Николас Лилиан: Хэллоуинские истории.

Глава 1

Хроники Сильвер Глада.

Дополнительная история

Осень в Сильвергладе пахла дымом, мокрыми листьями и печёными яблоками. Лес вокруг города сменял краски: берёзы желтели, клёны краснели, а сосны и ели стояли тёмно-зелёными, как будто им не было дела до времени года. Озеро по утрам затягивало туманом, и рыбаки выходили на воду в таких густых облаках, что с берега казалось, будто лодки плывут по небу.

Но в этом году осень принесла не только холод. Она принесла тыквы.

Огороды Сильверглада раскинулись к югу от города, за полями, на богатой тёмной земле. Там росло всё: репа, морковь, капуста, лук. Но тыквы в этом году уродились особенно. Крупные, круглые, оранжевые, с толстыми боками и твёрдой кожурой. Некоторые были такие большие, что дети не могли их поднять. Женщины взвешивали на руках, хмыкали и говорили: «Ну, на пир хватит и на праздник останется».

Тыквы пекли, варили, сушили. Из тыквы делали кашу с мёдом, пироги с тыквенной начинкой, суп с травами. Тыквенные семечки жарили на сковородках и продавали в лавках горстями, в маленьких холщовых мешочках. Но главное — тыквы резали.

К празднику готовились несколько дней.

Каждый двор, каждая лавка, каждый дом участвовал. Тыквы выставляли на крыльца, на подоконники, на ступени. Вырезали в них лица: страшные, смешные, удивлённые. Некоторые тыквы щерились кривыми ртами с кривыми зубами, другие хмурились густыми бровями, третьи ухмылялись, будто знали что-то, чего не знали остальные. Внутрь ставили свечи, и вечерами тыквы светились изнутри тёплым оранжевым светом, и страшные лица оживали, дрожали, будто дышали.

Город украшали гирляндами из сушёных листьев, желудей и шишек. На ставнях висели венки из рябиновых веток с красными гроздьями. На дверях прибивали ветки ели — для запаха. На фонарных столбах, которых на главной площади было четыре, привязывали пучки сухих трав и колосьев. Площадь перед ратушей застелили свежей соломой, и от этого она smelled как амбар: тепло, сухо, по-деревенски.

Жители переодевались. Не было у них богатых костюмов и дорогого грима — не та жизнь, не тот город. Но фантазии хватало. Мужчины надевали наизнанку меховые жилеты, мазали сажей щёки и рисовали углём тёмные круги под глазами. Женщины накидывали на плечи старые платки, вплетали в волосы сухие травы и кору. Дети обматывались простынями, превращаясь в привидений, и бегали по улицам, взмахивая рукавами и подвывая, что получалось у них скорее смешно, чем страшно.

Все ходили с корзинками. Не с пустыми — в них лежали яблоки, печёные груши, орехи в меду, кусочки тыквенного пирога, сушёные ягоды, лепёшки с травами. Вместо конфет — простые, вкусные, домашние вещи. Дети стучали в двери и говорили: «Угощай, не то напугаем!» — и им открывали, и клали в корзинки кто яблоко, кто горсть орехов, кто кусок пирога. Никто не отказывал. Это был праздник, и в праздник скупым быть не полагалось.

Хозяйка пекарни, госпожа Ильза, выставила на лавку перед своей дверью большой поднос с тыквенными печеньями: маленькие, в форме листьев, политые мёдом. Их разобрали за час. Грим, хозяин «Медного котла», налил первую кружкуGratis каждому, кто зашёл в таверну в костюме. К вечеру в таверне не было ни одного человека без костюма.

Пугали друг друга на каждом углу. Из-за угла выскакивали с криком, из-за бочек, из-за дверей. Один из стражников, здоровенный детина по имени Ульф, спрятался за фонтаном и, когда мимо проходила старушка с корзинкой, зарычал так, что она выронила яблоки. Старушка оказалась не из пугливых: подняла яблоки, огрела Ульфа корзинкой по голове и сказала: «Шут гороховый! В следующий раз я тебя мукой обсыплю!» Ульф смеялся громче всех.

Но главное было впереди.

Гильдия Николаса готовила розыгрыш уже неделю. Обсуждали шёпотом, в тренировочном зале, за закрытыми дверями. План был прост, дерзок и требовал актёрского мастерства, которого у большинства учеников не было. Но Николас хотел, чтобы получилось у всех.

— Итак, — начал он, расхаживая по залу. Эрвин, Бран, Лутц и остальные сидели на скамьях и слушали. — Стражу мы предупредим. Хальвард в курсе. Он отберёт десять человек, которых переоденут в… не знаю. Во что-нибудь страшное. Черепа, кости, ragged одежду. Они будут «нападать» на город.

— А люди? — спросил Эрвин.

— Люди не знают. Это и есть суть.

— А если кто-нибудь разнесёт одного из наших «скелетов» ломом по голове? — Бран прищурился.

— Поэтому стражники будут в шлемах. Настоящих, — ответил Николас. — И под тряпьём — броня. Лёгкая, но настоящая. Синяк получить можно, голову проломить — нет.

— А мы? — спросил Лутц.

— Мы играем свою роль. Я объявлю, что гильдия уходит на озеро. Разбираем лагерь, пакуем вещи, уходим. Все видят, что маги уходят. Город остаётся без защиты.

— А бургомистр?

— Тобальд знает. Он спрячется в ратуше, как в старые добрые времена. Закроет ставни, запрёт дверь. Все подумают, что он испугался. Он не испугается. Он будет пить чай и ждать.

Эрвин усмехнулся.

— А мелкая гильдия? Блэк Джек и его двое?

— Их предупредим. Им отведена главная роль. Они — единственные, кто «защищает» город. Когда «скелеты» придут, Блэк Джек и его люди выйдут, сделают вид, что бьются, и отступят в подвал. Все увидят, что даже защитники не справились. Паника. Крики. Идеально.

— А потом? — спросил Бран.

— А потом мы вернёмся, — Николас улыбнулся. — Из леса. В полном составе. И всё объясним.

— Они нас убьют, — сказал Эрвин.

— Нет. Они посмеются. Потом убьют. Потом снова посмеются.

Для роли «предводителя скелетов» Николас нанял человека из другого города. Не мага, не воина — актёра. Бродячего театрала по имени Гастон, который зарабатывал на жизнь, играя злодеев в бродячих труппах. Гастон был высок, худ, с бледным лицом и чёрными волосами, и выглядел он настолько зловеще, что Эрвин при первой встрече отшатнулся и схватился за амулет.

— Не надо, — сказал Николас, удержав его за руку. — Он на нашей стороне.

— Вы уверены? — Эрвин не отпускал амулет.

— Он играет злодеев, — повторил Николас. — Это работа. Не характер.

Гастон раскланялся и улыбнулся так жутко, что Эрвин побледнел ещё больше.

— Он идеален, — сказал Николас.

В день праздника всё было готово.

Утром тыквы светились на каждом крыльце. Дети бегали в простынях, стучали в двери, набирали полные корзинки. Запах тыквенного пирога и жареных семечек плыл по улицам. Площадь гудела голосами, смехом, музыкой: кто-то играл на дудке, кто-то стучал в барабан, сделанный из пустой бочки и натянутой телячьей кожи. Солнце светило сквозь облака, и оранжевый свет тыкв смешивался с золотым светом осеннего солнца.

К полудню Николас вышел на площадь и объявил:

— Гильдия отправляется на озеро. Тренировка на воде. Вернёмся к вечеру.

Он сказал это спокойно, буднично, как говорил всегда. Никаких намёков, никаких ухмылок. Эрвин и остальные ученики ходили по двору гильдии, собирали вещи, сворачивали палатки, грузили телегу. Все видели, как они уходят по дороге к озеру, скрылись за деревьями и пропали из виду.

Город остался без магов.

После полудня на дороге появились они.

Сначала — звук. Шорох, скрежет, тяжёлый топот. Будто кто-то волочил по камням железо и кости разом. Стражники на стене — те, кто не был в сговоре, — переглянулись. Один из них, молодой парень по имени Финн, выглянул за стену и побледнел.

— Что там? — спросил второй стражник, Олаф.

— Скелеты, — ответил Финн. Голос был тихим, как у человека, который не верит собственным глазам.

По дороге, от леса, медленно шли фигуры. Белые, в ragged обрывках одежды и ржавых обломках доспехов. Десять человек, переодетых стражников, с нарисованными на лицах черепами и белыми тряпками на костях. Они двигались медленно, покачиваясь, опустив головы, и издавали звуки, которым Хальвард их учил весь день: хрипы, стоны, скрежет зубов. Впереди шёл Гастон.

Он был великолепен. Чёрная мантия, сшитая из старых занавесок, но выглядевшая зловеще. Бледное лицо, чёрные волосы, впалые щёки. Он поднял руку — и «скелеты» двинулись к воротам.

Город взорвался.

Крики, визг, топот ног. Женщины хватали детей и ныряли в дома. Торговцы побросали лавки и разбежались. Кто-то упал, кто-то споткнулся, кто-то влез на бочку и закричал: «Мёртвые идут! Мёртвые!» Грим, хозяин таверны, захлопнул дверь и запер её засовом. Госпожа Ильза высыпала печенье на улицу в панике и тут же за ним бросилась обратно.

Тобальд, как и было условлено, заперся в ратуше. Ставни закрыл, дверь заложил. Сел за стол, налил чай и стал ждать. Снаружи слышались крики и топот. Тобальд отпил чай и покачал головой. Он не улыбался — он хранил серьёзное лицо, потому что за окном мог кто-нибудь смотреть.

Блэк Джек и его двое — играли свою роль безупречно.

Блэк Джек и его двое подручных, Лиам и Седрик. Вместе они держали маленькое «дело» в углу города — три человека, которые называли себя гильдией и промышляли мелкой охраной, искали пути поднять свою репутацию и прославиться.

Когда «скелеты» вошли в город, Блэк Джек вышел на дорогу, вытащил меч и заорал:

— Ну всё, хватит! Кто лезет в мой город?!

Он замахнулся на ближайшего «скелета» — стражника Ульфа, который был на голову выше и вдвое шире. Ульф отшатнулся, размахивая тряпкой. Блэк Джек «ударил» — осторожно, плашмя — и «скелет» зашатался. Лиам и Седрик подбежали, размахивая дубинками, и начали «драться».

Бой длился ровно столько, сколько нужно, чтобы зрители — а зрители смотрели из-за ставней, из-за углов, из-за бочек — поверили. Блэк Джек «получил удар» по плечу и отступил. Лиам «упал». Седрик «отполз». Блэк Джек заорал:

— Отступаем! В подвал!

И все трое побежали к ближайшему подвалу, влетели внутрь и захлопнули люк. Из под люка донёсся голос Блэк Джека:

— Никого нет дома! Мы ушли! Навсегда!

Город затих. «Скелеты» стояли на площади, покачиваясь, и молчали. Гастон стоял в центре, подняв руку, и смотрел на закрытые ставни, на запертые двери, на пустую площадь с тыквами, которые всё ещё светились оранжевым светом.

Тишина.

И тогда из-за деревьев, со стороны озера, на дорогу вышел Николас.

За ним — вся гильдия. Десять человек в мантиях, с посохами, с серьёзными лицами. Они шли молча, не торопясь, и шаги их звучали на тишине, как удары молота по наковальне.

Николас остановился на площади. Посмотрел на «скелетов». Посмотрел на Гастона. Тот посмотрел на него — и не выдержал. Ухмыльнулся. Потом хмыкнул. Потом фыркнул. И расхохотался.

— Он раскаивается! — крикнул Николас, подняв руку. — Он больше не будет!

Гастон согнулся пополам от хохота. «Скелеты» начали снимать тряпьёе, вытирать краску с лиц, доставать из-под костюмов шлемы и броню. Ульф стянул с головы череп, нарисованный на мешковине, и оказался собой: румяный, здоровый, с гулким смехом.

Город молчал одну секунду. Две. Три.

А потом госпожа Ильза открыла дверь, выглянула, увидела смеющихся стражников — и всё поняла.

— Ах вы... — начала она, и не нашла слов, и тоже засмеялась.

Двери открылись одна за другой. Ставни распахнулись. Люди выходили на улицу, смотрели на «скелетов», на смеющегося Гастона, на Николаса с его невозмутимым лицом — и начинали смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом во весь голос. Кто-то ругался. Кто-то хлопал себя по лбу. Кто-то кидал в «скелетов» печеньями.

Грим вышел из таверны с пивной кружкой, посмотрел на Ульфа, который стягивал с себя тряпьё, и сказал:

— Я чуть бочку с лучшим пивом в подвал не спрятал. С вас бочка.

Ульф, всё ещё смеясь, поклонился:

— Бочка за бочку, хозяин.

Блэк Джек вылез из подвала с Лиамом и Седриком — грязные, помятые, с серьёзными лицами, которые тут же расплылись в улыбках.

— Мы держались, сколько могли, — сказал Блэк Джек, обращаясь к Николасу. — Лиам даже не актёр, а упал как настоящий.

— Я не актёр, — подтвердил Лиам, потирая колено. — Я реально упал. Там ступенька была.

Николас посмотрел на них. Лицо было серьёзным. Потом он сказал:

— Вы держались героически. Город вас не забудет.

Блэк Джек фыркнул, и все снова засмеялись.

Тобальд вышел из ратуши, ровный и спокойный, с кружкой чая в руке. Остановился на крыльце, окинул взглядом площадь, утыканную тыквами, расхохотавшихся жителей и стражников в полуснятых костюмах.

— Хорошо провели время? — спросил он.

— Отлично, — ответил Николас.

— Чай остыл, — сказал Тобальд и отпил. — Но я потерпел.

Праздник продолжался.

К вечеру, когда солнце село за деревья и тыквы стали единственным источником света, город собрался на площади. Тобальд распорядился разжечь костры — два, по бокам фонтана, — и вокруг них расставили лавки и бочки, чтобы сидеть. Стражники переоделись обратно в форму и теперь стояли с кружками, как ни в чём не бывало. Гастон, уже без мантии, сидел рядом с Гримом и рассказывал бродячие истории, которым никто не верил, но все слушали с удовольствием.

Когда огни костров стали ярче и тише, а смех — мягче, Николас поднялся на небольшую пригорку к северу от площади. Это было невысокое земляное возвышение, поросшее короткой травой, с которого хорошо было видно всю площадь. Вокруг пригорки стояли небольшие ларьки: фруктовый, с яблоками и грушами, ореховый, с мешочками жареных семечек и лесных орехов, и хлебный, с лепёшками и тыквенным пирогом. Из ларьков лился тёплый свет, и запах еды смешивался с запахом костра и осенних листьев.

Николас встал на пригорок, и площадь затихла. Не сразу — постепенно, как затихает волна, которая набежала на берег и откатывается. Люди поворачивались, смотрели, замолкали. Дети перестали бегать и сели на корточки у костров. Бренди в кружках остывал.

— Я расскажу вам историю, — сказал Николас. Голос был тихим, но в тишине площади его было слышно всем. — Не страшную. Но и не весёлую. Давно это было. Может, правда, может, нет. Судите сами.

Площадь молчала. Тыквы светились.

— В землях, далеко к югу от любого города, что вы знаете, есть пустыня. Бескрайняя, жёлтая, без конца и края. Песок, ветер, солнце, которое печёт так, что к полудню воздух дрожит, как вода на сковороде. Караваны идут через неё неделями, и если сбился с пути — не вернёшься. Песок всё засыплет, и ветер заметёт следы к вечеру.

— Но в этой пустыне есть оазисы. Зелёные пятна посреди жёлтой смерти. Пальмы, трава, вода. Редкие, как звёзды в облачную ночь, но есть. И в одном из таких оазисов, далеко на севере пустыни, стоял лагерь. Маленький: два шатра, костёр, несколько кочевников. И человек, который искал древние знания.

— Этот человек был магом. Не могущественным, но упрямым. Он читал свитки, которые другие выбросили, изучал руины, которые другие обходили. Он искал гробницу — гробницу воина, который жил так давно, что само его имя стало легендой. Говорили, что в гробнице хранятся каменные таблички с древними знаниями, которые забытый народ вырезал на камне, чтобы они пережили и его, и его врагов.

— Маг нашёл гробницу. Пещера в горе, заваленная костями и камнями, с входом, заросшим мхом и сухими корнями. Внутри было темно, сыро и пахло землёй. По полу ползали твари — большие, чёрные, с клешнями и панцирями. Они шипели, когда маг входил, но не напали. Может, потому что он был осторожен. Может, потому что они ждали.

— Маг прошёл по пещере, пока не упёрся в каменную дверь. На двери — знаки. Старые, стёртые, но всё ещё читаемые. Он прочитал их и понял: за этой дверью — то, что он ищет. Он толкнул дверь. Она не поддалась. Толкнул снова. Снова нет. Тогда он положил руку на камень и сказал слово, которое выучил из свитка, который все выбросили. Камень треснул. Дверь открылась.

— За ней была комната. Каменная, круглая, с низким потолком. Посреди — три таблички. Каменные, тяжёлые, покрытые письменами, которые маг не мог прочитать сразу. Он провёл в этой комнате несколько дней, расшифровывая. И когда он закончил — он узнал то, что изменило его навсегда.

— Таблички рассказывали о силе, которая живёт в самой земле, в самом камне, в самой воде и воздухе. Не магия, которую мы знаем — не заклинания, не формулы, не ритуалы. Другая. Древняя, как мир. Сила, которой владели те, кто жили здесь до нас, до наших отцов и отцов наших отцов. Сила, которая не подчиняется — она откликается. Если её уважать, она помогает. Если нет — уходит.

— Маг вышел из гробницы другим человеком. Не сильнее — тише. Спокойнее. Будто он услышал то, что всегда звучало вокруг, но что никто не замечал. Он вернулся в свой оазис, собрал вещи и ушёл. Куда — не знаю. Может, домой. Может, дальше. Может, просто туда, куда ему вело.

— А гробница осталась. Где-то в пустыне, за оазисами, за песками, за караванными путями. Если кто-нибудь найдёт её снова — может, и таблички ещё там. И знаки на двери. И твари с клешнями, которые шипят в темноте.

— Но это, может, и не правда, — закончил Николас и развёл руками. — Может, я всё это выдумал. А может, нет. Смотрите сами.

Он сошёл с пригорки и сел на бочку у костра. Площадь молчала ещё мгновение, а потом зашумела — зашуршали шепотки, зацокали языки, захлопали ладони. Дети подбежали к Николасу и начали тянуть его за рукав:

— А что было дальше? А твари? А таблички?

— Дальше — ничего, — ответил Николас. — История кончилась. Спросите у пустыни.

— А как спросить у пустыни? — не унимался один из малышей.

— Пойдёшь и спросишь, — сказал Николас. — Когда вырастешь.

Мальчик надул щёки и убежал к костру. Николас улыбнулся.

Праздник закончился поздно ночью. Костры догорали, тыквы тлели последними угольками свечей. Люди расходились по домам, несли спящих детей на руках, закрывали ставни, тушили фонари. Город засыпал.

Через пару дней всё вернулось на свои места. Украшения сняли — венки из рябины убрали, гирлянды из листьев разобрали, солому с площади вымели. Тыквы, которые ещё годились, убрали в погреба. Те, что не годились, скормили свиньям. Стражники переоделись в обычную форму и стояли на постах, как будто ничего не было. Гастон собрал свой нехитрый скарб, раскланялся с Николасом, с Тобальдом, с Гримом и ушёл по южной дороге, обратно в свой бродячий мир.

Но город после праздника не потускнел. Наоборот — он словно помолодел. Стены, с которых сняли украшения, казались чище. Площадь, без соломы и тыкв, выглядела просторнее. Фонтан в центре блестел, как новый. И даже рыба в озере, казалось, клевала лучше — может, потому что рыбаки были в хорошем настроении и не дёргали удочки.

Через неделю на огородах показались новые ростки. Тыквы снова — маленькие, зелёные, величиной с кулак, но уже обещающие вырасти. Женщины поглядывали на них и прикидывали: хватит ли на следующий пирог? Хватит ли на следующий праздник?

— Хватит, — сказала госпожа Ильза, взвешивая на ладони первый новый плод. — Хватит и ещё останется.

Город жил. Работал. Растил тыквы. Пёк пироги. Ловил рыбу. Ковал железо. И ждал — не беды, а следующего праздника. Потому что праздник — это когда все вместе, и все живые, и все рядом. А это, в сущности, и есть всё, что нужно.