Ничего серьезного

Глава 1

Зимой всегда была революция. Вечерами Ник возвращался заросший, с обветренной огрубевшей кожей, смачно хлопал Лику по заднице и скабрезно шутил. Виски многолетней выдержки его не интересовал, пил он только водку, и то морщился. Спирт, говорил Ник, лучший напиток. Сегодня напился, завтра попил водички и снова пьян. Она отказывалась наливать ему спирт, и он уходил обратно, снова напялив тяжелую плохо выдубленную куртку. Иногда пропадал дня по три. Вряд ли ему удавалось поспать хоть пару часов за это время, так что каждый из ледяных революционных дней оставлял на нем свой отпечаток.

Глубокие тени под глазами - несколько дней они удерживали мост, последнюю линию обороны у дворца. Топлива для костров не было, воду добывали, спуская ведро к черной даже в солнечном свете реке, зачерпывали, сколько могли, и накрывали рогожей, чтобы от холода не так ломило зубы. Вяленое мясо держали поближе к телу, согревая, иначе промерзшие жесткие полоски было невозможно разжевать. Все время шел мелкий колючий снег с дождем, острые льдинки царапали кожу до крови. Ник гадал, почему в мирные времена он гулял по этому мосту во время зимних королевских ярмарок, и снег тогда падал мягкими пушистыми хлопьями, никогда не нападал на него диким зверем, как сейчас.

Жесткие морщины у губ - пришлось прорываться к домам нового города, говорили, что там в каменных ловушках остались собранные для эвакуации дети, женщины и старики. И туда же направлялись вражеские отряды - крыши этих домов идеально подходили для высадки десанта, да и снайперам нравились причудливые башенки по краям. Оставалось все меньше времени, некогда было ждать помощи, и Ник, вопреки своим привычкам, взял командование на себя. Каждый убитый боец заставлял его стискивать зубы все сильнее... Когда они добрались до подвала, кровь плескалась у нижней ступени лестницы. Он так и не узнал, кто успел раньше них.

Обгоревшая щетина на левой щеке - с тех пор она росла с этой стороны только седая, хотя в черных волосах Ника не было ни единого просверка серебра. Это была ловушка. Кто-то с их стороны оказался предателем, он не догадывался, кто, да было и неважно, в живых остался только Ник. От прошедшей с левой стороны волны пламени растаял многометровый слой льда на земле, и она прогрелась так глубоко и прочно, что через несколько дней, проходя там, он увидел белые, голубые и сиреневые первоцветы, вылезшие посмотреть на неуместную весну. Прогалину суеверно обходили стороной, и вытоптать их было некому.

Ник не рассказывал ни одну из этих историй. Как и ту, в которой он стоял на носу лодки, идущей навстречу ветру несколько часов, отчего кожа его загрубела и оставалась холодной даже в тепле, словно мороз пробрался в глубину. Но он не решался отвести глаз от далекого маяка, боясь, что последняя надежда исчезнет. И ту, в которой он получил шрам-крест на виске - причудливый, красивый, нарисованный лучшим художником Ордена. Только не тушью, а раскаленным стилом.

Лика складывала эти истории из его криков по ночам, оговорок, рифм в новых песнях, теней на картинах, прячущихся за цветущими деревьями.

***

Огонь. Кофе. Желтые яблоки.

Каждый раз Лика раскладывает карты на прошлое-настоящее-будущее и ничего не меняется.

Языки пламени извиваются, сплетаются в картины, в которых ей видятся то ифриты с сияющими мечами, то кричащие ведьмы на кострах, то колесницы солнечных божеств, соревнующихся, кто раньше придет к финишу утра. Сегодня они рисуют пылающие руны в обгорелых ладонях. Лика быстро переворачивает карту и для верности накрывает ее рукой. Сердце бьется как сумасшедшее, в три раза быстрее тикающих часов на стене. За окном пустота белого снега, укутывающего дом в глухую вату. На кухне тепло и тихо, слышно только тиканье часов, но стук сердца пытается перекричать их. Это прошлое, Лика, не вспоминай его.

Посмотри на кофе.

Лика смотрит на чашку перед собой. На карте - ее точное отражение. Даже отсветы лампы на чашке точно такие же. Даже запах, чудится, идет от карты, а не от настоящей чашки. Гуща на дне чернеет подспудным страхом, укрытым иллюзией безвременья и покоя. Лика впервые замечает щербинку на краю чашки. Бабушка говорила, что нельзя пить из битой посуды, но почему? Лика не может вспомнить. Она встает и выплескивает кофе в раковину. Гуща на дне складывается в языки пламени, и Лика с размаху бросает чашку на пол. Белые осколки перемешиваются с остатками кофе в неразделимые черно-белые узоры. Где-то в доме хлопает окно, и сквозняк сдувает карту со стола.

Остаются только желтые яблоки. Золотые яблоки - они светятся, будто не свет лампы, а солнце отражается от глянцевых боков. Яблоки обещают, что однажды все будет хорошо. Так Лика толкует этот расклад, стараясь не помнить о несчастной Елене, о преданной Еве.

***

Однажды Ник вернулся еще засветло, неся на руках маленькую девочку, лет пяти-шести. Он долго не заходил в дом, стоял на крыльце и смотрел, как медленно опускается за холмы толстое оранжевое солнце, как золотятся на белом снегу дорожки света. Первое, что он сказал, отдав Лике спящую девочку, словно не замечая ее вопросительного взгляда:

- Знаешь, по-моему, там никогда не бывает рассвета или заката.

Он наклонился, зачерпнул грязной ладонью снег, долго рассматривал рассыпчатые хлопья. И добавил:

- А снег там черный или красный.

Лика перехватила девочку поудобнее. В отличие от Ника, та была чистой, даже волосы блестели. Она проснулась и посмотрела пронзительно желтыми глазами. Лика тихо ахнула.

- А, - Ник словно впервые заметил девочку. - Подобрал по пути обратно, на самой границе. Жалко, если убьют, такая красивая. Покорми ее там.

Он сразу пошел в ванную.

Лика и девочка смотрели друг на друга.

Утром Ника уже не было, зато девочка сидела за кухонным столом и ела желтое яблоко. Маленькие зубки надкусывали упругую кожу в темных пятнышках, сок брызгал, Лика смотрела, завороженная.

- Как тебя зовут? - спросила она.

- Я вырасту и отобью его у тебя, - ответила девочка.

Ник вернулся вечером, назвал ее Муркой и, кажется, искренне считал, что она кошка. Откладывал в блюдце кусочки курицы, ставил у холодильника. Девочка подходила, смотрела на него своими желтыми глазами и говорила:

- Красивый он у тебя. А будет у меня.

- Что "мурмур"? Холодная курочка? Давай подогрею! - сюсюкал Ник и ставил блюдце в микроволновку. Девочка брала еще одно желтое яблоко и хрустела им, нагло глядя на Лику. Потом съедала всю курицу и довольно жмурилась, когда Ник гладил ее по голове. Лика чувствовала тошноту.

Пару раз она пыталась сказать Нику, что это не кошка, а девочка, но тот только кивал - конечно, девочка. Славная пушистая девочка с полосатым хвостом. Рыженькая.

***

Когда революция заканчивалась, Ник возвращался насовсем - чисто выбритый, хоть и пах по-прежнему гарью, спиртом и табаком. Он снимал одежду перед домом и сразу сжигал ее, долго смотрел в огонь, и в его глазах отражались совсем другие костры. Доставал из кожаной сумки, с которой не расставался, подарки: серебряный портсигар, узкую бутыль с мандариновым самогоном, карманные часы с пятью стрелками и единорогом на циферблате, нож, выщербленный так, что край складывался в слово "свобода" - по крайней мере, он так утверждал. Лика не знала этого языка и этого алфавита, но даже и не думала проверять. Часы показывали нездешнее время, ей не удавалось даже вычислить длину суток того места, где он был. Нож, часы и портсигар она зарыла в винограднике, постаравшись забыть место, а самогон поставила на дальнюю полку в подвале к другим разноцветным бутылкам, уже покрывшимся жирной пылью.

Желтоглазая девочка-кошка стала приходить в их спальню под утро спустя несколько дней после его возвращения. Сворачивалась клубком в ногах, как настоящая кошка и спала до позднего утра. В отличие от Лики, которая сначала наблюдала за ней по несколько часов, не уставая. Потом стала читать - Ника будить не хотелось, но из книг в голове оседали только осколки смыслов, пепел метафор, клочки фраз. Потом она перечитывала те рассветные романы и удивлялась их живости и понятности. Тогда они казались ей сухой рисовой пылью, корявой древней философией.

Шрамы рассасывались за неделю, только ожоги держались дольше. Крест на виске был еще виден весной, но Ник не замечал его в зеркале. А может быть, это была только Ликина память, не отпускавшая ее гораздо дольше, чем его. Она снова учила Ника есть ножом и вилкой, ценить вкус соусов с северными травами, подкладывала на столик у кровати последние вышедшие книги и включала медленную музыку, на время спрятав все сборники маршей. К концу февраля Ник снова начинал носить шелковый халат, курить табак с Маруны и переставал кричать по ночам.

Тогда Лика начинала готовиться к весеннему карнавалу. Ник всегда брал ее с собой - она не знала названий мест, в которых они оказывались. Нежно-голубой, нарисованный на шершавой бумаге прозрачной акварелью город на воде, где весну встречали, одеваясь в белое, закрывая лица масками и вуалями. Грязный и шумный, горячий от ветра и пара из медных котлов средневековый поселок где-то посреди пустыни, в котором приход сезона дождей было принято встречать, разрисовывая голые тела яркими жирными красками. Остров, раскинувший шестнадцать мостов во все мыслимые стороны света, на мраморной площади в центре которого искрились шелковыми цветами дамы и кавалеры, исполнявшие сложный многочасовой танец. В этот раз он махнул рукой и предложил ей одеться на свой вкус, мол, подойдет все.

- И Мурке подбери что-нибудь! - добавил Ник, отправляясь на свою утреннюю прогулку. На излете этой зимы он перестал приносить ей первые крокусы, как делал всегда.

Лика зло посмотрела на желтоглазую девочку. Та усмехнулась:

- Я хочу такое же платье, как у тебя!

- Обойдешься! - прошипела Лика. - Раз ты кошка, наденешь розовую попонку и ошейник с колокольчиком!

Но совершенно не удивилась, когда вернувшийся с веткой истошно-желтой мимозы Ник вдруг хлопнул себя по лбу и, смеясь, предложил одеть кошку так же, как Лику. Она старалась не смотреть в сторону ухмыляющейся девочки.

Завтра начиналась весна. Весной Ника было любить легче.

***

Полежу еще немного и встану.

У меня утро там, красит оно нежным цветом? светом? старый уставший мир. Или это я устал, потому кажется, что и мир тоже?

А я устал. От весны устал, от крови, от друзей.

Раньше целовал на морозе потрескавшиеся губы - алые, розовые, малиновые, бесцветные, голубые. Потом уходил, а мне вслед улыбались, и из трещин на губах текла кровь - алая, бесцветная, голубая. Я думал, что целую разных, но возвращался, смотрел ей в глаза и понимал - это все ее губы. Только ни разу не смог ей это объяснить. Трудно объяснить что-то тому, кто уже все объяснил себе сам, оправдал тебя, обвинил себя и закрыл тему.

Раньше любил друзей - до самоотречения, когда вместо них в огонь, в свинцовый шквал, в грозу с высверками клинков. И теперь люблю, но устал. От радости при их виде, от того, что всегда поддержат, от того, что можно помолчать вместе. Пусть лучше накричат, не вернут долг, заткнут рот, когда возьму гитару и приготовлюсь спеть "нашу". Хватит меня понимать! Сделайте мне больно! Не хочу тыла!

Еще немного. Три минуты, вот только стрелка укажет на окно. И еще секундная. И встану.

Там весна. Там ветер пахнет ночью и свободой. Там столько зеленых листьев, что можно стать бессмертным от одного только запаха новой жизни. Там я снова стану молодым и сильным, забуду о боли и усталости, закричу, побегу, меняясь с каждым шагом, возвращаясь к началу мира. Утро раскрасит в сиреневый и золотой, а потом в рождение и радость, а потом в меня и в нее.

Через минуту.

Секунды утекающей старости, сорок пять, тридцать девять, двадцать одна... Десять - светлеет за окном, девять - слышно, как шумит ветер, восемь - чувствую его запах, семь - мышцы дрожат от предвкушения, шесть - сердце бьется быстрее и быстрее, пять - седина тает вместе со снегом, четыре - затягивается рана под коленом, три - из горла рвется то ли крик, то ли песня, два - память распадается на части, один -

Что же я лежу?

- Лика!

***

Летом всегда было море. Ник просыпался и целовал Лику солеными губами, смеялся, сгонял Мурку с кровати и встряхивал белые, как морская пена, как паруса, как знойное небо простыни. И наступало лето, охотясь за морем.

Начинали дуть влажные ветры, на крышу дома садились чайки. Лика готовила завтрак в короткой тельняшке и бросала чайкам куски хлеба, вымоченные в желтке. Летом Ник всегда был счастлив. Он сидел на крыльце, закрыв глаза и что-то негромко пел - ритмичное, как прибой, словно призывая море.

Лика приходила к нему, садилась рядом, клала голову на плечо и тоже закрывала глаза. Его пальцы поглаживали ее ключицы, нежно, нежнее ветра, касались лица. Тельняшка сползала, открывая ее плечи и руки для его поцелуев, похожих на брызги воды. Она обнимала Ника, каждый раз думая, что сейчас коснется горячей, поцелованной солнцем кожи, но кожа всегда оказывалась прохладной, как прозрачная вода жарким днем - ее хотелось касаться все чаще и чаще. Он обнимал Лику собой, невесть откуда взявшиеся песчинки растирались в пыль между их телами и растворялись вместе с одеждой. Тяжелое тело накатывало на нее как волна и отступало обратно, заставляя ждать следующего удара прибоя. Ритм бьющих в берег волн укачивал ее, белый свет под веками опрокидывался и разносил ее мысли по всему свету. Она видела океанские и морские, озерные и речные волны, чувствовала разницу и сходство между ними, разлеталась клочьями пены и переставала быть.

А когда вновь открывала глаза - Ник смотрел на нее и смеялся, а вокруг было море. Оно приходило на зов прямо к порогу и протягивало пенные пальцы. Лика гладила море по пушистой белой шерсти, а оно выбрасывало ей в ладони раковины, поросшие зеленью медные ключи и россыпь разноцветных округлых стекляшек.

Море оставалось на все лето. Когда Лике нужно было собирать сливы для пирога или гулять в лес, оно отступало немного, выпячивало хребет белопесочных островков, по которым можно было пройти. Если Лика не могла уснуть, оно билось в такт ее сердцу и успокаивающе шептало древние песни. В новолуние оно было спокойным, словно Луна и впрямь пропадала с небес и не требовала отчета, написанного полумесяцами волн. В такие дни Ник впитывал море в себя - глаза его становились бирюзовыми, дыхание пахло йодом, а по утрам он просыпался в соляной корке, которая осыпалась с него на пол спальни.

Летом девочка-кошка перестала спать. Всю ночь она сидела на пороге дома и смотрела светящимися глазами на море, в глубине которого перемигивались огоньки того же оттенка.

- Ну что ты? - спрашивал Ник вечером, выходя с чашкой чая посмотреть на закат. - Что ты грустишь, маленькая?

- Муррррмммр... - отвечала кошка.

- Скоро придет время, - слышала Лика.

- Море на тебя не нападет, не бойся, - смеялся Ник и гладил вздыбленную рыжую шерсть.

- Мяуууррррр! - сообщала кошка.

- Морю тебя не убаюкать, - говорила желтоглазая девочка и скалилась на Лику.

- Скоро придут рыбаки, я попрошу у них свежий улов для тебя. Любишь рыбку? - Ник чесал кошку за ухом и та жмурилась.

- Урррр... - сообщала она.

- Рыбаки принесут запах чужих стран, и ты не сможешь остаться дома, - шептала девочка почти неслышно, но Лика угадывала слова своей растущей тревогой.

С июля принимали гостей.

Первыми приплывали крепкогрудые русалки с золотыми, серебряными, медными хвостами, собранными из монеток разных стран. Лика накрывала маленький плотик клетчатой скатертью и выставляла на него сладости, любимые морскими девами. Русалки совершенно неприлично дрались за маленькие вазочки с молочным желе, в каждой из которой прятался сюрприз в виде орешка, мармеладного мишки или сахарной звездочки. И только в одной - золотая монетка. Той, которая доставала монетку, Ник торжественно выносил корону - золотую, серебряную или медную, в зависимости от масти русалки. Победительница получала право разрезать большой шоколадный торт и первой измазаться в нем от ушей до кончика хвоста. Смех, напоминающий бульканье, целый день разносился над маленьким пляжем с украшениями из морских звезд и кораллов, который море устраивало для этих пикников. На закате русалки собирались кругом, брались за руки и пели. Лика не знала их языка, но подозревала, что каждый раз это был иной язык. Зато знал Ник - он слушал внимательно, временами хмурился и становился все более задумчивым. Когда Лика расспрашивала его о смысле песен, отмахивался:

- О море, о свободе, о любви, о чем еще могут петь девчонки?

- О том, как он покинет тебя, - мурлыкнула желтоглазая кошка-девочка, когда Лика занесла в дом пустую посуду. Она так и не вышла к гостьям, просидев весь день на кухне, словно прячась. Все желтые яблоки в корзинке оказались надкусанными маленькими острыми зубками. Ник только повеселился - кошки не едят яблоки, бедная пушистенькая ревновала!

С наступлением темноты из мерцающего зелеными огоньками моря высовывались длинные толстые щупальца с присосками, обнимали русалок за талии, словно подвыпившие моряки проституток и утаскивали в глубину. Русалки слали воздушные поцелуи и засыпали от усталости, прильнув к жесткой коже щупалец.

Ржавая Армада воздвигалась на горизонте так же обстоятельно и неумолимо, как завоевывала своих врагов. Подошли два флагмана, загородив горизонт, возвышаясь исполинскими стенами до самых облаков. Штандарты Адмирала подняты были на обоих.

- Госссподи, да здесь-то кому он нужен, - проворчала Лика, но поставила доходить квас в огромной бадье - вряд ли сам Адмирал доберется до них, он делал это редко, но адъютанты непременно придут и будут шарить ищущими взглядами по всей кухне, пока она не отправит их в холодный подвал за гостинцем.

Несколько судов поменьше, всего лишь вполовину неба, окружили их плотным кольцом, выставив длинные тонкие орудия, как мушкетеры шпаги. Но эти шпаги были намного опаснее. Прибыли гражданские лайнеры, толстые, неповоротливые. И последним на буксире притащился Железный остров. Он единственный не соответствовал названию армады и был в самом деле железным, но еще не проржавевшим. Впрочем, Лика никогда не приближалась к армаде и не знала, в самом ли деле она склепана из ржавого железа или это такой боевой раскрас.

Только тогда к ним направились лодки с гостями. Генералы и адъютанты сразу ушли с Ником в библиотеку обсуждать стратегические дела - Ник потом долго отказывался рассказывать, какие. Но сдался под угрозой лишения десерта - на военном совете признали считать коньяк Южного Архипелага лучшим во всех обитаемых мирах.

Во второй волне были дети. Лика выдавала им корзинки и отправляла собирать вишню и абрикосы, сетуя, что одна не справится. К вечеру корзинки возвращались наполненными едва ли на четверть, зато мордашки были перемазаны вишневым соком. На Железном острове выращивали только самые необходимые культуры, и ей хотелось хотя бы раз в год позволить им наесться фруктов от души.

В третьей прибывали жены офицеров. У них была самая важная миссия - узнать новые рецепты со всех сторон света, которые Лика собирала круглый год, да еще и просила узнавать Ника. В прошлый раз хитом было желе из глубоководных водорослей, о котором рассказывали русалки. В этом она собиралась научить их салату из лотосовых корней. Говорят, недавно Армада разгромила острова просветленных лотософагов. Сами лотосы истребили, но в корнях не было галлюциногенов и их можно было есть.

С одежды гостей осыпались чешуйки ржавчины, дом пропах железом, неприятно напоминая Лике о зимних вечерах и возвращениях Ника в заскорузлой от крови одежде. Оружие - устрашающего вида широкие сабли и выкрашенные черным винтовки - оставляли у входа, временами тревожно поглядывая на жадные и любопытные пальцы моря, хватающие гостей за пятки. Но море вело себя прилично и возвращало арсенал нетронутым, хотя Лика кожей чувствовала, как ему хотелось сделать его ржавым не только по названию.

Это были всегда очень тревожные дни. Гости не доверяли хозяевам, хозяева старательно обходили острые темы в разговорах. И все равно никто не отказывался от этих визитов. Зачем-то Нику были нужны эти агрессивные вечные солдаты. Зачем-то Ник был нужен командованию. Детей и женщин никто не спрашивал, но именно они расстраивались сильнее всего, когда неделя гостевания подходила к концу. После отбытия Ржавой Армады весь садовый инвентарь приходилось менять - он заражался ржой как болезнью и даже мельхиоровые приборы на кухне пытались если не заржаветь, так хоть покрыться патиной.

***

С появлением желтоглазой девочки Лика перестала раскладывать свои пасьянсы, разноцветная толстая стопка карт лежала в дальнем углу ящика стола, для надежности прикрытая разрозненными листиками с рецептами блюд разных стран. Лика готовила их в начале осени, на большую ярмарку, там же и пополняла свою коллекцию. В преддверии августа, конца лета и ярмарки, а более всего - в преддверие прибытия рыбаков, Лика все чаще вспоминала про свое гадание, но девчонка вертелась в кухне почти всегда. Воровала кусочки мяса из приготовленных блюд, вызывая умиление у Ника и раздражение у Лики, неизменно надкусывала яблоки и не забывала напомнить:

- Он будет мой.

Лика молчала в ответ на провокации, но иногда запиралась в ванной, чтобы поплакать под шум текущей воды. Она боялась осени. И рыбаков.

На ее счастье - или несчастье - Ник ушел проверить дальние виноградники и позвал с собой Мурку. Девочка показала Лике язык и вильнула хвостом. Не зря - обычно Ник брал с собой Лику, а Лика брала скатерть, тяжелую корзину с булочками, сыром, мясом и вином и они устраивали маленький летний пикник под большим деревом, а потом любили друг друга, пока звезды богатой почти августовской россыпью не выпадали из небесных карманов.

Зато Лика разложила свой пасьянс. Прошлое - огонь. В огне кривились разверстые рты мучимых грешников, и в каждом из них она видела лицо Ника, хотя знала, что его-то там как раз нет. Настоящее - кофе. В дымящейся чашке оставалось совсем на донышке, уже были видны разводы гущи, по которым она могла бы погадать отдельно, но не стала. И без того было страшно. Потому что на будущее выпала кошка. Желтоглазая рыжая кошка, чинно сидящая на подоконнике, обвив лапами хвост.

Лика перерыла всю свою пухлую колоду - и не нашла карты с яблоками. Ей казалось, что карты с кошкой никогда там не было, и похоже, что теперь там не было карты с яблоками. Она уронила колоду из ставших бессильными рук, и россыпь судеб - корон, мечей, водопадов, книг, монет, сундуков, пряников, сигарет, лимонов, крепостей, таблеток, пистолетов, львов, мостов, чемоданов, сердец, пустышек, бокалов, туфель, елок, летучих мышей, фонарей, закатов, якорей, ослов, поездов, ворот, флагов, колец, мельниц и прочих символов светлого и темного будущего расстелилась перед ней пестрым ковром. Она присела на корточки и заплакала.

Лишь одна карта осталась валяться рубашкой вверх. Впервые Лика решила спросить судьбу про себя и загадала только эту карту. На все - прошлое, настоящее и будущее. И заодно, что делать. Она посмотрела в глаза насмешливому шуту, нарисованному на рубашке и перевернула... чтобы вновь встретиться взглядом с ним же. Перевернула снова - шут все так же улыбался, только улыбка стала более издевательской. И еще раз - он был с обеих сторон. Он отказывался отвечать - или отвечал слишком уж откровенно.

***

Рыбаки прибыли, когда Лика уже извелась и даже стала надеяться, что они решили пропустить ежегодный визит. Она проснулась от гортанных вскриков - они очень старались не разбудить "хозяйку", но их обветренные голосовые связки уже не были способны на тихие разговоры. Лодка причалила к самой калитке, и Ник прошел по островкам обнажившегося дна почтенно отступившего моря. Сначала говорили о неважном: как улов, сколько корзин серебристой незнакомой, но "вкусной, ах!" рыбы они привезли, передавали ящики с крупными мидиями, хвастались огромным, размером с добрую собаку лобстером и согласились отдать его за несколько бутылок вина с виноградников Ника. Потом распивали это вино со свежими устрицами и рассказывали байки про маяки-фантомы, блуждающие острова, живое море - Ник перемигивался с шуршащими за калиткой волнами, подводные города, которые видно у самого экватора, если вода достаточно спокойная, "Марию Селесту", "Арго" и "Летучего Голландца", которых видели недавно у пристани Тортуги, бессмертных пиратов, захвативших воды Английского канала на несколько веков раньше, чем положено.

Ник хвастался рыжей кошкой, не замечая, как отводят глаза самые просоленные старики и удивленно таращатся юнги, не понимая, почему он называет так ребенка.

Наконец дошло и до дела. Выволокли на палубу тяжелый сундук, распахнули - и Лика не стала смотреть дальше. Но уши не заткнешь, и она уже знала, что Ник обзавелся ажурным кувшином из неизвестного металла, кроваво-красной жемчужиной, веревкой, сплетенной из волос утопленниц и медальоном, который еще никому не удавалось открыть. Невеликий улов, но и он означал, что осень Лика проведет в одиночестве. Четыре разных мира и ни один не сулит спокойных каникул. Ник их и не любил, но ей хотелось путешествовать вместе, а он брал ее только в безопасные места. Впрочем, усмехнулась она, теперь у него есть верная кошка.

Которая вертится и вертится рядом с ним, толкает под руку, разливает стаканы с вином, презрительно смотрит на брошенную ей рыбку. Мяукает: "Время приходит...", щурится на солнце желтыми своими глазами и вообще довольна настолько, что Лика начинает беспокоиться и даже выходит из дома, хотя не любит этих посиделок с запахом рыбы. Но опаздывает.

Ник шагает на сходни, оборачивается, чтобы пожать руку всклокоченному высокому рыбаку в заштопанной в сотне мест куртке, улыбается ему, не замечая, что желтоглазая прыгает вслед за ним и толкает под колени. Несколько рук тянутся удержать девочку, которая вот-вот упадет в воду и не дают Нику удержать равновесие. Он падает, неловко подвернув левую ногу, и хруст, кажется, разносится мировым громом по всем мирам. Лика подбегает, когда уже все свершилось - Ник лежит в пенных волнах, окрашенных розовым, вокруг него столпились рыбаки, а его левая нога вывернута под неестественным углом. Где-то там, среди крови, заливающей все вокруг, торчит белое. Лику подташнивает - в основном от ужаса. Она не раз видела это наяву и во снах. Только наяву это случалось слишком давно - или весной, когда все раны возрожденного Ника зарастают мгновенно, а память его не удерживает таких мелочей. Во сне - последнее время почти каждую ночь. Она слишком боялась.

Желтоглазая девочка смотрит на нее спокойно - она так и осталась на лодке рыбаков. Лике хочется закричать, стащить ее за волосы и... Что она сделает пятилетней девочке на глазах у десятка суровых мужчин, которые не поймут, совершенно не поймут ни того, что произошло, ни того, почему "хозяйка" взбесилась из-за невинного ребенка.

- Я говорила, - сообщает девочка. - Время пришло.

Лика смотрит на едва шевелящиеся от безумной боли губы Ника. Теперь-то он слышит? Он проклинает эту дрянь? Или опять считает, что кошечка жалеет его и мурлычет утишающую боль песенку?

Море начинает отступать, как барышня в белых туфельках отступающая от ползущей к ней луже крови. Рыбаки спешно собираются, втягивают сходни, поднимают парус, пока дно не обмелело окончательно. Желтоглазая остается с ними. Машет Лике и ухмыляется.

Ник хрипло дышит, прикрыв глаза. Дело не только в боли. Когда он переводит взгляд на Лику, она видит, что он начинает вспоминать. И ей становится намного больнее.

***

Полежу еще немного и встану. Еще пять минуточек. Белый день и запах моря сменяется алым днем и запахом железа. Это все было.

Было тогда. Было потом. Будет.

Оно всегда будет. Не обмануть.

Бедная Лика, за что ей?

Яркий свет сменяется на тьму, тьма сменяется огнем, огонь сменяется слепящей болью, но в груди остается темнота. Под слоем которой - все тот же свет, который я потерял.

Навсегда.

Она думает, я не вижу.

Она думает, я не помню.

Она думает, я простил.

Что вечное мое наказание по весне не остается у меня в памяти.

Что я странствую по мирам за развлечениями.

Прячет мои игрушки, боясь, что однажды я останусь там.

Нельзя остаться там, где боль.

Где во всех глазах - отсветы пламени.

Только в твоих его нет, Анжелика, только в твоих.

Поэтому я всегда возвращаюсь. Я бы вернулся и в этот раз, я и вернулся.

Но за мной пришли.

Не надо было брать те часы.

Надо было запретить все часы.

Тиканье в тишине всегда как таймер бомбы.

Всегда как стук сердца. Живого.

Всегда напоминает.

Она думает, что я сошел с ума и глажу кошку. Думает, я не узнал Мару, глупый старый колченогий Ник.

Надеется, что я вылечился, что память забрала у меня и свет, и тьму, и огонь, что я стал ближе к золотым яблокам хоть на шаг.

Это не покой, любимая. Это не лечение. Это краткая передышка в бою.

Привет, Мара, привет, Мурка, как я мог не взять ее? Ее всегда носишь за плечами, неважно, сам или... Я предпочитаю - сам.

Зато у нас было это лето, Лика. Последнее море.

Дай я прикоснусь к тебе еще раз. Мой бальзам на раны, моя песня среди стонов. Ты всегда останешься со мной - даже там.

Мне больше не удается скрывать память, а значит мне больше не увидеть этого дома.

Память затянет меня неудержимо. Поцелуй меня последний раз, чтобы во всех иных поцелуях я чувствовал только твои губы.

Еще пять минут. Еще три. Еще одна.

Десять - капают целебные слезы на мое лицо. Девять - ты кусаешь губы, как будто я ласкаю тебя. Восемь - знаешь, мне понравились те новые желтые занавески. Семь - ты ужасно готовишь кофе, но я люблю его. Шесть - я спрятал под твоей подушкой подарок. Пять - положи мне руку на щеку. Четыре - уже темнеет или я уже спускаюсь? Три - красные отсветы, ты неправильно читала карты, они были впереди. Два - надеюсь, я тебя больше не увижу. Один - пора...

- Прощай.

***

Лика возвращается в дом. Лика ставит кофе на плиту. Лика смотрит в окно, стараясь не опускать взгляд на пятна крови на песке.

Проходит по кухне, дотрагиваясь кончиками пальцев до стола, плиты, гладит стену, чувствует тепло дерева. Задергивает занавески, потом раздвигает их обратно. Ставит чашку Ника в раковину. Убирает масло в холодильник. Садится за стол и разглаживает скатерть перед собой. Часы на стене тикают в такой пронзительной тишине, что слышно, как перескакивает минутная стрелка.

Лика вскакивает, срывает их и бросает на пол. Стекло бьется, стрелки и шестеренки разлетаются по всей кухне.

Глаза у Лики сухие.

Она гасит свет и поднимается в спальню. Заправляет постель, находит под подушкой серебряную цепочку с маленькой шестеренкой на ней. Долго смотрит, потом надевает на шею. Открывает шкаф, поднимается на цыпочки и достает с верхней полки длинную коробку, заклеенную скотчем. Ломая ногти, сдирает его. Снимает крышку, достает оттуда белые крылья, снимает футболку, прилаживает их к лопаткам, открывает окно. И взмывает ввысь.