Ночь Белтайна

Глава 1

НОЧЬ БЕЛТАЙНА

Пролог: «Встреча на краю мира»

Западное побережье Ирландии встречает путника крутыми скалами, что обрываются в бесконечность, и туманами, густыми настолько, что кажется: за ними уже не земля, а край света. Звёзды здесь горят холодно и остро, а ветер с Атлантики пронизывает до костей даже того, кто закутан в шерсть и кожу.

Ночь Белтайна – время, когда холмы разверзаются, и древние силы выходят на свободу, время, когда граница между мирами истончается до предела.

Именно в эту ночь с неба, с востока, оттуда, где за морями и горами остался Рим, явился всадник. Он мчался так, что ветер не поспевал за ним. Конь под ним был не простой – белый, с глазами, в которых горел странный свет, с гривой, развевающейся, как пламя. Копыта его не касались земли – он летел над Альпами, над Галлией, над морями и проливами, над зелёными холмами и чёрными обрывами, обгоняя самые быстрые ветры мира.

Всадник прижимал к груди свиток – драгоценный, запечатанный. В нём была весть из самого Рима, из Латерана: огонь сошёл, Пасха наступила, свет восторжествовал над тьмой. Ради этого свитка всадник гнал коня без отдыха, не зная сна, не чувствуя усталости. Он был похож на священника – в дорожной одежде, с капюшоном, с крестом на груди. Но в том, как он сидел в седле, как сжимал в руке тяжёлый посох, чувствовалось что-то ещё. Говорили, в юности он познал рабство и нужду. Такой горький опыт или ломает человека, или закаляет. Всадник был из тех, кто выбрал борьбу за жизнь. В его глазах горела та решимость, что не раз обращала в бегство тёмных богов.

Конь вдруг споткнулся в воздухе. Впервые за весь путь. Он не упал, но замедлил бег, его дыхание сбилось, копыта упёрлись в невидимый барьер. Всадник положил руку ему на шею, успокаивая, а сам прислушался.

Это было здесь. Граница. Дальше – не просто ирландская земля, место силы! Он осадил коня, и тот плавно опустился на землю, едва касаясь копытами камней. Туман клубился вокруг, липкий, холодный, будто живой. Из этого тумана, как из небытия, вышел человек. Высокий, чёрный, с длинными волосами, развевающимися на ветру. Глаза его горели углями – в них не было зрачков, только тьма. Он стоял на краю обрыва, и скалы под его ногами, казалось, вздрагивали.

За его спиной, в тумане, угадывались силуэты: призрачные всадники на конях без голов, белые собаки, такие белые, что светились в темноте, но уши у них были красные, как кровь, и тени, которых лучше не разглядывать. Дикая охота ждала своего часа.

Человек, если это можно было назвать человеком, заговорил. Голос его шёл не изо рта, а отовсюду: из темноты, из ветра, из самой земли.

– Ты долго добирался, Патрик. Я ждал.

Всадник спешился. Он был невысок, но в том, как он держался, стоя напротив этой чёрной громады, чувствовалась внутренняя уверенность и сила. Он сжимал в одной руке посох, в другой – свиток, и лицо его было спокойно.

– Я помню тебя, – ответил он. – Я низверг тебя в бездну, в забвение, туда, где тебе место.

Тёмный дух усмехнулся, и от этой усмешки холод пробрал бы любого, кто оказался бы рядом.

– Ты сбросил моё тело. Но тьма не умирает, святой. Она ждёт своего часа.

Ветер завыл в скалах, и в этом вое послышалось что-то ещё – далёкий плач, женский, тоскливый. Баньши где-то в холмах начала свою песню.

Тёмный дух сделал шаг вперёд. Туман расступился перед ним, обнажая чёрную бездну его глаз.

– Сегодня Белтайн. Ночь, когда мои холмы открываются, когда мой народ выходит на свободу. Ты пришёл на мою землю, в мою ночь, со своим свитком... И ты думаешь, я отпущу тебя?

Он поднял руку. За его спиной тени зашевелились, собаки оскалились, всадники подались вперёд.

– Сегодня Дикая охота пойдёт не за душами грешников. Сегодня она пойдёт за тобой, Патрик.

Патрик не отступил. Он поднял голову, посмотрел прямо в эти бездонные глаза и улыбнулся. Спокойно, почти ласково.

– Кром, – сказал он. – Ты был богом. Ты помнишь, что такое сила, но ты явно забыл, что такое миссия.

Он поднял свиток, и тот начал слабо светиться в темноте – ровным, тёплым светом, от которого туман вокруг стал отступать.

– Этот свиток – не просто весть. Это надежда для народа Ирландии. Это напоминание о том, что свет сильнее тьмы. И конь, что несёт эту весть, мчится быстрее самого ветра.

Кром Дув сжал кулаки. В голосе его прорезалась дрожь – впервые за тысячу лет.

– Ты думаешь, твоя кляча обгонит мою охоту?

Патрик положил руку на шею коня. Тот вдруг перестал дрожать, поднял голову, и в глазах его загорелся тот же свет, что и в свитке.

– Не веришь? – проговорил Патрик, вскочив в седло. – Тогда попробуй догони.

Конь взвился в воздух и рванул вперёд, быстрее ветра, быстрее мысли, быстрее самой тьмы.

Дикая охота сорвалась с места. Грохот копыт, вой собак, свист ветра, от которого закладывало уши, – всё это смешалось в один жуткий хор. Они мчались над землёй, разрывая туман, сокрушая скалы, не зная преград.

Но всадник на белом коне летел впереди. Копыта его коня едва касались верхушек деревьев, грива развевалась, как пламя, а в руке Патрика горел свиток – будто сам Господь освещал ему путь.

Они мчались через всю Ирландию: над холмами, где спали древние боги, над долинами, где паслись овцы, над маленькими церквями, где горели свечи, над языческими камнями, поросшими мхом. А внизу, на одном из холмов, старый пастух по имени Пэдди сидел у костра и смотрел в небо, где разворачивалась эта битва.

Часть 1: Ночь

Старый Пэдди повидал многое на своём веку. Ему было далеко за шестьдесят, и он пас овец, сколько себя помнил. В эту ночь он сидел у костра и, покусывая травинку, наслаждался запахом весенней зелени. Весна в этом году выдалась ранняя – травы уже были в самом соку: они лезли из каждой щёлки и пахли жизнью. Пэдди любил сидеть у огня и, наблюдая за языками пламени, думать о своём. Но сегодня думалось плохо – его лучшая овца, белая с чёрным пятном на боку, тяжело рожала. Роды затягивались, и старик чувствовал, что дело плохо. Он знал эту ночь – Белтайн. Дед, царствие ему небесное, всегда говорил: «В эту ночь, Пэдди, холмы открываются. В эту ночь на холмах творится разная чертовщина. Кто не спрячется, того унесут. А кто останется, тот увидит то, чего видеть не положено».

Пэдди был христианином. Ещё молодым его крестил странствующий монах, один из тех, что ходили за Патриком, слышали его проповеди, видели его чудеса. Молитвы Пэдди знал плохо, латынь он не понимал, но самую главную молитву заучил подобно тому, как птица выучивает песни. И теперь, когда овца затихала слишком надолго, он шептал заветные звуки, перебирая пальцами самодельные чётки из сухих ягод рябины. Когда молитва подходила к концу, рука Пэдди начинала тянуться к груди, где под рубахой на кожаном шнурке висел маленький амулет, доставшийся от матери. Три камешка с дырочками, завязанные в тряпицу. «От сглазу», – говорила мать. Пэдди крестился, но амулет не снимал. Так было спокойнее.

Овца вдруг забилась, закричала тонко и страшно. Пэдди вскочил, бросился к ней. Травинка выпала изо рта, он даже не заметил. И в этот миг из леса донёсся ужасающий звук… Плач женщины. Высокий, тоскливый, пронзительный. Он шёл откуда-то из глубины леса, где росли самые старые сосны, где даже днём царил полумрак.

Пэдди слышал этот звук однажды в жизни. Тридцать лет назад, когда умирал его отец.

– Баньши, – прошептал Пэдди одними губами. Волосы на затылке встали дыбом.

На чёрный дуб, что рос у самой тропы, хлопая крыльями, опустился ворон. Силуэт чёрной птицы едва угадывался на фоне ночного неба, и только глаз блестел в отсвете костра. Баньши заплакала вновь, и ворон, будто подхватывая её страшную песню, открыл клюв и каркнул – резко, страшно, раскатисто.

Пэдди перевёл взгляд на дальний холм. Там, на самом верху, показался всадник. Видение мелькнуло быстро, подобно молнии, но даже в этот краткий момент было ясно – головы у всадника не было. Пэдди зажмурился, протёр глаза. Открыл. Холм был пуст.

Пэдди перекрестился дрожащей рукой и вернулся к овце. Там, где жизнь борется со смертью, нет места страхам. Он склонился над ней и погладил по косматой голове между ушами. Овца прильнула к руке Пэдди, и он невольно улыбнулся. Он снова поднял глаза, вглядываясь в небо за холмами. На востоке медленно разгоралась заря.

И в этот миг с севера, оттуда, где холмы были древнее и темнее, донёсся грохот. Топот тысяч копыт разорвал ночное небо, послышался вой собак и свист, от которого закладывало уши.

Пэдди вскинул голову.

Небо над холмами разверзлось. Из тьмы вырывались они – призрачные всадники на конях без голов, белые собаки с красными ушами, и тени, которые лучше не разглядывать. Дикая охота неслась по небу, разгоняя облака, сокрушая воздух, вселяя ужас во всё живое. А впереди Охоты, убегая от неё, мчался белый всадник. Конь его не касался земли – он летел над холмами, над лесами, над самой головой Пэдди. Всадник прижимал к груди светящийся свиток, и этот свет рассеивал тьму вокруг.

Пэдди узнал его. Это был Патрик. Святой Патрик. Он мчался во весь опор, и самая страшная сила, которую только знала эта земля, буквально дышала ему в спину – казалось, ещё миг, и клыки белых псов с красными ушами сомкнутся на хвосте его волшебного коня.

Овца забилась, закричала. Пэдди упал на колени, обхватил её голову руками и снова зашептал молитву – ту самую, латинскую, что выучил в детстве как набор звуков, не понимая ни слова. «Pater noster, qui es in caelis...» – язык не знал, что говорит, но сердце знало. Слова смешались с воем собак, с плачем баньши, с карканьем ворона. Небо гремело, земля дрожала. Дикая охота неслась вперёд – над древними холмами, тёмными лесами, скалистыми обрывами, над головами рожающей овечки и седого пастуха.

Часть 2: Гонка

Они неслись прямо над ним. Патрик летел низко – так низко, что Пэдди видел посох в его руке, крест на груди и светящийся свиток. Конь под ним был белый, как первый снег, с глазами, полными света, с гривой, развевающейся, как пламя.

А за ним... Пэдди смотрел на Дикую охоту и чувствовал, как кровь в жилах стынет. Их были сотни, тысячи. Они заполняли полнеба. И над всеми ними – чёрный всадник, огромный, как сама ночь – Кром Дув.

Охота выла. В этом вое Пэдди слышал голоса тех, кого потерял: отца, матери, младшего брата. Они звали его оттуда, из этой чёрной кавалькады.

– Не слушай, – шептал Пэдди. – Не слушай.

Овца закричала. Не от боли, от страха. Она билась на земле, готовая погубить и себя, и ягнёнка.

– Чш-ш-ш, – зашипел Пэдди, наваливаясь на неё всем телом. – Чш-ш-ш, глупая. Я здесь. Я с тобой.

А в небе продолжалась страшная гонка.

Патрик мчался впереди. Конь его летел так быстро, что воздух за ним закручивался в спирали. Свиток горел всё ярче – и там, где проносился этот свет, тьма отступала, туман редел. Кром Дув не отставал. Призрачные гончие открывали пасти, готовые схватить коня Патрика за хвост, их белые зубы щёлкали в воздухе, их острые уши горели красным, как пламя пожара.

– Не уйдёшь! – заревел Кром Дув.

Патрик обернулся. На миг их взгляды встретились.

– Не сегодня, Кром, – шепнул Патрик. – Не сегодня.

Он развернулся к востоку, пригнулся к шее коня и что-то прошептал. Белый скакун фыркнул, ударил задними копытами и взмыл вверх – туда, где небо встречается со звёздами. В этот миг с востока, из-за холмов, ударил первый луч утреннего солнца. Свет ударил прямо в лица призрачной кавалькаде. Собаки жалобно заскулили, безголовые кони встали на дыбы, всадники заслонились руками, но их руки таяли. Кром Дув замер. Он стоял во главе своей охоты, чёрный на фоне розовеющего неба, и смотрел, как свет пожирает тьму.

– Видишь, Кром? – крикнул Патрик. – Тьма быстра. Но свет – быстрее. Потому что свет несёт жизнь.

Кром Дув исчез. Растаял в воздухе, как туман на рассвете. И Охота исчезла вместе с ним.

Пэдди сидел на коленях, прижимая к земле овцу, и смотрел в небо. Глаза его были мокрыми. Овца вдруг затихла. Пэдди перевёл взгляд на неё – и ахнул. Она рожала.

Часть 3: Рассвет и День

Ягнёнок родился, когда первые лучи солнца коснулись верхушек сосен. Маленький и мокрый, он лежал на траве и пытался поднять голову. Овца обессиленно лизнула своё дитя, и ягнёнок заблеял – тонко, жалобно, но живо. Пэдди вдруг осознал: всё кончилось. Ночь кончилась! Он снова посмотрел вверх. Небо было чистым, розовым, как мордочка новорожденного ягнёнка, золотящимся на глазах. Ни следа Дикой охоты, ни тени Крома Дува – только уходящие звёзды, только бесконечная синева.

Пэдди перекрестился – медленно, благоговейно.

– Спасибо, – сказал он вслух. Он не знал, кому говорит: Патрику ли, Богу ли, или тем древним силам, что отступили этой ночью. – Спасибо.

Он поднялся, разминая затёкшие ноги, и только тут заметил движение. Из леса, что на востоке, выходят женщины. Они шли медленно, торжественно, в руках у каждой горела свеча. Огоньки плыли в утреннем воздухе, как маленькие звёзды, упавшие на землю. Монашки из маленькой обители, той самой, что, говорили, основал сам Патрик. Они шли к каменному кресту на поляне.

Пэдди долго смотрел на них, а потом перевёл взгляд на соседнюю поляну. Там стояло Майское древо – высокий шест, украшенный пёстрыми лентами. Ленты трепетали на утреннем ветру. Сегодня сюда придут люди, будут плясать, петь старые песни, славить весну, жизнь, тепло.

Пэдди переводил взгляд с креста на древо, с монашек на пустую поляну, и усмехнулся в бороду. Он сунул в рот новую травинку – молодую, сочную, пахнущую утром.

– И молитва, и хоровод. И крест, и ленты, – произнёс он, глядя, как солнце встаёт на горизонте. – В этом вся Ирландия.

Где-то вдали зазвонил монастырский колокол. Звук плыл над холмами, над лесом, над поляной с ягнёнком, над пастухом, над монашками и над Майским древом. Чистый и глубокий, он говорил о том, что ночь кончилась, что страх отступил, что свет победил.

Пэдди перекрестился ещё раз, теперь уже легко, без дрожи. Потом нагнулся, подхватил ягнёнка на руки. Тот был тёплым, живым, пах молоком и травой.

– Ну, пойдём, – сказал он овце. – Пойдём домой. Выспимся.

Он сделал шаг, остановился, ещё раз оглянулся на крест и на древо.

– А вечером, – добавил он. – Вечером посмотрим, как они пляшут.

Овца, конечно, ничего не поняла. Она просто пошла за ним, потому что он был её пастухом, потому что так правильно.

А колокол всё звонил и звонил, разнося над Ирландией благую весть. Ту самую, что принёс этой ночью всадник на волшебном коне.

КОНЕЦ