Никому не открывай

Глава 1

Пролог

Земля, распахнувшая двери многим поселенцам, наиболее уязвима перед всякой чернотой, рвущейся из тьмы времён, чтобы овладеть ею.

Но земля эта священна, а потому оберегаема.

Многие века он слышит голос подступающего зла и, следуя зову своего сердца, идёт туда, где более всего нужен. Он не один. С ним верный спутник.

И вместе они закроют дверь, надеясь из века в век, что люди научатся дверь эту НИКОМУ НЕ ОТКРЫВАТЬ.

Глава первая

Редкий и без того лесок на окраине села Романовка этим хмурящимся утром выглядел осиротевшим и покинутым. Лишившись своей веселой и буйной листвы, деревья протягивали оголённые ветки к каждому, свернувшему на сельскую тропу, так и норовя ухватить по лицу. Да чтобы не только мокрый след оставить, но и царапинку, если повезёт.

Тропу эту селяне не жаловали. Говорили, леший там водит. И когда особо озорничает — можно не дойти до села, так и сгинуть в лесу. Дескать, знавали они такие случаи. Но другой дороги отчего-то протоптать не захотели. Так и ходили, озираясь.

Молодёжь, такая же редкая в селе, как этот лесок, опасения стариков высмеивала. Понимали молодые да современные, что россказни эти про лешего для малых детей.

Тропа ведь через крутой овраг пролегала, а там, ежели под ноги не смотреть, можно и шею свернуть. Вот и стращали старики молодое поколение от души «бабкиными» сказками.

Пётр Семёнович, чьё лицо было таким же хмурым, как и нынешнее утро, не спеша шествовал по тропе в сторону сельской школы. Стараясь не поскользнуться на ушлой листве и прикрывая небритое лицо рукавом старого серенького пальто, давно отслужившего свой срок, он рассказы эти про лешего зачем-то вспомнил и ещё больше нахмурился.

Ведь не спалось ему последние дни. Всё один и тот же сон видел, да рассмотреть никак не мог. Лишь пугающие фрагменты. В сны он не верил, как и, впрочем, во всё мистическое тоже.

Будучи сельским учителем, объяснение своему повторяющемуся видению старался найти рациональное: конец четверти. Приходилось самому должников ловить и «хвосты» эти бесконечные принимать, чтобы статистику школьную не портить. Иначе ответ держать на «ковре» у директора.

Баба она суровая, и каждый перед ней, несмотря на звание и заслуги, ощущал себя полным ничтожеством. Умела она одним взглядом размазать всё твоё человеческое достоинство.

Устал Пётр Семёнович. Ежедневные переживания за нерадивых учеников и неготовые отчёты лишили его покоя. Вот и снится всякое.

Но с каждым новым днём от нехватки сна он чувствовал себя всё хуже и хуже, будто сил лишается. Наступающие каникулы ждал пуще школьников, так отдохнуть хотелось.

Среди мокрых стволов мелькнул цветастый платок: Васильевна. Ведьма местная.

Конечно, никакая она не ведьма. Травница. И весьма хорошая. Образование, полученное ею на химико-биологическом факультете, решила применить в народной медицине и преуспела. Всё село у неё отоваривалось. Хоть и звали за глаза «ведьмой».

Селянам это звание особое удовольствие доставляло ещё и потому, что дом Васильевны соседствовал с сельской церквушкой, где настоятельствовал отец Александр, бывший когда-то ухажёром Васильевны. Отвергла она ухаживания влюблённого отрока и подалась в город, поступать в институт.

Он же подался со всем отчаянием отвергнутого юнца в объятия зелёного змия. А после пропал.

Долго гадали, что с парнем приключилось, пока однажды не явился он возрождать сельский приход прямиком из духовной академии.

А уж когда Васильевна вернулась да свои склянки на обозрение выставила, то и вовсе народ возликовал. Экое противостояние, да прямо на глазах у всего села.

Вот и потекли прихожане то на службу, то за очередной склянкой. А всё ради пищи для новых сплетен.

Пётр Семёнович замедлил шаг: что Васильевне под конец октября в лесу понадобилось? Трава уж вся сгнила, разве полезное ещё можно сыскать?

Она, будто слыша его мысли, обернулась, и глаза её полыхнули зелёным огнём. От неожиданности Пётр Семёнович подскользнулся и, чертыхаясь, кубарем покатился в овраг. Кожаный портфель, хранящий тайны нерадивых школьников, вырвался из руки учителя и отлетел прямиком в куст бересклета, единственного яркого пятна на всю округу.

Каким чудом он здесь пророс — никто не знал, но родители младших школьников частенько прибегали обдирать багровые листочки на школьные поделки.

Сам же Пётр Семёнович докатился до дна оврага, крепко приложился головой о торчащий корень орешника и потерял сознание.

В чувство его привела Васильевна. Она испуганно хлопотала над ним, трясла, лупила по щекам, и он таки очнулся. Вздрогнул, увидев Васильевну. Хотел было бежать, но глаза её были совершенно обыкновенные: зелёные, без всякого сияния. Разве что ласковым был взгляд, да обеспокоенным.

— «Померещилось!» — облегчённо выдохнул Пётр Семёнович и засуетился.

Кряхтя, он поднялся сначала на четвереньки, утопая ладонями в илистой жиже, скопившейся на дне оврага, после и во весь рост выпрямился. Осмотрел себя: весь в грязи и опавших листьях, тело ломит от столкновения с природой-матушкой, голова трещит, шишка назревает, а ещё как-то последний день отработать надо.

— Как тебя угораздило-то, Пётр Семёнович? Напугал меня, думала, расшибся намертво, — заворковала Васильевна, помогая отряхнуть от грязи учительское пальто.

Ладони её осторожно скользили по одежде, стараясь не причинить боли пострадавшему Петру Семёновичу.

— Да сам не знаю, как оступился, — пробормотал он и вдруг торопливо продолжил: — Глаза твои, будто два зелёных фонаря, горели, да так ярко, что я и покатился, — закончил Пётр Семёнович свою краткую исповедь и стыдливо глаза опустил.

— Да ты в школе разве сказки преподаёшь? — засмеялась звонкими переливами Васильевна. Лицо её в цветастом платке было красивым и озорным.

— Математику, — улыбнувшись усталой улыбкой, ответил Пётр Семёнович, который в силу своей образованности и выбранной науки был совершенным атеистом: не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в магию. — Но в последние дни сплю плохо. Вот и померещилось мне. Устал я, Васильевна.

— Зайди ко мне после школы, дам настой. Примешь на ночь и выспишься хорошенько. Даже снов не увидишь, — предложила Васильевна. Выглядел учитель, по её мнению, и правда весьма удручающе. Если не спит, то отсюда и рассеянность. Надо помочь человеку.

— Вот спасибо, зайду обязательно, — услышав про сны, Пётр Семёнович приободрился. Может, и правда, убережёт настой от кошмаров и выспится он наконец.

Взглянув на бересклет, в сторону которого махнула Васильевна, Пётр Семёнович вздохнул: зря отряхивался, ещё за портфелем лезть предстоит.

Постанывая от боли и подступая к трёхметровому кусту то с одной стороны, то с другой, он силился дотянуться до портфеля, но всё без толку.

Ветки царапали и без того пострадавшее лицо, норовили ткнуть в глаз и не подпускали Петра Семёновича, надёжно удерживая нежданную добычу.

Кое-как, с помощью поднятой со дна оврага коряги, он подцепил свою собственность, отвоевал её у пламенного куста и поспешил прочь из леса. Нехорошо, если учитель в класс опоздает. И вот бы директрису не встретить.

Пётр Семёнович усмехнулся своим мыслям: сколько лет прошло с той поры, как сам был школьником, а всё так же директрисе на глаза попасться боится.

Но сегодня и понятно. Внешний вид учителя не должен быть, как у пьянчужки, заночевавшего под забором. Да и лицо небритое покарябано. И кости болят.

Тяжко вздохнул Пётр Семёнович, глядя на то, как ребятишки спешат к зданию школы. Весёлые и звонкие голоса заполнили собой всю улицу. Последний школьный день — это уже начало каникул. Детвора ликовала.

Даже старшеклассники спешили за школьные парты, улыбаясь. Они сбивались стайками и активно строили планы на предстоящие выходные. В школу они сегодня пришли дружить, а вовсе не учиться.

Конечно, на некоторых лицах отражалось страдание, ибо предстояло сегодня поразить учителей знаниями, чтобы закрыть четверть. Оставаться на каникулы никто не хотел. Но надежда на благополучный исход теплилась в каждом.

Перед школой, на сельской площади, вовсю разворачивалась торговля: Петровна с пирожками уже голосила, приглашая на «горяченькое».

Пирожки в основном хватали спешащие на автобусную остановку работяги, школьные учителя иногда себя баловали горячей выпечкой, да и вечно голодные растущие организмы не отказывали себе в удовольствии ухватить недорогой пирожок с начинкой.

Рядом с Петровной пристроились старожилы торговой площади: дед Фомич с картошкой и яблоками, баба Нюра с красивыми баночками заготовок и баба Клава с грибами, ягодами и сушёной рыбкой. Благо, река, шустро бегущая за холмом, была щедра на рыбу, а прилегающий лес — на ягоды.

В Романовке огород не у каждого имелся. Многие жили в квартирах и собственных посадок не вели. А домашнее любили все. Да и селяне-огородники цен не задирали, продавая излишки.

Сегодня баба Клава ещё и тыквы со страшными рожами приволокла.

Дед Фомич посмеивался, на кой чёрт селянам тыква без нутра, но торговля пошла бойко. Баба Клава знала, что делала.

Внук давно уж ей интернет провёл в дом. Она в нём быстро освоилась и многое для себя открыла. Правда, иностранщину всякую не жаловала, но коммерческая жилка в ней была сильнее любви к родным традициям.

И потому, изучив про модный день Хэллоуин всё, что можно было, она заготовила тыквы и наварила свечей. И не прогадала.

Припозднившийся дед Игнат, держащий пасеку, подоспел со своим мёдом как раз к началу рассказа про заграничный праздник Хэллоуин.

Оказалось, что празднуют его аккурат в Велесову ночь. Да только сильны были различия у этих праздников: в Древней Руси его праздновали тихо, в семейном кругу, вспоминая добрым словом ушедших, жгли костры во дворах и свечи в вычищенных до блеска домах до самого утра, чтобы отпугнуть злых духов и прочую нечисть.

Самого дома тоже не покидали, гостей не приглашали, путников, случайно забредших в поселение, не привечали и даже в окна этой ночью не смотрели.

В Хэллоуин же все рядились в костюмы и устраивали гулянья.

— Вот дурачьё, сами в лапы к нечисти идут! — хмыкнул Игнат, который тайком, следуя древней традиции, ходил 31 октября на рыбалку. Да всё ему ёрш попадался, хоть и просил он духов не ершиться, а помочь.

— То-то и оно, — протянула баба Нюра, — ничего святого. Всё наоборот извратили.

— Ты же набожная, мать! На службах стоишь ежедневно, так при чём тут Велес? — усмехнулся дед Фомич, подтрунивая над товаркой.

— А что не так? Порядок в доме навожу, свечи церковные у меня всю ночь горят, да двери в эту ночь никому не открою. Бабка моя так завещала. На Бога надейся, но и сам не плошай! — парировала баба Нюра, любовно поправляя свои баночки. — Предки-то наши не на пустом месте опасались, кто знает, что там в мире духов происходит?

— Вот он, настоящий русский человек, — захохотал дед Фомич, — перекрестясь, через Купальный костёр прыгнет, да с церковной свечой за папоротником пойдёт.

— Да ну вас, — обиделась баба Нюра и замолчала.

— А тыквы-то зачем поганят? — спросил Игнат у бабы Клавы.

— Так тож почти костры предков наших, которые во дворах жгли. В тыквы свечи воткнут, они и светятся рожей страшной, будто нечисть отпугивают. Но молодёжь всё больше дурачится. Разве верят они? А мне копеечка, — улыбалась баба Клава.

— Не к добру вся эта мода, помяните моё слово, — проговорил дед Фомич, не забывая предлагать яблочки наливные прохожим. — Сотрётся скоро Русь великая со своими традициями, потеряется среди иностранщины этой. Эх, лучше бы костры во дворах жгли, да по домам сидели, чем тыквы поганить, да ряжеными по улице бегать.

— О! Никак забыл, Фомич, что и мы детворой рядились, да в ночь под Рождество по дворам бегали? — воскликнул дед Игнат, с хитрецой глядя на давнего товарища.

— А как не помнить? Помню! И что кобылу с телегой у Кузьминичны угнали по селу кататься, тоже помню! — заулыбался Фомич. — Но то ведь Рождество, святой праздник. А не это богохульство.

Старожилы торговой площади предались воспоминаниям о светлом своём детстве, и даже баба Нюра оттаяла и включилась в весёлую беседу.

Церковный колокол оттрезвонил свой час, школьники почти все добежали до школы, автобус с работягами отъехал от остановки. День в Романовке вступил в свои права.

Глава 2

Катерина из окон своего только отремонтированного дома видела, как Пётр Семёнович распрощался с Васильевной, купил пирожков у Петровны и поспешил в школу. Выглядел он неопрятно и как-то потерянно. Одинокий мужчина на селе не может остаться незамеченным, а уж этот, образованный и непьющий, тем более. Да и лицом вроде вышел.

Катерина на сельского учителя, живущего на хуторе в дедовом стареньком доме, давно глаз положила, да, похоже, проворонила.

Странно. Пришёл с женщиной, а вид такой отвратный. И ведьма эта хороша: подхватила одинокого мужика и довольная идёт, улыбается. Нет бы в божеский вид его привести. Катерина фыркнула.

Кутаясь в шерстяную шаль, она подбросила дров в печь и влезла в валенки. Знобило её. Спала сегодня плохо. Кошмары снились. А теперь и голова трещит.

Пришлось больничный взять, того и гляди свалится прямо на пассажиров. Кондуктору в автобусе и так несладко, а уж коли он заболел…

Чайник на печи вовсю булькал. Электрический Катерина не хотела. Невкусным чай казался. То ли дело на печи заварить, да с травами.

Травы она у ведьмы Васильевны брала, не гнушалась, но бабу эту недолюбливала. Молодая, красивая, за что любить-то. Ухажёров за нос водит, а всё никого не выберет. Теперь же и на сельского учителя глаз положила, гадюка подколодная.

Катерина поежилась и устроилась поближе к печке с только что заваренным чаем. Ну чем она сама не невеста?

Дом у неё добротный, полная чаша. Не с кондукторской зарплаты, конечно. Приторговывала Катерина самогоном. Могла бы и вовсе не работать, да только для виду заработок должно иметь.

Всё село знало, что Катерина — самогонщица, но сама она считала себя достойным членом общества и гордо несла своё пышное тело два через два на работу, не признаваясь даже себе, как сильно боится в девках остаться.

Годики бежали, и каждый прожитый отражался на лице, а в ухажёрах — пьянчужки да совсем запойные алкаши, поющие романсы, чтобы в долг отовариться.

Страшилась Катерина грядущего одиночества, но страх этот гнала от себя подальше, хоть и выедал он ей нутро потихоньку.

В дверь заколотили: Митяй, сказочный алкаш, желал опохмелиться. Сказочный, потому что как выпьет — норовит каждому сказки рассказать.

Знал он их немало, и былины, и мифы, и легенды, и с удовольствием нёс свои знания в массы. Массы чаще сопротивлялись. Но Митяя любили и не обижали.

В селе он появился недавно, поселился вместе с лохматой собакой в брошенном домике на окраине, но добротой своей и сердечностью всеобщую любовь сыскал быстро. И душевную слабость к алкоголю ему прощали.

— Отворяй, Катерина! Душа горит и сердце плачет! — рокотал за дверью Митяй, не забывая барабанить.

— Ну чего дверь-то выносишь, окаянный? — воскликнула Катерина, распахивая настежь дверь.

Стоящий перед ней мужчина высокого роста и широких плечей был с головы до пят залит кровью. Она капала с рукавов его одежды, стекала по длиннополому плащу. Катерина вскрикнула и попятилась, одной рукой за косяк ухватившись, а второй за пышную грудь.

— Чего-то увидела, Катерина? — ласково проговорил Митяй.

А Катерина от страха затрясла головой. Глаза её тут же расширились от удивления: одежда Митяя была чиста. Никаких следов крови. Разве что веточка торчала из копны нечёсаных смоляных волос.

— Померещилось, Митяй. Приболела я, — выдохнула Катерина. — Тебе поллитру? — уточнила она, идя за бутылью.

— Три.

— С ума сошел? Самоубиться хочешь? — вернувшись к дверям, переспросила Катерина, всё ещё дрожащая от пережитого мгновения.

— Гостей жду, три надо, — мягко улыбаясь, ответил Митяй. — Спала плохо?

— Говорю же, приболела, — ответила Катерина откуда-то из недр своего жилища.

Митяй топтался на пороге, теребя в руках сетчатую авоську и приготовленную купюру. Лохматый пёс его притулился рядом: всегда и везде сопровождал он хозяина.

— Держи, Митяй, — наконец-то вынесла бутыли Катерина.

Помогла уложить в авоську и протянула было руку к лохматой голове пса, да только он, всегда дружелюбный, зарычал. Негромко. Но руку Катерина одёрнула.

— Чего это он? — удивилась она.

— Да кто же его разберёт, своё на уме, — с улыбкой ответил Митяй, разглядывая пристально Катерину. — Ты выздоравливай. И дверь никому не открывай, береги себя.

— Странный ты, Митяй. Как же я не открою, когда выходные на носу. Вереницей ко мне пойдут, — недоуменно смотрела Катерина на спину уходящего Митяя, махнувшего ей рукой. «Ишь ты, сам три литра отоварил, а другим, значит, не открывай».

Закрыв за Митяем и снова укутавшись в шаль, Катерина вернулась к печке, за которую юркнула тень. Неужели мышей проглядела? Катерина нахмурилась. Ведь недавно дом обновила, не было мышей. Но шорох за печью отчётливо слышался. Ухватив метлу, Катерина ринулась в бой с вредителем. Никого.

Самой, что ли, сто грамм принять? Совсем ей нехорошо было.

Глянув мельком в зеркало, она горестно вздохнула: «Ну и видок». Бледная, пот на лбу, тени под глазами. Надо бы прилечь.

Дела домашние подождут, а за окном до обеда ничего интересного не случится. Вот когда школьники снова высыпят на площадь, тогда и выглянет, может, удастся на Петра Семёновича ещё разок полюбоваться.

Пётр Семёнович, не подозревая о любовных томлениях Катерины, всё же был замечен директрисой и вызван на «ковёр».

Стоя в директорском кабинете, он разглядывал рисунок пошарпанного линолеума у себя под ногами, стараясь угадать, какие узоры здесь прежде красовались.

Дородная женщина с начёсом из крашеных волос отчитывала его за пятна грязи на брюках и ботинках, и без того потрёпанных.

Услышав посторонний звук, он вскинул голову и обомлел от ужаса: на столе директора дымился небольшой котёл, который она с упоением помешивала одной рукой, а другой подсыпала в зелье опарышей, противно копошащихся на её ладони.

Схватив себя за горло, в котором застряло дыхание, Пётр Семёнович захрипел и попятился. Директриса же, гаденько улыбаясь, подхватила свой котёл и пошла прямо на него. Он заорал, зажмурил глаза и спиной впечатался в стену: бежать некуда.

— Вы в своём уме, Пётр Семёнович? — суровый голос директрисы, прозвучавший над ухом, едва не лишил его жизни. — Я всего-то прошу вас быть для учеников примером опрятности. Не убивают же вас, в конце-то концов!

Пётр Семёнович вжался в стену и приготовился умереть, но почуял аромат бергамота. Приоткрыв один глаз, он увидел в руках директрисы вовсе не котёл, а кружку с чаем, который она помешивала маленькой ложкой, растворяя в нём сахар. Опарыши…

Бедный учитель застонал и сполз по стене. Его трясло от облегчения и стыда. Так опростоволосился перед директрисой вдобавок к испорченной одежде.

— Да что с вами? Неужели заболели? — впервые он слышал участие в голосе этой женщины, которая, отставив кружку, помогала ему подняться. — Вы присядьте, вот сюда, а я позову Зиночку.

Зиночка, школьная медсестра, констатировала у Петра Семёновича пониженное давление, повышенную температуру и озноб. Послушно проглотив пару таблеток, он вздохнул с облегчением: высокая температура может вызвать галлюцинации. Всё объяснимо.

Уверив директрису, что в состоянии доработать, Пётр Семёнович побрёл к себе в кабинет, получив наказ сегодня же сдать отчёты и непременно поправить своё здоровье за предстоящие каникулы.

Стараясь не глядеть на учеников, он выдал должникам простейшие лабораторные работы, остальным — математические головоломки и уставился в окно. Ученики перешёптывались, обсуждая планы на каникулы, но он их не строжил. Пусть. Мысленно подростки уже запекали картошку в кострах, гоняли на великах, пока снег не лёг, и ездили в город. Там кинотеатр новый. У него другие заботы.

Вот как вышло: заболел под конец четверти и не заметил. Потому и кошмары во снах. Потому и мерещится всякое.

Разглядывая деревянное строение церквушки, на которую выходили окна его кабинета, он подумал о том, что современным строителям стоило бы поучиться так же дома укладывать. Триста лет стоит церковь, вокруг которой село разрослось, и ничего ей не делается. А его дом, доставшийся от деда, покосился и ремонта просит во весь голос. Топи, не топи, всё одно: холодно и сыро. Взгляд его осторожно скользнул на соседний с церковью дом. Точно.

К Васильевне зайдёт. И настой возьмёт, и чайный сбор. Слышал, как хвалили этот сбор селяне. Дескать, очень хорош при простуде. Значит, и ему подойдёт.

Школьный звонок принёс учителю большее облегчение, нежели детям. Проставляя почти не глядя желанные тройки под лабораторными, он дрожащей рукой быстро заполнил журнал. Сдал в учительскую и, почти на бегу влезая в испачканное серое пальто, торопливым шагом покинул здание школы. Возможные галлюцинации лучше переждать дома.

Пересекая площадь в сторону жилища Васильевны, старался не глядеть на людей и врезался в Митяя, который, весело звеня авоськой, шёл по своим делам.

— Пётр, куда спешишь, дороги не разбирая? — поинтересовался Митяй доброжелательно, поддерживая под руку Петра Семёновича, чтобы тот не упал.

— Да к Васильевне, приболел под конец четверти, — проговорил Пётр Семёнович, отводя глаза и стараясь не глядеть на Митяя.

— К ней можно. Поспеши, потом не откроет, — хмыкнул Митяй.

— Это почему же? — спросил Пётр Семёнович, поднимая глаза на Митяя. Слава Богу, Митяй как Митяй.

— Так ведь стемнеет скоро. Тучи вон, тянет. Чёрные, — ответил Митяй, а пёс его рыкнул тихонько.

Пётр Семёнович взглянул на пса и попятился. Два огненных фонаря у того вместо глаз полыхнули.

— Ты увидал чего, а, Пётр? Куда пятишься? — поинтересовался Митяй, внимательно разглядывая лицо учителя.

— Да нет, — вздохнул Пётр Семёнович. Ежели каждому о своих галлюцинациях говорить, так его скоро в сумасшедшие запишут.

— Ну да, ну да. Ну иди, Пётр, иди. Лечись. Избу запри и не открывай никому, — посоветовал он.

— Отчего же никому? — не понял Пётр Семёнович. Хотя к нему и так никто не ходит, далековато на хутор-то, да ещё и через лес, а там овраг… Но Митяй уже повернулся к нему спиной и, что-то бормоча под нос, тихонько пошёл прочь.

Катерина, наблюдавшая из окна за тем, как объект её чрезвычайного интереса прямиком из школы сиганул к Васильевне, гадюке этой подколодной, совсем расстроилась.

«Ну что за день такой неприятный? Захворала, мужика увели, а на площади одни черти веселятся. Один так и машет копытом». Катерина аж присела. Черти!

Протёрла глаза, привстала, да тихонько в окно выглянула: всё те же на этом манеже, хорошо известные ей соседи. А дед Фомич картофелиной своей размахивает, дескать, хороша картоха уродилась, налетай. Она картофелину эту за копыто приняла.

Катерина снова присела. Оттянула рукой ворот вязаного свитера. Потрогала лоб. Так и есть, жар. Ещё бы. Печь так сильно натопила, пока знобило её, что немудрено упреть.

А может, и чай ведьмин виноват. Вкусный, конечно, но кто знает, что в нём эта Васильевна намешала? Пойти бы разобраться, но сил совсем нет. Полдня всего прошло, а уже так устала. То тени за окном мерещатся, то шорохи за печью. Шепчет, будто кто-то. Теперь вот копыта. Не иначе, сглазили её.

В кровать, вот куда ей надо. И выспаться. Слегка пошатываясь от своего нервного состояния и плохого самочувствия, Катерина поковыляла в спальню, шаркая ногами, будто старуха.