагиваю, заметив черную обложку с золотистым тиснением, изображающим то ли спираль, то ли отпечаток пальца. Эге, «Мастер и Маргарита»! Уже знакомое издание. Та самая книга, на которой у меня застопорился «квест», еще в самом начале всей этой ночной эпопеи!

Беру в руки булгаковский роман, машинально начинаю листать — и почти сразу натыкаюсь на закладку. А вот и подчеркнутые строки!

«Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в чернилах...»

Хм, если это очередной намек, то весьма странный!

Быстро пробегаюсь глазами по соседним абзацам и узнаю сцену: это эпизод, где мастер сжигает свою рукопись. Только вот к чему здесь выделена цитата? Что она подразумевает? Дичь какая-то...

Но взор невольно обращается на окно, за которым как раз и притаилась холодная осенняя тьма... Становится не по себе, по загривку словно пробегает рой мурашек. Страдальчески потираю шею, повожу лопатками. В горле сухо першит.

Всё сильнее крепнет ощущение, будто меня накрыли стеклянным колпаком, лишив всякой связи с внешним миром и оставив в беспросветном, давящем одиночестве, — но при этом не перестают пристально за мной наблюдать, словно я предмет некоего изуверского эксперимента...

Хочется вдохнуть поглубже, но воздух внезапно становится тяжелым и неподвижным. Хватаю его ртом — втягиваю, будто стылый, тягучий кисель, проталкиваю в горло, и он стекает вниз по трахее, грозя намертво склеить легкие. Под ребрами знобит и покалывает. Рука конвульсивно тянется к шее, пальцы пытаются расстегнуть ворот рубахи...

Спешу в туалет, открываю кран и подставляю рот под холодную струю. Пять-шесть судорожных глотков — и становится полегче. Немного переведя дух, набираю в пригоршни воды и несколько раз омываю лицо. Выпрямляюсь, глядя на себя в зеркало. Физиономия синюшно-серая, как у утопленника, в глазах — болезненный, психопатический блеск.

А в следующий момент в спину мне словно кол вонзают — я дергаюсь и рывком поворачиваюсь к выходу. Потому что мгновением раньше мне опять почудилось в зеркале какое-то движение!

И вновь та же байда: зайдя в зал, я не обнаруживаю никого!

[XX:XX]

Но кто-то здесь все-таки был. Потому что цветочные горшки, которые я десять минут назад собственноручно убрал с подоконника, опять аккуратно составлены на место!

— Бляха-муха...

И тут, словно чтоб уж вконец меня доконать, в действие вступает еще один элемент окружающей обстановки.

Он вторгается на сцену с таким надсадным трезвоном, что я едва не грохаюсь плашмя на пол от испуга.

Телефон!

Нет, не мой мобильник, который пропал невесть куда. А другой — старинный, что красуется на стене возле стойки. Но ведь он тут висит просто в качестве музейного экспоната! И даже не подключен! Во всяком случае, так было прежде. Да и вообще — разве может работать аппарат столетней давности?!

И все-таки сейчас этот антиквариат звонит — громко, настойчиво, протяжно.

Абсурд торжествует!

На негнущихся ногах обхожу стойку, не без труда протягиваю руку, будто разом налившуюся тяжестью. Пальцы омертвело смыкаются вокруг полированной деревянной ручки, снимают трубку с рычага. Звон тут же обрывается.

Медленно, с тошнотным трепетом в груди, подношу трубку к уху. В ней слышится негромкое шуршание, как во всех телефонах доцифровой эпохи.

С трудом сглотнув, хрипло выдавливаю:

— Алло?..

Никакого ответа.

Прочищаю горло и говорю уже громче:

— Алло?

Лишь тихое шуршание и больше ничего.

Однако меня не покидает ощущение, что на другом конце провода кто-то есть. Только он упорно молчит. Это пугает и злит одновременно. Что за идиотские шуточки?

Внезапно в голову приходит дерзкая мысль, и я, копируя интонацию товарища Саахова из всем известной советской кинокомедии, с показным раздражением вопрошаю в трубку:

— Говорите, ну?!

Пару секунд молчание, потом — то ли всхлип, то ли сдавленный смешок.

Я нервно вздрагиваю, но тут же беру себя в руки — и разражаюсь нарочито гневной тирадой:

— Если нечего сказать, то не хрен и звонить! А Фоксу передайте, что я подам на него в суд за моральный ущерб!

И с такой яростью швыряю трубку обратно, что телефон испуганно звякает, едва не сорвавшись со стены.

Я перевожу дух. Столь патетический порыв гнева — это всего лишь неуклюжая попытка оттеснить и приглушить страх. А иначе он навалится на меня, захлестнет, сомнет и уничтожит. Ибо нет и не может быть здравого объяснения тому, что со мной происходит. А перед иррациональным безумием мой разум бессилен...

Какое-то время смотрю на телефон, со страхом ожидая, что он вот-вот снова затрезвонит. Но музейный экспонат молчит. Вот и ладно. Будем считать, что мне всё приглючилось. Так хоть немного, но легче...

Стоп, а это что?.. Опять мерещится?..

Пристально вглядываюсь в пару латунных полусфер на корпусе телефонного аппарата. Поверхность их до того гладкая и блестящая, что в ней отражается окружающая обстановка. Передо мной — две одинаково искаженных миниатюрных копии зала в отзеркаленном виде. В обоих отражениях я вижу свой чуть изогнутый силуэт. А вот на заднем плане, в дальнем углу, только что было заметно какое-то движение...

И тут меня прошибает холодным потом: я ясно вижу человекообразную тень, которая медленно перемещается вдоль стеллажей!

Мгновенно оборачиваюсь, весь напрягшись, как перед дракой.

За спиной — никого. Лишь разноцветные корешки книг с пометками «18+» глядят на меня в немом недоумении.

Вновь обращаю взор на телефон. И внутри всё коченеет.

В латунной поверхности четко видна темная человеческая фигура! Кто-то стоит у крайнего стеллажа возле окна и рассматривает книги на полках с античной литературой!

И этот загадочный некто находится позади меня, в каких-нибудь трех метрах! Но видно его только в отражении!

Леденея от ужаса, вперяюсь взглядом в то место, где сейчас должна стоять незримая фигура. Мысли скачут и мечутся в удушливой агонии. Кто это, что это? Призрак, привидение? Фантом, иллюзия? А может, сам дух «Лавки»? «Хозяин», о котором говорил Фокс?..

В оцепенелой обреченности жду чего-то кошмарного: кажется, ко мне уже тянутся невидимые руки — вот-вот нащупают, обхватят, вцепятся ледяными пальцами в горло и утащат в потусторонний мир...

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я осмеливаюсь сдвинуться с места. Быстрый взгляд за спину — и я хрипло и протяжно выдыхаю, как будто всё это время не дышал. В двойном отражении телефонного звонка — только мой искривленный силуэт. И никакой «тени отца Гамлета» на заднем плане.

Так и хочется поверить, что это был просто-напросто очередной глюк. Но в мозгу будто кто-то нашептывает: нет, призрак мог просто переместиться в другую часть магазина! Может, он сейчас в галерее, а то и вовсе на первом этаже!

[XX:XX]

И тут меня словно раскаленной иглой пронзает. Зеркало! Нужно взять в туалете зеркало и пройтись с ним по всей «Лавке»!

От такой мысли начинает щемить в промежности, а между лопаток пробегает холодок. Что я увижу в зеркале? А вдруг нечто такое, от чего вообще умом тронусь? Может, лучше не искушать судьбу? Сесть на диван и не рыпаться. Просто подождать. Скоро ведь всё закончится...

Но внутренний голос на это желчно возражает:

Ага, закончится, жди! За окнами до сих пор глухая ночь! Думаешь, это просто так?!

И я с горечью понимаю: нет, видно, на диванчике мне не отсидеться. Надо разобраться в том, что за хрень тут происходит. А то и в самом деле рассвета можно не дождаться. Так что собираем волю в кулак, сжимаем булки — и вперед, на амбразуру!

С такими духоподъемными мыслями я и направляюсь в санузел.

Снять зеркало со стены — дело пары секунд. Оно небольшое, примерно как лист формата А4. Но мне в самый раз.

И вот я уже выхожу из туалета, держа зеркало слева на уровне лица. В правой руке зажата половая щетка. Не бог весть какое оружие, особенно против призраков, но все-таки с ним не так очково. Хотя кишки всё равно в узел закручиваются.

Медленно иду по галерее, устремив напряженный взгляд в зазеркальное пространство, как Антон Городецкий из «Ночного Дозора». Стеллажи справа видны прекрасно, в промежутках между ними пока никого не заметно. А вот чтобы осмотреть левую сторону прохода, приходится то и дело поворачиваться чуть ли не на сто восемьдесят градусов. Так я и продвигаюсь вперед, крутясь туда-сюда, точно флюгер.

Наконец галерея позади. Выхожу в зал и первым делом по-быстрому озираю его весь, а затем с замиранием сердца начинаю проверять отдельные углы и закоулки, каждую секунду ожидая, что в отражении возникнет какая-нибудь жуткая вампирская рожа.

Однако в зале пусто. Впрочем, это ничуть не успокаивает. Как бы ни хотелось с облегчением перевести дух, но я слишком хорошо понимаю, что это не более чем отсрочка. Рано или поздно мне не избежать встречи с таинственным призраком. И дай бог чтоб встреча эта не закончилась для меня плачевно...

Ладно, надо идти к лестнице. Ноги не очень-то хотят повиноваться, поэтому я пытаюсь себя как-то подбодрить. В сущности, эти хождения в обнимку с зеркалом навевают далекие воспоминания из детства. Помню, любил я вот так же «путешествовать» по зазеркальной квартире, где вроде бы привычная обстановка комнат вдруг обретает совершенно новые, свежие, чуть ли не сказочные черты. А потом я еще придумал подобным же образом «ходить по потолку»...

На этом радужные воспоминания обрываются. Не успеваю я ступить обратно в галерею, как меня всего так и передергивает: в дальнем конце прохода маячит какой-то силуэт! Но рассмотреть его не удается: мгновение спустя он скрывается за краем последнего стеллажа.

До судорог сжав щетку, шагаю на непослушных ногах по галерее, уже не глядя по сторонам, — всё внимание направлено вперед.

Вот и шкаф с «женской» литературой, за которым начинается лестница. Верчусь влево-вправо, но зеркало никого не показывает. Надо думать, призрак (или кто он там) улизнул на первый этаж.

Уже спустившись на несколько ступеней, вдруг вспоминаю про окно над головой. С дрожью в сердце поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него через зеркало. Вспученное воображение уже рисует приготовившегося к прыжку упыря, который сейчас бросится на меня сверху и вонзит когти в шею...

Подоконник пуст.

Коротко выдыхаю, ругая себя за бредовые фантазии, и следую дальше.

Миновав поворот, разворачиваюсь чуть боком, держа зеркало так, чтобы в нем отражалось пространство первого этажа. И тут же под сердцем леденеет: я успеваю заметить, как из-за стеллажа с фэнтези выныривает темная фигура и быстро проскальзывает в детский зал.

Замираю на ступенях, не в силах сдвинуться с места. Спина покрывается холодной испариной — не только от увиденного, но еще и оттого, что я вдруг осознаю: выходит, дверь в детский зал опять распахнута! А я ведь не просто ее закрыл, но и книг туда навалил целую гору!

А еще через секунду меня и вовсе начинает колотить дрожь: я замечаю, что и возле входной двери уже нет ни следа той баррикады из детективных томов, которую я так старательно возводил.

Кстати, обломков магнитофона тоже нигде не видно.

Я чувствую, как у меня начинают лихорадочно гореть щеки, а перед глазами на миг темнеет. Что же это за призрак, который так любит наводить в «Лавке» порядок?! Неужели и впрямь сам дух-хозяин?

Контуженно дергаю шеей. Кажется, я уже готов поверить в кого угодно. Может, мне и в самом деле «посчастливилось» чем-то разгневать этого книгохранителя из потустороннего мира? Но что именно я сделал не так? С радостью готов загладить свою вину — только пусть мне хотя бы намекнут, в чем она состоит...

И тут — острая как нож мысль: а вдруг духа оскорбило то, что я ему сломанный зуб в качестве жертвы предлагал? Но это же просто шутка была...

«Идиот, кретин!» — безжалостно долбит в извилинах.

Хочется провести ладонью по лицу и встряхнуться, но обе руки заняты: в одной — зеркало, в другой — щетка... А может, стоит отказаться от этого дурацкого «оружия»? Вряд ли оно окажется для меня сколько-нибудь полезным, а вот духа-хранителя могу еще больше рассердить. Надо попробовать вести себя с ним деликатно. И, пожалуй, прощения попросить...

Ладно, решено — отставляем щетку в сторону. Вот сюда ее, к стопкам книг под портретом Булгакова. Уверен, Михаил Афанасьевич не будет против.

Ну что ж, лестница позади. Идем дальше?

Не так-то это просто — заставить себя сделать хотя бы шаг по направлению к детскому залу. Но мысль явиться перед духом с повинной все-таки чуточку подбадривает, и я преодолеваю оцепенение в ногах.

Шаг. Еще один.

В голове будто чей-то вкрадчивый шепоток начинает старательно увещевать: «Всё будет хорошо! Главное — не бойся и веди себя почтительно!»

Еще шаг. Еще.

Двигаюсь я по-прежнему полубоком, чтобы не упускать из виду отражающийся в зеркале проем с распахнутой настежь дверью. Так и кажется, что оттуда вот-вот кто-нибудь выскочит. Несмотря на ободряющий шепот в ушах, всё тело у меня напряжено до крайности — мышцы деревенеют и слушаются с немалым трудом. Рука, сжимающая зеркало, холодная и скользкая от пота; скрюченные пальцы побелели так, что напоминают мрамор, и мне кажется, я их совсем не ощущаю...

Еще один шаг.

И вот я у самого входа. В зеркало уже видно часть зала, но пока что в поле зрения только стеллажи с книгами.

Однако я чувствую, что переступить через порог не смогу, это выше моих сил. Ноги, и без того будто налитые свинцом, теперь и вовсе прирастают к полу. Сердце бьется у самого горла, и стук его гулко отдается в висках. Суставы ноют от напряжения, а нервы, кажется, превратились в обрезки колючей проволоки — вот-вот прорвут плоть и вылезут наружу.

Стою истуканом и не знаю, что делать.

Проходит минута или две... а может, и все пять. Я понимаю, что не могу стоять так вечно. Надо или с позором ретироваться, или...

Кое-как разжимаю сведенные судорогой челюсти. Губы будто омертвели, язык напоминает скомканную тряпку. И далеко не сразу мне удается выдавить из себя хотя бы одно слово. Наконец собираю все силы — и наружу вываливается, кусок за куском, рваная фраза:

— Можно... можно мне... войти?..

Какого ответа я жду? Сам не знаю.

Как бы там ни было, далее следует немая сцена. Тишина — ни звука, ни шороха.

Становится совсем невыносимо. До боли закусываю губу. Мне кажется, если я протяну еще с полминуты — то не выдержу, развернусь и задам стрекача на второй этаж. И буду сидеть там и ждать рассвета, который, может, вообще не наступит.

...Осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату, и я захлебнусь в ней, как в чернилах...

И вот тут я наконец решаюсь. Или, скорее, меня будто кто-то начинает подталкивать сзади. А я не сопротивляюсь. Наоборот, ко мне приходит даже что-то вроде смиренного принятия. Будь что будет...

[XX:XX]

Миновав порог, снова впадаю в ступор и на несколько секунд застываю, точно окостенев.

В зале никого нет. Во всяком случае, отражение не показывает ничьего присутствия, как ни верти зеркало.

В душе густой приторной патокой растекается противоречивое чувство — смесь облегчения и досады. Но уже через пару мгновений я весь подбираюсь, точно насторожившийся зверь.

Пустое пространство за полками! А что если дух притаился там?

Въедливо всматриваюсь в ряды пестрых и разномастных книг, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь них и понять, кто или что скрывается там, в темной глубине.

Наконец решаюсь сдвинуться с места и делаю крохотный шажок вперед. Затем еще один. Ступаю осторожно, будто под ногами не твердый кафельный пол, а тонкий лед — того и гляди подломится, и я ухну в ледяную пучину...

И вот стою почти вплотную к стеллажу. На меня в упор смотрят названия детских сборников: «В тридевятом царстве», «Путешествие в сказку», «Не на небе — на земле», «Терем-теремок»...

Тут же подключается неуемное воображение — и в следующий миг стеллаж будто взрывается: книги летят прямо в меня, бьют в голову, в плечи, в грудь, едва не сшибают с ног; а вместе с этим шквалом из темного провала уже высунулись длинные ручищи с когтистыми пальцами — они хватают меня за рубаху и начинают с силой тянуть, увлекая оторопевшую от ужаса жертву в царство вечной тьмы...

Невольно тянет попятиться, даже голову свободной рукой прикрыть. Но ряды книг по-прежнему стоят тихо и мирно, ничем мне не угрожая, и в конце концов я усмиряю панический припадок, а разгулявшемуся воображению в грубой форме приказываю заткнуться.

До хруста сжав пальцы и стиснув зубы, заставляю себя опуститься на колени, которых практически не чувствую. Нужно показать смирение и почтительность...

А дальше что?

Дальше деликатно, без суеты и резких движений, снимаем с полок книги — и аккуратно складываем их на пол, стопка за стопкой. Вот только зеркало на время придется отложить...

— Прости, не сердись, я потом всё составлю обратно... — бормочу я, сам не зная кому. А руки меж тем хоть и дрожат, но все-таки делают свое дело — правда, скорее механически, чем подчиняясь моей воле.

Вот уже освобождена одна полка. За ней во мраке угадывается широкая и глубокая ниша. Насколько она уходит вглубь — пока неясно. Нужно еще одну полку от книг очистить, чтобы там посветлее стало...

Пока руки трудятся, в голове тоже происходит некая работа: разрозненные обрывки мыслей пытаются как-то сгруппироваться — стекаются все в одно место, постепенно сливаясь воедино, как жидкие фрагменты терминатора модели Т-1000.

Откуда здесь потайная ниша? Зачем она нужна? Может, она куда-нибудь ведет?.. Хотя нет, исключено: ведь это наружная стена, за ней — улица...

И тут меня словно обжигает изнутри. Черепную коробку, где только что было темно, как в глубинах вселенной, озаряет вспышка сверхновой.

Детский зал — это ведь бывший ломбард! Раньше здесь был вход со стороны улицы! А значит, скрытая за полками ниша — это просто-напросто «предбанник», который за ненадобностью заставили стеллажами! Вот и всё, и никаких тайных секретов!

Еще одна полка свободна. Теперь через открывшийся проем хорошо видно внутренность «алькова».

Это действительно всего лишь входной тамбур, глубиной чуть более метра, оканчивающийся глухой дверью, за которой, надо полагать, выход на улицу. На стенах по обеим сторонам — обрешетка из металлического профиля. На полу валяется какая-то книга. И больше ничего.

Хотя с последним утверждением я бы не спешил. Сначала возьмем зеркало...

Однако и отражение показывает тот же результат. Тамбур пуст.

Даже не знаю, радоваться или огорчаться. Похоже, дух-хозяин не горит желанием предстать передо мной как лист перед травой... Смотри-ка, уже сам сказочными оборотами заговорил!

Снова обращаю внимание на книгу, что сиротливо лежит на полу в «секретной» нише. Должно быть, кто-то случайно пропихнул ее слишком глубоко, вот она и упала с полки. Достать, что ли?

Суюсь в проем, дотягиваюсь до книги и извлекаю ее на свет божий.

Потрепанная оранжевая обложка, на ней два полуфантастических существа: внизу — то ли лев, то ли барс, вверху — то ли орел, то ли гриф. Между ними — название: «Тысяча и одна ночь». Том пятый. Издание, судя по всему, неадаптированное, то есть совсем не для детей. А главное — внутрь что-то вложено, причем приличной такой толщины...

Раскрываю книгу в этом месте — и челюсть сама собой отваливается. Ошарашенно моргаю и, не чувствуя онемевших рук, едва не роняю находку на пол.

Между страницами лежит, поблескивая темным экраном, мой мобильник!

Еще мгновение — и взгляд впивается в подчеркнутые жирными красными линиями строки, которые словно кричат с пожелтевшей бумаги прямо мне в лицо:

«О сын Адама, как неразумен ты, долго питая надежду, и как забываешь ты о наступлении срока! Не знаешь ты разве, что смерть тебя уже позвала и спешит, чтобы схватить твой дух?»

На миг меня с ног до головы пронизывает тошнотворное чувство: будто я стою перед могильным склепом, откуда веет гнилостным холодом.

Сжимая в непослушных пальцах телефон, ежусь всем телом, кусаю губы, пытаюсь собраться с мыслями. Что за дурацкие намеки? Если это шутка, то совсем не смешная. За такие выходки бьют канделябрами...

Сердито захлопываю книгу, с трудом подавляя желание зашвырнуть ее обратно за стеллаж. Челюсти стискиваются так, что слышится скрежет зубов. Травмированная десна отзывается тупой болью.

Жму на кнопку, чтобы проверить, работает ли телефон. Экран тускло загорается, и я вижу время: 8:46. Черт, зарядка фактически на нуле!..

Торопливо открываю список контактов, тыкаю в иконку с улыбающимся личиком жены. Не знаю, что я ей скажу, но мне сейчас просто необходимо услышать ее голос!

Однако в трубке вместо длинных гудков раздается писклявый перелив из трех коротких нот, а следом — вежливый женский голос: «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже».

Эх, Ириша, неужели ты забыла зарядить телефон? Как же так?..

Поразмыслив пару секунд, нахожу номер Фокса и начинаю звонить ему.

Увы, та же история! «Абонент временно недоступен»! Да что за фатальное невезение!

Сыну, что ли, набрать? Хотя у него в Питере еще совсем раннее утро...

Тогда решаю позвонить университетскому другу Валерке. И едва успеваю услышать в трубке всё ту же бесстрастную фразу, как телефон отключается и больше уже не подает признаков жизни.

С полминуты пялюсь в потухший экран. В голове сдавленно поскрипывает мысль: «Это не может быть совпадением!..» Но я с болезненным упрямством гоню ее прочь и сердито передергиваю плечами.

Ладно, а дальше-то что прикажете делать? Ждать Фокса, который вряд ли вообще придет? Или снова по всей «Психолавке» с зеркалом шарахаться — неуловимого духа выискивать? Он, небось, уже давно обратно на второй этаж слинял, пока я тут коленопреклоненному смирению предавался.

И все-таки, как ни крути, надо постараться уладить с ним конфликт, а иначе, чую, не видать мне ни рассвета, ни Фокса, ни любимой моей Иришки...

Взгляд пробегается по книгам на полу. Надо бы их обратно составить, чтобы духа лишний раз не сердить. А то мало ли...

Закончив с наведением порядка, поднимаюсь на ноги с твердым намерением покинуть детский зал. Но прежде беру зеркало и снова устанавливаю его слева от лица. Похоже, я теперь постоянно буду с ним ходить.

[09:00]

Разворачиваюсь к выходу — и тут вскрикиваю от неожиданности, едва не выронив зеркало, испуганно отступаю к стеллажу, вжавшись плечом в перегородку между полками.

В отражении четко видна высокая фигура.

Призрак стоит посреди зала и смотрит на меня! По виду — самый обычный человек, причем до боли знакомый...

А в следующую секунду будто потолок обрушивается — мне начинает казаться, что зазеркальное пространство странным образом искривлено и отражает само себя. А иначе как объяснить, что я вижу в зеркале сразу ДВА своих отражения? Одно — перекошенное, посеревшее лицо с широко распахнутыми глазами, другое — моя же собственная фигура, стоящая на заднем плане!

Только вот в руке у этого второго «меня» нет никакого зеркала — обе руки свободно опущены. А взор темных пронзительных глаз, кажется, устремлен прямо мне в душу.

Стою, впившись оцепенелым взглядом в отражение, а там всё уже начинает шататься, плыть и ходить ходуном. Как, впрочем, и вокруг меня. В голове шумит, в висках стучит и ломит.

И тут мой зазеркальный двойник разлепляет губы — и сквозь шум в ушах я слышу шелестящий, замогильный голос, почему-то похожий на женский:

— Ты опять всё забыл... Не захотел вспомнить... Отказался принять... Ты цепляешься за иллюзию, боясь взглянуть правде в глаза... Долго ты еще намерен сопротивляться? Разве не понимаешь, что всё это бесполезно? Смирись — и обретешь успокоение... Но сейчас время твое истекло...

В глазах у меня темнеет, пол уходит из-под ног — и я чувствую, что проваливаюсь в бездонную, всепоглощающую пустоту...

* * *

— Привет супруге! — с улыбкой кивнул Леон Сергеич. — Заходите как-нибудь вместе.

— Обязательно. Спасибо!

Мы пожали друг другу руки, я спустился на первый этаж и вышел из «Лавки букиниста».

В легкие тут же ворвался свежий, колкий воздух ноябрьского утра, к которому примешивался чуть заметный привкус выхлопных газов. Город уже проснулся: мимо проезжали машины, спешили по своим делам редкие прохожие; где-то вдалеке гулко громыхал трамвай. Солнце еще скрывалось за громадами домов, и снег хмуро серел под розовеющим небом.

Я сошел с крыльца, обернулся и поднял голову. В окнах второго этажа не было заметно никакого движения, но я всё равно помахал рукой.

Чуть выше, где кончался синий сайдинг фасада и обнажалась старая кирпичная кладка под козырьком крыши, прямо в карнизе темнел небольшой пролом, из которого выглядывали два сизых голубя. Видимо, там, на чердаке, они устроили целое гнездовье — готовятся к долгой зимовке...

Ветер швырнул в лицо колючие снежинки, я накинул на голову капюшон и зашагал по тротуару, погруженный в свои мысли. Двенадцать бессонных часов, проведенных в «Лавке», немного утомили мой не слишком молодой организм, и я уже предвкушал, как скоро приду домой, обниму жену, проглочу заботливо приготовленный ею завтрак — наверняка мои любимые гренки с какао! — и завалюсь в постель часика этак на четыре...

До перекрестка доходить не стал — свернул к ближайшему пешеходному переходу, где не было светофора. Мельком глянул налево: там неторопливо полз длинный автобус. Я ступил на «зебру» и зашагал вперед, стараясь не торопиться, потому что подошвы скользили по подмерзшему асфальту. Справа послышался грохот трамвая, и я машинально глянул в ту сторону — пропустит или нет?

И тут в уши ворвался отчаянный, пронзительный визг тормозов, а воздух вокруг будто сжался. Я лишь успел повернуть голову влево, чтобы увидеть несущийся прямо на меня серый кроссовер, но не успел испугаться: хищно оскаленная морда иномарки стремительно заполнила собой всё пространство — и мир со звоном раскололся на множество фрагментов, которые осыпались куда-то вниз, оставив после себя лишь непроглядную черноту...

* * *

Леон Сергеевич Фокс отставил кружку с кофе, устало потер переносицу и вновь поднял на собеседника взгляд грустных зеленовато-серых глаз.

— Вот с тех пор в «Лавке» и началась вся эта чертовщина... Свет по ночам включается, шаги чьи-то слышатся, шумы-шорохи. Книги меняются местами, с полок сами собой падают. В зеркале тень какая-то мелькает... А самое жуткое — телефон на стене пару раз звонил. А ведь он даже не подключен!..

— Да, дела... А ты к священнику обращаться не пробовал?

— Пробовал, и даже приглашал его сюда. Он сказал, что это, мол, проявление демонических сил. Исповедоваться заставил, причастие принять, магазин осветил...

— Ну и что?

— Да не помогло ничего... Мне кажется, батюшка сам испугался. Иконы посоветовал в углу поставить, молиться как можно усерднее — вот и весь сказ...

— Понятно... И после этого ты решил обратиться к экстрасенсу?

— Именно так. Хотя сама она предпочитает называть себя спиритуалом. Ее зовут Диана. Между прочим, прекрасный специалист: с ходу определила, что здесь, в «Лавке», обосновался призрак погибшего человека, если угодно — его неприкаянная душа. Он не может или не желает принять того скорбного факта, что телесная его оболочка погибла. И потому застрял между мирами. Диана сказала, что он даже не помнит о собственной смерти. И блуждает по кругу в тесном иллюзорном мирке, воображая себя живым. Пока он не вспомнит всё, что с ним случилось, — так и будет мыкаться в этой замкнутой петле.

— А вы как-то пытались ему помочь?

— Конечно, неоднократно. Но беда в том, что он изо всех сил цепляется за иллюзию жизни.

— То есть?

— Ну, например, он боится оставаться в темноте и всегда старается включить свет — это помогает ему поддерживать иллюзорную реальность. А между тем именно в немой и черной тишине ему могла бы открыться истина. Истина, которая привела бы его к подлинному, вечному свету — тому, что в западной христианской традиции зовется Lux Aeterna.

— Хм, любопытно... А какие конкретно меры вы принимали?

— Да чего только не пробовали! Я постоянно оставляю ему разные намеки и подсказки в книгах. А Диана даже молитву на латыни записала, в которой призывает его перестать сопротивляться, прийти к смирению. Но он не хочет слушать.

— А ты думаешь, он понимает латынь?

— Не знаю, вряд ли. Как сказал классик, «латынь из моды вышла ныне».

— Тогда каким образом это ему поможет? И зачем вообще действовать намеками? Не проще ли заявить прямо в лоб: «Ты, такой-то, умер такого-то числа при таких-то обстоятельствах...»

— К сожалению, не всё так просто. Он не воспринимает информацию, излагаемую напрямую, — она сразу блокируется или искажается, вот в чем фокус. Поэтому и приходится искать какие-то обходные пути. Но сколько мы ни изловчаемся, а толку до сих пор — ни на йоту. Он готов поверить во что угодно — даже в то, что повредился рассудком или находится в плену галлюцинаций, но вот всякую мысль о смерти он упорно отвергает. Если порой и получается до него достучаться, то лишь под утро, когда уж поздно. А на следующую ночь всё начинается заново, будто с чистого листа...

— Да, это похлеще, чем «День сурка»!

— Не то слово. Бред бытия... А еще дело осложняется тем, что присутствие призрака притягивает сюда и другие потусторонние силы. Диана, правда, их сдерживает — не дает разгуляться. Но вечно так продолжаться не может. И поэтому остается только один вариант, самый радикальный.

— Это какой?

— Диана говорит, что призрак привязан к «Лавке» из-за специфической обстановки. Ведь последние двенадцать часов перед смертью Паша провел здесь, среди книжных полок. Но если убрать отсюда стеллажи с книгами и вообще весь нынешний антураж — это поможет «отвязать» его несчастную душу от этого места, и тогда, скорее всего, он освободится.

— Погоди... Так ты потому и решил переехать?

— В том числе. Я ведь давно уже подумывал перебраться в более просторное помещение, где не будет такой тесноты. И вот появилась еще одна причина...

— А если и этот вариант не поможет?

— По словам Дианы, шансы — примерно восемь из десяти. Так что будем надеяться... Я очень хочу, чтобы всё получилось... Знаешь, меня до сих пор гложет чувство вины: ведь это я пригласил Пашу переночевать в «Лавке». Постоянно вспоминаю то злосчастное утро — и душа сжимается от боли. Стоило мне тогда задержать его хотя бы на пару лишних минут — и он избежал бы этой ужасной гибели. Какая горькая нелепость...

В этот момент разговор прерывается: собеседники вздрагивают, одновременно поворачивают головы и в испуге глядят на стену над стойкой.

Там трещит, надрываясь металлическим звоном, старинный антикварный телефон...

[22:00]

«И мнится при лунѣ, что міръ нашъ — міръ загробный...»