Нежить

Глубина

Из глубины взываю к Тебе, Господи.

Господи! Услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих.

Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония,- Господи! Кто устоит?

Но у Тебя прощение, да благоговеют пред Тобою.

Псалом 129

Притормозив на светофоре, Марина сбросила очередной звонок от матери. Последнее время с ней было невозможно. Каждый разговор начинался с поучений – «Бога за тридцать серебреников продала!». «Не за тридцать, побольше» - думала Марина, но благоразумия хватало промолчать. Еще полгода назад она была истово верующей христианкой и водила кисточкой в иконописной мастерской при монастыре. Длинная коса, юбка в пол – все прилагалось. А потом, по мнению матери, поддалась наущению бесов, бросила иконы и уехала в Москву расписывать дома толстосумов.

Матери она сказала, что едет за нормальной жизнью, что в двадцать пять лет хочется носить джинсы в обтяжку и ловить на себе мужские взгляды, а не киснуть со старухами-монашками. «И в монастырь я не уйду, не надейся!» - бросила она задыхающейся от возмущения матери, собрала чемодан и уехала из захолустного городка.

Но дело было не в джинсах и не в мужчинах, не в надоевшей косе и пустой гречке на ужин. Дело было в мальчишке в коротких белых носочках. Ей до сих пор снились его выгоревшие вихры и наклейка на руле самоката – Микки Маус. Но она никому не могла об этом рассказать.

Это была первая поездка в родное захолустье за полгода разгульной жизни в Москве. Марине стало стыдно – мать пожилая, одинокая, она не виновата, что у дочери случилось короткое замыкание в мозгах. Она выслушала очередную порцию наущений, забила пару пакетов продуктами и поехала в родное захолустье. Голубой май рвался в открытое окно запахами молодой листвы и влажной земли, и все вокруг было так зелено и свежо, что Марина ненадолго забыла тяжелое чувство, которое вызывала в ней поездка. Она старалась не думать и об утренней тошноте и том, что за этим стоит, подставив лицо весеннему ветерку.

На полдороге ей захотелось в туалет, и подъезжая к городку, Марина поняла что не вытерпит. Она притормозила у придорожного кафе «Сказка», знакомой ей мерзейшей забегаловки для дальнобоя.

Марина залетела в зал и припустила к туалету, бросив на ходу официантке за стойкой:

- Я обязательно что-нибудь закажу! Как выйду, закажу!

Та ответила испуганным и отчаянным взглядом, что может и озадачило бы Марину, если бы ее мочевой пузырь не разрывался. В кабинке не оказалось ничего – ни туалетной бумаги, ни мыла, ни бумажных полотенец, ни сушилки для рук. Марина выругалась и отерла мокрые руки о джинсы. Мерзко воняло душной тухлятиной, и, выходя из туалета, она едва сдержала рвотные позывы.

Небольшой зальчик, который она помнила по липким клеенкам и дешевым шатким столиком, оказывается, отремонтировали. «Сказку» стилизовали под дайнер – американское придорожное кафе. Теперь здесь стояли кожаные диванчики, а стены были увешаны черно-белыми фотографиями Мерилин Монро, Элвиса Пресли и Фрэнка Синатры. Все это смотрелось бы неплохо, будь здесь хоть немного чище. Официантка за барной стойкой, полная тетка непонятного возраста, в невероятно грязном форменном халате с коричневым от грязи воротничком, передала ей папку с меню и ламинированную бумажку с напитками.

Столики протирались кое-как – Марина увидела бурые разводы на столешнице, салфеток не было и в помине. Но, тем не менее, кафе не пустовало, на соседнем диванчике безразлично смотрел в окно мужчина слегка за пятьдесят, одетый в засаленную клетчатую рубаху, за ним хихикала девчонка, склонившись над смартфоном и прикрыв глаза ладонью, как козырьком. В конце барной стойки на высоком стуле крутил пустой стакан полицейский, чья форма тоже была заляпана чем-то бурым, около смеющейся девчонки обхватил голову руками парень в серой от грязи, когда-то бывшей белой футболке. «Какой-то слет грязнуль» – подумала Марина.

- Дайте мне просто кофе, - улыбнулась она официантке.

Та бросила короткий взгляд на кофе-машину – в колбе намертво засохла коричневая пыль – и не сдвинулась с места.

- Ну ладно. Тогда ничего не надо, - вздохнула Марина и приподнялась, взявшись за сумочку.

Мужчина в грязной клетчатой рубашке улыбнулся Марине, живо поднялся и пересел к ней на диванчик.

- Погоди, - тихо сказал он. – Ты должна выпить кофе.

Марина напряглась и снова попыталась встать. На этот раз мужчина взял ее за руку, а сзади на плечо легла чья-то ладонь.

- Выпей кофе и не ори, - тихо произнес ей на ухо женский голос сзади.

Марина скосила глаза и увидела рыжую, коротко стриженую женщину чуть за сорок. Официантка поставила на стол кофейную чашку с водой, и Марина почувствовала, как желудок проваливается вниз. «Чокнутые. Они все тут чокнутые». Чтобы не злить сумасшедших, она пригубила воду, молясь, чтобы туда ничего не подсыпали.

Мужчина выпустил ее руку и тихо, едва шевеля губами, произнес:

- Делай вид, что пьешь кофе. Когда мы притворяемся, они не реагируют.

Марина не спросила, кто «они». Она подула на воду, как будто пила горячий кофе, и мужчина одобрительно кивнул.

- Молодец, хорошо. Меня зовут Николай.

- Марина.

- Послушай, Марина, мы не сумасшедшие. Но ты, конечно, не поверишь, пока сама не увидишь все. Как только допьешь кофе, ты бросишься отсюда вон. Мы не будем тебя удерживать. Помни одно – не беги сразу к машине. Осмотрись. И если что – быстро обратно в кафе. Только здесь безопасно. Ты поняла?

Марина молча кивнула. Николай посмотрел на нее с грустью и сказал:

- Помогай тебе Бог, девочка.

Марина осторожно поднялась, каждую минуту ожидая нападения, но никто не тронулся с места. Девушка продолжала посмеиваться, нависая над телефоном, полицейский безразлично держал пустой стакан у губ, а официантка тупо, без выражения, смотрела вдаль сквозь стекло.

Марина толкнула дверь, готовая припустить к машине так быстро, как только сможет, но неожиданно задохнулась и сжала веки. В лицо пахнуло необыкновенным жаром, как будто она засунула голову в духовку. Кроссовки противно чавкнули, погрузившись в расплавленный асфальт, и Марина вскрикнула – небольшой ветерок ощутимо обжег кожу.

«Что за чертовщина?» Безумное место, надо отсюда выбираться. Марина поспешила к машине, стараясь не обращать внимания на дымок от плавящихся подошв. Голые ветви деревьев тоже дымились, и на глазах Марины одна из веток вспыхнула открытым огнем. Коснувшись ручки авто, Марина зашипела от боли – та была раскалена как сковородка, пришлось снять куртку и через нее открыть дверцу. В салоне легче не стало, кожа сиденья была так горяча, что сидеть можно было на грани терпения. Марина вставила ключ, и тут же услышала скрип. Подняв глаза, она завизжала: парковку пересекало существо на низкой тележке, отталкиваясь от раскаленного асфальта руками. Оно отдаленно напоминало голого человека, распухшего, словно утопленник, желеобразного. Плоть цвела ожогами – вздувшимися пузырями, которые лопались прямо под взглядом Марины, багровыми пятнами, сочащимися сукровицей. Некоторые участки кожи почернели и обуглились. Огромная задница колыхалась при каждом движении, жирные сиськи лежали на платформе, стиснутые мощными предплечьями. Касаясь раскаленного асфальта пухлыми ладонями, тварь оставляла ошметки прилипшей дымящейся плоти. Глаз не было видно за вздутыми распухшими веками, но существо как-то находило путь, потому что двигалось явно к Марине. Она вскрикнула, захлопнула дверцу и вставила ключ зажигания, но машина молчала. Марина проворачивала снова и снова – безрезультатно. Тварь почти доковыляла до машины на своей скрипучей тележке, и Марина, не выдержав, выскочила из авто и побежала обратно к кафе.

Посетители встретили ее почти равнодушно, только Николай грустно кивнул и обтер потное лицо ладонью.

- Помогите! – закричала она. – Там… Там…

- Сядь, выпей еще водички, - он придвинул стакан к Марине. – Ладно хоть вода есть.

- Какая блин водичка?! Там какой-то ужас! Вы что, не видите?? – она махнула рукой в панорамные окна и осеклась – за стеклом был все тот же зелено-голубой майский пейзаж.

Со своего высокого стула встал полицейский, пересек зал и свистящим злым шепотом сказал:

- Заткнись, сука. Из-за твоих воплей они сбегутся.

- Сядь, сядь, - по-отечески тепло произнес Николай. – И правда, не надо шуметь.

Полицейский больно нажал Марине на плечо, и ей пришлось сесть на свое прежнее место.

- А что там было? – с интересом спросила рыжая, вставая на своем диванчике на колени. – У всех по-разному.

- Лера, нашла время! – встряла официантка. – Дай ей в себя прийти.

Николай вынул пачку сигарет, жадно сделал первую затяжку.

- Еще одна осталась, - с сожалением сказал он. – Берегу. Как тебя зовут?

- Марина…

- Слушай сюда, Марина. Ты крепко влипла – это факт.

- Что… что тут происходит? – пролепетала Марина, чувствуя себя, как в дурном сне.

- Кто б знал… - усмехнулся Николай. – Не знаю, что ты там видела, у нас у каждого своя картинка. Входим в кафе, выходим – попадаем в какой-то пиздец. Ад, параллельная вселенная, массовые глюки, называй как хочешь. Когда я вышел первый раз из этого чертового кафе, то увидел свиные туши. Ряды свиных туш, уходящие вдаль, до горизонта. Они двигались на специальных подвесах, к фуре своей подойти не смог. Сбили с ног, начали падать сверху. Я еле вылез, думал, мне кирдык. Не так-то легко скинуть с себя две свиные туши, оказывается. Полз по кучам мяса, карабкался, хорошо хоть, вход не завалило. Пришлось прыгать с горы туш, ногу подвернул. Потом месяц встать не мог, ладно хоть, не перелом.

- Месяц?! – потрясенно спросила Марина. – А всего вы тут сколько?

- Кто как. Я – четыре месяца. Дольше всех Снежана, она уже полгода, – он мотнул головой на официантку в замызганном розовом халате.

- Боже… - может, это галлюцинация? Газ какой-нибудь из трещины выходит... Не знаю… - простонала она.

- Вряд ли. Если бы это был газ, отравление или что-то в этом роде, рано или поздно приехали бы спасатели.

- А связь? Здесь ловит связь? – вскинулась Марина и полезла за мобильным в сумочку.

- Ловит, - откликнулась официантка. – Но толку-то от этого…

- Надо позвонить! Позвать на помощь!

- Вон, позвали уже одного, - лениво откликнулась рыжая Валерия и кивнула на полицейского. – Несколько раз приезжали, наш блюститель сослуживцев вызывал. А в «Сказке» только он. Остальных мы видели на парковке, доходят до дверей и опа! Попадают в обычное кафе, а не сюда!

- Короче, если ты кого-то вызвонишь сюда, то он войдет в кафе «Сказка», где есть кофе и еда. А если попадет сюда – то нам от этого толку никакого, – подытождил Николай, с сожалением высасывая последние капли никотина из догоревшей сигареты. – А ты что за дверями видела?

- Жара адская, как в печке, уроды какие-то обожженные на тележках, - коротко описала Марина.

- Ну, уродов у нас и тут хватает, - тихо сказала Лера и посмотрела на полицейского, вновь сгорбившегося над пустым стаканом. – У Стаса самый странный вариант – ничего. Полный ноль!

- В смысле?

- В прямом. Выходит из кафе – вокруг как пустой лист Ворда. Говорит, за дверями ослепительная белизна и все. И в этой пустоте – кафешка, будто в 3-Д редакторе нарисованная без фона. Когда он ушел, мы уж думали, не вернется – его два дня не было. Оказалось, он ушел от «Сказки» так далеко, что перестал ее видеть, а ориентиров никаких. Вот и блуждал наугад, прежде чем к нам вернулся. Чуть не погиб, поброди-ка два дня без воды. С тех пор сидит сиднем на своей табуретке, стакан из рук не выпускает. По-моему, еще немного, и крышка у него съедет, как у нашей Чокнутой. Пистолет бы у него отобрать, только кто сунется…

- О боже… – простонала Марина.

Девушка над телефоном снова засмеялась, и Марина изумленно посмотрела на нее. Смех становился все громче, наконец, девчонка запрокинула голову, не в силах сдерживаться, и шлепнула ладонью по столу.

Валерия подсела к ней и обняла за плечи:

- Тише, детка, тише…

Марина увидела юное, свежее и совершенно безумное лицо девчонки. Слюни заливали ей подбородок, бессмысленно выпученные глаза таращились по сторонам, ничего не осознавая. Она икала от смеха, а Валерия гладила ее по плечу.

- А с ней что? Что она увидела?

- Мы не знаем, - пожал плечами Николай. – Она вылетела отсюда совсем как ты, потом вернулась и начала беспрерывно плакать, не говоря ни слова. Потом залилась смехом, но мы из нее так ничего и не вытянули.

- Мы сдохнем здесь, - безразлично сказала Снежана. – Это все бессмысленно.

Марина снова рванулась к дверям – не может быть, это просто морок, галлюцинация. Сейчас она выйдет от этих сумасшедших и попадет в весну и май. Но в лицо ей снова пахнуло раскаленным воздухом, и, прежде чем закрыть дверь, Марина увидела, что тварей стало три, и все они повернулись к кафе, как только распахнулась дверь.

- Ну что, все нормально? – усмехнулся Стас.

Марина почувствовала, как к горлу подступила тошнота, ноги задрожали в мерзкой слабости. Она рванулась в туалет, зажимая рот рукой. Наклонившись над унитазом, Марина отплевалась, но спасительная рвота так и не произошла. Такое случилось уже второй раз за месяц, и она спрашивала себя, что это – посыпалось здоровье из-за наркоты или… Про «или» не хотелось даже думать.

Марина вышла из кабинки, вытерла рот и руки носовым платком, и снова почуяла тошнотворный запах, шедший откуда-то из недр коридора. Сзади должен быть служебный выход из этой забегаловки... Может, там удастся выйти? Хотя вряд ли люди, просидевшие взаперти несколько месяцев, не попробовали бы… Но Марина все же осторожно прошла по короткому коридорчику, толкнула дверь подсобки и увидела несколько разорванных черных мусорных пакетов, прикрывающих зловонную кучу. Марина приподняла край пакета, тут же выпустила его и завизжала – под черным полиэтиленом лежал труп девушки, весь в зияющих ранах. Синий, залитый бурой застывшей кровью труп. Под ним, кажется, был еще один, раздувшийся настолько, что невозможно было понять, мужчина это или женщина. На вопли Марины прибежала Снежана и Валерия, и Снежана всплеснула руками:

- Господи, чего ты тут шарахаешься… Думала, можно выйти через задний ход? Там все то же самое. Мы не идиоты тут!

- Кто это?! – кивнула Марина на черную кучу. – Вы ее убили?!

- Да на кой черт нам ее убивать! Это Верка, - ответила Валерия. – Мы выставляли тело на улицу, но это привлекает старух. А Леху, того что под Веркой, старухи укокошили.

- Старух? Каких еще старух?

- Увидишь еще, - махнула рукой Снежана. – Лучше о них не говорить. Разговоры о них тоже их привлекают.

Вернувшись в зальчик, Марина отпила мерзкой, воняющей ржавчиной воды. Снежана, не глядя на Марину, тихо пояснила:

- Верка здесь два месяца проторчала. Сказала, что сдохнет, но здесь не останется. В ее варианте, как только она выходила из «Сказки», все тело начинало покрываться порезами. Просто сами собой появлялись на теле. И чем дальше – тем глубже порезы. Она ушла, а когда вернулась, было уже поздно – такое кровотечение началось, нечем было остановить. Да и некому, врачей среди нас нет.

- А ты кто, девочка? Может, ты врач? – мягко спросил Николай.

- Я художник… Настенная роспись.

- Мда, нужный здесь человек, - усмехнулся Стас. – Едой мы с тобой делиться не будем, имей в виду!

- Из продуктов остался один пакет пельменей на полкило, - вздохнула Снежана.

- Мы тут на голодном пайке. С месяц как жратву экономим, - сказал Николай. – Все, что есть в кафе, подъели.

- А ваши родные? Как вы им объясняете, что торчите тут? – спросила Марина. – Неужели они не обращаются в полицию из-за вашей пропажи?

- Нет, - ответила Валерия. – Если звонить родственникам, всегда попадаешь в тот день, когда зашла в «Сказку». На следующий день приходится родне рассказывать ту же историю, и они, конечно, думают, что мы по дороге напились или сошли с ума. Так что бесполезно. Я звоню иногда дочери, узнать как дела, просто услышать ее голос. Она всегда рассказывает одно и то же – вечно про вечный экзамен по математике.

- Это безумие, - прошептала Марина и сжала лицо ладонями. – Это не может быть правдой.

Снежана усмехнулась:

- Ничего, привыкнешь. Все рано или поздно привыкают… А те, кто не привыкает, заканчивает, как Верка.

- Кормить мы тебя не будем, - отозвался из своего угла Стас.

- «Мы!» – возмущенно воскликнула Снежана. – Вообще-то кафе мое, и жрачка моя!

Стас показал ей средний палец и снова уткнулся в свой стакан с водой.

Марина вдруг спохватилась и привстала на диванчике:

- У меня в машине есть пакеты с продуктами! Я везла матери!

- И ты готова за ними сгонять? – с издевкой произнес полицейский.

- Ну… эта тварь не особо быстрая на своей тележке. Я могу попробовать.

Николай перегнулся за стойку бара и протянул ей огромный нож:

- На, на всякий случай.

Случай не представился – когда Марина открыла двери, в лицо ей полыхнуло таким жаром, будто она нагнулась над костром. Она почувствовала запах жженого волоса – кажется, опалило ресницы и брови. Верхушки деревьев полыхали, дымилась трава. Марина успела заметить багрово-коричневых, поджаренных тварей, ползающих по парковке на своих колесиках. Заметив, что дверь открылась, существа шустро задвигали руками, направляясь ней. Она отшатнулась и захлопнула дверь.

- Там печка… я не смогу выйти, я просто сгорю, прежде чем дойду до машины… - обреченно сказала Марина.

Снежана застонала и обхватила голову руками.

- Мы точно сдохнем от голода.

Марина задумчиво произнесла:

- У Стаса – ничего, у Николая – свиньи. Какие еще варианты? Что у тебя, Снежана?

- Крест, - усмехнулась официантка. – Когда я выхожу из «Сказки», вижу огромный металлический крест с орнаментом. И на нем распят лысый парень с выпущенными кишками. На каждый мой шаг он щелкает зубами, и от его клацанья мне хочется сдохнуть. В прямом смысле. Мысли мутятся, и единственное, о чем я могу думать – это о самоубийстве.

- У меня метель, - сказала Лера. – Ни черта не видно на расстоянии вытянутой руки. Холод адский. Из снега торчат отрубленные замерзшие руки… а может, и не отрубленные, под снегом не видно.

Кирилл вытащил наушник из уха:

- А я попадаю в шкаф. Обычный шкаф с одеждой.

- Можешь выбить заднюю стенку? – спросила Марина.

- Не могу. Во-первых, у меня клаустрофобия, я теряю способность соображать. А во-вторых, в шкафу есть… зубы.

- Зубы?!

- Ну, я их не вижу, но чувствую укусы.

Кирилл задрал майку и показал багрово-синюшные потеки на животе.

- Тогда выйти за продуктами сможет только Стас, - сказала Марина. – У него самый безопасный вариант.

Полицейский мрачно посмотрел со своего стула на Марину, и под ее тяжелым взглядом по ее спине пробежал холодок.

- И как же я, интересно, попаду в твою машину, если не увижу ее?

- Я буду тебя направлять по телефону. Мы ведь видим все перемещения по парковке через стекло.

- Но твоей машины в моем мире просто нет.

Марина пожала плечами:

- В твоем мире нет, а реально она есть. Наши варианты перекрещиваются в реальности. В любом случае для тебя это не опасно, пока кафе в пределах твоей видимости, в отличие от нас всех.

Стас подумал, потер подбородок и кивнул.

- Пожалуй, может сработать. Диктуй номер, – он взял смартфон.

К панорамным окнам прильнули Снежана, Николай и Марина. Девчонка продолжала тихо всхлипывать, а Лера отвернулась, сжав кулачки.

- Пять шагов влево… Пять вперед… Стоп. Чуть правее, еще десять шагов вперед. Стой! Руку ниже… еще ниже… Хватай! Мимо…

Это было похоже на попытку захватить в игральном автомате плюшевого зайца. Наконец, Стасу удалось схватить ручку, и он замер, ожидая указаний. Николай шумно вздохнул – пакет оторвался от сиденья, когда полицейский поднял сжатую в кулак руку.

- Я не чувствую веса! – послышался в динамике его голос.

- У тебя получилось! Мы видим, как ты несешь пакет!

- Хоть бы вышло, - прошептала Валерия, не поворачиваясь к окну.

Дверь в кафе открылась, и на пороге появился Стас, охнувший, когда пакет потащил его весом вниз.

- Получилось! – подпрыгнула Марина и протянула руку к продуктам.

Стас, не обращая на нее внимания, поставил пакет на столик и начал в нем копаться.

- Э! Это вообще-то моя еда! – возмутилась Марина.

- Наша, - мрачно поправил ее полицейский.

Он вытащил два батона колбасы в вакуумной упаковке, нарезанный хлеб и, не глядя ни на кого, пошел на свой насест на барном стуле. Снежана проводила его ненавидящим взглядом. Марина разложила на столике продукты – связку бананов, пачку кофе, две банки тушенки, упаковку спагетти, сахар и сушки.

- Кофе! Ура! – захлопала в ладоши Лера.

Кофе сварили прямо в чайнике, и пока закипала вода для спагетти с тушенкой, Лера поила кофе безумную девчонку. Обедать сели за одним столиком, потеснившись на двух диванчиках, лишь Стас, не глядя ни на кого, поедал бутерброды с колбасой, сидя на своем высоком барном стуле.

- Почему он такой? – вполголоса спросила Марина.

- Менты, - скривилась Лера. – Когда они другими-то бывают. Козлина.

- Как вы тут все оказались? Я к матери в кои-то веки решила заехать… сама в Москве живу.

- Я дальнобойщик, пожрать зашел, - вздохнул Николай. – Повезло так повезло.

- Я стопил, - подал голос Кирилл. – Решил перед сессией по области помотаться.

Лера протянула ложку со спагетти Чокнутой, и та, продолжая всхлипывать, послушно открыла рот. Они ели немудрящий обед из макарон с тушенкой, пили кофе, наливая его из кастрюльки, и Марина на минуту забыла, в какой переплет попала. Лера улыбалась, Николай травил байки из жизни водилы. Это было почти уютно, почти по-семейному. Мать считала всех ее друзей грешниками и не позволяла никого водить домой. Да и друзей то почти не было, а те, что были, быстро отвалились – им было с Мариной скучно. А в Москве она собрала столько грязи… Не было ни одного теплого или просто не стыдного воспоминания. Если только Димка…

Николай, сидя рядом с Мариной, вполголоса объяснял правила – надо делать вид, что все в порядке. Просто посетители в простом кафе. Разговаривать в полный голос можно только о всякой ерунде, о которой могут поговорить случайные посетители кафе. Обсуждать этот ад можно вполголоса, а то и вообще шепотом. Кричать, громко плакать нельзя, иначе придут «они». Кто такие «они», Николай, как и Снежана, отказался объяснять:

- Чем больше о них говоришь, тем чаще они приходят и дольше остаются. Сама увидишь, если не повезет.

Когда стемнело, Лера сдвинула два диванчика и легла вместе с Чокнутой, накрывшись курткой. Остальные тоже расстелили найденные в кафе шмотки – синие рабочие халаты и спецовки. Марина полежала несколько минут, глядя на полосы света от проезжающих машин. Остальной мир никуда не делся, он все так же жил, не обращая на застрявших в «Сказке» никакого внимания. Марина не заметила, как провалилась в сон.

Разбудил ее тихий звук, еле слышное шуршание. Она чуть приоткрыла глаза и через ресницы увидела, как Стас крадется за барную стойку. Ночная тишина полнилась храпом Николая, громко сопела Снежана. Лера спала, обняв чокнутую девчонку, которая продолжала всхлипывать и во сне. Стас выпрямился и посмотрел прямо на Марину.

- Ты не спишь, я вижу. Можешь не притворяться, - громко прошептал он.

Марина открыла глаза и тоже шепотом спросила:

- Еду воруешь?

- Не ворую, просто беру, - пожал плечами Стас. – Не хочу до громкого скандала доводить. Опять начнутся вопли, пистолет выхватывать… К чему?

- Это гадко, - сказала Марина очевидное.

- Тут каждый сам за себя. Мой шанс выше – я молодой и сильный.

Заворочалась Чокнутая, отбросила с себя Лерину руку и вдруг открыла глаза – большие, черные, горячие. Похлопала густыми ресницами, пялясь на Стаса, и вдруг заголосила, забилась на диванчике. Мигом проснулись все в кафе, Николай вскочил на ноги, сонно моргая.

- Черт, заткни ее! – кинул Стас Лере. – Она нас выдаст!

Марина захлопала глазами – общий страх передался ей, и он почувствовала, как кожу покрывают противные пупырышки. Лера обняла Чокнутую, гладя ее по голове, причитала что-то ласковое и нелепое.

- Не бойся девочка, не бойся, моя хорошая... Все хорошо.

- Бляяядь… – протянул Николай, всматриваясь в темноту за пределами освещенной парковки. Марина проследила за его взглядом и чуть не заорала – из черноты ночи шла страннейшего вида женщина. Высокое тощее создание в мини юбке, выставлявшей напоказ дряблые ноги с выпуклыми коленными суставами, под кожей змеились черные варикозные вены. Загребая длиннейшими каблуками, она тащилась по асфальту, издавая тошный стук металлических набоек. Когда-то белые туфли покрывали бурые разводы, дерматин отслаивался. Старуха была одета в откровенное платье с оголенными плечами и глубочайшим декольте, ее дряблые висячие груди болтались в чашках, не наполняя. Старческие пигментные пятна цвели на жеваной шее, на которой висели пластиковые дешевейшие пошлейшие бусы. Плохо покрашенные в рыжий седые сальные волосы были приглажены и плоско лежали на черепе.

- Черт! Все по местам! – скомандовал Николай.

- Что? Что происходит? – Марина повертела головой.

- Садись и делай вид, что просто сидишь в кафе и просто пьешь кофе. Чем лучше изображаешь посетителя кафе, тем быстрее они уйдут, - быстро проговорила Снежана, схватила стакан и начала протирать его грязным полотенцем.

- Они?!

Лера показушно-расслабленно закинула руку на диванчик и сунула Чокнутой в руку чашку.

- Пей кофе! – громко шепнула Марине официантка.

Та послушно взяла пустую чашку и начала прихлебывать воздух. Николай читал замызганную рекламную газету, повернутую верх ногами. По лбу его ползла капля пота. Стас остался сидеть спиной к витринному окну, поедая консервы из открытой банки. Кирилл жевал конец коктейльной трубочки, опущенной в высокий стакан.

Марина скосила глаза на окно – старуха дотащилась до «Сказки», и начала деликатно, словно хирург больное место, ощупывать стекло пальцами. Едва касаясь поверхности, она тихонько стукнула по ней длинными, крашенными в оранжевый ногтями. «Цок-цок-цок» - прочертили дорожку ее пластиковые ногти. Из темноты вышла еще одна старуха, вторая, третья, все они направлялись к светящемуся окну «Сказки». Они лизали стекло, царапали его, скалили желтые длинные зубы под выпуклыми набухшими деснами. Вдруг одна из старух открыла рот и показала худым когтистым пальцем на Кирилла, остальные твари тоже повернулись в его сторону. Старуха резко махнула рукой в выставленным пальцем, и Кирилл было закричал, но крик его быстро захлебнулся – длинный заостренный ноготь на расстоянии располосовал живот парню. Из лопнувшей посередине майки вывалились синеватые внутренности, и Кирилл съехал на пол, оставив на диванчике смазанную лужу крови. Марина открыла рот, чтобы завизжать, но Николай, не глядя на нее и не выпуская газету, больно сжал ее руку.

- Молчи. Делай вид, что пьешь кофе, - одним уголком рта прошептал он. – Будешь орать – они вообще не уйдут.

И Марина выдавила из себя фальшивую улыбку, повернулась к Снежане и почти спокойно сказала:

- Можно мне еще кофе?

Старухи стояли, они ждали. В кафе никто не дернулся, продолжая изображать посетителей, и вскоре одна из тварей с открытым ртом попятилась обратно в темноту. Когда последняя старуха скрылась за парковкой, Марина позволила себе тихо расплакаться.

Николай кинул газету на стол, обтер совершенно мокрое лицо.

- Вот черт… не повезло парню.

- А я давно говорил, что это ебанашку сумасшедшую пора выкинуть к чертовой матери за дверь! – зло прошипел Стас.

- Это все из-за тебя! – кинула Марина Стасу. – Это ты ее испугал, когда воровал нашу еду!

Вместо ответа Стас положил руку на кобуру и ухмыльнулся.

- Давай Снежана, бери за ноги… - Николай взялся за голову Кирилла. – Отнесем в подсобку.

Следующий день был наполнен унынием – Снежана отмывала диванчик от крови, Николай, собрав складки на лбу, играл в игрушку на мобильном. Лера тихонько плакала, стараясь сильно не всхлипывать, и Марина без слов подсела к ней и погладила ее по руке.

- Почему он… – шептала Лера. – Почему они не убили этого козла Стаса…

Марина вздохнула, не зная, что сказать. Как будто в этом мире есть справедливость. Перед глазами снова возник самокат, валяющийся в кустах, на руле которого улыбался Микки Маус.

В туалете Марина попыталась отмыть майку от крови Кирилла, но мыла не было, и на ткани остались бледные розовые пятна. Она натянула влажную майку и быстро вышла из кабинки, стараясь не обращать внимания на отчаянную вонь, идущую из подсобки.

Продуктов на большую компанию было мало, да и Стас забрал себе большую часть, и еду снова пришлось экономить – на обед каждому досталась небольшая кучка макарон с едва заметными вкраплениями тушенки.

- Щас бы шаурму заточить… - мечтательно сказал Николай. – Тут недалеко ларек есть, называется «Шаурма от Ашота» вот прям класс. Мяса кучу кладет, не жалеет. И настоящий шашлык с дымком…

- Перестань, - передернула плечами Лера. И так живот от голода сводит…

Глаза ее вдруг расширились, и она указала на телевизор, висящий на стене около барной стойки. Он включился, по экрану пошла рябь.

- О, черт, начинается… - поморщился Николай.

Марина испуганно уставилась на телевизор, но Снежана сказала:

- Это неопасно. Просто неприятно.

Рябь рассеялась, и на экране показался ведущий – мужчина неопределенных лет с лицом, густо намазанным белым гримом. Грим потрескался, светился кое-где дорожками пробежавших капель. Рот ведущего был густо накрашен красной помадой, сальные волосы аккуратно зачесаны назад.

- Добрый день, ребятки! – бодрым голосом произнес он. – Я уверен, что всем и каждому из вас надоела до чертиков эта «Сказка». Поэтому я призываю – покайтесь! Покайтесь, сволочи! Покайтесь, мрази, пока окончательно не сгнила ваша никчемная душонка!

За спиной ведущего на полке были выставлены девять дощечек, три из которых чернели обугленными, выжженными поверхностями. Белолицый сделал приглашающий жест, указывая на дощечки, словно конферансье в цирке.

- Вы все просто куча говна, даже не знаю, зачем на вас тратят время, - пожал он плечами. – Мне будет приятно увидеть, как вы сожрете друг друга с голоду!

Экран снова подернулся рябью и тихо погас.

- Каждый день это представление! – проворчала Снежана. – А телик-то вообще не работает – шнур из розетки я выдернула!

- Может, если мы покаемся, нас отпустят? Надо признаться в каких-нибудь грехах…Вы видели, там девять дощечек – по числу присутствующих! И три дощечки обгорели – это наверняка доски тех, кто погиб! – сказала Марина.

- Без тебя бы не догадались! – кинул из своего дальнего угла Стас.

- Да, вчера черных дощечек было две, - уныло подтвердила Лера. – Да мы уж каялись… Измены, подлянки, Стас вон человека по службе убил… Ничего не меняется!

Потянулись дни, полные уныния и страха. Пачку гречки растянули на неделю, при варке добавляя больше воды – полужидкая горячая размазня на какое-то время обманывала желудок. Пили кофе, пока он был, потом пили сладкий кипяток. Стас жевал отдельно от всей компании – видимо, где-то припрятал продукты, еще взятые у Снежаны. Связываться с ним боялись.

Первое время Марина съеживалась, когда видела, как к двери «Сказки» подходят посетители, но дверь впускала их совсем в другой мир. Она тихонько плакала в туалете и все так же мучилась от утренней тошноты. Мать все так же названивала ей в то же время, как в тот день, когда Марина сюда попала. От привычного брюзжания матери становилось только хуже, и Марина перестала брать от нее трубку. Немного помявшись, она все-таки набрала Димке – студенту, с которым они снимали квартиру на двоих. Они быстро стали любовниками, Димка знал где «достать», любил, как и Марина, длительные загулы и не беспокоился вообще ни о чем. Они весело пропивали Маринин заработок и его стипендию и старались не заглядывать далеко вперед.

Здесь, в этом адском кафе Марина, наконец, смогла прямо спросить себя – что ей делать, если она беременна? Да и придется ли что-то делать? Скорее всего, она здесь останется навсегда и пополнит вонючую кучу, покрытую черными мусорными пакетами.

«А я и есть мусор» - горько подумала Марина и набрала Димке.

- Ну что, маман все мозги вынесла? – послышался его насмешливый голос в трубке. – Когда вернешься, драгоценная?

- Я еще не доехала, по дороге зашла в кафе поесть. Слушай… Дим…

- Ну?

- А что бы ты сказал…

Марина помолчала, сглотнув комок в горле.

- Что бы ты сказал, если бы я забеременела?

Молчание. Осторожно:

- А ты что… Залетела?!

- Не знаю еще. Но очень похоже на то.

- Вот черт…

- Так что… Думаешь, аборт?

Димка, вопреки ее ожиданиям, почему-то не взорвался сарказмом – ведь аборт был очевидным и единственным решением.

- Слушай, Марин… Это, наверное, не телефонный разговор. Вернешься – поговорим, - неожиданно серьезно и непривычно мягко сказал он.

- Да, когда вернусь… - произнесла она и неожиданно для себя всхлипнула.

- Эй, ты чего? Плачешь? Ты это, прекрати…

Марина отерла слезы и решительно сказала:

- Да все нормально. Не бойся. Я не повешу это на тебя, и деньги на аборт у меня есть.

- Чет ты меня за последнего урода похоже держишь… А ты не думала, что я это… Ну, чувства к тебе имею?

Димка сказал это дурашливо, но Марина удивилась – таких неуверенных и растерянных ноток она ни разу не слышала в его голосе.

Марина с распухшими глазами вернулась за свой столик и не могла перестать думать о том, что единственный ее шанс на нормальную жизнь был так глупо перечеркнут. Господи, и чем? Она просто захотела в чертов туалет! Впервые за много месяцев Марина почувствовала желание помолиться. Она сцепила руки, прикрыла глаза и про себя зашептала слова когда-то любимого Давидова псалма.

- Из глубины взываю, из глубины… Услышь голос мой… Но у Тебя прощение - повторяла и повторяла Марина.

Она снова вспомнила наклейку с Микки Маусом и белый носочек, и вдруг как будто что-то щелкнуло в ее голове, взорвалось ослепительным светом понимания. Она широко раскрыла глаза и возбужденно произнесла:

- Я знаю, в чем дело. Я знаю, как нам выбраться отсюда!

- Ну и как же? – с привычной издевкой произнес Стас.

- Нам надо покаяться. Но покаяться не во всех грехах, и не в любом грехе, и даже не в том, какой нам кажется самым страшным. Надо покаяться в грехе, на который нам указывает это чертово кафе!

- То есть? – непонимающе протянула Лера.

- В каком грехе ты каялась?

- Ну… Прямо все рассказывать?

- Все, - отрезала Марина.

- Моя мама… - начала Лера. – Она долго болела. Когда ей поставили диагноз, врачи сказали – недолго проживет. Но она протянула два года и полгода из них она лежала в лежку. Я уволилась с работы, превратилась в ходячий автомат – помыть, накормить, поставить укол, дать таблетки, проснуться в два ночи от стонов, снова сделать укол… И так по кругу. Под конец у меня просто поехала крыша. Я забывала, что там, за стенами квартиры, есть другой мир. У меня была только тумбочка, заставленная лекарствами, и эта комната, вся пропахшая запахом смертельно больного человека.

Мама часто просила подержать ее ноги на весу – она говорила, ей так становилось легче. И я держала. Иногда это было 15 минут, иногда час. Она просила все чаще… иногда ночью. Я говорила ей – мама, я больше не могу, я устала, давай просто положу твои ноги повыше на подушку. Но она не соглашалась. И я стояла и держала. Однажды ночью я снова проснулась от ее тоненького слабого голоса «Лерочка, ножки… подержи мне ножки…» И у меня что-то замкнуло в голове. Я взбесилась. Я орала на нее, била кулаками подушку около ее лица, пинала кровать, швыряла ей в лицо лекарства. Я заперла ее комнату и не приходила почти сутки. Я слышала, как она зовет меня, но не могла ее видеть. Я боялась, что просто убью ее. Тогда я ее ненавидела.

Потом я очнулась. Бросилась к ней сменила памперс, накормила, дала лекарства… Просила прощения, и она простила. Мама сказала, что не держит на меня зла, что любит меня и всегда любила. Но я сама не могу простить себе это до сих пор. И до сих пор по ночам мне слышится голос из маминой комнаты «Леера, ножки, подержи мне ножки»…

Я ходила к психологам, и все они твердили одно – это была не я, это был нервный срыв… А я не понимаю как это может уменьшить мою вину. Ненавижу себя за это.

- В ее комнате было холодно? Она мерзла?

- Нет, - непонимающе отозвалась Лера. – Было лето. Жарко.

- А что с руками? Ей ампутировали руку?

- Нет, ничего такого не было. У мамы был рак легких.

- Ты должна найти грех, связанный с холодом. В твоем варианте – метель, куски замороженных тел… Что ты можешь вспомнить с холодом?

- Не знаю… даже не знаю, какой грех хуже этого, да еще и связанный с холодом…

- Он не должен быть хуже! Не нам решать здесь, какой грех хуже или лучше.

- Ну а ты? У тебя какой грех? – спросил Николай.

Вместо ответа Марина привстала на диванчике и громко произнесла, глядя на телевизор:

- Я хочу покаяться!

Телевизор тут же включился, и знакомый напудренный ведущий глумливо растянул алые губы в улыбке:

- Ну, давай, шлюха, расскажи нам, как Бога продала за 30 серебреников! Только подробно, а то нещитово будет!

- Всего полгода назад я была истово верующей. Работала в иконописной мастерской при монастыре. Я вообще не знала другой жизни – только с именем божьим на губах. Моя мать, она, что называется, христанутая на всю голову, и я так жила – строго соблюдала все посты, из одежды только длинные юбки, молитвы и псалмы наизусть. Так было до одного момента. Однажды я переходила дорогу на переходе без светофора, и один мальчик на самокате он… Побежал вперед матери. А там была недалеко припаркованная фура, и водитель автобуса поздно увидел мальчишку из-за фургона. Его просто раскатало по асфальту, размазало. Я стояла с пучком петрушки и батоном в авоське и смотрела туда, под колеса. Меня будто парализовало. Полиция приехала, начали зевак разгонять. А я стояла и смотрела, как собирают эти куски разорванного мяса, как складывают на носики, как будто издалека слышала, как выла его мать. И этот самокат, отброшенный ударом на газон… Он там так и валялся. Я даже помню наклейку на руле – Микки Маус. Когда положили на черный пластик оторванную ногу в белом носочке, я не сразу поняла, что это за багровые пятна на голени – они были не похожи на ссадины. И потом до меня дошло, что это был ожог. Асфальт был до такой степени раскален, что пока нога мальчика там лежала, образовался небольшой ожог. Почему-то именно это потрясло меня больше всего – он зажарился, как котлета. Как обычный кусок мяса, твою мать! После этого я пришла домой, выложила свой батон из авоськи, помыла руки и сняла крестик с шеи. Этот мальчик, как и все мы – просто мясо. И ничего не осталось, сколько бы ни выла его несчастная мать. Только кучка неряшливо разодранной плоти, которая, блядь, даже поджариться успела! Где там бог, какой бог, кто мог его увидеть там?

После этого я пошла вразнос. Уволилась из мастерской и перед уходом испортила все начатые иконы. Я начала пить. Шла в любой кабак, брала бутылку, если кто-то подходил знакомиться – знакомилась. Предлагали поехать в гости – ехала. Хотели от меня секса – давала без разговоров. В каких только постелях я не повалялась, с кем только не перетрахалась. Не было такой грязи, которую бы я не собрала! Наркота, вино, секс во всех мыслимых и немыслимых видах. Я три раза заражалась гонореей. Меня перли четыре мужика в гостинице. Меня чуть не убил один мой любовник, когда мы пьяные вусмерть играли в эротическое удушение.

Я хотела сдохнуть. Все, во что я верила, что было смыслом моей жизни, оказалась ничем. Я думала, если буду гваздаться и дальше в этом гноилище, если ОН есть – может он остановит меня? Но никого не было. Мой грех – потеря веры!

Когда Марина раздельно произнесла последние слова, одна из дощечек вдруг вспыхнула яркими цветами, заискрила, и на поверхности проявилось изображение в иконописном стиле – коленопреклоненная дева в хитоне, бьющая поклон перед иконой.

- Получилось! – воскликнула Валерия.

Марина резво вскочила с диванчика, бросилась к дверям, распахнула их и… В лицо ей ударил знакомый жар и смрад поджаривающихся тварей на асфальте.

- Все то же… – потухшим голосом сказала она. – Почему я не могу выйти?

- Наверное… Наверное, чтобы выйти, мы должны все покаяться? Все таблички должны быть заполнены? – предположила Снежана.

Ведущий на экране подмигнул и скорчил гадкую гримасу, отчего трещин на его гриме стало еще больше.

- Кажется, я понял, какой грех мой… - Стас поднялся со своего высокого стула и подошел к телевизору. – Ничего – это в прямом смысле «ничего». Я ничего не сделал, а должен был. Я хочу покаяться!

Ведущий послал ему воздушный поцелуй, но почему-то выглядело это не дурашливо, а жутко.

- Когда я служил участковым, народишко обращался со всякой ерундой… Подростки забор изрисовали, тинейджеры громко слушают музыку, сосед алкаш нассал в лифте, кто-то цветы на клумбе выдрал, дворничиху Нинку снова поддатый муж отметелил… Херня, короче, заявления стопками копились. Как-то позвонила особо вредная старуха – ей до всего было дело. От нее больше всего заявлений поступало, задолбала меня до смерти. Я от нее бегать уже начал. Однажды она позвонила и сказала, что новых, недавно въехавших соседей давно не видно – она, мол, видела, как эта не самая образцовая семейка, шатаясь, упиздовала на гулянку. Ну, я и говорю, ушли и ушли, какое ей дело вообще. В нашей стране бухать не возбраняется. Эта старая сука мерзким тоном и говорит, что детей они с собой не брали, куда, мол, дети-то делись, а? Где они, эти самые дети? Короче, послал я заявительницу далеко и надолго. Весь мозг вытрахала. А потом меня на объяснения затаскали – эти синявки действительно подались гудеть к друзьям и гудели без малого три недели, а дети их – мальчишка пяти лет и девчонка трех годов остались одни. С перекрытыми кранами, чтоб не дай бог, потоп не устроили. Потоп они не устроили, а вот без воды прожили недолго. Телефона нет в квартире, ручки на окнах тугие… В общем нашли их аккурат через три недели, когда пованивать начало. Еще нашли стакан с остатками мочи – старший пытался мелкую спасти, поил своей мочой. Стульчик нашли около окон – видать, пытались открыть окна, докричаться до прохожих. Только у этих алкашей окна старые были, ручки краской замазаны, не проворачивались.

С должности я не полетел, конечно, но писать кучу объяснительных заставили. Эта мымра звонила во все инстанции, чтоб меня уволили - ведь «она же говорила!»

Следующая дощечка вспыхнула, и появилось изображение – воин в латах заслоняет щитом крошечные фигурки.

- Ну ты и козел, - с нескрываемой ненавистью произнесла Лера.

- Не то что ты со своей подыхающей матушкой, да? – усмехнулся Стас.

Лера покраснела от злости, но промолчала.

- Блин… кажется, я вспомнил! – воскликнул Николай. – Свиньи! Господи, это же так давно было, еще в детстве!

- Эй ты, белая рожа, я тоже хочу покаяться! – сказал он в экран, и ведущий сделал приглашающий жест.

- Это давно было… больше сорока лет назад... – начал Николай. - Детство мое все прошло в деревне – там бабка и дед жили, меня на все лето отправляли к ним. Они держали живность, среди которых были свиньи. Я знал, что свиней скоро заколют, и когда пришел дед Макар – он хорошо резал – я спрятался в траве около сарая, чтобы подсмотреть в щелку. Но меня поймала бабка, отходила хворостиной и загнала в дом, я так и не увидел, как режут свиней. Я проворочался всю ночь и решил, что сам завалю свинью. Рано утром, еще до петухов, пробрался в свинарник с ножом, но хавронья была такая огромная, что я и в 10 лет понял, что не справлюсь с ней. Тогда я забрал маленького поросенка, вытащил его на двор… И там… В общем, воткнуть ему нож в горло силы у меня хватило, а вот до конца перерезать – нет. Шуму было… Поросенок бегает, хрипит, весь двор в кровище… Дед меня тогда так ремнем выпорол, неделю сидеть не мог. Ну, в общем-то, и все! Сейчас я и сам не пойму, зачем над животиной измывался. Просто хотелось узнать, что у него и как внутри, наверное.

Николай развел руками. На свободной дощечке проступило невнятное изображение, разобрать которое Марина не смогла.

- Почему оно такое нечеткое? – пробормотала она. – Может, из-за того что ты был ребенком? Не ведал, что творишь? Не слишком глубокая вина…

- Да я и не ведал. Дурак был, чего там, в десять-то лет.

- Снежана, вспоминай давай про свой крест - сказал Николай.

Снежана крутила грязное полотенце, глядя в пол.

- Сын у меня есть младший, аутизм у него. Мучились мы, мучились, да и отдали в интернат – думала, намек это, мол, крест не захотела свой нести. А тут, видимо, на бабу Аню мне намек…

Несколько лет назад я работала социальным работником. Ну, знаете, ходила к одиноким бабулям и старичкам – полы помыть, продуктов купить, туда-сюда сбегать. Была у меня одна бабушка среди подопечных, Анна Васильевна ее звали. Правда, хорошая женщина была, дай ей Бог царствия небесного. Добрая, все деньги мне совала, ватрушек напечет – сунет кулек. А сама уж плохо ходила, плохо видела, и все беспокоилась – как там подруги ее, соседки. У одной сын болел сильно, лежал… Облысел весь, худой, как щепка был. Она и им помогала. Дети и внуки к ней совсем не ходили, но она не обижалась – мол, дело молодое, не до нее. Как-то попросила она вытереть пыль в ее книжном шкафу. Шкаф бабуля этот вообще не открывала, она и в очках уж ничего не видела. А достался он ей по завещанию от какой-то дальней-предальней родственницы. Анна Васильевна книги не читала, но берегла шкаф и книги как память об этой родственнице.

И вот вынула я первый ряд книг, вытерла пылюку, тяну книги с дальней стенки. Смотрю, какие-то они сильно старые, переплеты кожаные, да и страницы вроде тоже как из кожи. Я полистала –какие на старославянском, а которые латиницей написаны. Сердечко то у меня екнуло, только я сначала подумала, что такой удачи не бывает – наверняка новодел, подделка пол старину. Нашла в интернете спеца, отнесла ему одну книгу. Он как увидел, со стула на метр подпрыгнул. Кричит – «откуда?!». Короче, в шкафу оказалось несколько не просто редких, а редчайших книг. Знаете, что такое инкунабула?

- Я знаю, - откликнулась Марина. – Это книги, напечатанные в Европе от начала печатной эпохи до 1 января 1501 года. Стоимость таких экземпляров улетает в космос.

- Точно, - кивнула Снежана. – Так вот там таких инкунабул было три шутки. А еще были рукописные книги на старославянском с иллюстрациями. В отличном для таких книг состоянии.

- Ну так что? – усмехнулся Стас. – Ухайдокала старушку за книги?

- Нет, - пожала плечами Снежана. – Зачем? Она и не знала, что там, Анна Васильевна этот шкаф не разбирала никогда. Просто я забрала их себе, вот и все.

- Чего ж ты тут делаешь в этой придорожной забегаловке? – снова подал голос полицейский. – Если у тебя в руках такое сокровище.

- Бог шельму метит, - вздохнула Снежана. – Потихоньку я перетаскала их к себе, но дома держать боялась. Боялась, что старушка все же заметит пропажу или что спец, которому я их показывала, проболтается. В общем, я их отвезла на дачу, мы новый дом как раз достраивали, был у меня небольшой тайничок в полу для всякого… А еще через неделю у соседей горел сарай, и огонь перекинулся на нас, и сгорела наша дача вместе с книгами. Ладно, хоть муж выскочить успел.

- А причем тут крест? – спросила Лера.

- Баба Аня подарила мне металлический крест с орнаментом, на удачу, как она сказала. Один в один как тот, во дворе. А этот с кишками… на больного сына ее соседки похож. Не знаю, может это намек, что деньгами за книги бы его можно было спасти? Ой, вряд ли… Доходил уж он.

Официантка задумалась, грустно глядя на столешницу стойки.

На доске Снежаны появилась дева в складчатых одеждах, держащая книгу на вытянутой руке, сзади полыхал крошечный костерок.

- Холод! – воскликнула Лера. – Точно! Ну конечно! Блин, как я могла забыть! Но это было так давно… Я еще в институте училась. Напротив нашего дома есть детский садик, он тогда не работал. Но сторож там был – наш сосед, он нехило поддавал. В тот день я долго смотрела фильм по телевизору, не помню даже, какой. И когда он закончился, я выключила свет в комнате и посмотрела во двор – сияла необыкновенно большая полная луна. В лунном свете я увидела сторожа, он лежал на снегу. Скорее всего, он был сильно пьян – это не первый раз, когда он напивался на вахте. Стояли очень крепкие морозы тогда… Наверное, надо было сказать родителям, но я решила, что… Ну, какая разница, что с ним будет. Он же пьяница, не человек. Потом я узнала, что его нашли под утро – он сильно обморозился и едва не умер в больнице. Ему ампутировали руки и одну ногу… Остался беспомощным инвалидом. Но мне тогда даже стыдно не было, он же сам был в этом виноват. Господи, какая же я была мразь.

Лера сжала вспыхнувшее лицо ладонями, а Марина вздохнула:

- Здесь невинных овечек нет, Лер.

Дощечка Леры расцвела изящным морозным орнаментом, на котором юродивый, стоя на одной ноге, просил подаяния у девы, одетой в пышные одежды.

- Это все прекрасно, судари мои, - произнес Стас, - только что мы с этой красоткой делать будем?

Он указал на Чокнутую, которая продолжала всхлипывать и хихикать, глядя в стол.

- Вот блин… - Лера шлепнула себя по лбу и подняла глаза на экран. – Слушай, ты! Она с ума сошла по вашей милости! Не может она покаяться! Она же типа блаженная, пропустите ее так.

Ведущий развел руками и широко ухмыльнулся, обнажив длинные желтые зубы.

- Короче, что тут рассусоливать! – прошипел сквозь зубы Стас.

Он вынул табельный Макаров, прицелился Чокнутой в голову и под дружный вздох женщин нажал на курок. Прозвучал сухой щелчок, целая и невредимая Чокнутая продолжила смеяться, а Стас выругался и воскликнул:

- Блядь! Что за сука вынула патроны?!

Николай хмыкнул:

- А ты думал, мы так и будем тебя терпеть?

Стас схватил Чокнутую за шкирку, как котенка, и потащил к дверям. Лера забарабанила по его широкой спине, а Николай взял со стола нож, но с места не сдвинулся.

- Пусть погуляет, - с этими словами полицейский вытолкнул девчонку из «Сказки» и встал к дверям спиной, чтоб она не смогла проникнуть обратно.

- Боже… - Марина прижала ладони к губам.

- Урод! – Лера бросилась на Стаса, но тот легко оттолкнул ее на диванчик.

- Вы тут до морковкиного заговенья будете торчать?! – прошипел он. – Из-за нее мы никогда не выйдем!

В дверь долбилась Чокнутая, поскуливая и всхлипывая. Скоро стук стих.

- Неизвестно, что у нее там… Может, пока она погибнет, пройдет куча времени, - хмуро сказала Марина, понимая, что полицейский ее уже не впустит.

- Вот и увидим, - Стас показал на негаснущий экран.

Все уставились на единственную чистую дощечку, ожидая каждую минуту, что она полыхнет гарью. Прошло несколько минут тяжелого ожидания, и в дверь снова забарабанили кулачки.

- Пустите! – послышался девичий голос. – Пустите меня! Лера!

- Она очнулась! Впусти ее! – Лера оттолкнула от дверей Стаса, и в кафе влетела зареванная Чокнутая.

Добежав до барной стойки, она сползла по ее стенке на пол, и, трясясь всем телом, закричала:

- Я не пойду туда больше, не пойду!

- Тише! Не ори! – зашипел Стас.

Лера погладила ее по голове и спросила:

- Что ты видела?

- Горы мертвых. Вся парковка в высохших мумиях! И на дороге тоже! В машинах! Везде!

Лера присела перед ней и взяла ее руки в свои.

- Как тебя зовут?

- Катя… Меня зовут Катя. Я тебя помню… Ты Лера! Ты кормила меня макаронами!

- Ты здесь провела месяц. Ты это помнишь?

- Я помню этого полицейского. Стас! Его зовут Стас! И еще каких-то старух… В бусах.

- Девочка, ты должна вспомнить какой-то случай из своей жизни, который хоть чем-то напоминает тебе эти трупы на парковке. Это очень важно… Пожалуйста, вспомни. Если ты вспомнишь, мы сможем выбраться отсюда.

Катя вытерла слезы, посмотрела на Марина, на Леру и удивленно спросила:

- Если я расскажу, то трупы исчезнут?

- Да, да! – закивал Николай.

Катя потерла лоб и сказала:

- Это Вика. Она пришла меня наказать.

Адский ведущий на экране ожил:

- Ну давай, бесполезный кусок дерьма. Я не верю в твое покаяние, но, к сожалению, не я тут главный.

- Расскажи про эту Вику, - мягко проговорила Лера, не выпуская руки Чокнутой.

Катя всхлипнула и начала рассказ.

- Когда мне было семь лет, меня положили в больницу. Ничего серьезного – пневмония. Со мной в палате лежала девочка из детдома, и мама, когда приходила ко мне, приносила и ей что-нибудь вкусное. В конце концов, она так прониклась этой Викой, что они с отцом решили ее удочерить. Я ее ненавидела. Меня задирали во дворе, кричали, что моя сестра – детдомовская, мне пришлось делить с ней комнату… И самое главное, мама и папа не делали между нами различий. Они вправду полюбили ее, как родную. Перед сном я мечтала, что утоплю ее летом в озере, пока никто не видит, или задушу подушкой ночью. А Вика была ласковая, как котенок – она даже не понимала, что я ее ненавижу. Все лезла ко мне со своими раскрасками и куклами… Родители были уверены, что я привыкну, ведь им так сказал психолог. А я не привыкала, я ненавидела ее все больше и больше, и однажды представился случай. Недалеко от нашего дома законсервировали стройку – сначала была охрана и забор, потом забор покрылся дырами, а охрану убрали. И я позвала Вику поиграть на недострое – она, такая доверчивая, обрадовалась. Там было место между балками, я его легко перепрыгивала, мне уже исполнилось 11 лет, и я профессионально занималась гимнастикой. И я убедила ее, что тут легко перепрыгнуть – ведь я смогла! И она прыгнула. И упала куда-то вниз… в темноту. Я даже не увидела ее тело. Я вернулась домой как ни в чем не бывало, и на вопросы родителей, где Вика, отвечала – не знаю. Они мне поверили – ведь я никогда с ней раньше не гуляла и не играла.

Ее долго искали, я каждый день ждала, что вот-вот найдут – тот недострой тоже прочесали. Но тело почему-то не нашли. То ли плохо искали, то ли тело так упало, что его сложно было заметить, не знаю. Родители долго горевали… И счастья мне ее смерть не принесла – отец начал пить, он очень любил Вику, а мама как-то отстранилась. Мне кажется, она что-то подозревала, но так и не решилась мне сказать. А тот недострой… его не так давно снесли. И я думаю, тело Вики вывезли вместе с этим всем строительным мусором. Поздно я раскаялась, - всхлипнула Катя. – Очень поздно.

Телевизор загудел, и Марина увидела, как на последней чистой доске появилась фигура девушки, стоящей на краю плиты и обнимающей фигурку поменьше. Ведущий поклонился и вышел из кадра, все доски слабо замерцали.

- Неужели вышло? – Лера бросилась к дверям, распахнула их и тут же захлопнула, повернувшись с потухшим лицом. – Черт! Да что опять не так!

- А я скажу, что не так! – подал голос Стас. – Чья-то досточка не особо проявилась, да, Колян?

- Он был ребенком, да и грех в отношении животного… ну, не такой страшный. Наверное, - неуверенно сказала Снежана.

- Не знаю, что там с животными. А вот морда твоя мне подозрительно знакома, - прошипел Стас. – Фоторобот у нас висит в части, и я все смотрю и смотрю, ты или не ты?

Лицо Николая разительно переменилось, вмиг сползла маска добродушного балагуристого мужичка. Он схватил нож со стола, повернулся спиной к выходу и выставил по направлению к Стасу.

- Значит, я прав… - протянул Стас. – Дамы, представляю вашему вниманию Дорожного маньяка, как его журналюги прозвали. Подхватывает придорожных шлюх и просто голосующих дам на трассе, завозит в укромное местечко, если мадемуазель не прочь поебаться, и перерезает им горло ножом. Так что ли, Колян?

- Так, - холодно кивнул Николай. – С хрюшкой той мне понравилось, ой как понравилось. Зря только дед ремень мочалил. Много лет вспоминал, когда дрочил… Кровь, визги, как трудно нож в плоть входит. А потом понял, что мне этого мало!

Только Марина заметила, что телевизор снова включился со слабым звуком, и на доске Николая ярко вспыхнуло изображение – мужчина в хитоне, замахивающийся копьем на лежащую у его ног женщину, обнимающую свинью. Но рисунок был не цветным, а черным, будто выжженным на поверхности.

- Если я отсюда не уйду, то и вы все останетесь, - осклабился Николай жуткой улыбкой. – Мне терять нечего. Рано или поздно поймают, вон, фоторобот уже состряпали, обложили со всех сторон. На работе проверки фур идут, наверняка волосинку или каплю крови найдут – вы, менты, когда вам надо, дотошные!

Он закричал и затопал ногами, и Снежана с Лерой ахнули, кинулись к окнам.

- Заткнись, козел, я тебя на ленты сам порву! – процедил Стас, в бессилии сжимая кулаки.

- Они идут! – простонала Марина.

Из травы на той стороне трассы выбиралась старуха, волоча ноги на длиннющих каблуках. За ней показалась другая, третья. Скоро всю парковку заполнили жутковатого вида твари, медленно тащившиеся к «Сказке».

- Мне терять нечего, - повторил Николай и обтер потное лицо. – Я вам не дам уйти!

В эту же секунду из-за двери протянулась морщинистая рука, на которой болтался пластиковый ярко-голубой браслет. Старуха вцепилась Николаю в горло, раздирая кожу, цевкой брызнула кровь. Другая рука вцепилась в штанину, еще одна – в рукав майки. Четвертая пропахала ногтями щеку. Николай закричал тоненько как заяц, забился, но тощие руки с необыкновенной силой потащили его к себе, в ад, бушевавший за дверями.

Все прильнули к окнам. Старухи повалили дальнобойщика на асфальт, каждая норовила урвать себе кусок. Они драли его плоть, как сырую глину – оторвав сочный кусок, тут же пожирали. Кровь текла по их скукоженным, как урюк, подбородкам, заливала морщинистые груди. Николай кричал несколько минут, но вскоре затих, немного посучив пятками по асфальту. Скоро на парковке остался жуткого вида скелет, облепленный остатками мяса. Пара старух поглодала кости, встав на колени, но вскоре и они поднялись и отправились за шоссе, пошатываясь и сталкиваясь друг с другом.

- Все? – прошептала Лера.

- О господи, - потрясенно протянула Катя. – Господи…

Стас вскочил с диванчика и бросился к дверям.

- Выходите! Мы свободны! – послышался его крик.

Подъехавший на фуре парень слез со ступеньки высокой кабины и озадаченно поднял брови, глядя, как пятеро людей в невероятно грязной одежде обнимаются и радостно кричат, задирая лица к небу.

***

Марина постояла еще немного в тишине церкви, густо пропахшей ладаном, поправила свечку и вышла, перекрестившись на дверь. Она покрутила головой – мужа на церковном дворике не было видно, и она присела на лавочку, придерживая большой живот, обтянутый курткой. К кованым воротам подъехала старенькая, видавшая вида Нексия, и из авто вышел Димка.

- Давно сидишь? – приобнял он ее за плечи. - Прораб все нервы вынул, еле смотался оттуда.

- Только вышла.

- Когда ты закончишь ерундой маяться, - недовольно сказал муж. – Я думал, тебе это долбославие еще дома с матерью оскомину набило.

Марина, переваливаясь как утка со своим пузом, встала, опираясь на Димкину руку.

- Кто знает, что там есть, за гранью, - спокойно ответила она и посмотрела в высокое голубое небо.

Моя мертвая семья

Иван посмотрел в зеркальце заднего вида – Анна спала с подвернутыми под себя ногами, обхватив руками вздутый живот. Тонкая прядь волос прилипла к влажной щеке, серая кожа туго обтянула череп с ввалившимися висками. И все-таки жена накрасила ресницы, тронула помадой губы – она любила хорошо выглядеть. Ивану ее макияж казался теперь жутким, как будто на лице появился циферблат часов, который отсчитывал последние дни жизни.

Они ехали среди осенних полей, был теплый, золотой сентябрь. Анна проснулась, глянула в окно и сказала сдавленным голосом:

- Останови… Тошнит.

Он хотел придержать ей волосы, но она отошла за редкие березки, прогнала его. Жена думала, что Ивану противно, и он никак не мог переубедить ее. Анна, обессиленная, вернулась в машину и скорчилась в позе креветки, утирая губы.

- Как ты..? Совсем плохо? Болит? – глухо спросил он, вовсе не желая слышать ответ.

Он знал, что плохо, и знал, что болит.

- Поехали, – слабо улыбнулась она. – Все нормально.

Диагноз Анне поставили два года назад, и жизнь их начала медленно скатываться в небольшой частный адок, все больше набирая обороты. Сначала Иван, начитавшись статей в сети, был уверен в победе. Везде писали, что в наше время рак не приговор, сейчас хорошо лечат, сейчас современные методы. Но первая опухоль, выжженная лучами, отравленная химией и вырезанная скальпелем хирурга, все-таки вернулась. А потом вернулась еще раз и еще. Были светло-зеленые стены клиники, был аккуратный букет на тумбочке около ее кровати, был пожилой вежливый врач, разводящий руками: «А что вы хотите, батенька, лейомиосаркома склонна к метастазированию, прогнозы там не очень хорошие».

Они кидались от надежды и радости к новому разочарованию и страху: химии, лучевая, операции, снова кабинет компьютерной томографии, «ну что, уменьшилась?», «не можем понять, это рубец или рост опухоли»… «Все-таки рост».

А он без всяких КТ и обследований видел, как из нее вытекала жизнь, и совершенно точно понимал, что Анна уходит. Голубизна глаз стала прозрачной, волосы – будто выбеленная временем пакля в старом доме, появилась неестественная тонкость рук и ног. А она будто не замечала этого, с новой надеждой отправляясь на очередную химию, с детской надеждой верила, что вот эта точно последняя, а потом все будет хорошо, будет как раньше. И от этого становилось еще больнее.

Был короткий период полного отчаяния, когда они штудировали интернет в поисках альтернативного лечения, отбрасывая совсем уж дикие методы вроде питья соды и водки с маслом. Анна нашла сайт какого-то кудесника, который представлялся профессором, костерил традиционную медицину и предлагал свой революционный метод лечения онкологии.

- Давай попробуем, хуже ведь не будет, – робко предложила Анна. – Он все-таки врач по образованию.

Они попробовали. Анна вставала в пять утра, делала дыхательные упражнения, заваривала густопахнущие травы в маленьких чайничках и пила их по специальной схеме. Это помогло почти на месяц, потому что вселило в Анну очередную порцию надежды. Рухнуло все в один момент – утром она встала с высокой температурой и раздувшимся животом, на который Иван смотрел с ужасом.

- Асцит, канцероматоз, – вынес вердикт все тот же пожилой вежливый онколог. – Если по-русски, это конец. В животе жидкость, вся брюшина в местастазах. Жидкость откачаем, но вы будьте каждый день готовы.

У него тогда сильно зашумело в ушах, он с размаху сел на низкую больничную тахту, а врач что-то говорил и говорил ему, положив руку на плечо. Иван, придя в себя, смахнул его руку и зло сказал:

- Нахер вы вообще тут нужны, если ни черта не лечите!

Врач пожевал губами и примирительно произнес:

- Ну-ну, молодой человек…

Ивану было бы легче, если бы онколог ощерился в ответ и разразился грубостями. Но пожилой врач смотрел на него с грустью и жалостью, и это выводило его из себя, потому что лучше всего показывало, что все, надежды нет никакой, даже призрачной.

Иван иногда пытался представить, как он будет жить без нее, но мысль обрывалась. Анна была не просто женой, она была как сиамский близнец, сросшийся с ним кожей, нервами, всем мясом. Если бы его спросили, любил ли он ее, он пожалуй, задумался бы. Любовь это что-то розовое, романтическое, когда цветы в шуршащей обертке, когда любуешься летящей прядью волос, изящной линий руки. У него было не так. Анну он встретил, когда ему едва стукнуло двадцать, и из всех активов в его жизни была лежащая с инсультом и перекошенным лицом мать и старая-престарая собака с облысевшей задницей. И он смертельно боялся потерять и ту, и другую, хотя они камнем висели на его шее, не давали ни учиться, ни найти нормальную работу. Но это был осколок того счастливого прошлого, в котором был и отец, и сестренка, и бабушка с дедом. Наверное, где-то на небесах решили, что слишком много счастья повредит Ивану, и каждый год кто-то уходил: отец оправился от первого инфаркта, но его догнал второй; бабушка с сестрой попали в аварию, в которой сестренка погибла сразу, а бабушка с месяц провалялась в реанимации; деда скосили осложнения от диабета. Храбрившаяся мать в конце концов плюнула на показной оптимизм, впала в серую тоску и однажды утром Иван нашел ее на полу кухни с подвернутой рукой и лужей мочи. С этого момента жизнь его превратилась в сплошной день сурка, наполненный смрадным запахом безнадежно больного человека, тяжелыми вонючими памперсами, жижей протертого супа, который вытекал из уголка рта матери, и кучами мокрых простыней.

И Анна стала тем золотым мостом, который связал его и нормальную человеческую, почти забытую жизнь. Именно через Анну он научился жить легко, не привязываясь ни к сегодняшнему, ни к завтрашнему дню, брать то, что сейчас под рукой. И ему казалось, что ее присутствие незыблемо, оно будет всегда, и что она со своим неуемным оптимизмом и распахнутой душой не умрет никогда. Ушла мать, потом собака, и только Анна удержала его от глухого отчаяния.

У нее внутри был живой неиссякаемый источник, которого хватало и на него, и на многочисленных друзей, и на холодную, никогда не любившую ее мать, и на подопечных социального центра, в котором Анна была волонтером. Она раздавала еду и одежду в специальных пунктах для бомжей, зимой участвовала в организации пунктов обогрева для них же, сидела у кровати очередного вшивого уличного черта, угодившего в больницу. Иван ее не понимал, но не мешал всей этой «богадельне», как он называл их центр.

Он бросил взгляд на навигатор – ехать было еще прилично, километров двести. Если бы ему кто-то сказал, что он доверится знахарке, он бы рассмеялся в лицо. Иван не верил ни в магию, ни в эзотерику, был железобетонным стопроцентным атеистом и считал всех целителей отъявленными шарлатанами. И эта поездка все более напоминала ему сюр.

Они притормозили на светофоре, и Иван попялился на придорожное кафе с пластиковыми стульями: два мужика пили пиво, ели шашлык, курили, стряхивая пепел в обрезанную жестяную банку; рядом крутился ушастый кот с плебейски длинными тощими лапами.

- Эй, Барсик, нна!

Один из мужиков кинул коту кусок шашлыка, и тот кинулся, поймав на лету, как собака. Из кафе вышла толстая чернявая бабища с платком, намотанным на поясницу, погладила кота. Переключился светофор, и Иван тронул машину. Он тоже хотел быть таким беззаботным – пить пиво, снова завести собаку, любить жену и никогда не знать ни о какой лейомиосаркоме. Даже произносить это слово было противно, язык вяз в звуках, словно в глине.

Анна пошевелилась на заднем сиденье:

- Долго еще?

- Порядочно.

Голос его прозвучал сухо, и жена со вздохом спросила:

- Ну чего ты..?

- Хрен знает, - Иван сморщился.

Анна протянула руку и погладила его затылок.

- Да ладно тебе. Даже если там очередная «видящая в сотом поколении» с хрустальным шаром из Икеи, ну… По крайней мере мы скажем себе, что попробовали все, что могли.

Иван невесело улыбнулся уголком рта – даже сейчас не он утешал жену, а она его.

Про Анфису он узнал от бывшей соседки. Тогда они вернулись после последней госпитализации Анны, он внес ее на руках в квартиру, бессильную, вялую, уложил на постель. Пока она дремала, прошел на кухню, вскипятил чайник, заварил хорошего черного чая. Налил в чашку, хотел отнести жене и вдруг заметил, что руки его дрожат. Он сел на стул, отставил чашку и неожиданно расплакался – первый раз за все это время. Иван плакал как ребенок, прикрыв глаза ладонями, давясь слезами и швыркая носом. И в этот момент зазвонил телефон, незнакомый номер. Он не хотел брать, но звонивший был крайне настырным, набирая снова и снова. Иван наконец нажал на кнопку приема и опрокинутым голосом сказал:

- Да.

Звонила какая-то женщина, и хотя она представилась, он не сразу осознал, кто она такая. Людмила, ровесница его матери, когда-то жившая с ними дверь в дверь. У Людмилы был сын его лет, страдавший от какой-то загадочной болезни. Уже много лет спустя Иван узнал, что ничего загадочного в его болезни не было, называлась она нейрофиброматоз, и из-за нее Пашка был похож на персонажа из фильма ужасов. Все его тело и даже лицо заросло мягкими кожными шариками, напоминавшими Ивану жопки на палках колбасы. Пашку дразнили дерьмодемоном, но он совершенно не обижался и смеялся над своим уродством вместе со всеми. Иван как-то подслушал, как Пашкина мать плакалась на кухне его маме, говоря, что не представляет, как сын устроится в жизни с такой внешностью.

- Одно только спасает – характер легкий, как у отца. Мальчики с ним дружат. А дальше что? Кто его на работу возьмет, а с семьей как, какой девушке это надо? – сказала она тогда.

И вот сейчас Людмила на полном серьезе рассказывала Ивану по телефону, что Пашка вылечился от совершенно не излечимого нейрофиброматоза, и она хочет помочь ему с женой, про беду которой услышала от общих знакомых в доме.

- Чего? Целительница?! – воскликнул Иван. – Теть Люд… Нет у нас времени в эти бирюльки играть. Все целители – шарлатаны.

- Все, кроме нее, – убежденно сказала Людмила. – Ты думаешь, я не сомневалась? Нейрофиброматоз не лечится нигде в мире. А она вылечила, насовсем. Я тебе фото до и после пришлю.

- Ну и кто она такая? – из чистой вежливости спросил Иван. – И сколько стоит ее лечение?

- Нисколько не стоит. Она лечит только тех, кого хочет, не берет ничего – ни денег, ни продуктов.

«Ну да, конечно» - усмехнулся про себя Иван. - «Денег не берет, но зато нужно будет отсыпать какому-нибудь локальному божку в подношение пару сотен тыщ. Но это же не ей, это божку. Знаем, плавали».

- Зовут ее Анфиса, она живет в заброшенной деревне глубоко в тайге, не очень далеко от Шахуньи. Она не разговаривает, вообще.

- Немая?

- Нет, просто типа обета молчания. С ней проживает ее помощница Лиза, молодая девушка. Она и общается с просителями. Ей можно позвонить, она справится у Анфисы и потом ответит, возьмется за вас или нет.

- То есть может еще и не взяться? – усмехнулся Иван.

Капризные нынче мошенники пошли.

- Может и не взяться. Но ты попробуй, Ваня. Ты бы видел, что она с Пашкой сделала, я ведь лицо сына первый раз увидела!

Иван поспрашивал, как дела у Пашки, узнал, что он женился год назад, недавно родился ребенок. Поздравил Людмилу и облегченно вздохнул, когда она распрощалась. Нормальная жизнь других людей без болезней и беготни по больницам отзывалась внутри неприятным дребезжанием, смесью зависти и грусти. Вскоре от нее пришло сообщение с телефоном помощницы Лизы, и Иван хотел сразу же удалить ее, но в это время из спальни послышался слабый голос жены.

Потом Людмила скинула ему фотографии красивого крепкого мужчины с изящно постриженной бородкой, который держал на руках кулек с младенцем. Потом сыпались еще фото – вот Пашка такой, каким помнил его Иван – с кучей кожных наростов на лице и шее, плотно прижатых друг к другу, словно грибы. Вот наросты поредели, уменьшились, вот фото, где о них напоминает лишь легкая неровность кожи.

- Фотошоп, – хмыкнул Иван, разглядывая фото.

Он долго думал, говорить ли о них Анне, и в конце концов рассказал. Она посмотрела фото, приближая и удаляя изображение, сказала:

- Да давай позвоним. Какая разница, мне все равно конец.

- Разница есть, – хмуро сказал Иван. – Ты это прекрасно понимаешь. Эти пустые надежды… Очень больно разбиваются.

- Нет уже никаких надежд, – махнула рукой Анна. – А тайга шахунская очень хороша, подышу хоть напоследок свежим воздухом.

Он набрал нужный номер, но телефон был недоступен.

- Ну и черт с ними, – решил он.

Но через несколько дней ему позвонила девушка с ясным чистым голосом и представилась Елизаветой.

- Вы извините, что сразу не взяла, в тайге телефон не ловит, я перезваниваю всем, когда в Шахунью за продуктами езжу.

Иван коротко рассказал об их беде, и Лиза сказала:

- Я все запросы передаю матушке и ваш передам. Но сразу говорю, онкологию она редко лечит, эта болезнь – карма, а не испытание. Нельзя менять так резко линии судьбы.

- Ну понятно, – со злобой произнес Иван.

Кто б сомневался! Это с какими-нибудь диабетом можно шоу устроить – помахала руками, водицей побрызгала и все, отчаливай, ящик для донатов вон там. А с чем посерьезней такую клоунаду не провернешь.

Но, к его удивлению, Лиза перезвонила через пару дней:

- Анфиса вас примет. Пожалуйста, не привозите денег и никаких подаяний не нужно. Многие хотят отблагодарить… Но она не возьмет.

Анна обрадовалась, но обрадовалась не возможному исцелению, она, как и муж, не верила в магию и чудеса, а просто возможности увидеть хоть что-то кроме опостылевшей палаты и стен спальни. И они поехали.

В Шахунье Иван притормозил у первого попавшегося кафе, посадил жену на мягкий диванчик и заказал полный обед. Анна ела мало, а вот он сильно проголодался и с жадностью накинулся на борщ и плов. По кафе ходила пожилая женщина в войлочных тапках, переваливаясь широким крупом, протирала столики. Покосилась на серую Анну, которая рассеянно прихлебывала кофе, спросила:

- А вы, ребята, куда путь держите?

Иван с набитым ртом не успел ответить, и Анна простодушно сказала:

- В Пижму.

Официантка покивала с серьезной миной:

- А я и смотрю, дочка, прозрачная ты вся. К Анфисе собрались, я так и подумала.

Иван недовольно сморщился:

- Просто ездим по заброшенным деревням, снимаем. Типа блогеры, слышали?

Женщина махнула рукой:

- Да никто в Пижму просто так не ездит, чего там смотреть-то, полтора сгоревших дома. Ну не хотите про это говорить, не надо. Но скажу вот что: Анфиса святой человек, ежли она вам добро дала, непременно вылечит. Здесь ее все знают, и знают, что бесполезно к ней без приглашения идти, хоть в ногах валяйся, хоть золотом осыпь – не поможет.

- У нее очередь там, наверное, из больных? – спросила Анна.

- Неееет, какая очередь. Те, кто без разрешения пришли, уходят сразу – она слово знает. Себе на головушку бед накличешь, если ее попусту беспокоить. Вот такая она, наша Анфиса.

Когда официантка ушла в подсобку, Иван недовольно сказал жене:

- Ну зачем ты… Сейчас она всем тут растреплет.

- Да ладно тебе, – Анна погладила его руку тонкими высохшими пальцами. – Такая приятная тетечка.

В Пижму они въехали, когда день начал перетекать в вечер, и солнце напоследок позолотило верхушки желтых берез. Им повезло, что дождей не было уже пару недель, и остатки грунтовки покладисто подались колесам их Шкоды. Деревня была безнадежно заброшена – бревенчатые дома с уютными резными наличниками заросли по самые окна жесткими метелками, похожими на осоку, улочки тоже скрылись под густой спутанной травой. Они поплутали по деревеньке, в которой дышало последнее сентябрьское тепло ушедшего лета. Немного морило, осенняя паутина летала в воздухе, липла к бровям, сильно пахло сеном, разнотравьем. Анна смахнула невесомые нити со лба, рассмеялась:

- Черт, как хорошо в этой заброшенной деревне. Даже умирать жалко.

Иван сжал челюсти и ничего не сказал. Анна вскрикнула и вытянула вперед руку:

- Вот это ее дом!

Эта изба отличалась – крепкая, с замененными кое-где светлыми бревнами, с недавно покрытой крышей. Трава вокруг была скошена, около калитки лежала крупная собака в колтунах. Она приподняла голову, гавкнула, и Иван закрыл собой Анну. На лай вышла девушка в длинном цветастом сарафане, толкнула калитку.

- Не бойтесь, Маруся добрая. Это она так здоровается.

Как бы в подтверждение ее слов собака Маруся подошла к Ивану, обнюхала джинсы и вдруг игриво закинула передние лапы ему на плечи, попутно лизнув в щеку.

- Проходите! – Лиза кивком головы пригласила их в дом.

Девушка была совсем молодая – лет двадцать, не больше. Голову охватывала простая белая косынка, пушистые вьющиеся прядки выбивались, трепетали около миловидного лица.

В горнице Анна упала в старое продавленное кресло с вытянутыми нитками обивки – силы ее закончились. Иван сел рядом на дощатый пол, взял жену за сухую руку, осмотрел комнату, в которую Лиза, очевидно, стащила барахло из пустующих домов. Дорожка-половичок, сшитая из старых одеял, вышитая маками накидка на кровати, несколько разномастных икон, среди которых была и закатанная в пластик Богородица, и выписанный красками на дереве Николай-угодник – весь этот хлам непостижимым образом делал ее жилище уютным, будто знакомым с детства.

- Ну, где же Анфиса? – спросил Иван. – Когда будем шаманить?

Он не удержался, и в голосе его послышался неприкрытый сарказм. Анна сжала его ладонь, посмотрела с укором, но Лиза, казалось, ничего не заметила.

- Матушка у себя. Она с просителями не общается.

- А вы-то с ней как общаетесь, если она не разговаривает? Жестами?

Лиза рассмеялась:

- Да вы что! Она же не глухая! Я ей словами говорю, а она мне незримо отвечает.

- Это как?! – воскликнула Анна.

Иван высоко поднял брови – кажется, они попали не к мошенницам, а к сумасшедшим сектанткам. Лиза пожала плечами:

- Не знаю, это сложно объяснить. Когда я ее что-то спрашиваю, то сразу понимаю, что надо сделать. Как будто она мои мысли направляет.

- Понятно, – сухо бросил Иван. – Ну, давайте, что ли, начинать… исцеление.

- Для начала я должна задать вашей жене несколько вопросов, и если она ответит правильно, то я отведу ее к матушке.

- Ну вот здрасьте-пожалста! – Иван всплеснул руками. – А по телефону нельзя было спросить? Мы сюда пять часов из Нижнего ехали!

- Как матушка сказала, так я и сделала. Значит, ей зачем-то надо было, что б вы сюда непременно приехали, – невозмутимо ответила Лиза.

- Спрашивайте, – Анна выпрямилась на кресле.

- Первый вопрос: едите ли вы мясо?

- Да, ем. Я очень далека от веганства.

Лиза кивнула.

- Второй: вас растила родная мать?

Иван и Анна переглянулись, и она невесело улыбнулась:

- Родная, но у нас не очень хорошие отношения… Я в положении нелюбимой дочери.

Лиза никак на это не отреагировала и продолжила:

- Третий: у вас есть домашние животные?

- Сейчас нет. Была собака, умерла от старости несколько лет.

- И последний: убивали ли вы когда-нибудь человека?

Брови Анны поползли вверх и она со смешком ответила:

- Нет.

Иван вздохнул – вот сейчас им точно откажут, потому что они не веганы, и на них лежит печать смерти всех убиенных и съеденных животных. Но Лиза кивнула и направилась к выходу:

- Я схожу к матушке, доложу ей насчет ваших ответов.

Пока Лизы не было, Иван перенес жену на высокую кровать с кружевными подзорниками, хотя жена слабо возражала, говоря, что не хочет тут хозяйничать.

- Ничего, переживет как-нибудь, – грубо ответил Иван.

Он был зол на Лизу, на весь этот цирк с опросом, на то, что они теряют время. Девушка вернулась через час, и, улыбаясь с порога, сказала, что Анфиса велела им приходит в пять утра.

- Чего?! – Иван подпрыгнул на кресле. – Нам что, тут ночевать?

Лиза развела руками.

- Оставайтесь в горнице. Анне я поставлю ведро в сенях на случай нужды. А я в сарай пойду переночую, там сена достаточно.

Жена запротестовала, сказав, что они поспят в машине, но Иван покачал головой:

- И не начинай. Я даже думать не хочу, как ты там спать будешь, скрючившись на заднем сиденье.

Лиза показала им, как включить керосинку, показала бак с чистой водой в сенях. Электричества в доме не было.

- Устраивайтесь, – сказала она, с ласковой улыбкой глядя на Анну. – У меня тут часто просители ночуют, Анфиса обычно ночами да под утро работает.

- А как вы тут живете? – спросила Анна, приподнимаясь на кровати. – Откуда пропитание берете, кто дом ремонтировал?

- Да нам в Шахунье каждый готов помочь. Я прихожу в магазин, прошу, что надо, мне в сумки пакуют и сюда привозят. Анфиса мне говорит, в каком магазине можно просить, а в каком нет, ни разу не отказали. И с ремонтом так же… Я спросила у продавщицы знакомой, кто бы мог крышу поправить, так сюда через неделю целая бригада приехала. Денег ни копейки не взяли, да и честно признаться, нет у меня денег. Матушку очень любят тут, берегут.

- А вы тут как же..? Семья ваша не против, что живете тут на отшибе? Вдруг, ну, вдруг волки, лихие люди, травма, в конце концов?

Лиза звонко, весело и молодо рассмеялась, показав жемчужные зубки.

- Травм у меня быть не может, Анфиса не позволит. Волки готовы матушке ноги лизать, а лихие люди… Никто к нам не сунется, что у нас брать-то. А кто сунется – до конца жизни жалеть будет. Насчет семьи, родители ворчали поначалу – зря я, что ли, с красным дипломом политех закончила, чтоб себя в глухой тайге похоронить? Только это судьба. Мне на роду написано с Анфисой быть, она мне и мать, и отец, и духовник, я ее всеми нервами чую, куда бы ни шла, что бы ни делала. Проросла она во мне, и я без нее не смогу уже.

Когда Лиза ушла, Иван сделал жене обезболивающий укол, осторожно, словно она была из тонкого стекла, укрыл лоскутным одеялом. Поцеловал влажный лоб с черными ямами висков – в свете единственной свечи жена выглядела особенно пугающе, словно на лице проступила маска смерти.

- Ты тоже проросла во мне. И я без тебя не смогу, – беззвучно, одними губами прошептал он.

Но Анна услышала, разлепила веки и слабо, ободряюще улыбнулась. Он лег рядом на полу, постелив толстое ватное одеяло, от которого пахло собачьей шерстью и свечным воском, укрылся курткой. Лиза дала ему подушку, набитую сухой травой, и он быстро заснул, уткнувшись в ее душистый бок.

Проснулся он от того, что Анна трясла его за плечо и почему-то шептала:

- Ваня, пора, вставай…

Иван тут же вскочил, отряхиваясь, как собака, почувствовал, как по коже побежали мурашки. Лиза держала фонарик и корзинку с пучками трав. Они двинулись по тихой улочке, темнота разбавлялась скорым приближением рассвета. Собака Маруся трусила рядом с ними, тыкаясь изредка мокрым носом Ивану в ладонь. Череда домов вскоре кончилась, и Лиза повела их через поле к темнеющей громаде леса. В воздухе чувствовалась свежая влага – пала роса, в кроссовки Ивану то и дело падали семена полевых трав, но он шел, не вытряхивая. Анна тащилась тяжело, придерживая живот.

Когда они вошли в лес, Лиза включила фонарик – сквозь сумрачные еловые ветки жидкий предутренний свет почти не проникал. Они двинулись по хорошо утоптанной тропке, к знахарке явно ходили. Анна толкнула его плечом, указала на обочину – в траве стояли корзинки со сложенными полотенцами, банки варенья, соленых помидоров, нарядные куклы, коробки шоколадных конфет.

- Подношения местных, – пояснила Лиза. – Матушка их не трогает, но если возьмет что-то из оставленного, значит, это дарящему милость.

Вскоре они подошли к избе, от старости вросшей в землю по нижнюю кромку окон. Серые потрескавшиеся бревна, мутные стекла в маленьких рамах, по стенам раскинуло плети какое-то ползучее растение с мертвыми черными листьями. Оно, словно кокон, обнимало избушку, врастало в древесину, а в его тонких ветвях запутались мертвые высохшие животные. Иван увидел трупики птиц, мышей, скелетик, очевидно когда-то бывший зайцем, безвольно висел около входа.

- Трындец, – прошептал Иван.

Лиза прижала палец к губам:

- Меньше разговаривайте, пожалуйста. Надо, чтоб была тишина.

Они вошли в единственную комнату в доме – не было ни сеней, ни хоть какой-то куцей прихожей. В горнице царил полумрак, с которым не могли до конца справиться несколько свечей.

Из пола у стены напротив входа росло дерево, выломавшее кусок половицы. Голые ветви его протянулись по толстым бревнам горницы, тонкие веточки спутались, словно вороньи гнезда. Под низким потолком ствол раздваивался, и на развилке лежал череп крупного животного, через глазницы которого тоже росли ветки. «Лось или корова», - подумал Иван.

От печки к ним повернулась старуха, и Иван подумал, что ей на вид лет сто. Такая тонкая кожа, что просвечивали черные вены на руках, торчали сухие костяшки пальцев, глаза терялись в складках морщинистой кожи. Лицо – словно сухая глина с трещинами. Одета она была в дырявую длинную кофту и длинную черную юбку, из-под которой виднелись тощие ноги в калошах, измазанных глиной; черная косынка покрывала голову. Анфиса, не глядя на них, расстелила на большом столе, стоящем посредине комнаты, старый выцветший пододеяльник. Лиза подтолкнула Анну:

- Раздевайся, ложись на стол.

- Как, полностью?

- Да, все снимай, и белье тоже.

Иван помог жене раздеться, поднял ее и уложил на стол. Лиза потянула его в темный угол:

- Вы должны зайти сюда…

Он увидел металлическую клеть, сделанную будто для гигантского попугая.

- Я туда не полезу, – отрезал Иван.

- Иначе нельзя, – твердо сказала Лиза и показала ему щепку. – Не бойтесь, она закрывается на эту деревяшку. Ее можно легко сломать, если вы чего-то боитесь. Это для вашей же безопасности.

Анна умоляюще посмотрела на него, и он позволил запереть себя в клетке. Лиза поставила корзинку с травами на стол рядом с его женой, отошла, села на пол около клетки с Иваном. Старуха положила сухую птичью ладонь со взбухшими суставами на надутый Аннин живот, постояла, прикрыв глаза. Челюсти ее непрерывно шевелились, будто она что-то пережевывала, запавшие морщинистые губы шлепали друг о друга. Анфиса наклонилась над животом, и вдруг укусила Анну. Иван дернулся, но жена не издала ни звука, и лицо ее осталось сосредоточенным и спокойным. Анфиса наклонялась над ее телом, втягивала воздух и кусала, оставляя на коже четкие отпечатки зубов.

Один из укусов был так силен, что Анфиса вырвала кусок кожи, сплюнула его на пол и начала копаться в ране кончиками пальцев. Иван вскрикнул и рванул дверцу клетки, но хлипкая щепка устояла. Лиза даже не подняла головы, она покачивалась в небольшой амплитуде, обхватив руками колени, и смотрела остановившимися глазами на старуху; во взгляде ее смешались восторг и страх. Иван со всей силы ударил по дверце, и снова она не поддалась, будто была закрыта на железный замок.

Анфиса не обращала на него ни малейшего внимания, поглощенная Анной. Она кусала, сплевывала, и скоро на теле жены светились с десяток кроваво-влажных ран с четкими отпечатками зубов. Зубы у старухи были все на месте – длинные, крепкие, желтые. Она вынула из корзинки свернутый пучок травы и сунула в рану, сильно надавив пальцем. Снова покопалась в корзинке, вытащив какой-то серый комок, в котором Иван с ужасом узнал дохлую мышь. Анфиса погрузила трупик в другую рану, и снова Анна даже не охнула. Иван закричал:

- Прекратите! Вы ж до сепсиса ее доведете!

Старуха не подняла глаз, словно его в избе вовсе не было. Она брала из корзинки дохлых мышей, сухие лапки каких-то мелких животных, вытянула даже крыло нетопыря, и совала всю эту дрянь в его жену. Анна смотрела в потолок блаженным, кротким взглядом, и тоже не обращала никакого внимания на мужа. Иван, отклонившись назад, со всей силы саданул по дверце, и тут же почувствовал страшную слабость, какая бывает в тех снах, когда нужно убежать от чудовища, но ноги и руки отказываются слушаться. Он сполз на пол, пытаясь уцепиться за прутья, и желание освобождения, страх за Анну потускнели, почти исчезли. Внутри головы зазвучал его голос, такой, каким обычно звучали его собственные мысли, но говорил он странное, текучее, непонятное. «Спорынь трава… живое и мертвое не обнимет… поднимется живой рукой… птица летит, огонь горит..». Слова были не связаны, лишены смысла, но из его желудка поднимался священный ужас, страх, внутри которого клубилась темнота. Иван вдруг ясно понял, что как только он поднимает глаза на эту тьму – он поймет все про этот мир. Он забился в угол клетки, и последнее, что увидел Иван, прежде чем погрузиться в темноту – как большая собака, встав на задние лапы, лижет рану на Аннином животе.

***

Очнулся он от того, что в глаза ярко светило солнце, и кто-то ласково водил ладонью по его волосам.

- Очнулся! – воскликнула Анна. – Слава богу! Ты как зомби дошел до Лизиной избы и вырубился!

Иван повертел головой – он лежал на толстом одеяле в Лизиной избе, и за окном был яркий сентябрьский день. Собака Маруся засопела сбоку, зацокала когтями по полу, прыгнула ему лапами на грудь, оттолкнулась и радостно гавкнула. Иван вскочил на своем ложе, схватил Анну за руку:

- Как ты..?! Нам надо в больницу! Эта чокнутая бабка…

Анна не дала ему договорить: она подняла просторную майку, и он увидел на ее животе еле заметные розовые следы укусов. Такие слабые, будто раны затянулись несколько лет назад. Натянутый, как барабан, живот спал, снова обнаружив стройную линии талии.

- Ты не представляешь, как хорош я себя чувствую! Я уже не помню, когда такое было!

Анна легко вскочила с пола, подпрыгнула. Иван окинул ее взглядом с головы до ног: волосы снова стали пышными, исчезла мертвенная синева из подглазий и висков, щеки налились деревенским пунцовым румянцем, в руках и ногах снова чувствовалась молодая сила.

- Не может быть, – пробормотал он. – И у тебя ничего не болит, не тошнит?

- Ничего не болит и не тошнит! – пропела Анна и затанцевала на месте.

- А ты что-то помнишь из целительства этой Анфисы?

- Помню, как руками надо мной водила… Как собака меня потом лизнула. Это настоящее волшебство, Вань.

Иван взъерошил волосы, потер лицо руками. Лишь бы это не было чудесным сном. Он просыпается, и Анна снова просит обезболивающий укол…

- Ну, поехали? – сказала жена.

- А Лиза? Где она? Надо попрощаться.

- Она довела нас до своего дома и вернулась к Анфисе. Сказала, что матушка после ритуала очень слаба, и она будет с ней несколько дней. Сказала, чтоб уезжали, и просила никому не говорить про это.

Провожала их только мохнатая Маруся, на прощание поставив лапы Анне на грудь.

***

По приезде домой их ждал неприятный сюрприз – в спальне обнаружилась теща, Ада Семеновна. Иван и Анна, стоя на пороге, с изумлением смотрели, как она копается в шкафу с одеждой, отлячив кургузый зад. Она была так поглощена своим делом, что не сразу заметила дочь с зятем.

- Ой… – вынырнула она из шкафа, смахнув прядь с потного лба. – А я в домофон звонила, звонила, не открываете. Думала, снова в больницу уехали. Решила вот своим ключом…

Пару месяцев назад Иван действительно дал ей ключ, поверив обещаниям заходить и ухаживать за больной дочерью. Но она так ни разу и не пришла.

- Что вы тут делаете? – с неприкрытой злобой спросил Иван.

- Да я тут… Вот, – она указала на кучку одежды на кровати. – Платья Анины хочу забрать. Летние, нарядные которые. Сентябрь теплый, как июль прям. Лене носить совсем нечего… Не обижайся, дочка, ты ж в больницах все время. Халатики я не трогала. А ты Анюта, хорошо выглядишь. Таблетки новые прописали, что ли?

Анна криво улыбнулась и молча вышла. Не в ее характере было осуждать мать, но Иван взбесился до белых глаз. Он взял какую-то тряпку из кучи вещей и хлестнул тещу по лицу.

- Вон отсюда! – взревел он. – Пошла вон!

Прибежала Анна с кухонным полотенчиком в руках, расширенными глазами уставилась на мать, глотающую воздух, и красного от ярости мужа. Иван схватил Аду за плечо и сильными тычками погнал к двери, вытолкал в подъезд и в спину бросил ее туфли. Сзади бежала и кричала что-то Анна.

- Сука… – процедил Иван, утирая лоб. – Какая сука!

- Зачем ты, – поморщилась жена. – Ну, мама такая… можно было бы привыкнуть уже.

- Она тебя уже со счетов списала!

Теща была не из тех, кто любит всех своих детей одинаково. Она обожала старшую, Елену, а Анне всю жизнь доставались подачки, крохи внимания. Елену воспитывали в уверенности, что к ее ногам непременно ляжет весь мир, и девушка, выросшая без каких-либо талантов, откровенно некрасивой, как-то очень поздно поняла, что само собой ничего не придет. И это сознание ударило так больно, что старшая сестра Анны попыталась найти утешение в употреблении всяких веществ. Сначала она сказывалась простуженной, потом начала прогуливать без объяснений. Ее, конечно, уволили, и она еще полгода потрепыхалась, перелетая из конторы в контору, и ото всюду ее увольняли, как только впадала в очередной трип. Потом она уже перестала и пытаться, живя на деньги матери и иногда пропадая у таких же, как она, торчков. Анна до болезни давала деньги сестре – на реабилитации, на покрытие вечных долгов, на то, чтобы замять скандал с соседями, у которых она тиснула велосипед из общего коридора. Но из клиник Елена сбегала, воровала где-то снова, делала новые долги. И теща опять и опять приходила к младшей дочери и забирала деньги для Елены, как будто это было в порядке вещей. Иван пробовал протестовать, но Анна сказала, глядя на него, как раненая лань:

- Вань, она все-таки родная сестра. Ну не могу я иначе.

Когда Анна заболела, он еще надеялся, что теща переключится на младшую дочь, что ее материнские чувства хоть как-то всколыхнутся. Но все осталось по-прежнему. Ада Семеновна пришла к ней в больницу один раз, посмотрела, как из капельницы в вены идет выжигающая химия, и все тем же уверенным тоном попросила денег для Елены. Анна присылала ей фото, когда выпали волосы, присылала фотографии выписок из больницы, на что следовало одно и то же сообщение в мессенджере – «Да уж. Ну ты держись, Анюта». Иван ее ненавидел чуть меньше, чем болезнь жены.

***

Первое время ему снилось, как он просыпается и снова видит жену с выпавшими после химии волосами, с серой кожей и болезненной худобой. Ему чудилось, что поездка в Пижму, знахарка, избушка в лесу – все было мороком. И он вскакивал среди ночи весь потный, тяжело дыша. Анна же быстро забыла про болезнь, вышла из все чатов и групп по онкологи и весело бегала по магазинам, скупая новую одежду и косметику. Иван перед поездкой взял административный на работе, и теперь у них была уйма времени, чтобы просто наслаждаться жизнью. Они поздно вставали, долго пили кофе на лоджии, болтали, много целовались и почти каждый день занимались любовью. Иван почти забыл это ощущение молодой, упругой плоти под его рукой, забыл это чувство, когда сладкий жар устремляется в низ живота. Они стремились восполнить все потерянное время: гуляли в парке, кормили уток, ходили в кино и кафе. Укусы на теле жены почти исчезли, оставив после себя еле заметные бледно-розовые пятна. Анна хмурилась, когда он пытался поговорить об Анфисе, переводила разговор, будто решила полностью стереть воспоминания о болезни.

В одних из беззаботных будних дней они решили погулять по торговому центру неподалеку от их дома. Анна подкрасила глаза, надела летящее шифоновое платье, сапоги-казаки и джинсовый жилет. Иван театрально отвесил челюсть:

- Ты сногсшибательная!

Мегамолл был почти пустой в утро рабочего вторника, и они, спугивая сонных продавщиц, побродили по сияющим мрамором этажам. Анна мерила кружевное непрактичное белье, дорогие туфли на высоченном каблуке-стилете, какие-то кислотного цвета блузки и брюки. Иван сначала недоуменно качал головой, когда она, высунув голову из примерочной, звала его посмотреть. А потом вдруг понял – она не хотела сейчас покупать ничего обыденного, ничего повседневного. Это был ее праздник, ее ликование из-за того, что ей удалось избежать смерти. И они накупили кучу ненужного барахла, но такого красивого, радующего глаз. Потом он повел ее в кафе, притворяющееся итальянским. Столики и стулья были кованого черного металла, плитка на полу имитировала вытертые ступени какой-нибудь старой виллы в Тоскане. Кроме них в кафе была только одна пара – полный седой мужчина за пятьдесят и совсем юная девушка, которой стукнуло самое большее восемнадцать. Мужчина помешивал в ее кофе сахар, заботливо пододвигал салфетницу, и не успел Иван подумать, что это, наверное, отец с дочкой, как девушка придвинулась к мужику и лизнула в щетинистую щеку. Анна прыснула:

- Ты тоже сначала решил, что это папа с дочурой?

Иван рассмеялся, привлек к себе жену и поцеловал в теплый висок. Он ел пиццу и посматривал на девушку: волосы выкрашены в ярко-розовый цвет, яркие стрелки на глазах, пирсинг в губе и носу. Очень красивая. Она почувствовала взгляд Ивана и скорчила ему рожицу, сморщив изящно вылепленный носик.

- Ань, кажется, со мной флиртуют, – игривым голосом произнес Иван.

Но Анна не ответила. Она подняла ладони над пиццей и смотрела на руки, будто видела их первый раз в жизни.

- Эй, ты что?

Жена тихо прошептала:

- Что это?

Иван замер, глядя на нее.

- Откуда оно здесь? Оно же мертвое...

Он встряхнул жену:

- Очнись! Что с тобой?!

Анна вздрогнула и как ни в чем не бывало произнесла:

- Кажется, я объелась. Давай остатки домой заберем.

Он уверил себя, что это были просто последствия долгого нервного напряжения, и когда они вернулись домой, стряхнул неприятное впечатление, как собака капли дождя. Анна была особенно нежна этой ночью, и когда она уснула, прильнув ухом к его груди, Иван подумал, что впервые за долгое время он окончательно и бесповоротно счастлив.

Утром Иван проснулся от запаха свежего кофе. Он улыбнулся и пошел на кухню, с которой слышалось шкворчание масла и легкое жужжание чего-то, что он принял за блендер. Анна стояла к нему спиной, переворачивая сырники на сковороде, и он едва не закричал – жужжание издавали сотни мух. Толстенькие тельца врезались в окна, ползали по стенам, мельтешили в воздухе. На спине Анны, словно живая накидка, шевелился плотный слой зелено-синих мясных мух, из-за которых не было видно ткани ее домашней рубашки. Но она будто не замечала их. Иван бросился к окну, широко распахнул створки, размахивая полотенцем.

- Аня! – крикнул она.

Она обернулась, и Иван увидел, что и по лицу ее ползали три жирных мухи, отливавших зеленью. Иван с ужасом посмотрел на нее – она улыбалась.

- Давай завтракать, – спокойно произнесла она.

- Ты… тут куча мух. Ты что, не видишь? – глупо спросил Иван.

Она пожала плечами.

- Давай есть.

Иван выгнал остатки мух в окно, сел за стол. Анна накрывала, как ни в чем не бывало.

- Как ты себя чувствуешь?

- Отлично.

Жена порезала сырник, сунула в рот кусок и проглотила, не жуя. Она глотала сырники, заедала сметаной из банки, зачерпывая столовой ложкой. Иван смотрел на нее округлившимися глазами.

- Почему ты не жуешь?

- И так нормально, – пожала плечами она. – Я есть хочу. Очень.

Днем они отправились в парк, и Иван постоянно отгонял от себя мерзкое воспоминание – как зеленая муха неторопливо ползет через щеку жены. Они шли по деревянному настилу около озерца, и Анна остановилась, дернула свитер спереди, будто вытряхивая что-то из-под одежды. На настил плюхнулся серый комок, и Иван не сразу понял, что это была мышь. Дохлая мышь. Он с ужасом посмотрел на Анну, но та, словно ничего не случилось, сказала:

- Пойдем домой? Я такая голодная.

Она действительно много ела весь день, и вечером постоянно бегала к холодильнику то сделать бутерброд, то отрезать кусок сыра. Уже поздно ночью, когда Анна заснула, Иван долго лежал без сна и смотрел, как вздымается ее грудь. И он вдруг подумал, что впервые за весь их брак, даже за то время, что она болела, стала непривлекательной, даже уродливой – первый раз за все это время ему не хотелось ее обнять. От жены наносило каким-то душком, будто она долго ходила в несвежей одежде.

Иван проснулся среди ночи от негромкого металлического лязга, открыл глаза – в приоткрытую дверь просачивался свет из коридора. Он встал, вышел из комнаты и увидел, что Анна стоит, наклонившись над унитазом. Металлический лязг производила держалка для туалетной бумаги, которую она задевала бедром. Сначала ему показалось, что жена сует два пальца в рот, чтобы ее стошнило, но он сделал пару шагов вперед и понял, что она пальцами вытаскивала куски еды из горла и бросала в унитаз. Все что она съела, было пережеванным и непереваренным – в унитазе уже плавали кусочки сосиски и почти целый желток от яичницы.

- Аня… - с ужасом произнес он.

Жена кинула на него короткий взгляд и продолжила свое дело, будто в этом не было ничего особенного. Когда она вернулась в кровать, он снова завел речь о враче, но Анна только сказала:

- Я есть хочу.

Проснувшись утром, Иван обнаружил, что жены в постели нет. Он набрал ее номер, Анна не брала трубку, и он успел за несколько минут впасть в панику. Жена перезвонила через пять минут и испуганным голосом сказала, что потерялась.

- Я вышла погулять, шла, шла… Тут много людей, много продают цветов. Так шумно. Куда мне идти, Ваня?

Она расплакалась.

- Что ты видишь, опиши.

- Цветы. Палатки с цветами, много.

- Так, еще?

- Большое белое здание, высокое.

- Здание? Жилой дом?

- Нет, не думаю. Не настолько высокое. У него такая острая крыша и крест наверху.

- Церковь?

- Точно, церковь. Я слово забыла.

Церковь и куча цветов…

- Ты видишь рядом мост? Небольшая такая речка-срачка и мостик над ней?

- Да, да! Вижу!

- Стой, где стоишь, и не двигайся, я сейчас приеду.

Иван рывком натянул джинсы, спустился вниз и побежал к машине. Дорога к кладбищу была одной сплошной пробкой, и он на весь салон ругался ядреными матюгами, пробираясь на своей Шкоде к центральному входу. Анну он увидел сразу – она стояла, одетая в вывернутые наизнанку брюки, в теплом шерстяном свитере, так не подходящем к жаркому полудню. Растерянная, с округлившимися глазами, она держала в руках куртку, свернутую котомкой. Иван подбежал к ней, обнял, прижался губами ко лбу. И тут же отстранился и потряс ее за плечи:

- Что ты творишь? Зачем ты пошла сюда?

- Я хотела есть, - угрюмо ответила Анна.

- На кладбище?

Она промолчала, и он повел ее к машине. Дома Анна не выпустила из рук скомканную куртку и прошла с ней на кухню. Там она положила ее на стол, развернула, и Иван с изумлением увидел дешевые конфеты в бумажных обертках, кучу сушек и россыпь крупы.

- Это что… это тебе подали около церкви?! Ты что, просила милостыню?

Анна развернула конфету и проглотила в один момент. Она совал в рот сырое пшено, крошила в руках сушки и ела. И тут до Ивана дошло – это не милостыня.

- Ты это собрала с могил…

Анна кивнула и развернула очередную конфету.

- Я очень голодная. Хочу есть. Твоя еда не подходит.

- Моя..?

Иван тяжело опустился на стул, чувствуя, как ползет капля пота по спине. Что бы это ни было – последствия болезни, которая и не думала никуда уходить, или Анфиса что-то напортачила в своем ритуале, но это было за гранью его понимания.

- Аня… Давай сходим к врачу.

Она покачала головой.

- Это… Это же ненормально! Ты забываешь слова, ты не узнала кладбище, на котором мы с тобой были сто раз, у тебя гниет пища внутри, ты ходишь, как лунатик, в конце концов!

Анна смахнула с губ крошки:

- Я их слышала, Вань.

- Кого?

- Их.

Она указала пальцем на выложенный плиткой пол.

- Они мертвые. Но я их слышу.

Иван вбил в поисковик запросы «не переваривается еда», «тошнит непереваренной едой» и ему вывалились статьи, наперебой вещавшие о непроходимости кишечника. Но вопреки написанному Анна прекрасно себя чувствовала, рвалась на улицу гулять, хотя он после происшествия на кладбище боялся отпускать ее одну, тихо напевала про себя, завела ежедневничек, в котором что-то рисовала. Ивану казалось, что стоит только сходит к врачу, и он просто и ясно объяснит все, и нужно будет только съесть вот эту таблетку и вот эту. И все снова будет хорошо.

Хоть Анна по-прежнему была веселой и ласковой, она иногда забывала самые простые слова, порой замирала, как гончая собака, и прислушивалась, словно пытаясь уловить далекую мелодию. Ночью, когда ее голова занимала сове место на его плече, он принюхивался к ее русой макушке, и не чувствовал прежнего душистого запаха. От жены наносило затхлостью, будто мокрую половую тряпку скомкали и забыли в ведре.

Однажды утром его вызвали на работу, шеф в трубке, запинаясь, сказал:

- Слушай, понимаю твою ситуацию, но, может, заскочишь в контору на пару часов? Позарез надо.

Он заскочил. Выдержал сочувствующе-любопытные взгляды коллег, и на обрезанный вопрос шефа «Ну как там у тебя..?» ответил:

- Ничего пока. Держимся.

Иван с удовольствием окунулся в работу – проект, большой жилой комплекс в Казани, был почти полностью его детищем. За открытой страницей Архикада он совсем забыл свои горести. Домой Иван возвращался в приподнятом состоянии – ну вон же, люди строят дома и даже покупают их, и живут там со своими детьми, кошками, собаками, пожилыми родителями. Если в этом мире есть что-то нормальное, обыденное, то почему и ему не быть таким. Пусть скучным, обычным, но таким нормальным…

Он вошел в квартиру, с порога крикнул:

- Ань! Ты дома?

Она не ответила, но услышал какие-то воркующие звуки из спальни, толкнул дверь. Анна нянчила что-то черное, косматое, и он не сразу понял, что это собака. Премерзко воняло псиной и гнилой тухлятиной.

- Ути мой хороший, мамуля тебя сейчас покормит!

- Господи, где ты ее взяла..? Нам сейчас собаки…

Иван подошел ближе и осекся – собака была мертвой. Причем давненько так мертвой. В глазницах копошились белые толстенькие личинки, и одна шлепнулась на светлый ламинат.

- Где ты это взяла? – мертвым голосом спросил Иван.

- За мусорными баками нашла. Еле отыскала – голосок у нее очень слабый, лаять совсем не умеет. Хозяйка ее умерла, а наследники выгнали на улицу. А она еду добывать не может, ослабела. За ней дворняга погналась, искусала, и вот…

Анна приподняла голову небольшому черному пуделю, и Иван увидел, что на шее его зияет глубокая рваная рана.

- Она мертвая, Ань. Отдай мне.

Он протянул руку к собаке, но жена отпрянула:

- Я ее покормлю, и все будет нормально!

- О господи!

Иван на ослабевших ногах дошел до ванной, плеснул холодной водой в лицо. С этим надо что-то делать… Но что? Есть свободные специалисты по онкологическим больным, которых исцелила жутким ритуалом ненормальная старуха? На какое время ближайшая запись? Он усмехнулся, глядя на себя в зеркало, потом прошел в прихожую, покопался в гардеробной. Вынул обувную коробку и предложил Анне:

- Положи ее пока сюда. На балкон отнесем, а то вонь на всю квартиру.

Анна согласилась и перед тем, как зарыть коробку крышкой, покрошила туда одну из кладбищенских сушек. Иван решил, что выкинет пса ночью, пока жена спит, заведет будильник на вибро и выкинет.

***

Он проснулся от мягкой вибрации телефона, который лежал около подушки. Сел на кровати, увидел, что Анны рядом нет. Иван обошел квартиру, заглянул даже в гардеробную. Дома ее не было. Он схватил телефон – ею снова наверняка овладел этот странный припадок, похожий на транс лунатика. Иван набрал номер, но знакомая мелодия послышалась из спальни, телефон Анны лежал на полу около прикроватной тумбочки. Он выглянул в окно – машина их была на месте. После приступа паники он начал набирать телефон полиции, хотя краешком сознания понимал, что вряд ли кто-то будет искать его жену на ночь глядя. И в этот момент услышал, как открылась входная дверь. Он бросился в прихожую, увидел босую Анну в плаще.

- Где ты была?

- Мне надо было, – ответила она, и между бровей ее взбухла морщинка, как бывало всегда, когда она решала сложные вопросы.

Анна сняла плащ, и Иван заметил, что ткань на месте карманов пятнает что-то бурое, темное.

- Что это? Ты поранилась?

Он бросился к ней, быстро ощупал.

- Все нормально.

Анна засунула руку в карман плаща, вынула пригоршню какого-то крошева. Иван схватил ее за запястье, и она слегка разжала пальцы. На ее ладони лежала кучка зубов с кровавыми ошметками на корнях и какие-то полупрозрачные пластинки, тоже все в крови. Через секунду он вдруг понял, что это были ногти. Сорванные ногти.

- Где… где ты это взяла?

Анна пожала плечами.

- У тех, кому это не нужно.

- Кому? Кому не нужно?! Господи, Анна, что ты натворила?!

Жена высыпала свой жуткий улов на лоджии в пустую майонезную баночку и поставила рядом с коробкой с мертвым псом.

- Я отдам это тому, кому нужнее.

Она залезла в кровать с грязными ногами и мгновенно уснула. А Иван до рассвета смотрел на майонезную банку и курил в открытое окно на лоджии.

Утром он крикнул Анне, что сходит за продуктами, запер ее на все замки, предварительно захватил и ее, и свои ключи и вышел на улицу. Набрал телефон Елизаветы, он был ожидаемо недоступен. Иван побродил по двору, глядя на малышей на детской площадке, сел на низкую лавочку, где девушка с коляской читала книгу. Она несколько раз покосилась на него, наконец с улыбкой спросила:

- Который тут ваш..?

Иван тоже улыбнулся ей в ответ, ничего не ответил и ушел. Когда он брел по направлению к супермаркету, зазвонил телефон, и когда он увидел имя Лизы на дисплее, дрожащими руками еле попал в кнопку «ответить». Она выслушала его, ни разу не перебив. Помолчала с полминуты, сказала:

- Это серьезно. Я сейчас скажу матушке, хоть она и очень занята. Но вы знайте – Анфиса ничего не делает, не будучи уверенной в правильности выбора.

- И все-таки она ошиблась! Не знаю, не тех мышей для ритуала взяла!

- Ждите моего звонка.

Перезвонила Лиза очень быстро, через полчаса.

- Ваша жена солгала, отвечая на один из четырех вопросов. А это значит, ритуал ей не помог.

- Но он же помог! Вы сами видели!

- Помог на короткое время – на тот период, в течение которого она была бы жива и без ритуала. А потом она умерла, в тот день, который был ей предназначен ее болезнью.

- Господи, что вы несете? Она же живая!

- Нет, – спокойно произнесла Лиза.

- Безумие какое-то. О чем она могла солгать? О том, что не веган?

- Не знаю, матушка не сказала. Это неважно.

- Ну и что теперь, Аня станет, как эти зомби из кино?

- Вряд ли, – хихикнула Лиза. – Это привлекло бы много внимания, матушка на такое не пошла бы.

- Что значит, не пошла бы? – изумился Иван. – Вы хотите сказать, что она знала, что Аня солгала и все-таки провела ритуал?!

- Не думаю, что она знала. Скорее, не стала перепроверять после меня.

- Но почему?!

- Анфиса делает только то, что предначертано. Она не меняет линии судьбы. Значит, у вашей жены исключительная участь.

- Так вы нам не поможете?

- Мы уже помогли.

- Я приеду с Аней и разнесу там нахрен все, если она не сделает ее обратно… нормальной! Я вашу старуху придушу к чертовой матери!

- Иван. Это бесполезно. Просто смотрите, ловите знаки. Ваша жена делает то, что должна, просто будьте рядом.

- Да она, может, людей убивает! – Иван осекся, осознав, что кричит посреди людной аллеи. – Откуда-то она взяла эти зубы и ногти.

Лиза вздохнула:

- Это все, что я могу сказать. Матушка ясно дала понять, что вам приезжать не следует.

Иван сунул телефон в карман, бестолково потоптался на месте и отправился домой. Анна что-то увлеченно чертила в своем ежедневнике и не подняла на него глаз. Он прошел на лоджию, поднял коробку с дохлой псиной, которая оказалась слишком легкой. Снял крышку – пусто.

- Ань, – высунулся он из-за косяка. – Ты куда псину в коробке дела?

- Никуда, – пожала плечами Анна. – Она ушла.

- Понятно, – выдохнул Иван и прошелся по квартире, принюхиваясь.

Гнилой плотью вроде бы не пахло. Он подошел к жене, которая выводила какие-то прямоугольники шариковой ручкой и делала неразборчивые приписки к каждому.

- Ты соврала Лизе, когда она задавала тебе четыре вопроса?

Анна неопределенно дернула плечом, и сколько Иван ни бился, ответа он от нее так и не получил. На какой вопрос она могла соврать? Ну, то, что она не веган – это стопроцентно. С собакой понятно, с Адой Семеновной… Может, Аня ей неродная? Теща была ненормально холодна с младшей дочерью, но Анна все же очень похожа на мать. Да и детских, в том числе младенческих фотографий у нее было много. Убийство? Это просто невозможно. Аня, такая мямля, готовая все с себя другим отдать, и убийство? Да она над случайно раздавленным пауком плачет. Иван снова спросил, глядя в спину жене, склоненную над своим ежедневником:

- Ты убивала когда-нибудь человека?

Рука Анны не дрогнула, продолжая плавно выводить буквы, и ответа не последовало.

Иван сел за компьютер, которым пользовались оба. Итак, дано: было что-то в ее прошлом важное, о чем он не в курсе. Кто может знать что-то о ее прошлом? Мать, одноклассники, детские друзья… Звонить теще Иван был готов в последнюю очередь, да и если бы она знала, давно не преминула бы кольнуть дочь. Он зашел в профиль Анны в Контакте, открыл страничку с друзьями. Очень много, несколько сотен. Общие друзья, волонтеры с их благотворительного проекта, подопечные из социального центра, просто случайные сетевые подписчики. Иван ткнул раздел «Лучшие друзья», всего одно имя – Варвара Цинева, на аватарке котенок, в профиле только репост из магазина детских колясок. Он никогда не слышал от нее это имя. Пробежался по профилю неизвестной Варвары, обнаружил, что они с его женой ходили в одну школу. Подумал с минуту и написал девушке: «Надо срочно поговорить… Начет того, что произошло много лет назад». Посидел, попялился в экран – Варвара была в сети, сообщение просмотрела, но отвечать не торопилась. Через полчаса, наконец, появился ответ: «О чем ты?». Иван подумал и написал – «Ты знаешь». Девушка снова замолчала на долгих пятнадцать минут, потом очень долго печатала, видимо, стирая набранное и набирая вновь, потому что в ответном сообщении содержался только адрес и приписка «Я переехала. Приезжай». Иван снова забрал все ключи, запер Анну и отправился на другой конец города к неведомой Варваре.

Иван приготовился изобразить женский голос, нажимая на кнопку домофона, но его не спросили ни о чем. Девушка, которая открыла ему дверь, непонимающе уставилась на него, и он быстро произнес:

- Я муж Анны. Извините, что обманул вас, но мне очень надо поговорить.

Варя оказалась девушкой крошечного роста с длинными черными волосами и восточными карими глазами.

Иван сел в кресло, отказался от предложенного чая.

- Ну? – сказала Варя. – Давайте только быстрее, нам с дочкой в поликлинику надо.

Оказалось, девушка не знала ничего о болезни Анны, и начала громко охать и причитать. Иван принялся врать напропалую, надеясь, что попадет в яблочко.

- Когда Аня выходила из наркоза, она постоянно звала Варю. Кричала, плакала, просила прощения… Когда она очнулась, то на мои вопросы не ответила, сказала, это были глюки от наркоза. Сейчас ей очень плохо, она почти все время в забытье, но она снова зовет Варю. В ее друзьях в вк Варя вы одна. Мне не хотелось бы, чтобы жена ушла с какими-то секретами и тяжестью на душе. Вы что-то знаете..?

Варя взяла с комода погремушку и сжала в маленькой руке.

- Как странно. А мы ведь это ни разу с ней не обсуждали. И прощения она у меня никогда не просила.

Иван не задавал ей вопросов, он сидел и ждал, когда Варю прорвет на откровения.

- Мы с Аней жили в одном дворе с самого рождения, как с песочницы познакомились, так и дружили. Крепко дружили. У меня был старший брат, сейчас про таких говорят «особенный». Я до сих пор не знаю точного диагноза, какая-то глубокая умственная отсталость. Для родителей это мучение было, особенно для мамы. Она переживала, что не любит его так, как должна. Да и как тут любить… На него иногда находило, он часами колотил стену ногой. И мычал, и плевал на пол. Это было просто ад – этот монотонный стук, соседи приходят, ругаются, время поздний вечер, просят потише… На полу – лужа из слюны, он наплевал. Мама с отцом вокруг него хороводы водили, уговаривали, матрас к стене ставили. От этого, правда, только хуже было – из-за матраса он орал, как резаный, ему видимо, нужно было слушать этот звук удара его тапочек о стену. Он мог всю ночь не спать, и мы с ним тоже не спали. Соседи то ругались с нами, что спать не даем, то полицию вызывали, из-за того что мы ребенка мучаем. Кормить его было мучение, он ел одни макароны. Только макароны и больше ничего. А педиатр говорила, что ребенок недоедает, настаивала, чтоб мама в него впихивала молоко и мясо. И снова ослиный ор на весь дом… Мы ни разу не ездили всей семьей на море – брата не с кем оставить. Бабушки не оставались с ним, и их можно было понять, это было очень тяжело. Однажды мы с мамой уехали на неделю в Сочи, так отец с ним замучился. Спать брат ему не давал по двое суток, а когда у папы, наконец, случилась спокойная ночь, он подпалил шторы. И больше мы никуда не уезжали.

Аня все это знала, она ж бывала у нас дома. Она единственная, кого я не стеснялась приглашать домой. Аня не фукала, когда брат делал в штаны и кидал по комнате это вот… это все. Она мне даже помогала отмыть пол, она вообще на редкость не брезгливая.

Иван кивнул – он помнил, как Анна, не морщась, помогала снимать куртку бомжу с травмированной рукой, по шее которого ползали серые вши, а на щеке красовалась багровая язва с белесыми корками.

- Аня сама предложила маме погулять с Алешей. Сказала, мы за ним присмотрим, а мама отдохнет. Мама посопротивлялась для вида и с облегчением скинула на нас брата. На улице он становился спокойней, мог часами залипать около куста и смотреть, как гусеница ест листок. Ребята во дворе пытались дразнить его, но ему было все равно. Однажды мы пошли гулять зимой, выпало много снега, и Алеша ловил снежинки на варежку и рассматривал их. Аня стала звать меня полазить по гаражам, был у нас гаражный комплекс недалеко от дома. Я сначала отказалась – как мы там будем с братом? Но она сказала, что Алеше это понравится – мы покажем ему, как прыгать с крыши в снег. И хотя брат не любил подвижные игры, я-то любила, и мы пошли. Мы затащили его на крышу – это было не так-то легко, и мы пару раз спрыгнули в снег. Алеша смотрел на нас, но сам не прыгал, и Аня подтащила его к краю. Я думала, он закричит и будет сопротивляться, но брат посмотрел вниз на сугроб и прыгнул. Но прыгнул он с другой стороны, не стой, с которой прыгали мы. Он упал в сугроб, и лежал, не шевелясь. Я подумала, он сильно испугался и боится вылезти, но потом увидела, как из его рта потекла струйка крови. Мы бросились за родителями, приехала скорая и увезла его – он был уже мертв. Оказывается, с этой стороны гаража из земли торчала какая-то арматура, и Алеша упал как раз на нее.

- Вы думаете, Аня сделала это специально?

Варя кивнула:

- Уверена. Это ведь она подвела его к этому краю, мы с ней с другого места прыгали. И когда я бросилась к Алеше, она стояла и смотрела так спокойно. Она же видела, какой ад творился у нас дома из-за него, и я думаю, она решила нам так помочь. Мы с ней никогда об этом не говорили, и честно говоря, я ей… благодарна. Аня спасла нашу семью, мама тогда была на грани.

Варя с силой сжала пластиковую погремушку, и та затрещала.

Иван вышел из подъезда, постоял, с удовольствием вдыхая свежий сентябрьский воздух. Достал вейп, подымил, переваривая услышанное. Почему Анна соврала? Потому что не верила, что ритуал сработает? Не хотела, чтобы муж слышал о ее преступлении? И главное – ему-то что с этим делать, как это может помочь… Лиза сказала – слушайте, наблюдайте, будьте рядом. Иван потер лицо ладонями и отправился домой.

На свой этаж он поднялся, сжимая пакет с бутылкой коньяка. Квартира встретила тишиной – Анна сидела в спальне на полу, вперив взгляд в узкий прогал между стеной и шкафом. Иван стиснул ее плечо, ощутив под пальцами мягкую податливую плоть, и на него снова пахнуло несвежим лежалым запахом. Он присел рядом с ней, посмотрел ей в лицо – бледновата, но на труп уж точно не похожа. Заглянул в ежедневник, в котором она рисовала. Ряды прямоугольников, между ними вьется линия, будто проход в лабиринте. Некоторые прямоугольники подписаны неизвестными именами. Жена вдруг перевела на него взгляд:

- Ваня, я их слышу. Так громко, теперь даже прислушиваться не надо. Я им должна помочь.

Иван поднялся, сходил на кухню, принес бокал. Плеснул коньяка, Анне не предлагал – она подъедала свою кладбищенскую еду и давно уже не ела ничего другого и совершенно не пила воду. Он развалился в кресле, сказал:

- Я тут узнал насчет одного мальчика, Алеши.

Жена встрепенулась:

- Алеша. Да. Его я тоже слышу, только не так ясно, как других.

Иван вдруг безудержно рассмеялся, шлепая себя по бедру. Ну и что ему делать со своей мертвой, совершенно сумасшедшей женой? Может, им ребеночка родить? Мертвенького! Они ведь хотели семью!

Спасть он лег основательно пьяный, отвернулся от Анны, которая лежала на спине, аккуратно сложив руки на груди. Глаза ее были закрыты, но он мог бы поклясться, что она не спала.

Иван проснулся, когда рассвет еще не пробился через плотную осеннюю темноту. Анны в кровати не было, но он слышал, как она шлепала босыми ногами где-то в глубине квартиры. Он встал и увидел ее в проеме спальни – одетая в перекрученный, криво застегнутые не на те пуговицы плащ, она протягивала ему ладони, сложенные в пригоршню:

- Этого хватит.

На плаще спереди алело огромное влажное пятно, лицо тоже было в красных брызгах. Снова куча зубов с остатками крови, наверное, от трех-четырех человек. Разные – белые, молодые клыки и коренные, желтые, изъеденные кариесом, несколько зубов в металлических коронках. Ногти тоже разномастные, какие-то широкие, крепкие, некоторые тонкие, изящные. Несколько ноготков были в ярко-розовом лаке.

Иван бросился к небольшому тайничку – пустому утюгу. Там он спрятал от Анны все ключи в доме. Тайник был цел, ключи все на месте.

- Как ты вышла?

Она не ответила, прошла на лоджию и в пластиковую банку ссыпала новую порцию зубов и ногтей.

***

Утро началось со звонка тещи. Звонила она на телефон Анны, но та даже не посмотрела на дисплей. Она звонила снова и снова, и наконец Иван не выдержал и нажал на кнопку «ответить». Он был уверен, что Ада Семеновна начнет просить денег, но вместо этого услышал в трубке страшный вой, в котором не сразу распознал слова.

- Убилиииииии! Убилилииии! Ахххххааааа!

- Что? Что случилось? Кого убили?

- Леночку убилиииии! Господи да что ж это такоееее!

Теща кричала страшно, по-звериному. Из ее воплей и швырканья соплей Иван смог вычленить главное – Елену, старшую Анину сестру, убили в очередном притоне, в котором она жила с каким-то торчком. Убили страшно, осквернив труп, выдрав все зубы и ногти. Расправились и с остальными обитателями блат-хаты, с жуткой пропитой бабищей – хозяйкой квартиры и двумя парнями, зашедшими, очевидно, за очередной дозой, да так и оставшимися на огонек. Зубов и ногтей не было ни у кого. Теща рыдала, звала Анну, говорила, что надо найти лучшего гримера для Елены, а то хоронить страшно. Иван уже не слушал ее, он нажал кнопку отбоя и подошел к жене, которая сидела в углу спальни на полу со своим стеклянным взглядом.

- Что ты наделала, Аня? Господи, что ты наделала?!

Язык его ворочался, как примороженный. Анна посмотрела на него равнодушно:

- Тяжело им. Бьются они в земле, ногти обломали о крышку гроба, зубы стесали – грызут, царапают его, а силы нету. Я им новые ноготки да зубы положу, они и выберутся.

- Про что ты, Ань? Кто – они?

- Моя семья. Моя новая семья. Я скоро к ним уйду, Ваня, они. Ключи можешь не прятать, мне они все равно не нужны.

Иван присел перед ней на колени, взял ее прохладное лицо в ладони:

- Я твоя семья.

Она не ответила, глядя куда-то мимо него.

Весь вечер Иван лазил по идиотским сайтам с названиями «Современная эзотерика», «Городской ковен истинных ведьм», «Тайные знаки и символы мертвых», пытаясь найти хоть какой-то ответ на то, что происходит с его женой. Даже переписывался в чате с женщиной, утверждавшей, что она экстрасенс и ведьма в пятом поколении. Никто не писал и не знал о ритуале, который проводила Анфиса, единственное, что вынес для себя Иван – что нечисть отпугивают специальные знаки, нарисованные на стенах. Он не знал, стала ли Анна нечистью, но на всякий случай намалевал на обоях православные кресты.

Жена просидела до ночи на полу в своем углу в спальне, а когда Иван попытался уложить ее в постель, начала отбиваться. Он лег один, и вопреки своим ожиданиям, быстро уснул.

Разбудили его тихие стоны и глухие звуки ударов.

- Выпусти! – стонала жена, колотя кулаками по стенам. – Выпусти, они зовут!

Иван попытался обнять ее, успокоить, но она закричала, упала на пол и поползла на четвереньках. Начала щупать плинтуса:

- Может, тут пролезу, - бормотала Анна.

- Отпусти! Отпусти меня! – завизжала она.

- Куда ты хочешь идти? Я пойду с тобой, - наконец сдался Иван.

- Мне надо на кладбище! Обязательно сейчас, сегодня тот самый день!

Иван оделся и сказал:

- Я отвезу, пошли.

Анна не смогла выйти, пока он не стер кресты с двери и стен. Черт его знает, что там ждет ее, на кладбище, но он будет с ней до конца. И никакие выдранные ногти и зубы его решение не изменят.

Жена взяла с собой банку с зубами и ногтями и ежедневник, в котором чертила свои загадочные прямоугольники.

Он остановил машину, не доезжая до центрального входа, который наверняка был закрыт ночью. На кладбище они проникли через дыру в заборе, и Иван порадовался, что догадался захватить фонарик. Жена открыла ежедневник и уверенно повела его вглубь могильных рядов.

- Так… Вот тут могила старой женщины, она хорошо умерла, много детей, внуков. Очень ее любили. От этой могилы десять шагов вон туда.

Иван едва поспевал за Анной, которая быстро сновала между оградками. Наконец жена остановилась около могилы с хорошим гранитным памятником без фотографии. Анна зашла за оградку, вырыла небольшую ямку руками, сунула несколько зубов и ногтей в могилу, присыпала землей.

- Это Даша, - сказала Анна. – Даше было шестнадцать, когда она умерла от воспаления легких. Она мне рассказала. Знаешь, умирать от воспаления легких тяжело и больно.

- Сейчас пневмонию лечат.

- Даша жила в большой семье, детей было двенадцать человек. Мама ее рожала каждый год, и еще приемных несколько они взяли. Хозяйство большое – огород, целый двор скотины. Дети все с малолетства работали, а отец был строгий. Он верил в особого бога и собрал вокруг себя целую общину людей, которые поверили ему. Даша читать-то с трудом умела, родители ее на домашнее обучение перевели, а так-то и не было никакого обучения. Отец сам книги писал про своего жестокого бога, и только по ним Даша и училась писать. А больше не училась, а за скотиной ухаживала да младшим носы и задницы подтирала. А жестокий бог сказал ее отцу, что много еды – плохо, а под теплой одеждой черти заводятся. Вот и ела Даша утром кус хлеба, да на ужин несколько картошек, и носила зимой осеннюю куртку на тонкую рубашку. В комнате, где жили старшие дети, не топили, они очень мерзли. Вставали в четыре утра, шли на молитву в молитвенный дом, где стены и потолок были в инее. Но Даша любила молитвы все равно, потому что в дом набивалась куча людей, и скоро от их дыхания становилось тепло. А еще она очень любила их корову, потому что можно было прижаться к ее теплому боку. И корова любила Дашу, радовалась, когда она приходила в хлев и обнимала ее шею. Однажды отец увидел, как Даша обнимает корову, разозлился и прогнал ее в молитвенный дом замаливать грех. Но вечером там было пусто, и Даша провела несколько часов, трясясь от холода. И на следующий день у нее поднялась высокая температура, и она с трудом встала с кровати. Пошла в стайку чистить у свиней, да не добрела от слабости. К Даше не позвали врача, только младшая сестренка тайком принесла ей горячего отвара липы. Она пролежала так неделю и умерла. За телом приехала бабушка, которая жила в городе и похоронила ее тут. Даше плохо там, внизу. Холодно, страшно. Ей так хочется, чтобы хоть кто-то обнял ее, прижался к ней теплым телом, как она когда-то к своей любимой корове.

Анна вышла из оградки и отправилась дальше. Остановилась перед двумя ухоженными могилами с аккуратными цветниками и указала на клочок земли между ними:

- А здесь лежит Федя. Ему пятьдесят два года было, когда он умер. Федя был бродяга, бомж. Мать свою он не помнил, она ушла от них с отцом, когда он был совсем маленький. Отец Феди не был жестоким, но он был очень слабым. Без жены он скоро опустился, начал попивать, сначала немного, по выходным, потом все чаще и чаще. Дома стали появляться пьяницы – новые друзья отца. А однажды появился плохо одетый человек, но с гладким холеным лицом, каких не бывает у алкашей. Он принес с собой много водки и закуски, они много пили и много разговаривали. Потом человек подсунул отцу Феди бумагу и предложил расписаться. Тот подписал, потому что бы пьян и плохо соображал. Человек ушел, захватив с собой бумаги и пустые бутылки, а утром Федя не смог добудиться отца. Квартира их отошла чужим людям, а насчет Феди похлопотала соседка, и его отправили в интернат. Из интерната он вышел в никуда – ни жилья, ни знания, как вообще жить. Послонялся, нанялся вахтой на плавучий рыбзавод. Потом травма, сбережения проел, начал попивать. Карусель из случайных работ, случайных женщин, случайных квартир… Ничего своего. Потом сильно заболел, провалялся в больнице два месяца, вышел совсем ослабевшим. Жил по старым домам, теплотрассам. В своих скитаниях однажды осенью наткнулся на дачу – хорошую дачу, целый коттедж. В деревне все старики примерли, а внуки настроили добротных домов, приезжали на лето. И вот Федя зашел в незапертый дом, поживился едой из холодильника, да хотел дать деру – хоть машины около дома не было, и внутрь были занесены детские качели и садовые стулья, но все-таки дверь хозяева не заперли, а значит, должны вернуться. И тут послышались голоса – к дома шагали мужчина с женщиной. Федя метнулся к какой-то дверке, вроде как в чуланчик, и притаился. Хозяева зашли в дом, и женщина упрекнула мужа в том, что он и кладовку не запер, а там инвентарь хороший. Они забрали оставшиеся продукты из холодильника, щелкнул ключ, и хозяева уехали. А Федя остался. Дверь у кладовки была на совесть сделана, и слабосильный, весь больной Федор не смог выбить дверь. Так и сидел несколько дней, пока не помер от жажды. Сначала кричал, стучал, думал, может хоть кто-то услышит. А под конец были у него видения, и казалось ему, что пришла к нему женщина в светлых одеждах, погладила по голове и назвала «сынок». У него и могилы-то нет. Увезли его по весне, как хозяева на дачу вернулись, в морг, а потом похоронили, как безродного. Сначала табличка была, как у собаки, а потом и она пропала.

Сюда Анна тоже сунула несколько зубов и ногтей. Следующая могила, к которой ониотправились, была с оградкой и простым железным памятником.

- А это Наталья. Жила Наталья через силу. Мать родила ее в 45 лет, отчаявшись выйти замуж. Она и не любила ее, просто так надо – родить ребенка, так все делают. Женщина эта надеялась на внуков, на зятя, на большую семью. Но Наталья вышла неудачной, как и ее мать. Отчаянно некрасивой, неинтересной. У нее был большой пеликаний нос, глаза домиком и редкие белесые бровки. Нелепая фигура с широкими плечами и узкая неженская задница. Жила он в вечном испуге – в школе боялась, что вызовут к доске, потом боялась, что на танцах парни на танец не пригласят, потом боялась, что с работы выгонят… Так и пробоялась до пятидесяти лет. Потом спохватилась, что никого в ее жизни нет, даже подруг. И Наталья начала мечтать – как встречает умного, красивого мужчину своего возраста; у него хорошая интеллектуальная работа, он преподаватель в вузе. Он был женат, развелся, дети выросли, и вот он случайно, проезжая на своей машине, облил Наталью водой из лужи. Остановился, извинился, предложил подвезти. Так начался ее роман в мечтах – страстный, романтичный, и совершенно нелепый. Наталья никогда не целовалась, никогда не была с мужчиной в постели, и вершиной любви ей казалась прогулка за ручку и букет цветов. В ее мечтах они гуляли, ходили в кино, читали друг другу вслух. Потом он переехал к ней, они поженились. Наталья вставала утром, варила кофе на двоих, готовила завтрак, собирала мужу на работу контейнер с завтраком – у него же больной желудок… Однажды муж ее заболел, слег с высокой температурой. Она надевала ему шерстяные носки, приносила чай с лимоном, растирала грудь. И тут услышала, что муж дышит с хрипами и не может выдавить ни слова. Наталья бросилась вызывать скорую, но вдруг поняла, что не помнит номер – когда-то давно был 003. Или 03? Или, сейчас как в Америке 911? Или, кажется, 112? В панике она побежала к соседям. Те удивились, услышав про мужа – тихую некрасивую женщину никогда не видели с мужчиной… Да и вообще ни с кем не видели. Но все-таки соседка, пока ее муж вызывал скорую, спустилась к Наталье, посмотреть, не сможет ли она чем-то помочь. И увидела в постели большую куклу, свернутую из одеяла и носков. Она была одета в хороший мужской костюм, к тряпочной голове прилажены очки. Наталья плакала, тормошила куклу, пыталась делать искусственное дыхание. Соседка вызвала бригаду психиатрической помощи, и те увезли ее, визжащую и отбивающуюся, в стационар. Оттуда она вернулась пришибленная, с вжатой в плечи головой, как черепаха. Больше рецидивов у Натальи не было, ведь она была очень послушной и пила все выписанные таблетки. Куклу выкинула, завела собаку и гуляла с ней дважды в день.

Она прожила долгую жизнь – 75 лет, и скончалась в одночасье от инфаркта. Быстро, во сне, без боли. Собака повыла несколько дней, а потом объела ей лицо. Соседи ходили к участковому, говорили, давно это блаженную во дворе не видать своим псом, а сам пес воет беспрерывно. Но участковому было некогда, и вроде бы жаловались на некоторых этажах на нехороший запах, но это скоро прошло. И собака затихла.

А через десять лет затеяли капитальный ремонт в доме, хотели попасть и к Наталье. К ней, конечно, не смогли попасть, и коммунальщики получил разрешение на вскрытие двери. И нашли два засохших трупика – хозяйки квартиры и собаки. Жильцы хорошие люди были, скинулись ей на памятник. Наталье хочется, чтоб ее хоть кто-нибудь обнял. Ее никто никогда не обнимал. Никогда, никто.

Они ходили по кладбищу, совали в обозначенные в ежедневнике могилы и зубы ногти, и когда Анна остановилась около памятника, на фото которого была изображена золотоволосая девочка лет пяти, Иван попросил не рассказывать ее историю.

- Хватит, - поморщился он.

Наконец Анна закопала последние зубы, и Иван спросил:

- И что теперь?

- Поехали домой. Мы будем их встречать.

Дома Иван снял заляпанные глиной ботинки и только тогда заметил, что Анна была босой. В голове мутилось, почему-то всплывал образ коровы, которую за шею обнимала девочка. Анна села в свой угол около кровати и замерла, он хотел включить свет, но она не разрешила. Он пил коньяк в темноте и думал – неужели это и была исключительная участь его жены, о которой говорила Лиза?

Анна встрепенулась и указала на противоположную стену. Иван увидел, как из темного прогала, выемки между сетной и шкафом, вышла худая и бледная девочка с лихорадочным румянцем на щеках. Она подошла к Анне, взяла ее за руку, прижалась к ее плечу щекой. Жена погладила ее по голове, поцеловала в макушку. Половина пальцев девочки была с кровавым месивом на месте ногтей, на других криво и косо сидели выкрашенные розовым ноготки. Вышел пожилой бомж в сальной куртке, взял Анну за другую руку. Откуда-то выбежал черный лохматый пудель со свалявшейся шерстью и кровавой раной на горле, прильнул к ее ноге. Они выходили из тени – старые, молодые, совсем дети. Окружали его жену, каждый пытался дотронуться до нее, стать ближе.

- Это они, – сказала Анна. – Те, которых недолюбили. Теперь они станут моей семьей.

- А я..? – спросил Иван.

- Ты можешь пойти с нами, если боишься остаться один. Будешь в нашей семье.

- Пойти куда?

- Это неважно. Главное, там не будет одиноко.

- Я согласен, – сказал Иван. – Я пойду с тобой.

Анна подошла к нему, обняла, обдавая тяжелым тухлым дыханием. Обвила его шею сильными тонкими пальцами.

- Ты живой. Это преграда.

- Делай, что нужно, - сказал Иван, глядя ей прямо в глаза.

Руки ее сомкнулись на шее, сдавили, и давили до тех пор, пока не потемнело в глазах. Затухающим остатком сознания он успел объять их всех, тех, кто пришел к его жене за теплом и любовью. Его семья. Его большая мертвая семья.

Поздний ужин в лесу

Денис едва удержался, чтоб не влепить девушке пощечину – шел всего третий день похода, а она уже довела его до полного бешенства.

- Ты красоваться в тайгу приехала? Ты же говорила, что ходила в походы и все знаешь? «Советы свои себе посоветуй» - твои слова? – сдавленным от злости голосом шипел он на Таньку.

Танька, молоденькая блогерша из Москвы, сузила злые глаза:

- Ходила! Мы плавали на катамаране по речке! И еще на выходные ездили на рыбалку, два дня в лесу жили!

Парень хлопнул руками по бедрам и переключился на Илью:

- А ты куда смотрел? Это ж твоя идея была – позвать эту дуру! Ты видел, какие тапочки она взяла в тайгу! Как по Бродвею прогуливаться!

Денис пнул Танькину трикотажную кроссовку с тонкой подошвой кислотного цвета.

- Вся Москва в таких ходит, только откуда ж тебе знать, сибирский валенок! – зло прокричала девушка и поскакала на одной ноге за своей обувкой в траву. – Ты хотел популярного блогера, хотел со мной коллабу, хотел раскрутить свой тухлый канал про грибы и ягоды? Вот, получи!

Она снова села на бревно и продолжила осматривать ступню, которой только что наступила на острый сучок, из-за чего компании пришлось сделать привал.

Илья присел перед девушкой и взял ее маленькую ногу в ладонь:

- Дай посмотрю.

Слова о сибирском валенке больно резанули Дениса, не так давно перебравшегося из небольшого сибирского городка в столицу. Эта избалованная стерва с раздутыми пластиковыми губами и жирными нарисованными бровями не понравилась ему сразу. Парня из глубинки раздражал успех ее канала, где она вещала об инопланетянах в египетских пирамидах, йети на перевале Дятлова и рептилоидах в правительстве. Танька и так родилась серебряной ложкой во рту – состоятельный папаша оплачивал престижный вуз и просторную квартиру с видом на Москву-реку, да еще зрители обеспечивали ей неплохой доход с канала, который, как был уверен Денис, смотрят пациенты с умственной отсталостью.

- Я сибирский валенок, да. Лучше быть сибирским валенком, чем такой идиоткой, как ты – это ж надо додуматься, притащить в лес фен! Фен! Ты бы лучше снарягу нормальную купила, а не штурмовой рюкзак для восхождений! Дура!

- Да пошел ты, - с нескрываемым презрением кинула Танька.

- Просто ушибла, раны нет, но синяк будет, - констатировал Илья. – Смотри внимательнее, куда наступаешь, кроссы у тебя не для прогулок по тайге. Давай я тебе свои стельки запасные засуну, подошва потолще будет. Надо их только обрезать.

Он отошел к рюкзаку, чтобы не участвовать в ругани друзей. Илья чувствовал себя виноватым – идея взять в поход популярную блогершу принадлежала именно ему. Танька обладала отменным чутьем на интересный аудитории контент и могла помочь в раскрутке полуживого блога Дениса о лесных путешествиях. Она ухватилась за предложение пройти по таежному маршруту до места, где обосновался отшельник Амвросий, уединившийся для молитв и аскезы.

На Амвросия наткнулся весной приятель Ильи Алексей, для которого одиночные походы давно стали рутиной.

- Представьте, живет там уже тридцать лет. Ест, что на огороде вырастит и в лесу соберет. Все деревья иконами увешал, молится на своем капище, как сектант натуральный. Я когда в город приехал, поискал инфу про него – оказывается, он раньше в монастыре жил, а потом плюнул – сказал, что везде разброд и шатание, и Бога можно обрести, только удалившись от соблазнов. Вот и кукует там, – рассказывал Алексей Илье.

Компания из бывалого походника Дениса, его столичного друга Ильи и популярной блогерши уже третий день ни шатко ни валко пробиралась по суровой тайге. Темп сбивала Танька, которая, как выяснилось уже в лесу, походного опыта не имела вовсе.

Натянув злополучные кроссовки, она взвалила рюкзак, в этот раз не попросив помощи у Ильи – видимо, решила продемонстрировать самостоятельность.

Троица продолжила путь по прибитой к земле осенней листве. Отмеряя шаги, Денис про себя продолжал воображаемый диалог с Танькой, находил язвительные хлесткие ответы и сбивал с нее спесь. Девушку он заставил идти в начале колонны, боясь, что просто не заметит, если она отобьется от группы.

- О, мы дошли! Смотрите!

Меж деревьев на небольшой вырубленной площадке просматривалась приземистая изба с плоской крышей.

- Амвросий, здравствуйте, здравствуйте! – заверещала Танька, включила камеру и кинулась к срубу.

- Стой! – крикнул Денис, грубо схватив ее за рукав куртки.

- Да что опять такое? Туда не ходи, сюда не ходи! Я хочу снять его первая! – девушка рванулась и ударила парня по руке.

- Да это не та изба, дура!

- Почему это? В тайге что, так много домов понастроено?

- Много не много, а есть. – Денис выдвинулся вперед, постучал по косяку и осторожно приоткрыл дверь.

- Эй, хозяева, есть кто?

Изба встретила гулким жужжанием мух и страшной вонью. Вошедшая следом Танька поморщилась:

- Ну и вонища… сдох тут что ли кто-то?

- Сдох, – коротко бросил Денис.

Он обошел грубо соструганный стол, занимавший центр комнаты, и указал на останки животных в углу: оторванная голова тетерева, крупные и мелкие кости, птичьи лапы и клочки меха были разбросаны по полу и лавке. В избе, видимо, когда-то разгорелся пожар, которые постояльцы смогли вовремя потушить – пол и стены обметала черная копоть.

Скелет грудной клетки какого-то крупного животного, возможно, медведя, белел остриями сломанных ребер, мощная тазовая кость валялась около ножки стола. Вся эта жуткая композиция была неравномерно залита розоватой слизью, как будто сумасшедший кондитер решил украсить свой безумный торт подкрашенной желатиновой глазурью.

- Итить колотить… - протянул Илья, почесывая в затылке. - Нехило они тут все засрали, когда добычу разделывали. Да еще чуть пожар не устроили…

- Зачем разделывать животных в доме? – неожиданно выдала разумную мысль Танька.

- Не похоже, что они их разделывали. Крови-то нет. Как будто всю эту требуху принесли из леса и свалили тут. - Денис провел пальцем по черной стене. – Странная какая-то копоть.

Он стукнул по дереву, и черная субстанция осыпалась, как легкий снежок, обнажив абсолютно чистую струганную поверхность.

- Копоть хрен отмоешь…

В комнате висел густой запах гниющего мяса, непонятно откуда взявшийся – голова тетерева да несколько непарных птичьих лап не могли источать такую вонь. А белоснежные кости были до того чистыми, как будто их подготовили для музея естественных наук.

Денис поежился от непонятной тревоги и сухо кинул:

- Ребят, пойдемте отсюда. Не нравится мне это.

Танька, поднявшая было камеру для съемки, согласно кивнула и быстро вышла.

По мере продвижения вглубь леса тропа становилась все хуже, и скоро им пришлось искать обход бурелома. Столичная блогерша снимала все, что попадалось по пути, болтала на камеру, сыпала шутками и напевала.

Денис ощутил чувство, изредка настигавшее его в долгих походах – страх перед могуществом природы. Если тайга захочет, то не выпустит тебя из своих объятий: все эти современные приспособления – теплые невесомые спальники, GPS-трекер, технологичная горелка – ничто не имеет значения, и ничего не поможет, если лес решил оставить себе трофей.

На Дениса произвела сильное впечатление история отшельников Лыковых, проживших в полной изоляции не один десяток лет. Его с самого детства будоражила картина, которую он рисовал в мыслях: тесная темная изба с тусклой лучиной, за окном – непроглядная тьма, мороз и метровые снега. Суровые молчаливые старообрядцы собрались у постели матери, умиравшей от голода – слишком холодным выдалось лето, померз весь урожай на огороде, и который день семья пробавлялась только древесной корой. И она – суровая, равнодушная к человеческой боли саянская тайга, которая молча приняла от людей очередную дань.

На ночевку они устроились на небольшом пятачке, свободном от поваленных деревьев, в нескольких метрах от ручья. Танька, уставшая и непривычно неразговорчивая, после ужина сразу залезла в спальник и мгновенно уснула.

Денис сидел перед гаснущим костром, задумчиво пожевывая сигаретный фильтр – глубоко внутри него, на донышке, томилось какое-то неясное чувство, суть которого он никак не мог ухватить.

- Слушай,- задумчиво обратился он к Илье, оттиравшему травой котелок от жира, – тебе не кажется, что вся эта требуха в избе как-то странно выглядела?

- Нет, – удивленно ответил приятель, подняв на него глаза. – Засрал кто-то избушку, мало свинутсов что ли? Поохотились, за собой не прибрали.

Денис помолчал, выпуская сигаретный дым.

- Я когда пацаном был, отец меня иногда брал с собой в тайгу. Любил попугать… Ну, байки всякие травил, как кто заблудился, как к людям выходил, кто на медведя набрел. А однажды такую историю рассказал, от деда еще своего слышал: в поселке нашем до войны начали исчезать люди. Пойдут по грибы да ягоды, и нет человека. Ну, дело-то нехитрое, в тайге заблудиться… Только что-то много их начало пропадать. И все ведь деревенские жители, лес хорошо знают, а исчезали даже бывалые охотники. Жители даже в милицию ходили жаловаться, мол, убивает их там кто-то, в тайге. Но – нет тела, нет дела… И вот однажды у прадеда пропала сестра, пошла за грибами и не вернулась. Побегали, поискали ее, и – нашли..! Нашли скелет один, даже и не поняли сначала, что это она – кости были чистые-чистые, белые-белые, как будто не один год там пролежали. А прошло-то всего два дня.

- Так может это и не она была? Как по костям-то узнали? – спросил заинтригованный Илья.

- А кости прямо в одежде лежали, череп только откатился подальше. Да и у нее дефект был – одна рука короче другой. И у скелета одна кость была короче.

Илья хмыкнул:

- Криповая история. Батя твой, похоже, решил тебя заикой сделать. Таньке это расскажи, у нее на канале такое любят. Можем сделать отдельный выпуск страшилок, что-то вроде «байки у костра»,– парень похихикал, кинул котелок в кучу вещей и полез в палатку.

Уже на каремате, поворачиваясь поудобнее в своем спальном мешке, Денис вдруг осознал, что неясное томление внутри – это желание повернуть назад. Он подумал, что такое с ним случается первый раз за всю его походную карьеру, и тут же уснул.

Илья открыл глаза в полнейшей темноте, не понимая, что именно его разбудило. На ощупь потянулся к часам, подвешенным к потолку палатки – полвторого ночи. Щурясь от подсветки, он прислушался к лесу за тонкой стенкой палатки – царила мертвая тишина. Давно угомонились сверчки и птицы, лес спал, тихонько посапывали ребята. Илья поудобнее устроился щекой на свернутой кофте, закрыл глаза, и тут тишину прорезал утробный вой, идущий издалека. Илья замер, чувствуя, как окаменело тело, а по спине и голове побежали мурашки. Он выпростал руку и через Таньку, которая лежала между ним и Денисом, ткнул приятеля в бок. Он посветил часами приятелю в лицо и одними губами, чтоб не разбудить девушку, спросил:

- Ты слышал?

- Что?

- Воет кто-то. Не очень далеко.

Денис приподнялся на локтях и вслушался в тишину. Илья ощущал, как сильными толчками бьется сердце и пульсирует кожа на лице.

- Да нет ничего…

Тут вой повторился – низкий, утробный, холодящий душу.

Денис хмыкнул и повалился обратно на каремат.

- Блин, напугал. Это лось. У них мычание немного похоже на коровье, только такое... Более грубое что ли.

- Ты уверен?

- Да точно. У них как раз гон в сентябре. Я сто раз их вопли слышал, когда с отцом на охоту ходил. Первый раз кирпичей наложил полные штаны. Прям как ты сейчас, – усмехнулся он.

Рев лося повторялся еще несколько раз, когда Илья уже крепко спал, а Денис лежал, вслушиваясь в потрескивание веток, которые ломались от шагов сохатого. Он почти уснул и поэтому не услышал, как лосиный рев прервался на середине, как будто животное бесшумно подстрелили в самом начале его брачной серенады.

Утро началось с Танькиной трескотни и запаха кофе. Денис открыл глаза и увидел, как девушка варит кофе в ковшике на газовой горелке, поставив ее прямо посредине палатки. Она снимала горелку на видео, вещая при этом:

- Заиньки мои, посмотрите, вот так мы варим в походе кофе. Моя кофе-машина плачет горючими слезами, зная, что я изменяю ей с этой дурацкой горелкой! Но знали бы вы, как вкусно пить кофе в лесу!

Денис протянул руку к рычажку, повернул его и только тогда позволил себе заорать:

- Дура! Идиотка тупоголовая! У тебя все мозги, что ли, свернулись, как кислое молоко, когда тебе силикон в губы вкачивали! Овца бессмысленная!

Танька хлопала глазами, не понимая, в чем она провинилась.

- Да что ты орешь-то опять! Я кофе вам всем варю, ты что, резко возненавидел кофе?!

- Нельзя горелку включать в палатке! Мозги лучше свои включи! Это газ! Гааааз! Любая искра не туда – сгорим же все нахeр!

Девушка повесила голову, растерянно вытирая руки о штаны:

- Слушай, я же не знала… Извини.

- Что ты вообще знаешь! На кой ты вообще с нами потащилась, кукла безмозглая!

Денис, злой, как черт, рывком натянул штаны и выскочил из палатки. Он разжигал костер, когда к нему подошел Илья и тронул за плечо:

- Прекращай ты на нее орать. Ну, в конце концов, что это за поход, где все вечно собачатся? Танька нормальная девчонка, не самая умная, это да, но она… Хорошая. Поверь.

- Овца она тупая. Не могу больше я ее визги слушать и эту чушь, что она для школоты снимает.

- То, что она снимает, и тебе нужно, ты не забыл?

Денис промолчал, мрачно подсовывая еще одну спичку под кусок бересты. Он уже раскаивался, что ввязался это – парень из провинции чувствовал себя лишним среди столичных чистоплюев.

Складывая рюкзак после завтрака, он мрачно сообщил Илье и Таньке, что сегодня нужно пройти по максимуму, они и так выбиваются из графика.

Когда на их пути попалась речушка, Денис привычной рукой сбросил рюкзак и принялся разуваться. Девушка подозрительно спросила:

- Мы что, поплывем?!

Парень закатил глаза и как можно спокойнее ответил, что речка мелкая и плыть вовсе не обязательно, можно просто перейти вброд. Танька сморщилась и решительно ответила, что в воду не полезет – Сибирь все-таки, и не май месяц. Денис пожал плечами и кивнул на дерево, упавшее между берегами:

- Ну и иди по дереву. Ты легкая, тебе нормально будет, рюкзак твой мы перетащим. А то еще свалишься в реку, будешь, как жук, барахтаться.

Илья посмотрел на дерево – толстую березу – и тоже начал стаскивать ботинки. Девушка немного поскулила, нельзя ли где поискать мостик, на что оба парня расхохотались во все горло. Тогда она приладила на лоб ГоуПро и, наговорив на камеру ерунды про то, как она рискует жизнью ради своих зрителей, двинулась по березе, по-балетному раскинув руки. Денис вошел в холодную воду и успел в этот момент подумать, что хоть Танька и полная дура, фигура у нее очень хороша.

Он уже дошел до берега, кинул Танькин рюкзак в траву и собрался вернуться за своим, как услышал вопль девушки.

- Ааааа, ребята, там кости! Голова чья-то!

Блогерша развизжалась на весь лес, и Денис поспешил обойти дерево и посмотреть на берег, который с их стороны был скрыт ветками и листьями березы, но хорошо виден Таньке сверху.

На каменистом берегу лежал труп лося, вернее то, что от него осталось. Внушительный остов грудной клетки, тяжелые берцовые кости и позвоночник мокли у самой кромки воды. О том, что скелет принадлежит лосю, говорила голова, валявшаяся в гальке неподалеку. Она была кем-то отделена от тела – сохранились все мягкие ткани, в отличие от ослепительно белых, как будто вываренных костей. Мертвый глаз смотрел строго и равнодушно, слегка выпучившись из глазницы.

Танька, продолжая верещать, продвинулась к концу березы и спрыгнула в руки Ильи.

- Ребятааааа! Это медведь, наверняка медведь! Мне страшно! Я смотрела видосы мальчишек походников, они говорили, он может долго преследовать жертву! Он, наверное, за нами идет!!!

Наконец она разревелась, отчего ее надутые губы совершенно распухли, и стала окончательно похожа на утку.

Денис с минуту всматривался в останки, потом подошел к Таньке, снял с ее шеи фотоаппарат, и сделал несколько снимков. Илья обнимал девушку за плечи, стараясь успокоить:

- Да не реви ты! Медведи очень пугливые, они предпочитают не приближаться к человеку. Да ведь, Денис?

Его приятель, перетаскивающий в это время свой рюкзак, коротко ответил:

- Да. Надо больше шуметь, медведи этого боятся.

Остаток пути они прошли, пугливо оглядываясь. Денису несколько раз казалось, что среди елей он видит движение, тогда он доставал металлическую кружку и, стуча о ней вилкой, орал:

- Мишаня! Не подходи!

И этим, кажется, развеселил и успокоил Таньку, которая опять начала трещать на камеру, подбегая к каждой мелькнувшей белке.

Перед тем как поставить палатку на ночевку, Денис окликнул раскладывавших вещи приятелей, и, пожевав губу, выдавил:

- Послушайте, ребят, мне не очень хочется задавать этот вопрос, но все же: никто из вас не хочет повернуть назад?

Танька удивленно переглянулась с Ильей и спросила:

- Из-за медведя?

Денис замялся и кивнул, помедлив пару секунд:

- Да, из-за медведя.

Танька пожала плечами:

- Я уже обещала видео про отшельника, столько анонсов было… Если мы сейчас повернем, я кучу подписоты потеряю.

Денис подумал с полминуты и кивнул:

- Окей, значит идем дальше.

Когда Танька забралась в спальник и болтала привычную чушь на камеру перед сном, Илья подошел к приятелю, допивавшего чай около костерка:

- Слушай, в чем дело? В медведе? Я же вижу, что ты ссышь, только не пойму, отчего. Это мы с Танюхой городские мажоры, а ты-то что? Я думал, тебя можно в одних трусах в лес запустить и снимать сериал в духе Беара Гриллса про выживание.

Денис достал Танькин фотоаппарат и открыл последние фото с истерзанными останками лося.

- Посмотри, что ты видишь?

- Ну, лосем кто-то поужинал, и что?

- Кто поужинал?

- Да хрен знает. Волки, медведи.

- Они что, выварили косточки и обсосали их до унитазной белизны?

- Кости в воде были, их там и пополоскало.

Денис раздраженно сплюнул:

- Илья, ты-то вроде не идиот, как Танька! Скелет лежит там максимум сутки, лосиная голова абсолютно свежая, даже тухнуть не начала. Почему кости выглядят так, как будто их подготовили для музея палеонтологии? Ни шматочка мяса, крови вообще нигде нет! Я конечно нихрена не зоолог, но могу представить, что останется от животины, которым Миша поужинал!

- Ну и что ты хочешь сказать, что за нами следом идет неведомая барабашка и обсасывает лося как чупа чупс до палочки?

- Да не знаю я! Знаю только одно – это хрень какая-то.

Денис вылил остатки чая в костер и поднялся с бревна.

- Ты только Таньке это не рассказывай. А то визгу прибавится.

Илья кивнул, глядя на затухающий закат над узорчатым краем елей. Густые сумерки легли на лес, сделав его суровым и таинственным. Он поежился, вспомнив рев лося, и тоже поспешил в палатку.

На следующий день на маршруте Танька весело щебетала, щелкая камерой на лица друзей:

- Ребят, что вы такие хмурые? Смотрите, как красиво!

Вокруг действительно расстилался сказочный пейзаж: голые нижние ветви елей обросли лишайником, густой изумрудный мох устилал поваленные деревья. Все чаще приходилось искать путь, чтоб обойти очередной бурелом. Они забрались в настоящую глушь, где уже не встретишь валяющуюся обертку Доширака от нерадивых туристов. Танька спросила:

- А как вообще этот отшельник живет? Что он там ест?

Илья хмыкнул, отодвигая упругую пушистую ветку с пути:

- Сейчас ему из монастыря носят провизию. Раньше он вообще на полной аскезе был – ел, что Бог пошлет, в прямом смысле слова. Грибы там, ягоды, мох даже ел, ну типа, епитимья у него такая. А сейчас уже возраст, жрать мох уже не может, его как-то вывозили на вертолете МЧС, когда сердечко прихватило. Настоятель обители раз в три месяца отряжают монахов, они тащатся к нему с продуктами…Ну, продукты такие походные – там, крупа, сухой порошок картофельный. Настоятель уговаривает его вернуться в монастырь и стать келейником – так же закрыться от мира, только в келье. Задолбались монахи уже таскаться к нему в эту глушь. А тот уперся, как баран – нет, мол, таков мой путь. Вот блин, твой путь, так и жри, что Бог послал, и не напрягай людей. Короче, Леха говорит, одна морока с ним, с этим отшельником.

- Ну, он же святой вроде как,- задумчиво произнесла Танька, жуя травинку.

- Ну, вроде как,- кивнул Илья. – Молится за спасение души.

- Чьей? – насмешливо спросил Денис.

- Твоей, моей, всех. Жертвует собой ради человечества, вот как.

Вечером, после того как вещи были разложены, Илья присел на кусок пенки, подмигнул и вытащил из бокового кармана своего рюкзака небольшую фляжку.

- Давайте хлебнем перед ужином. Чтоб наш поход удался, и мы сделали кучу классных роликов про этого отшельника!

Денис протянул кружку, а Танька отвела глаза:

- Я не буду.

- Да ладно, ты чего, давай немного с устатку. Норм коньячок.

Илья нацедил Денису и плеснул себе, а Таньке сунул фляжку:

- Хлебни прямо из горла, там немного осталось.

Девушка с силой ударила по фляге, едва не выбив ее из рук парня.

- Эй, ты чего? Рехнулась что ли? Коньяк французский, между прочим.

- Я не пью алкоголь, - с усилием произнесла Таня, отвернувшись от парней.

- И почему же? – насмешливо спросил Денис. – Наверное, мы принимаем только Мартини с лепестками роз.

Танька потеребила хлястик на застежке крутки и наморщила лоб.

- У меня отец пил, запоями. Однажды бабушку разбил инсульт, и мама моталась постоянно в больницу, иногда ночевала там. Я ее не видела почти… Она оставила отцу денег на продукты, но у него случился очередной запой. Нас как раз распустили на каникулы, так что мне даже со школьными обедами пришлось распрощаться. Однажды... - Танин голос сбился, она напряженно сглотнула. - Однажды ночью я проснулась от голода, пошла на кухню, увидела на столе бутылку с чем-то темным. Мне уже все равно было – вино, значит, вино, я подумала, может оно хотя бы сладкое, как лимонад, ну и хлебнула. А потом уснула как мертвая. Утром пришла мама, сказала, что бабушка умерла. После ее похорон мама потом выгнала отца, я даже не знаю, жив ли вообще сейчас. А меня до сих пор от любого алкоголя воротит…

- Э, погоди, – дернулся Илья. - У тебя же отец – обувной магнат. Сеть магазинов элитной обуви по всей столице, ты что, наврала в видосе?!

- Нет, не врала. Павел – мой отчим, но я зову его папой. Я не стала рассказывать на канале о настоящем отце. Это все так мерзко…

Девушка передернула плечами и поглубже натянула куртку на плечи. Денис подумал, что не такая уж она и противная, эта мажорка. Первый раз проглянуло в ней что-то человеческое, и он с удивлением понял, что в нем шевельнулась жалость.

Утратив свою обычную говорливость, Таня помешивала кашу в котелке, пока Денис латал дырявую штанину. Он кивнул на ее модный дорогой рюкзачок:

- Долго думала, прежде чем купить штурмовой рюкзак для похода по тайге? Или решила – чем меньше рюкзак, тем меньше тащить придется?

Танька не ответила на шпильку, продолжая помешивать кашу, но нижняя губа ее задрожала. Илья, махавший на слабо разгорающийся костерок сидушкой из пенки, укоризненно глянул на Дениса. Тот смутился и выругался про себя – парень хотел втянуть девчонку в шуточную перепалку, чтобы она отвлеклась от грустных мыслей об отце алкоголике. «Хреновый из меня утешитель» - про себя вздохнул он.

Денис подумал, подошел к своему необъятному рюкзаку, покопался в нем и выудил кусок фольги, плотно сложенной в пухлый прямоугольник. Развернул его и накинул Таньке на плечи.

- Ой, что это? – пискнула девушка.

- Термоодеяло. Экранирует тепло, сохраняет, физика короче. В кадре красиво смотреться будет.

Блогерша взвизгнула, бросила ложку и, шурша фольгой, побежала за камерой, а Илья незаметно показал Денису большой палец.

- Ребяяята, смотрите, какая крутая штука! Это термоодеяло из фольги! Оно тонкое, как пленочка, но сохраняет тепло! – девушка весело трещала на камеру, забыв о своих несчастьях.

Весь вечер она не расставалась с блестящим одеялом и сияла довольной улыбкой, накинув его на голову.

На следующий день погода испортилась – небо заволоки плотные облака, по верхам гулял ветер. Хвойный лес, темный и в солнечные дни, стал совсем мрачным. Болтушка Танька притихла и постоянно оглядывалась на парней – при поднявшемся ветре она не слышала их шагов, и от этого ей было неуютно.

Денис посматривал на трекер – по всем признакам, они были уже на подходе к хижине Амвросия. Вскоре меж деревьев мелькнул просвет, и компании открылась делянка, на которой виднелась крепкая, потемневшая от времени хижина, и небольшой парничок.

– Наконец-то! – взвизгнула Танька и припустила вперед, но Денис снова удержал ее:

– Иди за нами.

Девушка, вынувшая камеру, собралась было возразить, но, посмотрев в хмурое непреклонное лицо Дениса, безропотно зашла за его спину.

Они медленно подходили к жилищу, Илья крутил головой, высматривая иконы, о которых говорил Алексей, однако ничего не увидел. Танька уже не рвалась вперед и даже выключила камеру, выглядывая поверх плеч парней.

Около добротной маленькой избы был разбит огородик – зеленели заросли картошки и разросшегося лука. Денис приоткрыл дверку парника – на кустах огурцов висели огромные желтые перезревшие плоды.

Ребята приблизились к избе, нерешительно встав около входа.

- Он живой вообще? – тихо спросил Илья. – Огурцы, похоже, не ел никто. Вот прикол будет, если он помер к нашему приходу.

Денис занес кулак, чтобы постучать по косяку, но в ту же секунду дверь открылась, и на пороге возник высокий пожилой мужчина. Холодными серыми глазами он уставился на Дениса, не произнося ни слова.

Денис протянул руку в приветственном жесте, но старец проигнорировал ее, молча буравя его взглядом. Парень, испытывая мучительную неловкость, смущенно убрал ладонь.

- Здравствуйте,- приветливо произнесла Танька. – Меня Таня зовут, а это Денис и Илья. Мы туристы из Москвы.

- Нам рассказал о вас Алексей, может, помните туриста одиночку, в июле на вас набрел? – вступил в диалог Илья. - Мы пришли познакомиться и посмотреть, как вы живете в тайге совершенно один.

- Я за руку не здороваюсь, – наконец произнес Амвросий, не отводя взгляд от Дениса.

Голос его звучал глухо и совершенно бесстрастно, как у робота, начитывающего текст. Вероятно, сказывались долгие годы одиночества, отчего из речи исчезли эмоции.

- Почему? – вырвалось у Ильи.

Старец повернулся к парню всем корпусом, как будто у него свело шею, и уперся в него немигающим тяжелым взглядом.

- Потому что на Руси здороваются так.

Амвросий прижал ладонь к груди и поклонился в пояс. Илья подумал и проделал то же самое, за ним, как обезьянка, повторила и Танька. Денис не шелохнулся, исподволь разглядывая старика: необыкновенно мощный и широкоплечий, тот больше напоминал тяжелоатлета, а не блаженного. Необычайно бледная кожа обтягивала лысый череп, с голого безволосого лица смотрели водянистые глаза, губы отдавали синевой. На полах его рясы блестели заскорузлые пятна, а ворот под дубленым засаленным жилетом был надорван.

- Ну, заходите, раз пришли. Туристы.

В единственной комнате царил плотный полумрак: окна в избе были занавешены одеялами. В скудном свете, что сочился из щелей от неплотно прилегающих одеял, Денис разглядывал аскетичную обстановку – несколько ларей вдоль стен, грубо сколоченную лавку и стол. В душном, нагретом за день помещении пахло затхлостью, как в погребе.

Амвросий молча поставил на стол кружки и налил в них что-то из небольшой кастрюльки. Танька первая схватила железную кружку с отбитой эмалью, понюхала и разочарованно протянула:

- Водааа?

Старик тем же монотонным безучастным голосом произнес:

- Пейте.

Денис взял у Таньки кружку, которая, кажется, хотела отхлебнуть из вежливости, и поставил на стол.

- Спасибо, мы не хотим пить. Расскажите, как вы тут живете? Не тяжело без медицинской помощи? Чем питаетесь? Парник, смотрю, поставили… Огурцы это здорово, ну а мясо? Белок ведь нужно есть.

Старик немного оживился и сказал:

- Мясо, да. Мясо тут есть. Много.

И вдруг энергично взвился с лавки и кинулся Илье, который приоткрыл было толстую старинную книгу:

- Не трогать! Не для тебя писано!

Тот испуганно выпустил крышку тома, но извинился за него Денис:

- Простите, ради Бога.

Денис потянул Таньку и за руку и начал выталкивать ее и Илью из избы:

- Извините, извините нас! Мы пойдем, нам нужно палатку еще поставить, на ночлег устроиться.

Амвросий тем же безразличным тоном предложил заночевать в его доме:

- Так располагайтесь. Тут места всем хватит.

Танька начала было благодарить, но Денис прервал ее и твердым голосом сказал, что они не будут больше беспокоить и разобьют лагерь на окраине полянки.

Когда он вытаскивал девушку из дома, та, цепляясь за косяк, успела светским голосом спросить у старца:

- Амвросий, вы не будете против, если мы немного поснимаем двор?

Старец, даже не повернувшись к ней, тем же безразличным голосом сказал, что они могут снимать все, что хотят.

На дворе Танька вытащила камеру, свое блестящее одеяло, распустила волосы и попросила Дениса побыть оператором. Приблизившись к грубо сколоченному парничку, она хорошо поставленным голосом начала вещать воображаемой публике:

- Лапочки мои, при помощи такого парника старец Амвросий выживает в дебрях глухой тайги. Посмотрите, какой он корявенький и неказистый, но зато в нем полно огурцов!

Танька повернулась в Илье:

- Погоди, я одеяло накину, в нем эффектнее будет.

Она набросила одеяло на голову, как Аленушка, и вошла в парник. Илья последовал за ней, с улыбкой слушая ее веселую болтовню.

Денис поморщился от проволочки, но терпеливо ждал – в конце концов, ради этого они сюда и приехали. Хотя Танька, по всей видимости, была разочарована молчаливостью старика – как ей из этого сделать сюжет?

Денис осмотрелся: недалеко от разросшейся грядки старец вырыл яму для отходов, наверху гниющей кучи отбросов виднелись кусты картофеля вместе с клубнями. Он, как и Илья, поискал глазами обещанные иконы на деревьях, ничего не усмотрел и крикнул:

- Ребят, вылазьте, пошли разложимся, жрать охота. Потом вернемся, еще поснимаем.

Илья, выходя из парника, хохотнул:

- Водичкой тебя угостили, чего тебе еще надо, собака?

- Мне надо было стол накрыть к вашему приходу? – раздался монотонный механический голос Амвросия.

Илья и Денис вздрогнули – так незаметно подкрался старец. Илья, не ожидавший, что его слова будут услышаны, смущенно отвел глаза.

- Красотка-то ваша где?

Танька, стоявшая на порожке парника, удивленно воззрилась на отшельника. Ослеп что ли совсем отшельник? Денис внимательно вгляделся в Амвросия и дал знак молчать Илье, раскрывшему было рот.

- Ушла ставить палатку.

- А, ну-ну.

Денис взял девушку за руку, подхватив рюкзак, и подтолкнул Илью, во все глаза пялившегося на старика.

- Все, пошли, съемки закончены.

На новой стоянке Танька весело напевала, выгребая вещи из рюкзака – настроение у нее поднялось. Пусть старец и неразговорчивый, она все равно сделает хороший сюжет, внешность у него колоритная.

Денис окликнул возившегося с палаткой Илью:

- Дружище, пойдем веток для костра нарубим.

Парень удивленно глянул на Дениса:

- Ты дуб вековой, что ли, рубить собрался, зачем тебе помощник?

- Срубим деревце для столика. Для столика, понимаешь, – с нажимом произнес Денис.

- А… ну ладно. – Илья был явно сообразительнее Таньки, которая не увидела в просьбе Дениса ничего необычного и скорчила рожицу, недовольная, что ставить палатку теперь придется ей одной.

- Ну что опять? – спросил Илья, как только они удалились от стоянки на приличное расстояние. - Только не говори, что ты опять чего-то там напугался.

- Смотри. – Денис сунул под нос Ильи руку, выпачканную в чем-то черном, напоминающем сажу. – Я в его доме испачкался, рукой стену задел.

- Блин, ну и что? Сажа.

- Это не сажа. Я в деревне вырос, и знаю, как выглядит сажа.

- Смотри.

Денис осторожно поднес палец к листу, наполненному водой, и обтер подушечку о его край. Наклонил листочек, чтобы влага попала на черную субстанцию – и та, как сода в уксусе, бурно запузырилась.

- Увидел, когда руки начал мыть. Немного щиплет.

Илья пожал плечами:

- Ну и что? Забавно, конечно, но не более. Этому наверняка есть научное объяснение. Что ты хочешь сказать-то, не пойму?

Денис помолчал с полминуты, жуя сорванную травинку:

- С этим старцем что-то не так. Вообще, с этим походом что-то не так. Можешь ты мне поверить? Я с 14 лет в тайге и могу сказать – где медведь навалил, а где – человек, кто тут кого сожрал, и чей это дикий вопль в ночи. А здесь – херня какая-то.

Илья хлопнул приятеля по плечу:

- Забей, дружище. Завтра-послезавтра тут потусим, Танька заснимет парочку интервью, и двинем обратно. Всем уже надоело задницу лопухом подтирать.

- Ты обратил внимание на то, как он выглядит?

- А что? Грязный потертый мужик, я б, наверное, еще хуже выглядел после десятков лет в тайге.

- Да в том-то и дело, что он нихрена не потертый! Бомжей ты наблюдал в городе, людей, которые на улице постоянно? Какие лица у них видел? Темные, коричневые. А этот бледный, как аристократ, да еще и бритый! И плечи у него… у меня в спортзале качки на фарме не такие мощные! На огурцах что ли его так расперло?

Илья поморщился:

- Хорош нагонять. Ладно, пошли, Танюха там одна. Кто знает, что у этого качка православного на уме с его аскезой.

Денис кивнул, подхватил свой конец березки и поспешил, загребая грубыми ботинками папоротник.

В котелке аппетитно дымились рожки с тушенкой, Таня, пробуя готовность, с хлюпаньем втянула горячее варево. Обожглась и чертыхнулась, со стоном приложив к пухлым губам ладонь.

Денис улыбнулся:

- Я думал, силикон устойчив к температурам.

Девушка фыркнула, приняв от Ильи протянутую миску:

- Они не силиконовые! Обожженные просто. Папаша постарался, грохнулся на меня пьяный, толкнул и приложил к горячей конфорке. Я маленькая была, не помню. Операцию делали, чтоб шрамы убрать, но губы все равно остались бесформенные.

Парень залился краской – опять он напрасно ее обидел. Но Таня, нисколько не расстроившись, аппетитно наворачивала макароны.

Денис всмотрелся в хижину отшельника – краем глаза он уловил движение. В наступающих сумерках Амвросий, сгорбившись и держась за ворот разорванной рясы, медленно шел к лесу. Когда он скрылся среди пушистых еловых лап, парень отложил миску, встал и вытащил фонарик из рюкзака.

- Пойду я гляну, что у него в избе… Не нравится мне этот старикан.

Илья перестал жевать и неуверенно произнес:

- Слушай, нехорошо как-то… А если он вернется раньше времени?

Денис махнул рукой:

- Скажу, пришел интервью с ним заснять. Наболтаю что-нибудь. Блин, я вообще тоже блогер, язык-то подвешен!

Таня прыснула в кулачок. Илья тоже было поднялся:

- Я с тобой тогда.

- Нет, останься с Танюхой, фиг знает, куда этот старый хрен почесал. Может, обогнет делянку и сюда притащится.

Фонарик Денис включил, только приоткрыв дверь избы – на лес спускались густые сумерки, и он боялся, что старик увидит его, крадущегося к хижине.

Парень посветил на стены – они были густо покрыты черным порошкообразным веществом, белело только несколько прямоугольников струганого чистого дерева, где раньше, очевидно висели какие-то изображения.

«Иконы?» - мелькнуло в голове у Дениса.

Он открыл один из ларей – пахнуло гнилью. Кривоватый самодельный хлеб в берестяной плетенке покрылся густой зеленой плесенью, рядом стояла початая пачка муки: Денис развернул упаковку, погрузил пальцы в белую массу – влажная, пропахшая сыростью. Он поднял крышку стоявшего рядом чугунка и отшатнулся – в лицо ударила вонь тухлятины. Гречневая каша кишела мелкими жучками и личинками, сварили ее, очевидно, много дней назад. В другом ларе Денис обнаружил немного клубней картофеля, мягкого, проросшего и морщинистого.

Парень приоткрыл пухлую истрепанную книгу с крестом на обложке, внимание к которой вызвало негодование у старика: страницы со старославянскими письменами были густо измараны ручкой. На некоторых листах росчерки складывались в замысловатые символы, прочерченные с такой силой, что кое-где порвалась бумага.

Денис пошарил лучом фонарика по горнице, подошел к печке и открыл дверцу: пепел был слежавшийся и влажный.

Парень вышел из избы, походил по двору – осмотрел парничок, грядки с картошкой и луком. Картошка пожухла и клонилась к земле, никто ее почему-то не выкапывал. За домом в зарослях крапивы были свалены закопченные доски, выпачканные в той же черной субстанции. Денис отвел колючие стебли в сторону, нагнулся, протер прямоугольник ладонью и тут же выронил: на доске проступило изображение Христа. В крапиву забросили изрубленные, разбитые иконы.

- Святой значит… - прошептал парень.

На ватных ногах он подошел к помойной яме и поворошил палкой гниющую картофельную ботву – на поверхности показалась кость, вокруг которой обмоталась цепочка из крупных звеньев с большим нательным крестом.

- Вот черт, черт! – громким шепотом выругался он.

Заставил себя еще раз погрузить палку в мусор, обнажив еще несколько берцовых костей. Онемевшей рукой парень раскапывал гнилье – показалось несколько ботинок, все они были непарные. Денис выронил палку, сделал шаг назад, споткнулся и сел на задницу. Тут же поднялся, нашупывая походный нож в нагрудном кармане, и бросился бежать. Холодный пот струился по спине, сердце бухало в грудной клетке.

Когда он, тяжело топая, приблизился к палатке, ему навстречу открылась входная молния, и оттуда выглянула встревоженная Таня.

- А где Илья? Ты его не встретил? – она испуганно таращила круглые глаза и говорила шепотом.

- Что значит, где Илья?! – Денис хотел крикнуть, но невольно тоже перешел на шепот.

- Тут кто-то ходил вокруг палатки, светил фонариком. Он решил, что это ты и пошел тебе навстречу.

Денис молча смотрел на Таню.

- Давно он ушел?

- Минут 15 назад.

- Слушай внимательно: я пойду искать Илью. Ты в это время пакуешь рюкзак. Только свой! Палатку не сворачивай. Берешь необходимое – спальник, спички, котелок. В твоем рюкзаке несколько пачек бпшек есть. Если я не возвращаюсь через двадцать минут, идешь в сторону трассы. Держи.

Денис снял с запястья трекер и нацепил на безвольную руку девушки.

- Пользоваться знаешь как? Илья тебе показывал.

Таня медленно кивнула, потрясенно глядя на парня.

-Что… что случилось? Ты меня пугаешь. Я без вас не уйду!

- Делай, как я сказал! – отрывисто бросил Денис. – С нами или одна, ровно через 20 минут ты идешь на юго-запад. Все ясно? Повтори.

- Собираю свой рюкзак, и если вы не приходите, через 20 минут иду по трекеру на юго-запад . – мертвым голосом повторила Таня.

- Отшельник кажется… не отшельник. Он опасен. В палатке не сиди, зайдешь за тот куст, где мы туалет выкопали. Жди там, спрячься в папоротнике. Когда я подойду, крикну твое имя, тогда высунешься. Если уйдешь без нас – старайся избегать встречи с кем бы то ни было. Увидишь старика – беги сломя голову, прячься в кустах, ложись в густую траву. Надень куртку защитного цвета, эту кислотную сними. Поняла?

- Поняла.

Денис сжал ее ладонь в своей руке, напряженно улыбнулся и выскользнул из палатки.

Парень потоптался, раздумывая, в какую ему идти, и решил обойти делянку вокруг, немного углубившись в лес. Он шел, светя фонариком, и выкрикивал:

- Илья! Илюха! Ты нас напугал до усрачки, выходи!

Темнеющий лес отвечал ему безмолвием. Сумерки совсем сгустились, и Денис подумал, что это хорошо – никто не увидит Таню в темноте. Его колотила крупная дрожь от мысли, что у девушки очень мало шансов, если этот урод решит преследовать ее по тайге. Настоящий отшельник – больной старик, но несколько ботинок в выгребной яме и куча костей ясно давали понять, что фальшивому старцу не слишком тяжело справиться и с несколькими сильными мужчинами. В пеший поход по тайге слабаки не ходят. Денис посмотрел на часы – прошло 10 минут. Даже если Таня снимется с места, как он ей приказал, догнать ее не составит труда.

Меж сосен мелькнул отблеск, похожий на свет фонарика. Денис на секунду замер и двинулся на свечение, крича:

- Илья! Я тут! Все в порядке?

Ответа не было. Свет вдалеке не двигался, ровно пульсируя – как будто кто-то поставил неисправную лампу посреди леса. На негнущихся ногах Денис приближался к свечению, трава громко хрустела в вечерней тишине под его грубыми ботинками. Он почувствовал, как задел что-то подошвой: нагнулся, присмотрелся – кроссовка Ильи. Все внутри него кричало: «беги, беги прочь!».

Картина, которая открылась Денису в вечернему лесу, заставила подумать, что он провалился в сюрреалистический мир, в котором любая нелепая небылица становилась реальностью.

Сначала ему показалось, что отшельник обнимал Илью, крепко ухватив обнаженного по пояс парня сзади. Однако присмотревшись, Денис понял, что мощные руки старика безвольно висят вдоль тела, а из груди, прямо из разодранной спереди рясы вытянулись несколько тощих, но цепких лапок, удерживающих Илью на весу – ноги парня отрывались от полегшей осенней травы сантиметров на десять. Конечности напоминали лягушачьи и источали невероятно вонючую слизь, тухлый смрад которой долетал и до Дениса. Существо пускало слизь изо рта и носа и на голову Ильи, и парень был залит липкой субстанцией уже до пояса. Мягкие ткани, пузырясь, тихонько растворялись в едком веществе, и глазные яблоки его друга, уже лишенные век, жутко и вместе с тем потешно таращились на Дениса. Обнажились мускулы щек и сухожилия черепа, около конвульсивно дрожащих ступней Ильи валялись клочки его волос, пропитанные склизкой жидкостью.

Фонарик в руках Дениса дернулся, и луч света мазнул по существу, однако оно не обратило никакого внимания на парня, полностью занятое своим жутким делом. В глубине его груди что-то всхлипывало, чавкало и стонало – очевидно, именно туда засасывался питательный раствор, в который превращалось тело Ильи.

Лицо отшельника изменилось – глаза затянула плотная кожистая пленка, рот вытянулся, образуя широкую трубу, которая извергала потоки слизи. На коже вздулись черные пульсирующие вены, толстыми веревками протянувшись по черепу и щекам. Существо испускало ровный мерцающий свет, окружающий его, как гало, и чем больше вгрызалось оно вплоть парня, тем больше источало черную копоть. Она поднималась еле видимой дымкой, висела какое-то время тончайшей взвесью в воздухе и осаживалась на ветви сосен и траву.

Денис оправился от стопора и с яростью кинулся к твари, крепко сжимая свой походный нож. Он нанес несколько сильный проникающих ударов в его спину, но существо не отпустило добычу и даже не повернулось к опасности лицом. Отшельник выпростал одну лапу, под неожиданным углом изогнувшуюся за спину, и с невероятной силой для такой тщедушной конечности ударил Дениса в грудь. Парень отлетел на несколько метров, приземлившись в кустарник. Выпутавшись из веток, он на четвереньках выбрался из кустов, помотал головой и вновь бросился к отшельнику. С криком он принялся наносить хаотичные удары ему в голову, спину и висящие плетьми руки. Ни один из ударов не достиг цели: нож как будто погружался в гниющую жижу, и раны тут же затягивались. Денис чувствовал, как жгло те участки кожи, куда попала слизь этой твари. Ему не удалось даже сдвинуть чудовище с места – он не покачнулся ни от одного удара, продолжая поглощать жертву.

Денис понимал, что приятелю уже не поможешь – он мертв, но кто бы мог поручиться, что чудовище не кинется в погоню за ним и Таней. То место, которым он ударился головой, саднило, на руке, куда попал плевок слизи, вздулся большой волдырь.

«Надо уходить, черт с ним», решил Денис, и тут же в темноте леса послышался шорох. Меж сосен мелькнула еще одна мощная широкоплечая фигура, от которой исходил тот же мистический мерцающий свет.

- Чееерт, - простонал Денис, - оно тут не одно!

Парень лихорадочно погасил фонарик и бросился бежать. Света луны ему оказалось достаточно, чтобы двигаться к месту, где ждала Таня. И будь ночь хоть чуточку менее светлой, он не заметил бы лицо девушки, белевшее в темноте. Она сидела в траве, прижавшись щекой к сосне, и совершенно неподвижно смотрела на мерцание.

Денис кинулся к ней, обняв за плечи.

- Таня! Я же сказал тебе уходить, какого черта ты потащилась за мной?!

Девушка не отреагировала, пребывая в совершенной прострации от увиденного. Денис присел в высокий папоротник и потряс ее за плечи: она, наконец, взглянула ему в лицо и открыла рот, явно намереваясь закричать. Он быстро прижал к ее губам ладонь, шепча бессмысленные утешения:

- Тихо, тихо, все нормально, я тут. Не кричи, они услышат. Спокойно…

Таня постучала пальцами по его ладони, дав понять, что пришла в себя и вопить не будет.

- Они?! Громким свистящим шепотом выдавила она. – Их несколько?!

- Да. Как минимум еще один, а сколько на самом деле – Бог знает.

- Господи, Денис… что это? Кто это? Что это за урод?!

- Я знаю столько же, сколько и ты. Там около избы я нашел изрубленные иконы – если им они чем-то мешают, значит… черт знает, какое-то дьявольское отродье, что ли? Мы ж не знаем, чем тут занимался этот отшельник. Нашаманил что-то, говнюк, все черти из ада повылазили.

Таня помолчала, вцепившись ему в предплечье.

- Мы умрем? Что нам делать?

- Не умрем. Мы выйдем из леса, сделаем самую охренительную коллаборацию и станем номер один на Ютубе. – он одобряюще улыбнулся ей, не зная, видна ли его улыбка в темноте.

Мерцание вдалеке стало угасать, и одновременно лес наполнился звуками – треском веток, шорохом и тихим свистом. Танька всхлипнула и еще сильнее прижалась к Денису.

- Они вокруг. – шепнула девушка.

- Подожди, вдруг осенило парня. – Ты взяла термоодеяло?!

- Да. – Танька порылась в кармане рюкзака, вынула сверкающий рулончик и язвительно добавила: – Зачем оно сейчас? Самое время погреться?

Денис возбужденно зашептал ей в ухо:

- Отшельник не увидел тебя на пороге парника, когда ты была закутана в одеяло с головой. Я подумал, что у него с башкой беда, но сейчас мне пришло в голову – вдруг эти твари воспринимают нас как-то иначе? Может, по теплу, что мы выделяем? Они ведь не люди. Термоодеяло аккумулирует тепло внутри, не дает ему уходить в пространство. Если мы закутаемся в него и попробуем пройти мимо, они нас не заметят. Ну, наверное…

- А если не сработает?

Денис хотел сказать, что у них просто нет выхода, но вместо этого горячо и убежденно произнес:

- Сработает.

Он накрылся с головой одеялом, стараясь поменьше шуметь, и приобнял Таню, которая со своим невысоким росточком совсем потерялась у него под мышкой. Осторожно они выбрались из кустов и двинулись, подстраивая шаги под ритм друг друга. Хруст веток стал ближе, и вскоре в лунном свете мелькнула мощная фигура. Недалеко от нее чуть покачиваясь, двигалось второе существо. Твари замерли, когда парень с девушкой, прячась под одеялом, прокрались мимо них. Отойдя с десяток метров, Денис оглянулся – монстры следовали за ними. Теряя направление, временами топчась на одном месте, они, тем не менее, медленно шли за парочкой. Из-за ближайшей ели вышло еще одно существо, повело головой, как будто принюхиваясь, и двинулось к ним. Денис с Таней шарахнулись от него в сторону, но и там послышался треск и тихий свист. Парень кивнул на овражек неподалеку и прошептал девушке:

- Пошли, укроемся там.

Над кромкой оврага нависала толстая осина, корни ее образовали что-то вроде грота в земле. Туда они и залезли, вжавшись в земляную стенку.

Таня беззвучно заплакала, вцепившись в свой край одеяла.

- Денис, они нас сожрут! Сколько их тут... Мы для них еда, просто ужин…

Парень прижал к себе девушку, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Из своего укрытия они слышали шорох и треск, свист чудовищ слышался все отчетливее.

Денис молчал, глядя в сторону, на лице отражалась внутренняя борьба.

- Слушай… - наконец произнес он. – Нужно отвлечь этих тварей. Я уведу их в сторону. Как услышишь, что они ушли, выбирайся и беги по маршруту. А я сделаю круг, запутаю их и постараюсь тебя догнать.

- Нет. Нет. Нет! – Таня энергично мотала головой. – Они тебя съедят! Пошли вместе, обмотаемся одеялом и…

- Не уйдем мы далеко в обнимку, Тань. Они нас все равно чуют, только хуже. У тебя одной будет больше шансов.

- Нет! – Таня обняла руку Дениса, прижалась к ней щекой и заплакала. – Я не отпущу тебя.

- Беги так быстро, как только сможешь, одеяло не снимай.

Денис расцепил ее пальцы, глубоко вдохнул и вынырнул из убежища, крича во все горло:

- Эй вы, ублюдки сопливые, я здесь! Поймайте, если сможете!

Таня услышала его тяжелый топот и шорох травы. Осторожно выглянув из-под корней, она увидела, как одно из существ быстро двинулось вслед Денису, топая прямо сквозь кустарник. За ним устремились и остальные твари. Девушка посидела еще пару минут в убежище, прислушиваясь к наступившей тишине, и выползла на четвереньках. Она сверилась с трекером и припустила скорой рысцой, неуклюже виляя рюкзаком и придерживая одеяло у подбородка.

Отбежав немного, она оглянулась: вдалеке виднелись деревья, подсвеченные легким голубоватым сиянием. Таня понеслась прочь, чувствуя, как из глаз хлынули горячие слезы.

***

Заметка в газете «Сибирский вестник»

Супруги Мухтоловы, возвращаясь с дачи, заметили девушку, закутанную в блестящее термоодеяло, которая нетвердой походкой брела по обочине трассы. Девушку занесло на проезжую часть и семейная пара остановились, чтобы предложить ей помощь. Незнакомка не отреагировала на их слова, продолжая идти по дороге. Когда Сергей Мухтолов попытался ее остановить, она раскричалась и ударила его. Муж с женой вызвали скорую помощь, девушка была госпитализирована.

При себе она имела туристское снаряжение и документы на имя Ермолиной Татьяны. Сотрудники полиции связались с ее родственниками в Москве, родители девушки немедленно вылетели в Новосибирск. Известно, что Татьяна отправилась в пеший поход по тайге с двумя юношами, студентами механико-математического факультета МГУ, судьба их неизвестна.

Трещины

Евгений заглушил машину, не доехав до главного входа нескольких метров. Около больших металлических ворот все заросло травой, кованая надпись «Пионерский лагерь «Сахарный дол» сохранилась, хотя, конечно, напрочь заржавела. За столько лет он уже подзабыл дорогу к старому лагерю – пришлось поплутать, натыкаясь на новенькие турбазы и неожиданные тупички.

И ворота, и калитка были закрыты, но Евгений без труда проник на территорию через дыру в деревянном полуразвалившемся заборе, доски которого пьяно торчали в разные стороны.

Крашенный белой краской бетонный горнист лишился горна, одной руки и носа. В глазницах рос черно-зеленый мох. Его напарнице по другую сторон от ворот повезло меньше – от нее остались только стройные ножки, сама скульптура валялась неподалеку, густо облепленная тем же мхом.

Загребая грубыми ботинками листья, Евгений вышел на главную аллею лагеря, от которой осталось слабое напоминание – асфальт почти полностью скрылся подо мхом и травой, стойки фонарей накренились, а кое-где и вовсе попадали. Флагшток на линейке, к его удивлению, не упал. Дошел до жилых корпусов – они держались. Крыши не провалились, даже стекла в окнах кое-где уцелели. Евгений поднялся на гнилую ступеньку и, минуя веранду, вошел в комнату, в которой на его памяти всегда жили мальчишки.

Все те же грязно-розовые стены, окна, прикрытые синими ставнями, и даже металлическая одинокая кровать на пружинах – такая же. Почти все так же, как тогда.

«Ромка+Жиндос, 1995 год» – увидел он знакомую нацарапанную надпись на стене, и сердце мягко и сильно сжалось.

- Надо же, - произнес он, и в тишине августовского полдня слова прозвучали особенно гулко. – Не закрасили.

Да и кому закрашивать? Их смена была последняя тогда, в 1995-м году. Дышавший на ладан завод, которому принадлежал лагерь, еще агонизировал несколько лет, но до «Сахарного дола» уже никому не было дела.

Он побродил по корпусу, заглядывая в пустые пыльные комнаты. На стене веранды остался выцветший нечитаемый план эвакуации, под столом валялась одинокая шахматная ладья. Евгений вышел из корпуса, глубоко вдохнул густой запах палой листвы, снова сказал в пустоту:

- Ладно, хватит ностальгии.

С недавних пор у него появилась эта привычка говорить с собой, ведь Ирина перестала с ним разговаривать сразу после суда. Но не уходила, на развод не подавала, и, кажется, даже не изменяла. Это была ее бессмысленная месть. Бессмысленная, потому что она не знала, как он разрывал себя изнутри сам, как вина выжигала его. И ее молчание к этой боли уже ничего не добавляло.

А ведь почти забылась, затерялась в коридорах памяти другая такая же огромная вина.

- В-общем, от себя не убежишь, Жиндос, - сказал себе Евгений, подходя к маленькому кирпичному кубику здания сушилки.

Он снял куртку, под которой уже взмокла спина, сбросил рюкзак – все это уже ему не понадобится. Он был уверен, что не понадобится, ведь круг почти замкнулся.

Пионерский лагерь «Сахарный дол», август 1995 года

Когда зазвучали первые аккорды любимой всеми девчонками композиции Scorpions, Женька Горохов сделал маленький шажок, зайдя за деревянную колонну. А спрятался он, потому что Светка Зайцева продиралась со своей грандиозной челкой сквозь дискотечную толпу, высматривая его среди танцующих. На танцполе топтались в пионерской позиции парочки, и только вожатые Катька и Серега прижались друг другу так тесно, что к ним подошла воспиталка. Губы Галины Сергеевны беззвучно шевелились в грохоте музыки, но и так было понятно, за что она отчитывает вожатых.

Когда Светка все-таки добралась до Горохова и потянула его за собой, он мотнул головой и прокричал ей в ухо:

- Потом потанцуем! Кое-что сделать надо! – и торопливо направился к выходу из клуба, не сомневаясь, что она удивленно хлопает гуталиновыми ресницами, глядя ему в спину.

Светка была красивая, мальчишки откровенно завидовали Горохову, а лучший друг Юрка Колобов однажды недоумевающе спросил:

- Чего ты нос воротишь? Светка обалденная – к ней и из старших отрядов подкатывали.

Женя и сам не мог толком ответить, почему такая красивая Светка вызывала у него тоскливое чувство раздражения и скуки. Красивая, да, бесспорно – круглое кошачье личико с приподнятыми скулами и большими, изящно вытянутыми к вискам виноградно-зелеными глазами привлекало всех мальчишек в пионерлагере «Сахарный дол». А Горохова вот нет. На их первом и единственном свидании на речке, куда они сбежали после отбоя через окно, она трещала без умолку, рассказывая, как затмевала красотой всех девочек в школе.

- Нет, ну прикинь, Саватеева начала заглядываться на Пашку! Я на матише сижу и вижу, как она своими свиными глазенками на него посматривает. А сама весит как бегемот! Ну, мы с девочками ее встретили после уроков и объяснили, что не таким уебищам Пашу глазами протирать! Причем мы ее и пальцем не тронули – просто окружили и толкали как мяч – кто толкает, тот называет свиньей или еще как. Эх, она и ревела! – Светка гаденько захихикала.

Она вынула изо рта жвачку, аккуратно засунула в бумажку и полезла целоваться, обдавая Женьку приторным химическим запахом. Щеки ее блестели в свете луны от ядрено-перламутровых румян, намертво залаченная челка тыкалась Горохову в лоб, а нога в кислотно-зеленых лосинах норовила прижаться к Женькиному бедру. Любой другой пацан из «Сахарного дола» был бы счастлив, но у Горохова после этой встречи осталось гадливое и стыдное воспоминание, как будто он не с самой красивой девочкой лагеря обжимался, а целовал местного цепного кобеля по кличке Цыган.

Выйдя из клуба и вдохнув свежий вечерний воздух, пахший сосной, Женька направился к своему корпусу. В большом светящемся окне девчачьей комнаты он увидел Сифу – как всегда одна, она читала книгу на кровати, подняв холмом ноги. Женька помедлил и остановился за пределами квадрата света, глядя как она бесконечно оборачивает прядь бледного золота вокруг пальца.

Сифу, как и многих ребят, мать отправляла в «Сахарный дол» на все три смены, и лето для девчонки превращалось в сплошное адище. Ее травили, потому что странная, потому что матом не ругается, потому что постоянно с книгой, и просто потому что. С ней никто не садился за стол в столовой, ее не брали ни в какие игры, а того, кто ее случайно коснулся, заставляли мыть руки: «фу, тебя Сифа коснулась, иди мойся, а то и ты зашкваришься!». Ей сыпали соль под простыню и лили воду на матрас, мазали ночью пастой глаза и портили ее вещи, воруя их из чемодана. Женьке, всегда окруженному друзьями, такая жизнь казалась невыносимой, и он думал, что на ее месте непременно сбежал бы домой от такого кошмара.

В этом году она стояла на месте сбора с потухшим лицом, уже давно смирившись со своей участью. Она уже не упрашивала мать и не плакала, прижимая к груди сумку. Мать ее – худенькая невзрачная женщина с истертым лицом, кажется, была равнодушна к дочери, покуривая и поглядывая на часы. Женька спрашивал себя, каково это – все три месяца, исключая короткие пересменки, быть полнейшим изгоем. Сифу даже травили уже как-то лениво, без интереса, знали, что она не ответит.

Почему-то Сифа считалась в лагере уродиной, и это безмерно удивляло Женьку – светловолосая голубоглазая девчонка с нежным детским личиком была как минимум весьма симпатичной. Женька бросал на Сифу тайком быстрые взгляды, чувствуя, как его все сильнее и сильнее влечет к этой одинокой несчастной девчонке.

Вдруг Сифа отложила книгу, оглянулась, прислушалась, и Женька сделал шаг в темноту, уверенный, что она его заметила. Но она встала и вышла из комнаты, и Женька, постояв немного, уже хотел идти в отряд, как увидел ее невысокую фигурку в комнате мальчиков, где жил и он сам. Женька замер, удивленно наблюдая за ней – для Сифы такая эскапада было особенно рискованной.

Она склонилась над тумбочкой рядом с незанятой кроватью прямо рядом с выходом, и Женька увидел, как Сифа открыла дверцу и перебирала что-то внутри.

Женька быстро обогнул корпус и как можно тише миновал веранду и подкрался к дверному проему, пружиня в мягких кроссовках.

- Ты что тут делаешь? – вполголоса произнес он.

Девчонка подпрыгнула на месте, в глазах ее плеснулась паника. Она рванулась с места и попыталась проскользнуть мимо Женьки, но он схватил ее за тонкое запястье и оттолкнул от входа. Женька плотно прикрыл дверь и закинул крючок в петлю.

- Пожалуйста, не рассказывай никому, - глухо сказала Сифа, прижав кулачки к груди. – Я не воровала, честно.

- Там и воровать нечего, эту тумбочку никто не занимает, - хмыкнул Женька. – Так что тебе тут надо?

Сифа посмотрела на него повлажневшими глазами, помолчала с полминуты и, наконец, произнесла:

- Эта тумбочка занята.

Женька приподнял бровь, подошел к тумбочке, присел и распахнул дверцу. Внутри оказалось маленькое махровое полотенце, тюбик зубной пасты и мыльница. Сифа из-за его спины взяла полотенчико, развернула, потрясла перед Женькиным лицом и показала вышитые инициалы в уголке – «Р.М».

- Странно… - протянул Женька.

Он выпрямился и повернулся к девчонке.

- Ты знала, что эти вещи тут?

Сифа медленно произнесла:

- Не знала. Предполагала. А ты совсем его не помнишь?

- Кого?

- РМ. Ромку Маслова.

- Такого нет в отряде.

Сифа фыркнула:

- Ты уверен? Пошли, посмотрим список отряда.

Женька крепко взял ее за руку – чтобы не сбежала. Он был уверен, что Сифа просто хотела, чтоб он дал ей выти из комнаты. Но в списке, приколоченном на стене веранды, действительно оказался некий Роман Маслов, и Женька наморщил лоб. Уж он-то отлично знал всех, кто ездил в «Сахарный дол».

- Вот, - тихо сказала Сифа. – Он был в отряде.

- Почему я его не помню, а ты – помнишь? – спросил Женька, близко глядя ей в глаза и не выпуская мягкую теплую ладонь.

Девочка пожевала нижнюю губу и пожала плечами, но в глазах ее проползло что-то осторожное. Женька посмотрел на тонкую жилку, бьющуюся на шее и на золотистые тонкие волоски на виске, и невольно сжал ее руку. На улице послышался гогот и возгласы – очевидно, дискотека закончилась. Сифа вырвала ладонь из Женькиной руки и почти шепотом произнесла:

- Ты не скажешь, что я была в вашей комнате? Иначе они меня прикончат…

- Не скажу, - так же тихо ответил Женька, и Сифа бросилась бегом в комнату девочек.

После отбоя комната мальчишек неожиданно быстро угомонилась, и лежа в тишине, Женька толкнул локтем Юрку, чья кровать была впритык к его койке.

- Чего? – промычал Юрка, скрипнули пружины.

- Кто занимал койку около двери с начала смены? – прошептал Женька.

- Никто.

- Точно? В соседней комнате с пацанами лишнюю кровать притащили – места не хватало. А здесь – никто?

- Не было тут никого с самого начала смены. Отстань.

Юрка отвернулся и накрылся с головой одеялом от жужжащих комаров.

С соседнего ряда послышался громкий шепот конопатого Славки:

- Эй, пацаны, давайте страшилки рассказывать.

- Я про синий ноготь знаю историю! – подал голос толстый Толик.

- Да иди ты к черту с этим ногтем, сто раз его мусолили уже. Не страшно, - небрежно кинул Женька.

- Ну, про сторожа и сушилку! – кинул Валерка.

- Пффф, это то, что мелкие из младших отрядов рассказывают? Как сторож изрубил топором какого-то мальца около сушилки?

- Ну да…

- Этой ерунды даже малышня не боится!

- Ну а что тогда рассказывать? – сказал Валерка. – Тебе ничего не нравится!

- Да уж лучше ничего, чем эту чушь!

- Ну да, ты у нас тут командир, - тихо, но вполне различимо произнес Слава. – Только все по-твоему должно быть? Из-за того, что ты сюда каждый год не по разу ездишь, все должны перед тобой расшаркиваться?

Славка был единственный, который не признавал Женькин авторитет. Горохов насмешливо произнес:

- Ну, может, ты что-то новенькое нам расскажешь? То, что никто еще не слышал?

- Может, и расскажу, - с вызовом кинул Славка. – А то, что про сторожа говорят, правда!

Женька делано рассмеялся:

- Чего? Ты хочешь сказать, что сторож расчленил некого пионера в лагере и продолжает работать?

- Дурак ты, Горохов и не знаешь нихрена, хоть и ездишь сюда постоянно.

- Ну а ты-то откуда знаешь?

- А оттуда, что «Сахарный дол» вообще-то существовал задолго до твоего рождения. У меня на заводе, от которого лагерь, и мать и бабушка работали. И они-то знают побольше тебя!

- Да погоди ты стебать! - кинул Женьке Юрец. – Расскажи, Славик. А то реально задолбали эти байки по кругу про ноготь да про гроб на колесиках.

- В общем, тогда, естественно был другой сторож, когда лагерь открыли. Мама говорила, он на этом же заводе раньше работал, а когда его там балкой какой-то пришибло, перевели вот сюда. И был такой… странноватый. Бубнил что-то себе под нос вечно, а ходил так, чтобы на трещины на асфальте не наступать. Тогда у пацаны развлекалово устроил – толкали его, чтоб он оступился и наступил, воплей, говорят, было… Ну на это не особо внимание обращали, мол контуженный балкой, что пожелаешь.

А изменилось все тогда, когда он начал доставать директора, что в лагерь надо вызвать милицию. И внятно не мог объяснить зачем – сорвал в каком-то отряде список пионеров и бегал с ним, тыкал в лицо директору.

В общем, когда смена уже заканчивалась, поймал он пацана какого-то около сушилки и помял немного. Вроде, задушить хотел, мамка говорила. Но тот орать начал, прибежали, отбили. Так что никого он не расчленял, но то, что едва не убил – правда.

- А почему сторож бегал со списком? – спросил Женька.

- Чокнулся, наверное, кто их, сумасшедших, разберет.

- И что дальше было? – подал голос Юрка.

- Да ничего. Менты его увезли, мама сказала, в психушку навсегда засунули.

- А с пацаном тем? – напряженно спросил Женька. – С ним что было?

- Не знаю… Наверное, нормально все было.

- Ну не знаю, - сказал Толик. – По-моему, это тоже брехня.

- Мне мамка это рассказала, а ей бабушка. У них на заводе тогда разговоров было.

Женька лежал без сна, глядя в потолок, на котором луна и щели ставень прочертили молочные полосы.

История с загадочным Ромкой Масловым не выходила у Женьки из головы, и на следующий день после обеда он проследил за Сифой, которая с книжкой пошла в дальнюю беседку около корпусов персонала. Она встретила его вопросительным взглядом, и Женька сел около нее и без лишних предисловий спросил:

- Си… - он спохватился, проглотил обидное прозвище и покраснел. - Как ты заметила, что он пропал?

- Я – Оля, если что, - тихо сказала девочка. – Просто я умею наблюдать. Мне тут особо и делать нечего, кроме как книжки читать и наблюдать. Вы все вообще мало что замечаете.

- А ты что заметила? – с полуулыбкой обернулся к ней Женька.

- Заметила, например, что Лера из первого отряда бегает в лес целоваться с Толиком.

- Чего? Да ладно, ты гонишь! Он жирный и стремный, а она красивая девчонка.

- Вот! – Оля подняла вверх указательный палец. – Ты мыслишь стереотипно. Раз жирный, значит, урод, значит, никому не нравится. А ты видел ее отца? Он здоровенный толстяк, и Лера его очень любит – на всех родительских днях сначала к нему бежит. Так что полнота для нее может и не быть недостатком. А то, что ни Толик, ни одна на дискотеки не ходят?

- Неправда, ходят!

- На самое начало. А потом уходят из клуба и уходят в лес.

- Зачем им скрываться?

- Подумай. Лера нравится Сереге, а он здоровенный качок, она просто не хочет подставлять Толика.

Женька покачал головой.

- А как ты заметила, что этот самый Ромка пропал?

- Увидела свободную постель у вас в комнате, когда дверь открыта была. А в соседней комнате мальчишек приносили дополнительную кровать. Зачем, если тут свободно? Посмотрела в список – этого Романа я не помню. Пошла в чемоданную, нашла чемодан с наклейкой Роман Маслов. Он тут был! И потом я вдруг вспомнила! Вспомнила этого Романа! Это как… как вспомнить забытый сон! Я помню, как он выглядел, помню его в автобусе, помню, что он был твоим лучшим другом!

Женька подпрыгнул на лавке:

- Что?! Может, он и был тут, но я еще не настолько чокнулся, чтоб не помнить лучшего друга!

- Это все настолько странно, что возможно, мы все немного чокнулись. Вожатые, воспиталка не могли не увидеть, что кого-то не хватает после отбоя. Но они ведут себя так, как будто его никогда не было.

Женька мотнул головой:

- Да не было никакого Романа! Может, вещи с прошлой смены остались? Ну, забыл кто-то?

Оля закатила глаза:

- А ты разве не был в прошлой смене?

- Черт… да, был. В этой же комнате, на этой же кровати… Блин, вот это прикол. Куда ж делся этот Роман Маслов? Чего ты там со своим наблюдением, что делать, чтоб вспомнить, как его найти?

- Не знаю, - пожала плечами Оля. – Хотя…

- Что? – напрягся Женька, ноздри его азартно раздулись. Его будоражила эта история, и будоражила тем сильнее, что она была связана с Олей – Женьке не приходилось придумывать причины, чтобы поболтать с девочкой-изгоем.

- Какие ты знаешь легенды, связанные с нашим лагерем? Не общие страшилки, а именно про Сахарный дол?

Женька подал плечами:

- Ну, только про сушилку, что там сторож детей расчленял. Но это же ерунда, в это никто не верит.

Ему не захотелось делиться Славкиными россказнями – Славка был новенький, и Горохов был уверен, что он это все выдумал, чтоб набрать авторитета.

- Не важно, верит или нет. Смотри – то, как Ромка исчез, очень странно. Так?

- Ну, так, - кивнул Женька.

- Значит обстоятельства, в которых он исчез тоже экстраординарные. Странному свойственно обрастать легендами… А в легендах всегда есть капелька правды вместе с фантазией.

- И какой из этого вывод? – пожал плечами Женька.

- Надо осмотреть сушилку и поискать там что-то странное, нелогичное. Откуда-то же эти слухи появились.

Женька смерил долгим взглядом девочку:

- Откуда ты такая умная?

Оля пожала плечами:

- Просто я любопытная.

Сушилка – небольшой кирпичный кубик – была не слишком далеко от центрального входа и лепилась к забору. Ребята из младших отрядов почему-то боялись сюда ходить поодиночке – здание находилось в темном тенистом закутке, укрытом деревьями, и с главной аллеи не просматривалось. Женька осторожно заглянул внутрь, осмотрел висящее на проволоках барахло и поморщился:

- Ну и воняет тут.

Оля зашла в душную темноту сушилки – освещения почему-то не было. Пробежалась глазами по треснувшей штукатурке и наливающимся жаром батареям.

- Ничего странного вроде…

- Погоди, в этой страшилке говорилось, что сторож расчленяет детей не в самой сушилке, а около!

Они вышли и осмотрели небольшой пятачок асфальта с резким черными трещинами и выступающими бугорками крупной гальки.

- Фигня какая-то, - вздохнул Женька. – Я эту вонючую сушилку с девяти лет помню. Нет тут ничего особенного.

- Стой! – Оля вдруг схватила его за запястье. – Смотри!

Она кивнула на асфальт, но Женька по-прежнему ничего особенного в нем не увидел.

- Неужели не видишь?

- Нет, - пожал он плечами, чувствуя, как он ее прикосновения в животе разливается что-то теплое.

- Тут ничего нет! На асфальте нет ничего!

- А что должно быть? – недоуменно спросил он, надеясь, что она не отпустит его руку.

- Все должно быть! Иголки от сосен! Муравьи! Хоть какие-нибудь букашки!

Женька присел на корточки и вгляделся – в черных трещинах не было коричневого крошева от муравейников, не росло ни одной травинки, не было россыпи сосновых иголок, которыми был засыпан весь лагерь, стоящий посредине соснового бора.

- Странно, конечно… Может, подмели?

Оля цокнула языком:

- Как бы тут не подметали, иголки летят постоянно. Не может такого быть, чтоб ни одной иголочки!

Она задрала лицо к небу – кроны сосен тесно смыкались.

Женька оттеснил Олю к краю заасфальтированной площадки, зайдя в заросли некошеной травы, и плюнул на асфальт. Оля тут же вскрикнула и снова вцепилась в его руку, потому что пятнышко слюны покатилось, как будто по крутому уклону, и тут же всосалось в черную трещину, набитую черной жирной землей. Они переглянулись и синхронно шагнули еще дальше в траву.

- Что это? – тихо спросила Оля, и не думая выпускать Женькину руку. – Ты видел?

Женька кивнул, чувствуя, как колотится его сердце – то ли от испуга, то ли от Олиной близости. Оля круглыми глазами уставилась на пятачок асфальта, и оба они вскрикнули – воздух над ним вдруг сгустился и сдвинулся, будто марево в пустыне. Внутри Женькиной головы набухла глухая боль, барабанные перепонки залепило вязкой тишиной и тяжестью, словно он летел в самолете. Оля шевелила губами, но в неожиданном вакууме звука ее слова были почти не слышны – откуда-то издалека доносился тоненький комариный писк, в котором Женька еле разобрал «… ты меня слышишь?!». Оля рванула его за руку подальше от проклятого места, и он, тяжело загребая ногами, двигаясь, словно в горячем вязком клею, наконец, добрался до пенька метрах в пяти от сушилки. Уши тут же отпустило, и ясная тишина солнечного полудня опустилась на него сонным чириканьем птиц и жужжанием стрекоз.

- Вот черт! – воскликнул Женька, тяжело переводя дух. – Что это за херня?!

- Какая-то аномальная зона… С ума сойти! Я здесь сто раз была, и ни разу ничего подобного не видела!

- Я тоже. Может, чтобы увидеть, нужно по твоей методе присмотреться?

- Может. Интересно, как это связано с Ромкой…

- Хочешь проверить? – усмехнулся Женька. – Тогда надо сунуться прямо... прямо в это дерьмо.

Оля задумалась.

- Соваться, мы, конечно, не будем… Завтра родительский день, интересно, приедут ли Ромины родители? На них эта забывчивость тоже распространяется?

- Вот и увидим, - отрубил Женька.

На следующий день Женька был одним из первых, кто встречал родителей около центрального входа. Открывать его медлили, и через прутья ворот уже тянула руки чья-то бабушка, обнимая какого-то зареванного сопляка из малышни. Женька разглядел поверх голов отца – на хмуром багровом лице уже читалось страстное желание выпить. Когда распахнули ворота, Женька не удержался и бросился к матери, с размаху обнял ее, нарядную, в легком летящем сарафане.

- Как ты тут, котенок? – она поворошила ему волосы на макушке и чмокнула его в щеку.

Отец тряханул пакетами, в которых звякнули бутылки:

- Ну что… как в прошлый раз, на речку пойдем?

Женька помедлил с ответом, глядя на семейную пару – растерянную женщину со светлыми волосами и плотного толстяка с лысиной с заемом. Они топтались на пятачке перед воротами, очевидно, не находя среди детей своего отпрыска.

- Где же он? Рома..! – несмело позвала женщина

«Неужели?» - мелькнуло в Женькиной голове. «Да ну, мало ли тут Ром».

С боковой дорожки, ведущей к сушилке, выбежал плотный мальчишка со светлыми непослушными вихрами. На ходу оттирая коричневое пятно с футболки, он подбежал к паре и обнял их сразу обоих.

- Ромка! А мы тебя ищем! Господи, ты почему такой чумазый?

- Нин, да отстань от него. Мальчишки же, – мужчина приобнял сына за плечи.

Женька с отвисшей челюстью наблюдал, как троица удаляется, держась за руки. Вдруг мальчишка обернулся и через плечо подмигнул ему. И в это мгновение как будто лампочка зажглась в Женькиной голове – он вспомнил этого пацана, вспомнил потного толстяка и светловолосую Нину.

- Ромка, - прошептал он.

Как он мог забыть! Как мог забыть его – того самого Ромку, у которого, они, бывало, ночевали с матерью, когда отец запивал вчерную и крушил все в квартире, того Ромку, с которым жили в одном дворе, ходили в один класс и сидели за одной партой!

Отец рванул его за руку:

- Женек, ну ты чего, остолбенел что ли? Пошли на речку, пикник устроим, как в тот раз.

Родители привезли жареную курицу, мороженое в термосе и бутылку беленькой. Отец сразу же, как было расстелено покрывало, взятое с Женькиной кровати, налил в стаканчик водки и быстро выпил. Очень скоро он стал благодушным и разговорчивым, громко смеялся и оглядывался на примостившихся недалеко Ромку и его родителей.

- Эй, соседи, здорово! – крикнул он. – Присоединяйтесь!

Женька поморщился, когда отец приподнял ополовиненную бутылку и сделал приглашающий жест.

Лысый толстяк отрицательно покачал головой и досадливо отвернулся. Ромкина мать обнимала и целовала сына, утыкаясь в солнечные светлые вихры на макушке.

Женька чувствовал, как всплывают воспоминания, словно крупные пузыри в закипающей воде. Одна картина за другой – вот они кидают перочинный ножик в березу, отрывают и жуют кусок теплого гудрона, собирают пресный боярышник в детском саду. Игра в «камень ножницы бумага» – победитель получает право ухаживать за красивой Инной из параллельного класса. «Терминатор» на видике у Ромки дома и смачные тумаки, полученные от похмельного и злого отца за то, что пришел от друга затемно. Первая поездка в лагерь, драка с пацанами из старшего отряда за шуточку, отпущенную в сторону Ромкиных прыщей. Рюмка водки, выпитая ими впервые перед дискотекой в том же лагере…

Горохов снова обернулся – Ромкина мать сидела со стаканчиком химозного сока Юпи и странно смотрела на сына. Она коротко втянула воздух, принюхиваясь, тихонько поморщилась и отодвинулась от него.

Провожая родителей у ворот, Женька крем глаза наблюдал за Ромкой. Тот обнял мать на прощание, и та на мгновение – никто не увидел, кроме Женьки – сделала крошечное движение назад, но тут же со смущенной улыбкой прижала его к себе.

Женька тоже обнял благоухающего алкоголем, чуть пошатывающегося отца и услышал, как потный толстяк сказал жене, отойдя к машине:

- Нин, ты чего? Как ледышку проглотила, к сыну таки приехали!

***

Евгений сел на трухлявый пень около сушилки и закурил. Ничего не изменилось за это время – асфальт был все так же девственно чист, ни единого ростка, ни листочка. Странной проплешиной светился он в густых зарослях травы. И эти каменные складки, полные жирной черной землей, все такие же. Ничего особенного, просто плохо положенный асфальт с трещинами… Кто бы мог углядеть тут что-то особенное? А Оля смогла. Она была умная. И красивая. А он – трусливая мразь.

Евгений задумался, глядя на черные складки, и поморщился, когда догоревшая сигарета обожгла пальцы. Как странно, что та старая вина, похороненная под толщей мыслей и времени, как будто сделала круг и замкнулась на том, что случилось с Лялькой и Андреем.

Андрей был старый институтский друг, и Ирина просила не приглашать его в гости, умоляла покончить с этой односторонней дружбой. А Евгений все не мог и не мог. Когда-то Андрюха был веселым, бесшабашным и рисковым парнем, любившим походы, баб и русский рок. Все изменилось после его встречи с Инной – не особенно красивой, но магически привлекательной женщиной, бывшей старше его почти на десять лет. Она немножко потянула из него деньги, несколько раз переспала с ним и как-то быстро бросила, оставив с фатальной безнадежной влюбленностью и напрочь свернутыми мозгами. То ли у Андрея давно тлело психическое заболевание, то ли она надломила в нем что-то, только после нелепой попытки суицида он как-то сник, растерял свою бесшабашность, начал педантично следить за приемом таблеток и ударился в эзотерику. Вместо красивого стройного парня с кошачьей ленивой походкой из психушки вышла рыхлая, рано постаревшая развалина с мутными глазами. Ирина сразу сказала, увидев его после клиники: «Ты не понимаешь… он не просто несчастный, он напрочь чокнутый. У него глаза сумасшедшие. Я его боюсь, Жень». Евгений отмахнулся – опасения жены казались ему смешными. Когда Андрей звонил, Евгений мямлил что-то про занятость, про семью, но простоватый Андрей тихо кивал – «Да, да, я понимаю, Женек. Я подожду». И звонил снова. И снова. Звал попить пивка, рассказывал про дурацкие лекции по альтернативной медицине, о кружке веганов-сыроедов и еще про встречи прибабахнутых конспирологов. Евгений не слушая, кивал, он не знал, что делать с этой убогой дружбой – он был единственный, кто не бросил Андрея после больницы, все остальные друзья и знакомые быстро рассосались.

И в тот день он позвонил, уже стоя у подъезда Евгения, и сказал, что зайдет на полчасика. Евгений поморщился, но у него духу не хватило соврать, что его нет дома. Андрей пришел, держа в руках мятые буклеты, на которых было крупно написано «Светлый Дом Бога», и с порога начал что-то рассказывать. Евгений его слушал вполуха – вот-вот должна была прийти Ирина из магазина, и он боялся, что она закатит скандал из-за Андрея.

Андрей дрожащей рукой мешал сахар в чашке и все пытался сунуть Евгению буклеты. Заиграла бодрая мелодия смартфона, и Евгений, с облегчением извинившись, вышел из кухни. Разговор занял минут десять, и он из дальней комнаты не слышал, как Андрей вошел в комнату к Ляльке, которая мирно рисовала, сидя на стульчике.

Евгений плохо помнил, что произошло потом. Единственное, что врезалось в память – как он бежал через несколько ступенек по подъезду. Кажется, громко кричал, потому что начали выглядывать соседи. Он добежал до окна в коридоре, подтянулся на узкий подоконник, открыл окно и вылез на козырек. На козырек, где среди мусора и мелких камешков лежала Лялька, неестественно вывернув ногу. Когда скорая увезла Ляльку, скованную специальной переноской для людей с травмами позвоночника, Евгений поднялся в квартиру, где уже писал протокол молоденький полицейский. Андрей протянул ему руки в наручниках и безмятежно улыбнулся, произнеся блаженным голосом:

- Там красное на козырьке… Так красиво.

Андрея не посадили, конечно, упекли в психушку навсегда. Выкидывать детей в окно – это ведь сумасшествие, кто б спорил. Лялька выжила, но Евгений думал, что лучше бы она умерла. Дочь превратилась в куклу – помыть, накормить, отсосать специальным устройством сопли. Реабилитации, лекарства, памперсы, специальное питание, бесполезный вертикализатор… И неподвижная красивая белокурая Лялька, безвольно сидящая с мертвым взглядом в специальной коляске. Но вся эта возня с ненужными реабилитациями и памперсами отвлекала, не давала тонуть в страшных мыслях. И то, что Ирина перестала с ним разговаривать, даже облегчало положение. Что она могла сказать? Что Евгений убил их дочь, оставив ее наедине на пару минут с сумасшедшим другом, отвлекшись на звонок по работе? Она и сказала – один раз. И замолчала навсегда, потому что больше говорить было не о чем.

Пионерский лагерь «Сахарный дол», август 1995 года

Светка держала Горохова за руку, прильнув виском к его плечу. Они сидели в беседке около младших отрядов, малышню уже загнали в корпус. Женька не слушал Светкину трескотню –глядя в темнеющее сумерками небо, он постоянно возвращался мыслями к Оле. «Вот черт, влюбился я, что ли?» - подумал Женька и поморщился. Горохов скосил глаза на Светку – выдув розовый пузырь жвачки, она по-собачьи преданно глянула на него снизу вверх. Щеки и веки ее были перепачканы перламутром, до висков шли жирные черные стрелки.

- Смотри, родаки мне жвачку какую купили…

Светка вынула прямоугольник жвачки Турбо в черной обертке.

- Никогда не видела черных Турбо.

Женька повертел жвачку – по черному фону фантика шли кислотно-зеленые полосы.

- Да, странная… И буквы какие-то не такие как обычно.

- Возьми, если хочешь, - улыбнулась Светка..

Горохов пожал плечами и сунул Турбо в карман:

- Спасибо.

Она потянулась к нему перламутровыми губами, жирно обведенными коричневым карандашом. В голове Женьки на секунду мелькнуло нежное личико Оли, и он через силу заставил себя поцеловать Светку. Она засопела, старательно засовывая язык ему в рот, и Женьке пришлось сделать усилие, чтоб не оттолкнуть ее. Светка отстранилась, внимательно глянула Женьке в лицо и подозрительно спросила:

- Ты чего?

- Что?

- Тебе как будто пофиг на меня. Молчишь весь вечер…

Горохов фальшиво улыбнулся:

- Все нормально.

Он обнял Светку за талию и прильнул к ее губам. Смена кончается через полторы недели, можно и притвориться… А Оля… Сифа она и есть Сифа, какая бы она ни была умная и красивая, лучше не обнаруживать свой интерес.

В отряд Женька вошел с гудком отбоя и с порога уперся взглядом в Ромку, присевшего у своей тумбочки. Пацаны укладывались в кровати, на Ромку обращали внимание не больше, чем на кого-либо в комнате.

- О, наконец-то! – воскликнул Ромка, когда Горохов молча подошел к своей койке и откинул покрывало. – Где тебя носит? Я тебя искал после того, как родаки уехали. Как батя? Не буянил?

Женька неопределенно хмыкнул, не глядя на приятеля.

- Э, ты чего? Все нормально?

Ромка тронул его ладонью за плечо.

- Нормально! – неожиданно резко ответил Женька и сбросил его руку – от прикосновения приятеля Женьку передернуло.

- Ну ладно… - пожал плечами Ромка.

Горохов повернулся к Маслову и посмотрел прямо в глаза. Все тот же Ромка – выгоревшие вихры, шрам на брови, золотистые точки на светло карих глазах.

Мальчишки быстро угомонились – шепотки скоро стихли, комната погрузилась в тишину. Женька натянул одеяло на голову, но сон не шел. За прикрытыми веками прыгали солнечные блики от реки Матрешки, расползаясь разноцветными кругами, мысли постоянно возвращались к Оле и черным трещинам, набитым жирной землей. Он вспомнил ощущение ее мягкой ладони, движение тонкой руки, когда она убирала прядь льняных волос за ухо. Может, это им приснилось, и ему, и Оле? Не было никакого исчезновения, морок какой-то.

Женька осторожно приоткрыл веки, скосил глаза на Ромку и едва удержался, чтобы не вскрикнуть. Тот лежал, вытянув руки поверх одеяла, как прилежно уложенная кукла, и широко раскрытыми немигающими глазами пялился в потолок. Горохов понаблюдал за приятелем из-под полуопущенных ресниц, осторожно переводя дыхание – тот так и не моргнул.

Женька начал уже проваливаться в сон, когда услышал несмелый скрип пружинной кровати. Маслов очень тихо шлепнул босыми ногами по деревянному полу, сделал несколько осторожных шагов. Комок страха мгновенно сжался где-то в районе желудка, и Женька на полмиллиметра приподнял веки, старательно продолжая изображать спящего.

Ромка в трусах и майке шел по проходу между рядами кроватей. Подошел к Юрке, наклонился, шумно втянул воздух. Постоял с минуту, вглядываясь в лицо спящего, провел рукам над поверхностью одеяла. Потом повернулся койке Толика, застыл. Прошла минута, другая, а он не двигался. Женька окаменел, осторожно переводя дыхание, не смея сменить положение и расслабить задеревеневшие мышцы. Тишину комнаты нарушил громкий скрип – проклятая ставня, чей крючок с трудом влезал в паз, снова сорвалась, и комнату залил яркий свет фонаря. Ромка не повернулся, продолжая нависать над Толиком. Женька увидел, как приятель склонил голову, вдруг смежил глаза и привел лицо в положение абсолютного покоя, скопировав Толика и мгновенно натянув маску спящего. Не открывая глаз и меняя выражения, Ромка лег в постель, натянул одеяло, теперь ничем не отличаясь от остальных мальчишек в комнате. А Женька, наконец, обмяк на кровати и позволил себе чуть пошевелиться, переведя дыхание.

В столовую утром Женька шел невыспавшийся и хмурый – он так и не уснул в ту ночь. Едва провалившись в забытье, он тут же просыпался, и в тягучей просоночной мути ему виделись светло-карие Ромкины глаза, набитые черной жирной землей.

Горохов согнал какого-то сопляка из младшего отряда с его табуретки, потому что рядом с тем местом, где Женька обычно сидел, примостился Ромка. Горохов видел, как пацаны из его комнаты оживленно переговариваются с Масловым, шутят. Юрец обернулся, пошарил взглядом по столовой и удивленно мигнул Женьке, ты чего мол, иди сюда. Но Горохов уткнулся в тарелку с пшенной кашей, искоса наблюдая за Масловым. Все в нем было до боли ему знакомо – и эти вечно торчащие врозь светлые вихры, и уже не по-мальчишески крупные ладони, и плотно сбитая неуклюжая фигура. И все-таки что-то было не так. Ромка как будто был точной копией старой картины, скопированной до мельчайшей детали, но без старинной патины на раме, без сеточки треснувшего лака, без выгоревших красок.

Женька снова незаметно мазнул по Ромкиному лицу и вдруг вздрогнул – шрам был не на том месте! Не на правой брови, а на левой! Он точно помнил, потому что именно он тогда прижимал мгновенно пропитавшийся кровью носовой платок к Ромкиному лицу – пацан из соседнего двора запульнул в Маслова деревяшкой, в которой оказался крошечный торчащий гвоздь

Женькин взгляд зацепился за его пальцы, обнимавшие стакан с какао и чуть не вскрикнул – большой палец был вывернут так, что ноготь оказался на внутренней стороне! Безумие. Этого не может быть. Все страшные истории про гроб на колесиках, про ноготь в пирожке и синие колготки – это же чушь, детские сказки. Они страшными-то никогда не были! А это тогда что?! Надо срочно рассказать Оле. Кто или что вернулось вместо Ромки?

Женька выскользнул из столовой и побрел по центральной аллее, соображая, как застать Сифу одну. Сзади его взяла за руку мягкая ладонь, и Женька на секунду подумал, что это Оля. Разумеется, это оказалась плохо умытая Светка с остатками блесток на скулах.

- Пойдем с пацанами на футбольное поле? Ромка зовет в футбол поиграть. Воспиталка отпустила, если вернемся до тихого часа.

- Да ну, - поморщился Женька. – Идите без меня.

- А ты что делать будешь? – сузила глаза Светка. – С Сифой обжиматься? Мне тут кое-кто сказал, что ты с ней о чем-то в беседке шептался.

- Чего? – фальшиво удивился Женька. – Кто это тебе наплел?

- Неважно кто. Так это неправда?

- Неправда, конечно.

- Ну, тогда пошли, - улыбнулась она нехорошей улыбкой, обнажив мелкие частые зубы.

Сзади подошли Юрец, Валерка и Ромка, и Горохов пожал плечами – все, что ему оставалось, это согласиться.

До футбольного минут десять размерным шагом от лагеря. Тенистый лес, уже напитавшийся солнцем и жарким теплом отдавал одуряющий запах терпкой хвои. Ромка всю дорогу легко и смешно шутил, и Светка начала посматривать на него с интересом. Женька в очередной раз удивился – слышать искрометные шутки от неповоротливого тугодума Маслова было непривычно. Ромка старался не смотреть на его вывернутый палец.

На одни ворота встал Юрка, Светка было заныла что будет защищать вторые, но ее быстро осадили, и она с надутыми губами села около скинутых курток на краю поля. Там же росла большая черемуха, которую она начала пощипывать.

Женька повел мяч в ворота, на которых стоял Валерка, и тут же на него налетел Юрка, сильно толкнул и Горохов повалился в коротко стриженую траву.

- Эй, ты чего? Ошалел, что ли? – крикнул он.

Женька попытался встать, но в бок ему прилетел удар ногой от Валеры.

- Лерка, чокнулся?!

Горохов увидел, что ребята подходят к нему с поля, Светка бросила ветку черемухи и тоже пошла к лежащему Женьке. Никто не выказывал ни малейшего удивления.

В бок прилетел пинок такой силы, что Женька перевернулся, кто-то ударил по заднице.

- Вы чего, охренели, что ли? – завизжал он, поворачиваясь набок.

Пацаны обступили его – Юрка, Валерка и Ромка с серьезными лицами, словно выполняли нужную работу, принялись его избивать. Светка вцепилась в волосы и колотила по голове, мальчишки резво пинали по ребрам и ногам.

- Блин, пацаны, вы что? Вы чего, пацаны? – сипел он, извиваясь на траве.

Удары становились все сильнее и чаще, без передышки сыпались они на живот, ребра голову, и его охватил ужас – они забьют его до смерти.

- Убьете же! Стойте! – кричал Женька, но они молчали, и это молчание пугало его сильнее, чем удары.

- Стоп, - скомандовал Ромка.

Мальчишки тут же остановились, тяжело дыша, а Светка потерла ладони и поднялась с корточек. Ромка протянул руку Женьке и поднял его с земли.

- Блин, вы охерели что ли? – кричал он. – Совсем что ли? Чокнутые!

Пацаны все так же молчали, мертво, без выражения, глядя на Женьку.

- Все понятно? – коротко спросил Ромка. – Не надо больше объяснять?

- Ты! Ты! Что ты сделал с Ромкой? – крикнул Женька. – Кто ты такой?

Он схватил его за грудки, и тут же мальчишки и Светка сузили круг, подступив вплотную.

Ромка улыбнулся и спокойно, даже весело произнес:

- Не лезь в это. Незачем тебе знать. И всем будет хорошо.

На обратном пути к корпусу Светка как ни в чем не бывало взяла его пол руку и, глядя сбоку, сказала, прикоснулась к скуле:

- Обана. Где это ты такой синяк схватил?

Женька вырвал руку, ошалело глядя на подругу.

В лагере он дошел до умывальников, находящихся на улице под навесами, плеснул ледяной водой в лицо, смывая кровь. Постоял немного, опираясь на металлический край слива, увидел, как из корпуса вышла Оля, держа в руках полотенце и шампунь. Женька бросился по боковой дорожке, и припустил так быстро, что успел добежать по обходному пути до душевых раньше, чем к ним подошла Оля. Он утянул ее в беседку около корпусов обслуги – там редко кто-то толкался из ребят.

Женька, понизив голос, рассказал ей про Ромкин палец и ночные хождения по комнате со спящими мальчишками и футбол, превратившийся в избиение, про палец.

Оля молча слушала, глядя куда то вдаль, на сосны поверх Женькиного плеча. Когда он закончил, она помолчала, кивнула на ссадину на скуле:

- Больно?

Женька соврал:

- Да нет, не очень… Так что ты думаешь?

- Это не Ромка, это очевидно - коротко подытожила Оля. – Интересно, человек ли это вообще…

Женька молчал, прямо глядя в серые серьезные Олины глаза, и по спине его поползли мурашки.

- И что теперь делать? – наконец сказал он.

Почему то он был уверен, что она придумает, как поступить.

- Надо понять, что такое вообще эти трещины, - ответила Оля, кусая травинку с пушистой метелочкой.

- Так что… опять идем туда?

Оля спустила руку за ограду беседки, сняла с лопуха большого слизняка и кинула его на колени Женьке.

- Наш испытатель. Посмотрим, что с этим товарищем будет.

К сушилке приближались с опаской, но на пятачке было все так же, как всегда – чисто, пусто, безжизненно. Снова никакого травяного крошева, ни единой букашки. Женька размахнулся и кинул слизняка на асфальт. Оля прижалась подбородком к его спине, всматриваясь поверх плеча, всматриваясь в серую поверхность, и Женька ощутил странный прилив гордости – как будто он защищал ее. Но ничего не произошло. Слизняк несколько раз судорожно сжал толстенькое тельце, перевернулся и пополз к траве. От нагретых солнцем сосен струился одуряющий запах, а Женька чувствовал легкое Олино дыхание на своей шее. Они замерли, боясь приблизится к пятачку асфальта, который каждый из них раньше пересекал десятки раз.

- Ничего… - тихо сказал Оля.

- Может, оно на насекомых не реагирует?

- Слизень это брюхоногий моллюск, не насекомое, - рассеяно отметила Оля. – На что же оно в прошлый раз среагировало?

- На нас? – полувопросительно произнес Женька, обернувшись к ней.

- Может быть… Смотри! – воскликнула Оля.

Воздух над асфальтом задрожал, как в прошлый раз, и Женька снова почувствовал, как голову распирает изнутри. Оля вдруг взвизгнула и рванулась, но не смогла сдвинуться с места, как будто ее мгновенно парализовало. Женька увидел, как черная грязь в трещинах пришла в движение, выплеснувшись из щелей. Что-то тихо двигалось в них, словно вода между льдинами. Пласты асфальта вдруг дрогнули и чуть сдвинулись, обнажив провалы с красной, тихо булькающей жижей. Между краями асфальта проглянул адский багровый бульон с плавающими ошметками, напоминающими кишки. Женька хотел вскрикнуть, но горло сжалось и все что он смог выдавить, это тихий невнятный писк.

Что то, похожее на угря под тиной, мелькнуло в красной жиже, издав тихий плеск. Из просвета на асфальте шириной в ладонь вдруг мелькнуло лицо. По-рыбьи синюшно белая кожа, безгубый рот, огромные выпученные глаза без век. Существо пыталось протиснуться в трещину, отплевываясь от жижи и вжимаясь щеками в асфальт с обратной стороны. Щель была слишком узка, и оно закричало – требовательно, недовольно. Из другой трещины показались пальцы – тоже синие, тонкие, они цеплялись за край щели, стараясь надломить асфальт.

Везде в расширившиеся щели пытались пролезть твари – они высовывали из трещин носы, уши, ладони, плевались красной жижей и кричали. Это было похоже на ад – как будто мучимые души пытались выбраться из своего скорбного места. Женька увидел, как тонкая рука выпросталась из асфальта по локоть и схватила слизняка, который успел взобраться на травинку. Зажав его в горсти, существо утащило козявку под камень. Воздух трепетал над пятачком, над которым поднимались струйки пара из подземного ада.

Недалеко послышались голоса – в сушилку шли два пацана из младших отрядов, неся постиранные майки и кеды. Женька напряг все силы, чтобы крикнуть им, чтоб не ходили сюда, но смог выдавить из себя лишь еле слышный сип.

Мальчишки не обратили ни малейшего внимания на тварей, было очевидно, что они их не видят. Но по асфальту они не пошли – сойдя с основной аллеи, они обошли пятачок по траве. Женька видел, как к голым ногам пацанов протянулся жадный лес рук, который, как струи фонтана взметался по ходу их движения.

Двигаясь, как во сне, как будто к ногам привесили гири, Горохов с усилием сделал несколько шагов, увлекая за собой Олю. Выйдя из аномального поля, она слабо закричала, и он прикрыл ей рот ладонью.

- Господи, что это, что это! - повторяла Оля, трясясь всем телом. – Что это за твари!

Женка обнял ее и прижал ее голову к плечу, бормоча глупые успокоительные слова.

- Все, все кончилось… Не бойся. Я же с тобой.

Оля отстранилась и внимательно глянула Женьке в лицо. Он смутился, залился краской и уже хотел выпустить ее из объятий, но вдруг спохватился и поцеловал ее, чувствуя, как глухо бухает сердце о ребра.

Потом они сидели на пне, сплетя руки, и Оля спросила:

- Это же не галлюцинация? Ты тоже видел?

- Черт знает что, - хмыкнул Женька. – Может, ад существует?

- Что делать будем? Надо кому-то рассказать.. Надо огородить это место.

- Нам никто не поверит, - покачал головой Женька. – И эти пацаны… Они не увидели.

Разговор прервал резкий звук горна, зовущий на обед. Женька встрепенулся, когда послышались шаги и голоса на центральной аллее – ребята шли в столовую. Оттуда их беседку, скрытую кустами, видно не было, но Женька выпустил Олину руку и выпрямился. Оля отпрянула и сказала:

- Ты меня стыдишься… да?

Женька почувствовал, как лицо заливает жаром.

- Нет, с чего ты взяла…

- Думаешь, я не замечаю. Я же Сифа, - усмехнулась Оля. – Прокаженная.

Женька разозлился сам на себя – какого черта он должен бояться?

- Я ничего не стыжусь, - твердо сказал он и взял ее лицо в ладони. – Ты очень красивая, девочка Оля.

Она смущенно улыбнулась, а Женька покопался в карманах джинсов и вынул «Турбо»:

- Держи. Такой ни у кого нет.

- Правда… Никогда такого фантика не видела. Интересно, какой вкладыш.

- Вот и посмотришь.

- Ну, пошли на обед?

В столовую все же он вошел, отстав от Оли на пару шагов и сел на свое привычное место около Юрца и Ромки. Светка, сидевшая за соседним столом, подозрительно покосилась на него и кинула быстрый взгляд на Олю.

Женька ел медленно, надеясь, что Оля не будет его дожидаться – он позорно соврал, что не стесняется ее. На выходе из столовой Светка догнала его и невинным голосом сказала:

- Что-то часто я вижу Сифу рядом с тобой. Скажешь, случайность?

- Скажу, - огрызнулся Женька.

- Ну-ну, - с показной иронией бросила она. - Сегодня вечером концерт… Пойдешь?

- Да ну его, - кинул Женька.

- Может, на речку сбегаем? Вдвоем, - Светка многозначительно улыбнулась.

Горохов что-то невнятно промычал – он надеялся улучить момент и побыть с Олей, пока остальные торчат на лавках около сцены.

- Кстати, Ромка вызвался петь! – воскликнула Светка.

- Да? – круто повернулся к ней Женька. – Вот уж не знал, что он умеет петь.

Ромка был то, что называется ни слуха ни голоса, и, напевая любимую всеми мальчишками песню Статус Кво «In The Army Now», всегда отчаянно фальшивил.

Вечером перед сценой «ракушкой» собрался почти весь лагерь, включая персонал, и Женька поморщился, увидев на последней лавке Олю. Светка висла на нем весь день, и на концерт заявилась, демонстративно держа его под руку. Оля бросила на них короткий взгляд и отвернулась.

Ведущая, сдобная вожатая с сиськами пятого размера, сочась преувеличенным энтузиазмом, объявила первым номером романс в Ромкином исполнении:

– Концерт открывает Маслов Роман с песней из фильма «Гардемарины, вперед!»

Ромка взошел на сцену, сделал короткую распевку и взял микрофон. Женька немигающими глазами смотрел на него. «Как жизнь без весны, весна без листвы, листва без грозы, и гроза без молнии…» вывел он неожиданно звонко и чисто первую фразу. Голос Ромки устремился в вечернее небо, зазвенел от страсти и тоски, и девчонки замерли, восхищенно открыв рты. Он пел так проникновенно, как будто обращаясь к каждой девочке, девушке и женщине, как будто каждой признавался в любви, и толстая повариха, стоящая поодаль, прижала пухлую ладонь к щеке, задумчиво покачиваясь в такт мелодии. Голос был так хрустально чист, а интонации прекрасны, что Женька сам невольно заслушался, подпевая одними губами и думая об Оле.

Ромка дотянул последнюю ноту, и на скамейках взорвалось аплодисментами, а толстая повариха утерла слезы.

- Какой талантливый мальчик… почему он раньше не выступал? – вполголоса проговорила рядом воспиталка.

«Потому что раньше он петь не умел» - мысленно огрызнулся Женька.

- А сейчас Роман покажет несколько трюков с картами! – раскатисто возвестила ведущая, и Ромка вернулся на сцену в картонном цилиндре и черной тряпкой на плечах, призванной изображать плащ. С картами Ромка творил немыслимое – делал каскад в воздухе, угадывал загаданную масть, и даже вытащил туз червей из выреза фигуристой ведущей. На рядах хлопали, кричали браво и переспрашивали друг у друга, что за Роман и из какого отряда. Женька ошалело смотрел на сцену – прямой как бревно, неуклюжий Ромка с негибкими негнущимися пальцами на его памяти был хорош только в одном – без лишних разговоров дать короткий сильный удар кулаком в лицо. Пение? Фокусы, для которых нужна хорошая координация и гибкость пальцев? Все это было не про него.

Женька раздраженно повел плечом, на к которому прислонилась Светка, и она глянула на него снизу вверх.

- Ну что ты ерзаешь?

- Откуда он это все умеет? Раньше пел, как динозавр в брачный период.

Светка пожала плечами:

- Разве? По-моему он всегда хорошо пел.

Женька покосился на нее, но ничего не сказал.

Другие номера и вполовину не были такими впечатляющими, но все досидели до конца, обмахиваясь веточками березы от комаров. На обратном пути корпусу Светка специально замедлила ход и все теснее прижималась к Женьке. Впереди шла Сифа, и Женька почувствовал, как щеки лоб заливает горячая волна стыда. Оля обернулась и посмотрела на него взглядом, полным горечи. Светка вдруг выпустила его руку и бросилась к девочке и дернула ее за хвост.

- Что ты все на парня моего пялишься, рыба белесая?!

Светка сильно толкнула Олю, кипя от бешенства, потому что та ей не ответила. Оля упала на асфальт, затормозив ладонями и зашипев от боли. На тонкой коже расцвели пунцовые ссадины. Из кармана ее просторных шорт выпал прямоугольник жвачки Турбо. Светка расширенными глазами глянула на жвачку и ахнула:

- Это же моя жвачка! Я подарила Женьке Турбо! Где ты ее взяла?!

Оля посмотрела на Горохова, ожидая от него объяснений. Но Женька не мог выдавить из себя ни слова, старательно избегая потрясенного взгляд Оли. К ним подошли Ромка с Юрцом, безразлично глядя на Олю.

- Она что, украла жвачку?! Или ты ей сам отдал? – наступала Светка на Женьку.

Горохов сделал шаг назад и крикнул:

- Я не отдавал! Она сама взяла! Она по тумбочкам лазила в нашей комнате, когда все на дискотеке были!

- Это неправда! – крикнула Оля. – Зачем ты врешь? Скажи им! Скажи про Ромку!

Женька замер в ужасе от собственно лжи, но не мог сказать правду – его бы затравили, как Сифу. Он не мог на это пойти, он слишком хорошо знал, что ждало таких неприкасаемых.

- Крыса!

Светка подбежала к Оле и схватила е за волосы. Та вскрикнула, и на ее крик обернулись двое мальчишек на качелях.

- Э, щас сбегутся сюда… - деловито сказал Ромка. – А ну, тащи ее к сушилке.

Юрка дернул Олю за руку, рывком поднимая с земли, и толкнул на боковую дорожку. Оля вскрикнула и снова бросила на Женьку умоляющий взгляд, и он пробормотал:

- Ребят, может не надо? Да ну ее, мараться еще!

- Ну конечно! – воскликнула Светка. – Я так просто воровство не спущу! Особенно этой!

Оля пыталась упираться, но Ромка с Юрцом быстро доволокли ее до сушилки, где она завизжала, когда они толкнули ее на площадку. Она рванулась было в траву, но Светка пиннула ее обратно и Оля упала прямо на асфальт. Она завизжала, когда коснулась его ладонями и Светка усмехнулась:

- Чего она так орет, как будто на сковородку попала!

- Женя! Скажи им правду! – крикнула Оля, извиваясь на асфальте и пытаясь не касаться его руками.

Женька зажмурился, чувствуя, как леденеет все внутри. Злой Светкин смех, возглас Юрки и отрывистая команда Ромки - звуки вдруг провалились внутрь его головы и взорвались мгновенной глухотой. Когда Женька открыл глаза, то увидел, что время вне клочка асфальта остановилось – Юрка замер с открытым ртом, Светка закаменела, протянув руку к Оле. И только трещины жили – заворочалась, ссыпалась в складки жирная черная земля. Выплеснулась на асфальт густая красная жижа, с ошметками чего-то, похожего на мясные помои в столовой. Трещины раздались на ширину ладони, и из красного ада вытянулась тонкая серая рука уже знакомой Женьке нежити. Оно вцепилось Оле в запястье, еще одна рука схватила ее за лодыжку. Из трещины показалась серая морда с глазами без век – красная жижа стекала прямо на белки глаз, окрашивая его в багровый. Существо застонало, прижимаясь к асфальту изнутри, высунуло язык, заворочало глазами в поисках жертвы.

Оля, конечно, кричала – но Женька слышал ее крик, будто через вату. Ромка встал на асфальт, опустил в красный бульон руку и щелкнул суставом пальца, выворачивая его в нужную сторону. Усмехнулся, когда одна тонка рука с пальцами без ногтей попыталась схватить его, и вяло и несильно ударил ее ногой. Ромка отступил в траву, глядя, как ширятся и набухают кровавой жижей трещины.

Наконец они раздались настолько, что одна тварь высунула руку по плечо, перехватила Олю поперек груди и поволокло в разлом. Несколько рук вцепились в ее одежду, таща ее к себе. Каждое из существ пыталось прикоснуться, облапать девочку, с усилием высовывая узкие серые черепа из трещин. Края асфальта ранили, резали кожу, но твари не обращали внимания, протягивая жадные руки к Оле. Одно из существ, оставив на остром выступе асфальта ошметок рыбьей белесой кожи, высунулось по пояс, набросилось на Олю и с силой начало заталкивать в разлом. Десятки рук помогали ему, но оно отбрасывало жадные ладони, очевидно, намереваясь забрать жертву себе.

Когда над Олей булькнула тоншотное кровавое месиво, испустив легкое облачко пара, трещины начали медленно сходиться, словно затертые льдины в половодье. И к тому времени, когда Женька услышал крики малышни на площадке, и воздух ворвался в стиснутые легкие, трещины сомкнулись, снова полные жирной черной землей.

***

Евгений поворошил прутиком траву, усыпанную желтыми листьями. Посмотрел на пятачок асфальта. Чертовы трещины… Это давно было давно похоронено в памяти, надежно забыто. Он не позволял себе вспоминать.

Оля вернулась тогда через три дня. Смелая, свободная, раскованная – никто и не вспомнил, что когда то она была изгоем. Женька считал дни до конца смены, избегая с ней встреч. Ему казалось, на этом все и закончилось.

Дружба с Ромкой, конечно, сошла на нет, но в этом не было ничего удивительного – мало ли почему мальчишки могут поссориться. Детская дружба, она ненадежная.

Отец, хоть и сильно пил, умер позже матери на два года. После похорон, после поминок в дешевом кафе Евгений вернулся в их старый двор, постоял немного, выискивая глазами Ромкины окна. Подумал, поднялся на третий этаж. Открыла Нина, Ромкина мать. Евгений не надеялся, что она осталась жить в этом доме – сын то высоко взлетел. Высохшая, с резкими морщинами около губ, она сразу узнала Горохова.

- А, Женька, - с усмешкой произнесла она. – Схоронил отца-то?

Евгений глупо кивнул, согласился на предложение выпить чаю.

- Или что покрепче? – быстро спросила Нина.

- Нет, я за рулем. Как дела у Романа?

Нина потерла глаза руками:

- Что ты спрашиваешь? Будто не знаешь? Вон он, в телевизоре через день.

Конечно, Евгений видел Романа Маслова по телевизору, читал о нем в интернете. Меценат, миллиардер, владелец нескольких заводов по производству компьютерной техники, основатель лаборатории высоких технологий. Премии, презентации, фотографии семьи – красивая женщина, красивые дети подростки. Все в его жизни было идеально – не самая последняя строчка в Форбс, благотворительность, крепкий, проверенный временем брак.

- Я и не думал, что вы тут еще живете, - сказал Евгений, отпивая хороший душистый чай.

- Роман купил нам дом… Я не поехала. Скандалили, скандалили с мужем, так и развелись. Не хочу я у него ни копейки брать.

- Почему? – невинно спросил Евгений.

- Уж кому знать как не тебе, - зло ухмыльнулась Нина.

- Что..?

- Что это не Ромка. Ты ведь поэтому к нам ходить перестал?

Евгений опустил глаза, поставил чашку на стол, промолчал.

- Я не знаю, что там случилось, в вашей последней смене. Но из лагеря вернулся не мой сын. Ромка, что уж скрывать, не шибко умный был. Учился с двойки на трояк. А тут… первая четверть вся на пятерки. Пошел в кружок программирования, учитель звонит – говорит, талантище, не прохлопайте парня, учиться ему нужно. И все так. И уж такой услужливый – и пол помоет, и картошку почистит, и все «мамочка, мамочка»… А я смотрю и вижу – там, за зрачками – не он. И вообще… не человек.

Нина вдруг бурно расплакалась, спрятав лицо в ладонях.

- Муж говорил, я с ума сошла. Бога, мол, благодарить надо за такого сына, а я… А мне все равно – пусть бы двоечник, сорванец, но мой.

Евгений прокашлялся и промямлил таким фальшивым тоном, что у самого заныли зубы:

- Вы... преувеличиваете, наверное…

Нина вытерла мокрое лицо, махнула рукой:

- Я уж поняла, что ты не расскажешь. Что-то, видать, стыдное для тебя там вышло.

Евгений вздрогнул и сказал:

- Извините. Я пойду.

Нина кивнула, не глядя на него.

И все-таки вина вернулась, не дала ему зарасти, утонуть во времени. Оля… Если бы можно было отмотать назад. Евгений сто раз проигрывал в голове все правильно – как он прямо и честно признается, что отдал жвачку Оле, как холодно бросает Светке, как она его достала, как заслоняет Олю от мальчишек. Если бы…

Евгений встал, размял затекшие ноги и вышел на середину пятачка, прямо на трещины, все еще полные жирной черной земли. Пусть это будет искуплением – Ирина получит нового мужа, который может сделать все идеально. Может он, этот новый Евгений, изобретет лекарство, которое вылечит Ляльку. Или просто подарит измученной жене внутренней покой, Евгений был уверен, что тот, другой, сможет все поправить. А он, Женька Горохов, наконец, то повернется лицом к своей вине.

Тихий дом

Артем, не поворачиваясь от компьютера, окликнул Юльку, которая лежала голой задницей кверху на скрученном в валик одеяле. И вставать, судя по всему, не собиралась, хотя время приближалось к обеду.

- Юль, блин, оденься и кровать собери. Человек сейчас придет.

- Да ну его к черту, - сонно протянула Юлька. – Надоели до смерти твои конспирологи. Шизик какой-нибудь опять будет рассказывать, как он в бабушкиной кошке обнаружил дьявола.

Артем охотно общался с подписчиками – даже с теми, у кого крыша дала обильную течь. Он вел добротный, хорошо раскрученный блог о таинственных происшествиях и вообще всем, что имело налет мистики. Сейчас Артем монтировал ролик про заброшенный пионерский лагерь, в который они с Юлькой мотались неделю назад. Про лагерь ему прожужжали уши подписчики, утверждая, что именно там в 60-е некий сошедший с ума повар подкладывал мышьяк в кашу – несколько пионеров и воспитательница умерли. Артем через приятеля Макса, служившего в полиции, проверил байку – она, как он и предполагал, оказалась местной легендой. Но в лагерь они все равно съездили, полазили по корпусам с проваливающимися крышами, нашли и засняли расчудесную библиотеку, где стены и пол покрывал мягкий изумрудный мох, а из стопки книг росли плоские грибы без ножки – вышло жутковато. В столовой почему-то сохранились занавески с черными пятнами плесени, и именно тут Артем и Юлька сделали инсценировку – накидали свертков из куриных косточек, скрепленных бечевкой. Бечевку Юлька весь вечер замачивала в какой-то едкой дряни, чтоб выглядела гнилой.

Артема поражало, что этот бред смотрели и активно комментировали. Канал рос, просмотры стремились вверх, Юлька рождала новые и новые сценарии, а он заведовал технической частью.

Подписчики несли откровенную чушь о привидениях в заброшках и бабкиных дачах, проклятых домах, зеркалах, видеокассетах. Но иногда эти чудики давали неплохие идеи и материалы для канала, поэтому Артем их не отваживал.

- Да вставай давай. Этот перец сказал, нарыл у отца какие-то жуткие видосы. Может, там правда что дельное, народ обожает «проклятые видео».

Проклятыми видео в сети называли ролики с нелепой ерундой, которая выглядела жутковато именно благодаря своей бессмысленности. Артем однажды сам снял такое – несколько секунд крупным планом в кадре давили пальцем тараканов. Затем камера отъезжала, и становилось видно, что палец был отрезанный, мертвый, с торчащими ошметками мяса на ране. Потом шел белый шум, через который медленно проступил лес. На ветках висели тараканы, привязанные на ниточку, по мере продвижения оператор снимал развешенные на деревьях грязные тряпки и детские распашонки и чепчики, а потом и куриную кожу, мослы, куски мяса. Юлька тогда вытребовала у него новые кроссовки за тараканов, которые пришлось давить именной ей. Отрезанный палец был куплен в магазине приколов, и визгу было немерено, хотя сценарий и идею предложила именно Юлька. Зрители остались в восторге, и Артем получил плюсом несколько тысяч подписчиков. Разумеется, в залитом на Ютуб ролике он сказал, что пленка была обнаружена в доме, предназначенном на снос.

Юлька, позевывая, села на кровати, свесив нечесаные волосы на крепкую стоячую грудь, и Артем пару секунд думал, не послать ли любителя проклятых видео куда подальше. Но тут же прозвенел домофон, и Юлька, ворча, нацепила халат и ушла в ванную.

Гость оказался молодым, не больше тридцати, высоким, худощавым, с костистым, но привлекательным лицом. Протянул руку – влажную, вялую:

- Это… Никита, ага.

Никита подождал, пока Артем сгребет в ящик подушки одеяло, сел на краешек дивана. Он шмыгал красным носом и тер пальцем верхнюю губу.

- Расскажите, что в этих ваших видео, - начал Артем, косясь на приоткрытую дверь, в которую подсматривала Юлька.

- Это… давай без церемоний, на ты.

- Ок, - вскинул ладони Артем.

- Ну, в общем, батя мой был подонок.

- Так, - кивнул Артем.

- А Марина долго не могла забеременеть… А хотя… Че врать. Могла она забеременеть! Могла, но, сука такая, не захотела!

Артем посмотрел на гостя исподлобья:

- Какое это отношение имеет к видео? Может, сначала покажешь ролик?

- Прямое! – закричал Никита, и Артем подпрыгнул на кресле, глянув на пустую бутылку из-под пива около стола – пригодится, если этот ненормальный будет буянить.

- Это… Короче, - Никита быстро успокоился, шмыгнул и потер губу. – Слушай. Не перебивай. Ты, наверное, не помнишь певичку такую, Весту, в нулевые гремела. Отец песни ей писал – и музыку и стихи. Короче, у папаши все шоколадно было – деньги, дома загородные, тачки. Даже леопарда завел. Веста очень популярная была. Геннадий Гермашев – так его звали, может, слышал. А Марина на конкурсе красоты победила, и Гермашев в жюри сидел. Ну и поженились, в общем. А ей такая жизнь нравилась – курорты, наряды, драгоценности. Фотосессии опять же с леопардом. Не захотела она красоту свою портить вот этим всем – брюхо там, беременность, роды. И они меня усыновили. Из детдома. Я маленький хорошенький был – светленький, кудрявый.

Артем тоскливо посмотрел на дверь, из-за которой просачивался запах кофе и слышалось шипение раскаленного масла. Кажется, слегка сумасшедший Никита решил рассказать ему всю свою биографию.

- Ну, а я им вообще-то не нужен был. Они и продолжали жить, как жили. Марина таскалась по галереям всяким, модным показам, ночью – по клубешникам.

А что у нас дома было… В публичном доме и то приличнее. Таблетки, кокс – все что хочешь. Шваль всякая отиралась. Девочек привозили с собой молоденьких… Совсем молоденьких, если ты понимаешь о чем я. Прихожу я из школы – а там художник какой-то из новомодных перфоманс устроил… Знаешь, че такое перфоманс?

Артем торопливо кивнул:

- Искусство современное.

Никита фыркнул, отчего в носу отчетливо захлюпали сопли:

- «Искусство». Короче, хрен один привел двух баб, раздел их, на тело наклеил чипсы – везде. На сиськи, на жопу тоже, на морду. В рот им по гамбургеру сунул, а в… ну, короче, в естественное отверстие бутылку колы запихал. И эти две чувырлы стояли у нас в столовой, че-то там символизировали. Папаша их фоткал. И вот я из школы прихожу, ем и любуюсь на них. Папаша еще пошутил – мол, гамбургер хочешь? Щас, говорит, дофоткаю, у нее изо рта выну и тебе отдам.

Музло по все ночи, бляди визжат… Я подушкой уши закрывал. Веришь, нет – до сих пор не выношу, если мне спать мешают. Дома должно быть тихо, понятно? Мне нужен тихий дом.

Ну, там много чего было. Я вообще нахрен никому не сдался. Если б не домработница, вообще голодный бы ходил.

- Может, перейдем к делу? – робко произнес Артем.

- А, да. Ну, короче, чего… Я тебе почему видосы-то только при личной встрече согласился передать… Мне надо, чтоб ты рассказал, какой гандон был мой папаша. У тебя подписчиков много. Я и на телевидение писал, и ролик этот посылал. Но они твари, даже не ответили.

- Так что на видео-то? – тоскливо спросил Артем.

Никита вытащил из кармана флешку.

- Вот. Посмотри, что этот урод творил. Это ж статья.

Артем вставил флешку – на ней был всего один объемный файл.

- Там что, сериал целый что ли? – спросил он.

- Да не, оно короткое.

Хронометраж ролика действительно был всего три минуты.

На экране высветился унылый осенний пейзаж – камера двигалась, показывая облетевшие деревья и скособочившиеся избы. У одной провалилась крыша, вторая зияла выломанной рамой. Затем камеру повернули на две стены, оставшиеся от бревенчатого дома. Пожилой мужчина в одних трусах стоял в углу, на пожухшей примятой траве, заложив руки за спину. В кадр вошел крепыш в толстовке и тонких золотых очках, державший в руке детское ведерко с ромашками.

- Это папаша мой! – крикнул Никита и ткнул в экран длинным пальцем, в котором, казалось, был лишний сустав.

Геннадий Гермашев поправил очки и плеснул пару раз из ведерка на пожилого, зажег спичку, небрежно бросил. Тот притворно закричал от ужаса, извиваясь, отчего его дряблая, поросшая седым волосом грудь затряслась. Языки компьютерного пламени вспыхнули, на пару секунд сместившись куда-то влево.

Артем вздохнул – какая жалкая поделка. Даже он, не особый знаток в эффектах, смог бы сделать лучше.

- Вот! – Никита снова ткнул длинным пальцем в экран. – Смотри, что творит!

- Послушайте… Послушай, ты серьезно? Это же футаж.

- Че? Это что?

- Компьютерный спецэффект, – Артем порылся в папках и открыл файл с языками пламени на черном фоне. – Футаж можно наложить куда угодно. Видимо, это был очередной перфоманс твоего отца.

- Че ты мне лечишь? – взорвался Никита. – Какой футаж? Он человека сжег!

- Ладно-ладно, - примирительно вскинул ладони Артем. – Давай так – я внимательно просмотрю видео, рассмотрю отдельные кадры. Мне нужно время подумать, как сделать из этого репортаж. Я ж не могу просто залить его на канал – надо написать сценарий, продумать текст, собрать инфу о Гермашеве.

Никита задумался, ярость сползала с его лица.

- Ну ладно. Думай, Склифосовский. А биографию этого сучонка я тебе детально распишу. Уж я-то о нем все знаю!

Как только за Никитой захлопнулась дверь, раздался Юлькин хохот:

- Боже, Темыч, это попадос! Как ты теперь от этого придурка отвяжешься?

Артем вошел на кухню, взял еще горячий блинчик.

- Мда. Хватит заливаться. Что делать-то?

- Шокер с собой носи, - продолжая хихикать, сказала Юлька. – Ладно, не ссы. Что-нибудь придумаем.

Он улыбнулся и посмотрел на копну ее длинных волос, собранных в небрежный узел, на острый вздернутый нос с россыпью веснушек. Артем ее обожал. Они познакомились в колледже, и парни в группе считали Юльку красивой, заносчивой и холодной.

- Снежная королева просто, - говорил про нее приятель Артема Пашка.

Сам Артем ничего не думал насчет Юльки, ему нравились совсем другие девчонки – мягкие, добрые и домашние. А Юльке ничего не стоило отшить при всех, растоптать самолюбие грубой штукой, у нее даже подруг не было из-за стервозного характера.

Все изменилось в один день, когда они пошли на майские праздники в короткий поход. Юлька почему-то шла в самом конце группы, позади толстой курносой Аньки, которая обычно двигалась медленнее всех. Артем тоже поотстал и, поравнявшись с Юлькой, спросил, в чем дело – может, ногу натерла? Та огрызнулась, и Артем с удивлением увидел, как по ее щеке скатилась слеза.

- Эй, ты чего?

Юлька помолчала, меряя тропинку шагами, и вдруг бросила:

-У меня отец месяц назад умер. А мать… Пофигу ей. По мужикам как бегала, так и бегает.

Вечером около костра Артем тихонько расспросил кислую Юльку, и она отчего-то все ему рассказала. Наверное, потому, что больше было некому.

Ее мать давно путалась с другими мужчинами, не сильно скрывая похождения. Отец почему-то годами терпел, но в одно субботнее утро вдруг осел на пол, смахнув с плиты турку с кофе, и скончался прямо на кухонном полу от обширного инфаркта. Юлькина мать заявилась на похороны, которая организовала свекровь, при полном макияже, в коротком платье и сетчатых колготках.

- Ее со мной никогда не было. Она вроде и была, но где-то в своей плоскости, - рассказывала Артему Юлька. – Один раз мы пошли в парк – единственный раз! Купили билеты на колесо обозрения, залезли в кабинку, начали подниматься, а мама раз – и выскочила. Она знакомого увидела, представляешь! Я уехала одна на верхотуру. Мне так страшно было. И слезать я потом боялась, кабинки ведь двигались. Меня билетерша спустила. Я маму еще потом искала по парку…

Артем взглянул на нее, подсвеченную костром, и вдруг понял, что Юлька действительно очень красивая. Почему он раньше не замечал? С этого похода начался их роман. Юлька чаще всего жила у него, не желая оставаться с матерью, с которой после смерти отца совсем испортились отношения.

Она внимательно посмотрела все видео с мистического канала, который Артем вяло вел, не решаясь бросить, и сказала:

- Канал, конечно, полное говно, и подписчиков полторы сутулые собаки. Все твои видосы – сто раз пересказанная кем-то жеваная жвачка. Ну что интересного в истории дятловцев? По ним кто только не прошелся.

Она писала простенькие, но цепляющие сценарии, заставила Артема купить хорошую аппаратуру и начала первые вылазки по интересным заброшкам. Канал стремительно рос, начал давать доход. Именно Юлька искала информацию о местах, где могла бы получиться хорошая, цепляющая картинка.

- Я ту местечко одно нарыла – заброшенное село, – сказала Юлька, уплетая блин со сгущенкой. - Ехать не очень далеко – сто километров от города. Но самое главное – там есть детский сад, а значит, можно снять хорошую крипоту. Люди любят тлен, приправленный маленькими мальчиками и девочками. Надо затариться старыми советскими игрушками, знаешь, эти уродливые куклы с большими головами. Я списалась с одним чуваком – у него после бабки куча этого барахла осталась, отдаст за копейки.

Артем пожал плечами – куклы так куклы, Юльке виднее.

- Оторвем им бошки, найдем помещение с мозаикой какого-нибудь Винни-Пуха на стене, расставим на полу и подоконниках. И чтоб они так смотрели в одну сторону. Очень круто будет – типа мы вошли, а они на нас смотрят.

Юлька помыла посуду, стукнула по рукам Артема, сунувшегося было в вырез ее халата, и уныло сказала:

- Домой поеду. Мамаша там очередного хахаля нашла, в квартиру притащила. Посмотрю, что за хрен с горы. А то вляпается опять, идиотка.

Мать Юльки действительно имела талант вляпываться со своими многочисленными любовниками. Один вынудил ее взять кредит и отдать ему деньги, второй вытащил деньги из заначки и все золото.

Артем шумно выдохнул – а он-то рассчитывал на утешение после сумасшедшего Никиты. Он проводил Юльку до метро, купил в ларьке пива и сел за компьютер монтировать видео и делать раскадровку для ее новой идеи. Но запал его быстро кончился, да и пиво не способствовало. Артем открыл было порно с девчонкой, похожей на Юльку, но с удивлением понял, что никакого запала на дрочку нет. Ему была нужна только Юлька и никак иначе. Он написал ей в вайбер, но она не ответила, занятая, очевидно, разборками с матерью.

Артем вспомнил суетливого Никиту, его длинные влажные ладони и снова запоздало удивился размеру видео. Три минуты всего, а почему весит, как все сезоны «Игры престолов»?

Артем открыл скопированное с флешки видео, и тут же дернулся, чуть не расплескав пиво – картинка была похожей, но не той же самой. Полуголый мужик в трусах по-прежнему стоял в углу развалившейся избы, но на этот раз он был привязан к плохо обтесанной сосенке, врытой в землю. По подбородку и груди стекала кровавая слюна. На расходящиеся, кое-как держащиеся бревна кто-то приколотил старые иконы. Их было много, несколько десятков, разномастных, грязных, и Артем подумал, что иконы вытащили из заброшенных изб. Он увидел закопченный образ Богородицы под жестяным окладом и бумажными цветами под стеклом, лик Христа на деревянной доске, листы старых календарей с изображениями святых. Колонки не издавали ни звука – видео на этот раз было немым.

К основанию сосны, около которой извивался мужик, были воткнуты осенние голые ветки, которые расходились от его ног, словно лучи от фигуры святых на иконах. К жуткой инсталляции подошел Гермашев и обрызгал привязанного из небольшой канистры, зажег спичку, бросил прямо на его седую грудь. Занялось невероятно быстро и весело, мужик открывал рот в беззвучном крике, отчаянно дергался. Артем увидел, как мгновенно вздулись и тут же лопнули пузыри ожогов на его лице, как полыхнули жидкие волосы вокруг лысины. Горящие ветки подсветили иконы, отчего изображения словно ожили, обрели объем и глубину. Одна Богородица, барельефом выступавшая с доски, очевидно, была восковой – потому что лицо девы вдруг сдвинулось и потекло, и, наконец, вся фигура растеклась внутри застекленного короба. Занялись бревна, мужик застыл на полыхавшей сосенке, и сквозь языки пламени Артем увидел его открытый черный рот.

- Вот черт! – воскликнул Артем.

Огонь был самый настоящий, не нарисованный, в этом он был уверен. Артем посидел пару минут, бессмысленно пялясь на конечный кадр – лопнувшее от жара стекло киота, почерневшая доска.

Вдруг он увидел, что видео не кончилось – до конца хронометража было еще сорок минут. Артем прошептал:

- Еще длиннее..?

Он снова нажал на воспроизведение. Картинка перемигнула, секунд десять висел черный экран. Потом возник подвал, освещенный несколькими древними лампочками, которые бабушка Артема называла лампочками Ильича. Одна торчала без плафона из стены, еще пара свисали на проводах с потолка. Около бетонной стены, покрытой разводами черной плесени, сидела, скорчившись, молодая женщина в нарядном белом платье. Плечи были отведены назад – очевидно, руки были связаны. В кадр вошел высокий, хорошо сложенный мужчина и протянул ей крысу. Обычную крысу – коричневого пасюка с омерзительно-голым хвостом, крысеныш извивался и, сучил лапками. Женщина замотала головой и заскребла голыми ногами по бетонному полу. Мужчина приблизился к камере, заслонив собой обзор, изображение дернулось и на экране появилась девочка дет пяти, спеленутая от шеи до щиколоток пищевой пленкой. Мужчина подошел к девочке, несильно придавил грудь коленями и закрыл ей рот и нос ладонью. Девочка отчаянно забрыкалась спеленутыми ногами. Мужчина быстро отпустил ее, и некоторое время в кадре была только она, беззвучно открывающая ротик. Она что-то произносила, дергаясь от рыданий, и Артем не сразу понял, что она повторяет «Мама! Мама!». Снова смена ракурса – камеру, очевидно, взяли в руки, потом крупным планом показали залитое слезами лицо женщины. Она кривила в истерике рот, но мужчина снова протянул ей извивающегося пасюка. На этот раз женщина не отшатнулась – опираясь на стену, она привстала, потянулась к пасюку и взяла его головенку в рот, сильно сжав зубы. И хотя видео было без звука, Артем почти услышал в голове, как хрустнула шея крысы и как завизжала девочка. По подбородку женщины потекла темная струйка, но она сразу открыла рот, наклонилась вперед, и ее стошнило. Мужчина ждал, держа в руке крысу с полуоторванной головой, и, когда женщину перестало тошнить, снова протянул ей пасюка. Та отчаянно замотала головой, сотрясаясь от икоты и рыданий. Тогда он сделал шаг в сторону девочки, и женщина снова закричала и несколько раз согласно кивнула. На этот раз она откусила от крысы кусок, проглотила. Артем увидел, как она давится, и подумал, что ее снова стошнит, но женщина продышалась и снова укусила протянутую тушку. Наконец, крыса была съедена полностью, вместе с голым хвостом.

Артем увеличил скорость воспроизведения – комически подергиваясь, женщина съела еще одну крысу, периодически извергая съеденное на бетонный пол. Когда камера сместилась на девочку, Артем переключил на нормальную скорость. Мужчина подошел к девочке, вытер ей слезы, поцеловал ее в щеку. И вдруг впился зубами в ее нос, откусил кусок плоти, выплюнул. Он кусал ее за гладкий лоб, оставляя кровавые борозды, вырвал кусок уха, шмат щеки. Видео застыло на кадре, в котором психопат вгрызался шею девочки. Артем увидел, что видео снова удлинилось, но сколько он не кликал по нему, запускаться не желало.

Он почувствовал, как пиво поднимается по пищеводу, вскочил и бросился в туалет. Едва успел поднять крышку унитаза, как его с силой вырвало. Артем отплевался, выпил на кухне стакан воды, набрал Никите трясущимися пальцами.

- Что это за херня? Вы, блядь, больные там все! – завизжал Артем, как только услышал в трубке расслабленное «Але». – Второе видео – кто эта женщина?!

- Чего? Какая еще женщина? – голос Никиты звучал искренне-удивленно.

- Которая сожрала крысу!

В трубке воцарилось молчание.

- Э, чел, ты о чем? На флешке было всего одно видео, нет там никаких крыс.

Артем тяжело дышал, чувствуя мерзкий привкус рвоты во рту, нос внутри жгло.

- Слушай… Папаша перед смертью бредил крысами какими-то. Говорил, что его кара его настигла, потому что не хочет соблюдать тишину в доме. Ну, короче, вообще не в себе был.

Артем матюгнулся и бросил трубку. Набрал Юльке, но ему ответили длинные гудки. Видимо, скандал с матерью набрал обороты.

Он вернулся за компьютер, перевел бегунок на середину ролика с крысами, поймал кадр с лицом женщины. Сделал скрин, забил в поиск по картинке. Первая ссылка отправила его на дурацкую малочисленную группу в Контакте, где был выложен пост о пропаже некой Ларисы Речкаловой. Лариса Речкалова, привлекательная блондинка лет 30 смотрела на Артема из оранжевой рамки с надписью «Помогите найти человека». На фото она улыбалась, прижав к лицу букет осенних листьев, и было сложно поверить, что именно она рвала тельце помойной крысы зубами. Вторая ссылка привела на статью, посвященную волонтерской поисковой организации, где была размещено то же фото в оранжевой рамке, с теми же словами: «последний раз видели…», «была одета...», рост, телосложение. Артем побродил еще по сети и хотел уже закрыть поиск, как взгляд наткнулся на фото обнимающейся парочки – Лариса и высокий парень в стильном свитере крупной вязки. Фотография была сделана в студии, и, щелкнув по ней, Артем попал на целый фотосет. На одном фото из серии обнаружил классическую семейную композицию – видный высокий парень, держащей на колене ту самую девочку, красивую какой-то совершенной рекламной красотой. Стройная Лариса стояла рядом в струящемся переливчатом платье, положив мужу руку на плечо. На заднем фоне не в фокусе – елка с крупными красными шарами, и никакого намека на ужин из крыс и метры пищевой пленки.

Артем потер колючий подбородок, промотал видео до первого сюжета. Поиск по фото погорельца не дал результатов – на Артема вылило километры одинаковых портретов потертых жизнью пенсионеров.

Он снова взял телефон, набрал Максу, которого за небольшую мзду иногда просил найти информацию о нужных людях и происшествиях для канала.

- Блин, ты знаешь, который час? – раздался в трубке его заспанный недовольный голос.

- Извини, заработался. Слушай, найди мне инфу по некоторым гражданам?

- Прям щас искать? – проворчал Макс, и Артем услышал на заднем фоне женский голос: «Кто там, Масик?».

- Ну ладно, не злись. На почту кину данные. За мной не заржавеет.

- Угу, - буркнул Макс и тут же отключился.

Ночью Артем долго ворочался, в темноте закрытых глаз вспыхивали и гасли пятна света. Наконец, он провалился в сон – мутный, тяжелый, неглубокий. Иногда ему казалось, что он не спит, следя, как пробегают по стене вспышки фар проезжающих машин. Но потом в углу потолка раздалось поскребывание, и Артем скорее почувствовал, чем увидел отвратительно мягкую, копошащуюся массу крыс, и понял, что это все же сон. Иногда он просыпался на несколько секунд и снова впадал в забытье, и где-то внутри билось крошечное, едва осознаваемое желание встать и снова запустить то видео.

Юлька вернулась утром – мрачная, с припухшими подглазьями. Артем, который начал было рассказывать о крысах и ненормальном ролике, осекся, когда она подошла к шкафчику и вынула бутылку текилы.

- Что..? – спросил Артем.

- Ты бы видел ее новую любовь, Темыч. Ему всего 25, она его ровно вдвое старше! Да и фиг бы с ним, но он же конченый зэк, весь в наколках. Глаза у него… мерзкие. Я боюсь, он ее кинет на… не знаю на что. Квартиру отожмет. Господи, какая же она дура!

Юлька выпила рюмку текилы и прижалась к Артему. Он гладил ее по теплой макушке, шептал слова утешения, чувствуя, как медленно набухает член. Артем понимал, что сейчас не время, но смесь жалости и нежности вдруг вскипела резким возбуждением. В голове всплыли картинки из вчерашнего видео – голый хвост крысы, исчезающий во рту Ларисы, спазмы рвоты, трясущаяся жирная грудь пожилого мужика, привязанного к сосенке. Его прорвало – он впился в Юлькины губы, сминая лифчик и кофточку, грубо схватил грудь. Юлька отбивалась и верещала, но он развернул ее, с силой пригнув голову к столу, рывком спустил джинсы. В голове его мелькали, сменяя друг друга, кадры – комок воска в киоте, девочка в пленке, пузыри на обожженной лысине. Артем насиловал ее, представляя кадры из Никитиного ролика.

Когда все было кончено, Юлька, заливаясь слезами, подтянула джинсы и закричала:

- Придурок! Ты что творишь?!

Артем каялся весь день, опускал глаза в пол, говорил, что сам не знает, что на него нашло. Но он прекрасно понимал, что ни в чем не раскаивается – хуже того, внутри, где-то на донышке, мерцало желание повторить, включив вместо порнухи проклятое видео.

Когда Юлька проревелась и успокоилась, они тихонько помирились и поехали вечером за обещанными куклами. Их оказалось много – Юлька забраковала только кучку маленьких пупсов, остальное они сложили в огромный мешок для строительного мусора и клетчатую пластиковую сумку.

Октябрь в этом году был на редкость холодным – когда Артем перетаскивал кукол в багажник, с темного неба посыпалась снежная крупа. Юлька, ежась в своей курточке на рыбьем меху, предложила:

- Давай вина сухого купим, сварим глинтвейн. Дома холодища.

Артем рассеянно кивнул. Ему вдруг стала неинтересна поездка в деревню, неинтересен канал. Если б Юлька предложила купить не вина, а березового дегтя, он бы так же безразлично согласился. Артем все время возвращался мыслями к Ларисе, вспоминая ее красивое лицо в оранжевой рамке и то, другое, залитое слезами, со следами рвоты на подбородке. Ему отчаянно хотелось снова запустить видео – посмотреть, не станет ли оно проигрываться дальше.

Когда они подъезжали к дому, Юлька обернулась на окна круглосуточного супермаркета.

- Винище-то мы хотели!

«Это ты хотела» - чуть не вырвалось у угрюмого Артема. Юлька, всю дорогу трещавшая о кукольных головах и заброшенной деревне, вызывала у него раздражение. Единственное, чего он хотел – проверить, будет ли видео воспроизводиться, а она задерживала его, мешала. Но Артем все же вылез из машины, буркнув, чтоб она не ходила с ним и подождала в салоне. Юлька пожала плечами и уткнулась в смартфон, отсылая матери сообщения.

В магазине он долго блуждал между стеллажами – алкоголь куда-то переставили. Артем покрутился, наконец, обнаружил полки с бутылками в самом дальнем углу, где раньше выставляли крупу. Он застыл около батареи вин, выбирая, когда услышал еле слышный стеклянный звон. Артем пошарил по коридору взглядом и увидел, как коренастый тип с плотным комком живота под кожаной курткой щелкал по бутылке ногтем. Он просто стоял, уперев взгляд перед собой, и монотонно стучал пальцем по стеклу. Артем покачал головой – развелось шизиков. Он взял вино и хотел идти на кассу, но тип вдруг остановился и повернул голову в его сторону. Артем невольно чертыхнулся – у мужика были разбухшие, торчащие вперед, словно сжатое между ладоней тесто, веки. Плотно сомкнутые, отекшие, они превращали его лицо в гротескную маску. Тип в куртке пошел прямо на Артема, и, приблизившись вплотную, потянулся к его уху губами – толстыми, отвратительно влажными. Слепец что-то быстро и жарко шептал ему – Артем не разбирал ни слова, но вдруг где-то внутри головы услышал детский визг и какой-то воющий, совершенно дикий крик женщины. К этому примешивался еще один тонкий звук, который становился все громче, пока не превратился в различимый крысиный писк. Артем оттолкнул безумца и рванул к выходу, и уже выбежал с бутылкой вина на улицу, когда понял, что не расплатился.

Дома Юлька распаковала кукол, разложила их на полу и начала отрывать им головы. Артем сварил глинтвейн, принес кружку Юле, хлебнул сам, понимая, что гадкий крысиный писк никуда не делся, продолжая звенеть где-то в уголках головы. Он открыл злополучное видео, нажал воспроизведение, и экран снова перемигнул черным, открыв новую картинку – оградка на кладбище, металлический облезлый памятник. Писк в голове почти стих. Сзади подошла Юлька, взъерошила ему волосы на затылке.

- Ты еще не удалил видос того шизика? Тут же нечего использовать.

Артем посмотрел на нее сбоку, усмехнулся:

- Ты уверена?

Юлька пожала плечами:

- Да смотри же, этот огонь на редкость идиотский.

Артем округлил глаза:

- Погоди… Что ты тут видишь?

- Седого мудака, ведерко игрушечное. Самый стремный футаж в моей жизни.

Артем открыл рот, чтобы произнести – да вот же, кладбище, ограда… Но вместо этого свернул видео и сказал:

- Да уж. Кто только эту хрень делал.

Макс позвонил на следующий день.

- Короче, в смерти Гермашева ничего криминального нет. Он до этого болел долго, последнюю неделю провел в клинике, скончался на руках безутешной жены и сына. А вот второй… Этот лысый тип – двоюродный брат Гермашева, Анатолий. Он пропал год назад, заявление в полицию чин по чину от Гермашева было, у Анатолия – ни жены, ни детей. Композитор ему самый близкий человек был, его воспитывали тетка с дядей, родители Гермашева. Композитор там достал всех после исчезновения брата, все строчил заявления на бездействие полиции. Когда знакомых Анатолия опрашивали, все в один голос говорили, что они с братом были очень близки. Один даже сказал что брат вообще единственный человек, к которому Гермашев был по-настоящему привязан. Мол, ни жену, ни сына так не любил. Я там тебе на почту кинул инфу, посмотри.

- Понятно, - равнодушно произнес Артем. – Спасибо. Оплачу, как обычно.

В общем-то, ему уже было все равно, кто эти люди с видео. Все что нужно, он знал. И все, чего хотел – досмотреть следующий эпизод.

Когда Юлька отправилась за скотчем, клеем и свечами, Артем бросился к компу и запустил третий эпизод. Пару минут камера тряслась, снимая могилу на кладбище. Просто металлический памятник одним углом вверх, ничем не примечательное фото старухи в овальной рамке. Наконец, ракурс сместился на другую могилу, с которой была снята гробничка, раскиданы кирпичи. На краю чернел холм свежей земли, и когда оператор обошел могилу и вошел в оградку, стало видно, что она не совсем старая – в яме виднелись прогнившие доски гроба и часть почерневшей скулы с остатками плоти. Около разрытой могилы лежал парень, руки и ноги которого были стянуты пластиковыми стяжками, а рот заткнут пакетом. Снимающий пнул парня в бок, и тот перевалился через край могилы, упав на гниющий труп. Он извивался, стараясь отползти от мертвого лица, но оператор положил камеру на столик, взял лопату и принялся забрасывать яму землей. Артем чертыхнулся – ему хотелось видеть извивающегося парня, его глаза налитые ужасом, а вместо этого он наблюдал, как мужчина в старом ватнике неторопливо кидает землю.

- Халтурщик, – прошипел Артем.

Он проверил хронометраж – видео не удлинилось. Но он точно знал, что ролик будет длиннее.

Он принялся собирать вещи – завтра они собирались с Юлькой в заброшенную деревню. Покидал кукольные головы, из которых Юлька вынула пластиковые глаза, в мешок, вытащил из кладовки бензиновый генератор. Проверил холодильник – пачка пельменей, в сковороде почти полная запеканка. Не пойдет – быстро портится, раскиснет. Посмотрел в шкаф – с десяток пачек китайской лапши, несколько стаканчиков сухого картофельного пюре. Отлично. То, что надо.

Артем насвистывал, упаковывая продукты, сворачивал спальник и теплые вещи. Октябрь на редкость холодный, надо утепляться.

Юлька вернулась довольная, с раскрасневшимися щеками после холодного ветра.

- Свечей купила. Кукольные головы обольем парафином, это всегда очень здорово смотрится.

Вечером они пили вино, смотрели «Дневник памяти», который Юлька сочла сопливым и глупым.

- Терпеть не могу все эти розовые истории, в которых все так хорошо. Любовь надо добывать через боль, пот и слезы, - сказала она. – И желательно, чтоб в конце кто-нибудь умер.

Артем взял ее подбородок пальцами, повернул лицо к себе. Всмотрелся в серые глаза в обрамлении густых угольно-черных ресниц

- Я тебя люблю, – просто сказал он.

Юлька смутилась – он первый раз признался ей в любви. Помолчала, отвернулась. Встала, вынула теплый спортивный костюм, сложила на стуле.

- Это на завтра, - обыденным тоном произнесла она, и вдруг добавила через пару секунд, - я тебя тоже.

Больше о любви не говорили, а ночью она уснула на его груди, трогательно вжимаясь в ложбинку. Артем лежал без сна, обнимая ее – такую теплую, беззащитную, любимую. В голове его нарастал крысиный писк.

Они выдвинулись рано, и Юлька полдороги проспала, заваливаясь на бок. Просыпаясь, она брала его руку, держала в своей ладони, и, засыпая, выпускала.

В деревню они приехали, когда рассвело. Позавтракали кофе из термоса, съели бутерброды. Юлька отмела предложение Артема осмотреть дома:

- Потом, после съемок. В таких домах редко бывает что-то интересное – ну фотки старые на стене в лучшем случае.

Детский сад они нашли быстро – деревня была маленькая. Юлька ходила по засыпанным обвалившейся штукатуркой помещениям, забраковывала. Наконец, остановились на зале, в котором, очевидно, когда-то проходили утренники. Со стен еще не облетела краска с изображением зайца с букетом и корявыми хохломскими узорами. Юлька подпрыгнула, захлопала в ладоши:

- Ура! То, что надо!

Она начала вытаскивать кукольные головы из мешка, когда сзади к ней подошел Артем и накинул толстый шнур на шею. Пару минут он держал ее, дергающуюся, хрипящую, скоблящую по рукавам его толстой куртки. Когда Юлька обмякла, Артем осторожно опустил ее на пол, пощупал шею, потом запястье. Она была жива – не зря он перечитал кучу информации о придушивании в сети.

Юлька очнулась, когда он заканчивал вбивать крюки в стену. Артем подергал верхний крюк, повис на нем всем телом – он боялся, что отсыревшие стены не выдержат. Но крюк устоял.

Юлька открыла глаза, подергалась, словно рыба, выброшенная на берег – Артем ее надежно связал веревками, а сверху еще замотал скотчем – в фильмах пленники то и дело развязывали веревки. Он наклонился к ней, отрезал штанины теплого спортивного костюма на уровне колена. Юлька открыла рот, захотела закричать, но выдавила только тихий хрип.

- Что ты делаешь? Ты с ума сошел? – просипела она.

- Знаешь, а ведь это все правда – про проклятые видео, Юль. Тихий дом, он существует.

- Что? Эта байка про дно интернета?

Тихим домом любители крипипасты называли инфернальное место в сети. Именно там, по легенде, исчезает все – личность, информация, схлопываются смыслы и теряется связь с реальностью.

- Что? Дно интернета? А, не, я не про эту хрень. Тут ведь буквально – дома должно быть тихо. Ты ж не захочешь в своей квартире слышать вопли, визг или… крысиный писк, например. Вот и я не хочу.

Артем поднял Юльку, перевязанную поперек туловища веревкой, и повесил на крюк за петлю, оставленную на спине. Ко второму крюку он прицепил ее ноги.

Юлька попросила:

- Артем, не надо… Это всего лишь твое воображение разыгралось. Мы слишком много снимали крипоту, ты устал, перенервничал. Ты сейчас делаешь что-то, что потом нельзя будет исправить, и ты пожалеешь…

Артем кивнул:

- Мне уже очень жаль. Знаешь, я предпочел бы этого не делать, но я хочу смотреть эти видео, очень хочу. И я не смогу, пока не сделаю то, что должен. Эта дьявольщина, она всегда заставляет расставаться с самыми близкими, с самыми дорогими. Ларису убил собственный муж, Гермашев сжег двоюродного брата… А ты, получается, самый дорогой мне человек, раз они выбрали тебя.

Но мне надо смотреть видео дальше – это лучше чем наркотики, лучше, чем секс, лучше, чем все на свете. А пропуск в этот кинозал – ты. Хранитель тишины мне все рассказал – как и кого нужно убить, и тогда в голове станет тихо, а видео продолжится. Там, наверное появишься и ты… Хотя не знаю, может свое видео я и не увижу. Честно говоря, мне не очень-то и хочется.

Артем подтащил поближе генератор, включил. Взял за дужку заранее припасенное цинковое ведро с холодной водой, погрузил в нее ноги висящей Юльки.

- Артем, Артем. Посмотри на меня, посмотри… Ты же говорил, что любишь меня, и я тоже очень тебя люблю. Очень. Просто развяжи меня, и мы будем до конца вместе. Хочешь, притащим кого-нибудь сюда и сделаем все по твоему сценарию?

Артем усмехнулся – Юлька всегда была умной. Ему очень нравилось, что она не запаниковала, а отчаянно пыталась его переубедить. Он включил в генератор кипятильник, сунул его в ведро.

- Как хорошо, что мы в заброшенной деревне. Не надо тебе рот затыкать. Кричи, сколько хочешь – но на видео все равно будет тихо. Тихий дом, знаешь ли, - Артем шаловливо погрозил Юльке пальчиком.

Он установил две камеры – съемка с нескольких ракурсов всегда была более выигрышной. Когда вода закипела, Юлька, конечно, очень громко кричала. Он подумал, что это очень красиво – красивая девушка, красные ноги в лопнувших пузырях. Артем подошел и поцеловал ее в щеку, по которой скатилась слеза.

- Я очень сильно тебя люблю, Юль, - совершенно искренне сказал он.

В деревне пришлось провести три дня – Юлька оказалась очень крепкой, и ожоговый шок добивал ее долго. Артем убирал кипятильник, потом включал снова, но Юлькины ноги все равно сварились очень быстро, и по зальчику, со стены которого улыбался мультяшный заяц, поплыл запах мясного бульона. Кричать он перестала очень скоро, постоянно проваливаясь в забытье, иногда бредила и звала мать. Артем варил китайскую лапшу, ел мерзкую заварную картошку, глядя на Юльку, голова которой поникла, и длинные каштановые пряди свесились на грудь.

Когда он в очередной раз пощупал пульс, то обнаружил, что кожа холодная, и зеркальце не замутилось, когда Артем поднес его к Юлькиному изящному носу. Он закопал ее в красивом месте, в оградке могилы заброшенного кладбища в этой же деревне. Копая, он подумал: «Юльке бы здесь понравилось. Она бы сказала – колоритно». Памятник был деревянной пирамидкой, фотографии уже не было, зато сохранилась металлическая овальная рамка. Сухие листья плюща обвивали пирамидку с прикрепленной на проволоке пластиковой гвоздичкой.

Приехав домой, Артем, не раздеваясь, бросился к компьютеру и сразу включил то самое видео. Он увидел, что хронометраж увеличился на три часа, потер ладони – отлично, на вечер хватит. Материалы с Юлькой он смонтирует потом, выберет самые яркие моменты – уж что-что, а монтировать он умел на славу. Артем нажал на белую стрелочку воспроизведения, проваливаясь в самую блаженную тишину в его жизни. В голове не пищали крысы, и в углах его дома – тихого дома – царил покой.

Земляничный рай

Белый пакет перелетел через забор и, роняя картофельные очистки, приземлился на аккуратный газон. Алла чертыхнулась и позвала мужа.

- Смотри, опять чокнутая соседушка подарок передала, - Алла кивнула головой на пакет, глядя в панорамное окно с высоты второго этажа. – Федь, я так больше не могу. Это не жизнь – скандалы, суды…

Хотя, откровенно-то говоря, виноват во всем был Федор. Мягкая уступчивая Алла давно привыкла к взрывному характеру мужа, но вот окружающие мириться с ним были не готовы. Федор мгновенно ввязывался в скандал из-за толкающей его в поясницу тележки в супермаркете, орал матом на подрезавших его водителей и даже затеял драку с папашей пацана, что заехал лопаткой Костику в глаз. Он мгновенно наливался яростью из-за любой мелочи и физическое превосходство оппонента в расчет не брал вообще. Алла боялась, что когда-нибудь Федор получит такой отпор, о котором пожалеет, но будет слишком поздно.

Противостояние с соседями со смежного участка началось со ссоры из-за разухабистой гулянки. Не сказать, что они часто досаждали Ермолаевым шумом, но в этот раз праздник сильно затянулся, и Федор, наливавшийся злобой весь вечер, наконец взорвался в первом часу ночи. Устроив грандиозный скандал с хватанием соседа за грудки, он въехал тому кулаком в челюсть. Челюсть треснула, как и отношения Ермолаевых с соседями.

И начался персональный ад Федора и Аллы – соседи отравили кота, поливали хлоркой кусты смородины, кидали на участок мешки с мусором, уезжали на все выходные, оставив включенной громкую музыку… И конца края этому не было видно. Алла хотела сдаться.

- Щас я задам этой мрази!

- Стой! Хватит, - она поймала мужа за руку. - Мы всю жизнь так будем воевать? Смотри.

Она сунула Федору рекламный проспект, врученный риелтором. На мелованной бумаге тиснеными золотыми буквами было выведено: «Земляничный рай» - идеальное место для вашей семьи!»

- Риелтор сказала, что это необыкновенное место. Там очень строгие правила насчет шума, и вообще, следят за комфортом и безопасностью. Правда, не знаю как – вроде, даже охраны нет за ненадобностью.

Федор помял проспект в руках, бросил его на подоконник, махнул рукой и пошел к лестнице.

- Делай, как знаешь, - пробурчал он вполоборота, когда его голова почти скрылась в пролете.

«Земляничный рай» оказался совсем не земляничным, хотя на рай вполне себе смахивал, особенно в это майское пронзительно синее утро. Ослепительная голубизна неба и пышные цветущие яблони настроили Аллу на восторженный лад. Никаких монотонных рядов одинаковых коттеджей, все дома были построены по индивидуальному проекту, и в каждом чувствовалась душа и характер. Необыкновенные пешеходные дорожки – в пушистой зелени газона петляли каменные плиты – придавали поселку некоторую сказочность.

- Мы будем здесь жить! – завопил семилетний Костик, залетая в просторную гостиную на втором этаже, панорамные окна которой вспыхнули синевой неба и кружевом яблонь в цвету. Он носился, раскинув руки из кухни в столовую, из столовой в холл, а из холла в гостиную.

- Может, и не будем, - проворчал Федор, поднимавшийся на второй этаж после осмотра гаража. – От города все-таки далековато.

- Знаете, меня немного смущает отсутствие охраны… - протянула Алла.

И дом, и поселок ей очень понравились, очень. Но нужно было показать, что они в раздумьях – может, выклянчат скидку.

Риелтор пожала плечами:

- У здешней администрации своя позиция насчет охраны. Поселок построен несколько лет назад, и у них никогда не было проблем. Честно сказать, не знаю, как здесь решается вопрос безопасности – кажется, у них какие-то свои системы установлены. Пойдемте, я покажу территорию, здесь необыкновенный ландшафтный дизайн.

Выйдя за ворота, Алла снова восхитилась пешеходными дорожками. Из соседнего дома вышла женщина в длинном сарафане, за ней высыпали три малыша – очевидно, погодки. Она ясно улыбнулась Алле, как старой знакомой, и громко произнесла:

- Добрый день! Вы ведь дом осматриваете? Не сомневайтесь насчет покупки – здесь лучшее место на земле!

Алла сдержанно кивнула – сама она с людьми сходилась не очень, и такая свобода обращения всегда немного напрягала ее.

- Здесь все очень приветливые. Люблю сюда ездить, - улыбнулась риелтор вслед многодетной мамаше. Малыши ее прыгали с плиты на плиту.

Пройдя пару сотен метров, Ермолаевы увидели чудесную аллею – она, как и пешеходные дорожки, была вымощена каменными плитами, вокруг которых тут и сям пробивались подстриженная трава, создавая иллюзию тропинки в лесу. По обочинам аллеи были проложены асфальтированные велосипедные дорожки. Цветущие яблони, посаженные по краям аллеи, соприкасались верхушками, образовывая совершенно сказочный тоннель из цветов. Меж деревьев высились скульптуры, изображавшие персонажей детских мультфильмов: фигура приземистого лысоватого домового в кафтане, старушка в платочке, девочка с корзинкой.

- Я хочу тут жить! – снова закричал Костик, который залез на постамент одной из каменных фигур и пытался дотянуться до цветов яблони.

- Ладно, - сдался Федор, - тут действительно классно.

Три месяца в поселке и правда пролетели как в раю – каждый встречный улыбался Алле и приветствовал, как старую знакомую. Когда Федор устанавливал качели во дворе, тут же прибежал сосед с инструментом, муж той самой девушки, которую они видели в свой первый приезд, и даже не предложил помощь, а заговорил о ней, как о чем-то само собой разумеющемся.

На алее каждый вечер собиралась ребятня с мамашами, и Костик быстро подружился с местными детьми, которые наперебой предлагали свои игрушки, самокаты и велосипеды.

Алле казалось, что тут очень хорошо, просто великолепно. Замечательно, здорово. Слишком здорово. Слишком замечательно. Чересчур великолепно.

Отодвинув штору, она смотрела на соседские участки. На каждом в укромном месте – контейнеры для раздельного собора мусора. А еще они собирали батарейки для экологичной утилизации – она знала, потому что к ним каждый месяц заезжала на велосипеде девчушка с коробкой и забирала эти самые батарейки. Сосед слева занимался зарядкой, энергично подпрыгивая на месте, а соседка наискосок гнула ноги в затейливой йогической позе, расстелив коврик на газоне.

- Какие-то они все слишком… Правильные. Тебе не кажется?

Федор сунул вишенку в рот:

- Ну и что? Это ж хорошо. Никто тебе не кинет пакет с говном на участок.

- Хорошо-то хорошо, но… странно. Они все бегают по утрам, в 7 утра тут как на стадионе в период Олимпийских игр. Всегда есть какой-то процент, повернутых на зоже, но чтоб так массово…

- Ой, отстань. Просто поселок маленький, завелся агитатор какой-нибудь. Люди очень ведомые.

Алла подошла к сетчатой корзине, в которую сваливал свои игрушки Костик, и вынула пакетик с шишками, набранными в ближайшем сосновом леске. Она сунула пакет под нос Федору.

- Смотри, ничего странного не замечаешь?

- Нет. Шишки как шишки.

- А ты посмотри внимательнее.

- Все равно не замечаю.

Алла взяла в каждую руку по шишке подняла их на уровень глаз Федора.

- Они одинаковые, Федь. Абсолютно. Смотри, вот у этой тут малюсенькое пятнышко, и у этой точно на этом же месте. Тут царапинка, и тут тоже абсолютно такая же. Ну, смотри же!

Муж покрутил шишки.

- Хм, действительно, как с конвейера сошли.

- И остальные точно такие же.

Федор покопался в пакете и пожал плечами.

- Ну, забавная аномалия. Что тут такого.

Алла вздохнула и ничего не ответила. Все здесь были необычайно приветливыми, но почему-то именно это последнее время все больше и больше ее беспокоило, хотя она вряд ли смогла бы внятно объяснить причину своей тревоги.

На следующий день Алла спешно доделывала проект, сидя на кухне с ноутбуком. Костик маялся от скуки с игрушечной машинкой, изображая звуки буксующего грузовика, и время от времени пытался разбудить отца, который третий час дрых на веранде. Аллу отвлек звонок, и она, чертыхаясь, мысленно уже была готова увидеть очередную соседку с широчайшей улыбкой. И не ошиблась.

На пороге стояла высокая худая женщина средних лет в растянутой майке и вытертых джинсах. Тощие руки с выступившими бугристыми суставами болтались, как веревки. Но улыбка у нее оказалась на редкость обаятельной – изможденное лицо сразу засияло. Она протянула Алле пирог в тарелке из фольги:

- Я Олеся, ваша соседка справа. Давно хотела с вами познакомиться.

Пока Алла рассыпалась в благодарностях, гостья бесцеремонно прошла в холл, и, пошарив глазами по стенам, произнесла:

- У вас очень, очень мило, так уютно. Представляю, как здорово в остальных комнатах… Покажете?

Удивленная таким напором Алла кивком головы пригласила Олесю в дом. Пирог еще этот… Фильмов американских, что ли, насмотрелась? В России вроде так не принято. Ну, они же хотели приветливых соседей – распишитесь, получите в двойном объеме.

Олеся уверенным шагом направилась на кухню, не переставая восхищаться обоями, мебелью и чувством стиля хозяев.

- Ой, здрастье! – из-за угла следом за припрыгивающим футбольным мячом выбежал Костик.

Олеся изменила тон на приторно сюсюкающий:

- Кто это у нас тут такой халесинький, такой милашистый? Попьешь с нами чайку?

Она обняла Костю и повела за собой на кухню, а Алле нестерпимо захотелось сбросить ее руку с плеча сына.

- Вы давно тут живете? – повела бессмысленную светскую беду Алла, заваривая мерзейший дешевый чай из пакетика и отчаянно надеясь, что это ускорит уход соседки.

- Больше года. – Олеся отхлебнула и снова лучезарно улыбнулась, от чего от углов рта и глаз пошли резкие морщины. – Знаете, это самое лучшее место для семейных. Идеальное. Лучше и быть не может. Все всегда помогут, мы все как большая семья. Вы видели, что здесь нет поста охраны?

- Учитывая стоимость жилья, это несколько странно.

- Ничего странного – я же говорю, здесь стопроцентная безопасность.

- Ну а если кто-то посторонний проникнет за территорию? Люди ведь тут живут не бедные…

- Не проникнет. У нас свои методы борьбы с чужаками. Просто поверьте – вам здесь будет отлично!

Олеся оглядела столовую и с бурными восторгами похвалила Аллин вкус и чудесные эмалевые вставки на кухонном гарнитуре. Алле было приятно – втайне она гордилась этими вставками.

Костик ерзал на барном стуле – ему было скучно слушать разговоры взрослых, и он попытался соскользнуть вниз.

- О нет, дружок, - Олеся потрепала его по коленке. – Посиди-ка с нами. Нам нужно хорошо познакомиться, мы ведь самые близкие соседи, ты наверняка будешь приходить к нм играть.

- У вас есть дети?

- Конечно. Что за семья без детей.

- Кстати, почему тут нет детской площадки? А еще говорите, что Земляничный рай – для семейных!

Олеся серьезно кивнула:

- Да, детская площадка это очень важно. На самом деле, ее почти достроили – она чуть в глубине соснового бора, скоро открытие. Мы решили устроить такой немножко языческий праздник, и сжечь при открытии чучело. Ну, что-то среднее между масленицей и Иваном Купалой – обязательно приходите!

Олеся снова улыбнулась своей морщинистой улыбкой и погладила Костика по руке. Алла впала в уныние – судя по тому, как энергично отхлебывала гостья гадкий чай, уходить она собиралась нескоро. Мужа, может, позвать? Он-то сумеет понизить градус восторженности у навязчивой соседки – в этом плане он являл разительный контраст бесхребетной и вечно боящейся всех обидеть Алле. В кухню вошел зевающий Федор, почесывая складку на щеке.

- О, наконец-то вы все в сборе!

Олеся сунула ему руку, а когда он вяло пожал ее, привстала с табурета, обняла его и сердечно похлопала по спине. Все что она делала, в общем-то, было просто избыточным радушием, но Алла чувствовала, как от раздражения застучало в висках. С кривой улыбкой она посмотрела на соседку:

- Олеся, мы очень рады познакомиться, но у меня еще куча дел, так что…

Но Олеся снова залезла на барный стул, отхлебнула мерзкий чай и кивнула:

- Да, у нас, у семейных женщин, всегда много дел. Ведение хозяйства отнимает только времени… Даже со всей этой техникой.

- Вообще я хотела поработать, мне проект сдавать на следующей неделе.

Олеся отставила кружку и заморгала белесыми ресницами:

- Вы работаете?

- Да, я дизайнер.

- Боже... Федор, как вы могли это допустить? Вы же глава семьи.

Федор непонимающе уставился на Олесю:

- Что допустить?

- Чтобы жена работала? Вы так мало зарабатываете, что ей приходится работать? А когда родятся еще дети, как же она будет..?

Федор мгновенно разозлился:

- Вообще-то, это не ваше дело, кто сколько зарабатывает. Не хотите ли вы уже пойти домой?

- Нет, - коротко ответила Олеся и продолжила мелкими глотками пить чай.

Федор с Аллой переглянулись, и тут снова раздался входной звонок.

- О, это, наверное, Леша! - воскликнула Олеся и побежала в холл.

Растерянные Алла с мужем последовали за ней, несколько замешкавшись. Олеся по-хозяйски распахнула дверь и поприветствовала нового гостя – невысокого рыжеватого мужичонку с клочкастой редкой бородой. Он нес крошечную девочку на руках, за ним в дом просочилась целая ватага разновозрастной ребятни.

Алла, подняв брови, вовсю пялилась на странное семейство. В вертлявой, ноющей, смеющейся и беспрерывно гомонящей толпе она насчитала десять детей, мал мала меньше. Старшая девочка, русый веснушчатый подросток лет 12 сияла детской милотой, мальчик чуть помладше имел невыразительные, смазанные черты лица. У одного из средних детей видна была аномалия лица – скуловые кости уехали куда-то набок, а кончик носа плотно прижимался к верхней губе. У малышки, которой минуло от силы годик, огромный красный язык вываливался изо рта, и она пыталась время от времени запихнуть его внутрь ладошкой. Одного уха не было вовсе, а второе, недоразвитое, топорщилось жалким наростом величиной с ноготок. Алексей передал ее Олесе; слюни, не переставая, текли на ей на передничек, и она постоянно задирала головенку, пытаясь поймать взглядом лицо матери – очевидно, девочка была совсем глуха. Мальчик лет пяти мрачно глянул на Аллу, и та передернулась, увидев его оттянутый книзу глаз и складки-наросты на шее, отчего голову он держал набок. У каждого из Олесиных детей был какой-то порок развития, который усиливался от старшего возраста к младшему.

- Мои детки, - обводя рукой свое семейство, радостно произнесла Олеся. – Правда, они прелесть?

-Дда… конечно, - запинаясь, промямлила Алла.

«Господи, парад уродов какой-то» - подумала она.

Дети рассыпались по диванам и углам, столовую наполнил смех и гомон. Костик, если и заметил странности в своих гостях, ничего не сказал и начал с упоением что-то рассказывать мальчику с кривой шеей о своей новой радиоуправляемой лодке.

- Детей должно быть много, - снова улыбнулась Олеся.

«Господи, да она когда-нибудь перестанет улыбаться? У меня бы уже лицо свело!»

К Олесе подбежала девочка лет десяти, у которой вместо кистей рук были какие-то клешни, задрала матери майку и присосалась к ее груди. Алла открыла рот и захлопала глазами, но гостья, погладив дочку по голове, как ни в чем не бывало продолжила светскую беседу:

- Когда вы планируете следующего ребенка?

- Мы не планируем, - ответил за жену Федор. – Решили остановиться на одном.

В столовой стихли все звуки, и все семейство Олеси уставилось на Аллу и Федора. Сосущая молоко девочка отлепилась от матери и с изумлением посмотрела на Аллу.

- Как это? – глуповато спросил Алексей. – Всего один?

- Да, всего один, - резко ответил Федор. Ему до чертиков надоела эта слишком радушная и лезущая везде семейка, и Алла видела, что он готов взорваться.

- Это же… неправильно. Здесь все рожают много детей.

- Все? – усмехнулась Алла. – А если климакс?

- Все, – отрезала Олеся. – Когда у вас овуляция, Алла?

Вопрос прозвучал буднично, как будто речь шла о покупке бутылки молока.

Алла поперхнулась и грубо ответила:

- Когда надо. И это точно не ваше дело.

Алексей покачал головой:

- Тут нет не своих дел. Все беды – общие, все радости тоже. И у нас не принято рожать по одному ребенку.

- У кого это у вас? – взорвался Федор. – Если у вас не принято, то вот вы и рожайте! Вон, наплодили целую кунсткамеру! Кое-кому точно после первого стоило остановиться!

Алла сжала щеки ладонями – когда мужа несло, остановить было невозможно. Если бы не его вспыльчивость, возможно, она смогла бы сгладить конфликт с соседями по тому, старому дому. Гости были хоть и бесцеремонные, но так хамить точно не стоило.

Алексей долгим оценивающим взглядом посмотрел на Федора, и Алла испугалась, что сейчас завяжется драка. Но вместо этого сосед развернулся и скомандовал своему семейству:

- Пошли. Мы уходим.

Первой вышла Олеся, неся свою жутковатую малышку на руках, гуськом потянулись дети. Алексей чуть задержался в дверях, и, полуобернувшись, бросил через плечо:

- Те, кто не хотят играть по правилам, выбывают их игры.

- Чертовы уроды! – бросил вслед соседям Федор, когда хлопнула входная дверь. – Он мне что, угрожал? А, Алл?

- Господи, Федя! Давай еще здесь со всеми разругаемся! Зачем ты так, это же дети!

Федор смотрел в пол, и жена видела, что ему неловко.

Весь следующий день странноватая семейка не выходила у нее из головы. Зачем столько рожать? Зачем вообще рожать, если налицо генетические аномалии? Эта зацикленность на детях,грудное вскармливание в таком возрасте…Алла читала о странных женщинах, для которых кормление грудью стало чем-то вроде сакрального действа, чьи дети, уже учась в школе, продолжают прикладываться к груди, но в жизни такого никогда не встречала.

Алла свернула Архикад, потянулась и потерла глаза – весь день за проектом. За окном полыхал закат, но если поторопиться, вполне можно успеть прогуляться до темноты.

- Эй, Костя, пошли на аллею!

Радостный Костик, весь день изнывавший от скуки и возившийся с телефоном, радостно побежал одеваться.

На аллее было людно – теплый июльский вечер выманил из дома многочисленных мамаш с детьми. Как ни нравилась Алле аллея, она вся была исхожена вдоль и поперек, а Костик начал ныть, что на велосипедных дорожках не протолкнуться, и ему негде разогнаться со своим самокатом.

- Пойдем, поищем детскую площадку? – предложила она сыну. – Если скоро открытие, наверное, она почти достроена, и ты сможешь поиграть.

Костик с радостными воплями побежал в сторону соснового леса, а Алла остановилась и вытряхнула из кроссовки мелкий камешек. Все эти затейливые дорожки смотрелись стильно, но, ей богу, иногда обычный асфальт был бы более к месту. Сворачивая с аллеи на тропинку, она заметила двух разновозрастных женщин: пожилая блаженно улыбалась, как будто прислушивалась к приятным мыслям, а вторая, молоденькая, что-то говорила ей с лучезарной улыбкой.

«Господи, да что они тут все лыбятся, как дауны!» - с неожиданным раздражением подумала Алла.

Пожилая погладила себя по выпирающему животу, который скрадывало просторное широкое платье, а до Аллы донеслись слова молодой, сказанные с необычайной нежностью:

- Уже скоро… Какая у нас неделя?

- Тридцать третья… - ответила собеседница.

Алла отвернулась, стремясь скрыть изумление: пожилой на вид было около семидесяти, неужели они говорят о ее беременности?! «Тут все рожают» - вспомнила она слова Олеси. Не может быть… Или какая то природная аномалия? Бывали же случаи. Все равно это очень странно.

Когда они с Костей вошли в сосновый бор, стихли детские крики и грохот самокатов, и Алла подумала, что ей совсем не хочется заводить дружбу с кем-то из поселка. Она вдруг с грустью вспомнила свой старый дом. Соседи кидали им мусор и собачье говно на участок, посыпали хлоркой кусты смородины и донимали ночными гулянками, но это было как то... понятно. Да, понятно. А в этом земляничном раю Алла чувствовала что-то иррациональное и потому тревожащее.

Вдалеке мелькнул синий забор из профлиста, и Костик, волоча самокат по выступающим корням, рванул вперед.

За забором оказалась совершенно обычная детская площадка – качельки-лошадки на толстых пружинах, батуты, барабан-карусель, горки, песочницы и лавочки. Посредине была разбита большая клумба, сейчас засеянная травой. В ее центре возвышался шест, на который жители поселка надели соломенное чучело.

- Это Масленица? – спросил Костик, который помнил масленичные гуляния в городском парке.

- Не Масленица, но что-то подобное. Помнишь, Олеся говорила, что на открытии они хотят сжечь чучело и сделать это традицией?

Костик подошел к соломенной кукле и потрогал ее за руку. Олеся сомнением посмотрела на чучело – странные они все же здесь. Это же опасно – жечь солому прямо посреди детской площадки, да еще в сосновом бору, где летом каждая иголка вспыхнет, как порох.

- Она воняет, - протянул Костик. – Мам, пошли отсюда!

Алла удивилась – все качели и развлечения для него одного, а он тянет ее обратно! На ее шебутного сына это было совсем не похоже.

- Тут страшно, - прохныкал Костя и бросился к матери, обняв ее за бедра. – Пошли домой!

- Да чего ты боишься, это просто солома, смотри!

Алла подошла к чучелу и подергала его за руку, оказавшуюся неожиданно тяжелой. Набили что ли чем-то? Около куклы и вправду тяжело пахло тухлятиной, и Алла подумала, что где-то под качелями наверняка сдох зверек. Она раздвинула пучок соломы, заменявшей чучелу кисти, и взвизгнула, отпрыгнув на добрые пару метров. Под соломой проглядывали обычные человеческие пальцы – синие, вздувшиеся. На одном из пальцев она, кажется, увидела тяжелую мужскую печатку.

- О господи, что это?! Господи! Костя, не подходи! Отойди подальше!

Осторожно, бочком, как к бешеному зверю она подошла к чучелу, и, не прикасаясь к нему, осмотрела на пучки соломы, изображающие руки. Легкий ветерок колыхал сухие стебли, и Алла вновь увидела пальцы – синюшно багровые, с ногтями, окаймленными бурыми засохшими разводами. Алла вышла за пределы мягкого покрытия детской площадки, пометалась меж сосен, увидела, наконец, то, что ей было нужно – длинную крепкую палку. Взяв ее за толстый конец, она раздвинула солому на голове чучела – приоткрылись солнечные очки в светлой оправе, которая также была заляпана бурым, и часть щеки со свисающим лоскутом кожи и мышц. Зубы мертвеца скалились в ухмылке. Пахнул ветерок, и Аллу снова накрыло вонью гниющей плоти. Отбросив палку, она схватила за руку всхлипывающего Костю и понеслась прочь от площадки. Самокат мешал им бежать, и Алла без сожалений закинула его в заросли молодых низеньких сосенок.

Солнце садилось, закат догорал где-то на краешке неба, и на аллее стало совсем мрачно. Почему-то не горели фонари, но мамаши с детьми и не думали расходиться, и Алла, волоча не поспевающего за ней Костика, молилась только о том, чтобы они не заметили ее бегства и паники. Виновен ли кто-то из чокнутых рожалок и их мужей в смерти этого несчастного, она не знала, но теперь они внушали ей не смутное беспокойство, а самый настоящий страх. «Это же секта! – вопил маленький голосок внутри Аллиной головы. – Какая-нибудь дань плодородию, чтоб плодить и плодить кучу детей!»

Ворвавшись домой, Алла бросилась в гостиную, где муж лениво щелкал пультом от телевизора.

- Мы нашли мертвого человека! – закричал зареванный Костик.

Алла бестолково металась по дому, хватая то детскую бутылочку с водой, то теплую куртку, то банан для Костика. Федор озадаченно следил за женой, когда она, наконец, крикнула ему:

- Заводи машину, бери Костика! Надо выбираться отсюда! Они тут все чокнутые!

- Да что случилось-то, ты можешь объяснить?!

Алла, бешено копаясь в сумке в поисках телефона, сбивчиво рассказала о страшной находке. Федор почесал затылок и предложил вызвать полицию.

- Куда ехать-то, на ночь глядя? С чего ты взяла, что это местные его убили?

- Олеся! Олеся же говорила про чучело!

- Ну и что? Чучело они вполне могли сделать, а какой-то больной придурок найти недостроенную площадку и засунуть туда труп. Охраны же нет – ты помнишь?

Алла бешено помотала головой – она была уверена, что без жителей поселка тут не обошлось.

- Все равно нужно вызвать полицию и дождаться ее. Не думаешь же ты, что сейчас все многодетные мамаши помчатся тебя убивать?

- Думаю! – простонала Алла. – Они тут все сумасшедшие!

- Пока что на сумасшедшую больше похожа ты.

Федор спокойно взял свой смартфон и набрал 02. После отклика оператора он начал было рассказывать о страшной находке в лесу, но вдруг осекся и растерянно посмотрел на жену.

- Что там? – помертвевшим голосом спросила Алла. Она уже ожидала подвоха, и почему-то ей было очевидно, что так просто они из этой истории не выпутаются. Все группы будут на выезде, исчезнет связь, откажутся приезжать, на ночь глядя… Алла неживой рукой взяла телефон. Механический голос повторял песенку:

«Для тебя и меня

Мир всегда наполнен светом,

Ведь у нас есть семья, Где уют зимой и летом,

Где любовь, детский смех,

Настроение хорошее у всех!»

- Что это за чертовщина?

Федр сбросил вызов и набрал снова, но в динамике Алла услышала тот же механический голос, поющий песенку про семью.

- Мама, там люди, много людей! – завопил Костик, показывая пальцем на улицу. Алла отодвинула занавеси: улица заполнялась жителями поселка. Десятки женщин и мужчин с многочисленными детьми шли к дому Ермолаевых. Малыши цеплялись за матерей, дети постарше держались за руки. Алла увидела в толпе несколько беременных старух – огромные животы, которые они бережно придерживали руками, не оставляли сомнений в том, что это была именно беременность.

- Черт побери, – протянул изумленно Федор. – Аллка, похоже, ты была права – вся эта чокнутая братия имеет какое-то отношение к тому трупу. И они поняли, что ты знаешь.

- Что нам делать, Федя… - застонала Алла.

Люди стекались к их дому, доходили до ворот, останавливались. Алла увидела, что многие женщины и даже мужчины нацепили венки из одуванчиков и полевых цветов. Олеся, украсившая себя ожерельем из мелких белых цветочков, несла свою жуткую малышку с вываливающимся языком, иногда вытирая ей слюни. Она наклонилась и поцеловала ее прямо в висячий огромный язык, и Аллу передернуло от отвращения.

- Что делать, Федь? – онемевшим языком спросила она.

- Садиться в машину и уезжать, что! – раздраженно бросил Федор, и Алла с удивлением поняла, что ему страшно.

Она никогда не видела мужа испуганным. Злым, агрессивным, раздраженным – каким угодно, но не испуганным. Она ожидала, что он будет орать, материться, прогонять чужаков от своего дома, но не бояться.

Алла подхватила Костика, и он, не сопротивляясь, с силой обнял ее за шею. Они прошли в гараж через кухню, и машина выехала на задний двор. Федор открыл брелоком ворот, ведущую на проезжую дорогу, но тут их ждала неожиданность – непрошеные гости собрались и с обратной стороны дома, и, чтобы проехать, им пришлось бы давить людей. Федор в раздумьях барабанил пальцами по рулю – прямо перед капотом встали дети, сзади их подпирала толпа взрослых. Он приоткрыл окно и крикнул:

- Дайте проехать! Если не разойдетесь – поеду по детям!

Алла взглянула сбоку на мужа и поняла – он действительно поедет. Ради Костика, ради нее.

В стекло со стороны Аллы постучали – подошла Олеся. Она по-прежнему держала девочку на руках, и весь сарафан ее спереди была залит слюнями малышки.

- Выходите. Вы не проедете, – легко, без злобы сказала она. Как будто предупреждала о ремонте дороги впереди.

- Еще как проеду, сука чокнутая! – заорал Федор, перегибаясь через жену. – И плевать я хотел на ваших выблядков!

Олеся закатила глаза и всплеснула руками, как будто устала что-то объяснять непонятливому малышу.

- Я вам говорила, что здесь не принято быть самим по себе. Вы ведь приехали в рай за спокойствием, за нормальным семейным счастьем? И здесь все это есть. Дело за малым – надо быть частью. Частью целого. Я упросила Алексея дать вам шанс – мы примем вас в семью, хоть вы и назвали наших детей уродами.

Олеся передала ребенка подошедшему мальчику с кривой шеей и подергала ручку, но Алла заблаговременно заблокировала двери.

- Открой, пожалуйста, – произнесла Олеся и лучезарно улыбнулась, и морщины снова прочертили ее щеки и виски.

Алла сжалась на сиденье, чувствуя, как бешено скачут мысли, отчаянно пытаясь отыскать идею, принесшую бы им спасение.

- Если я открою, то что? Убьете нас, как того бедолагу на детской площадке?

Олеся удивленно моргнула:

- Конечно, нет. Это – чужак. Он пришел, чтобы ограбить один из домов, и мы решили наказать его и заодно освятить новую площадку. Здесь нет охраны – помните? Мы и так чувствуем, когда приходит кто-то не наш, их всегда видно и их легко ловить. А вы – почти часть семьи, осталась совсем малость.

Федор посигналил, надеясь, дети разбегутся. Но они только плотнее обступили машину, а один мальчик полез на капот.

- Уйди к чертовой матери! – завопил Федор и тронул машину.

Алла охнула – дети скрылись под капотом, а муж остановился, надеясь, что ребятня вылезет из-под машины, испугается и разбежится.

На капот оперлась детская рука, протянутая снизу, потом вторая, третья, четвертая. Детские руки барабанили по металлу, как будто гигантская сороконожка шевелила всеми своими лапками. И тут показалась голова мальчишки – из разбитого виска сочилась кровь, и Алла помертвела. Голова поднималась, и Алла увидела, что она крепится к ненормально длинной шее, сбоку которой на тонком отростке покоилась еще одна голова поменьше – девочки с косичками. Алла и Костик закричали одновременно, а Федор изумленно матюгнулся. Монстр выбирался из-под машины – детские тела слепились в один неряшливый ком, из которого торчали руки и ноги под неожиданными углами, а на одном боку была целая россыпь голов, похожая на злокачественный нарост. Двигалось существо неловко, припадая на разной длины руки и ноги. Олеся подошла к монстру, погладила девчачью голову с косичками, и рука ее прилипла к русой макушке. Олесина плоть плавилась, растягивалась и с хрустом ломалась – платье лопнуло и упало к ее ногам. Сама же соседка оказалась втянута в этот же ком перемешанных тел, и Алла увидела, как один голубой Олесин глаз потек по туше существа, остановился около чьего-то пупка и был с тихим чавком втянут внутрь. Жители подходили к монстру, кто-то раздевался на ходу, обнимали его и касались руками, губами, прислонялись бедрами, спинами и грудями. Монстр рос. Мужские крепкие волосатые руки, тонкие женские и пухленькие детские ручки торчали там и сям из безобразной кучи, морщинистые старушечьи груди и беременные животы болтались на теле существа. Алла с ужасом наблюдала, как лопнул спелый беременный живот, и недоразвитый младенец с висящей пуповиной, разевая крохотный ротишко, врос в мужскую грудь, заросшую седым волосом.

Федор с отвисшей челюстью и стеклянным взглядом смотрел, как растет монстр. При всем желании он не смог бы протаранить его – существо уже закрывало собой вечернее небо, а в ширину занимало все пространство от одного края забора до другого.

Чудовище занесло кулак, сложенный из голов, задниц, грудей, лодыжек и предплечий и пробило дыру в капоте. Лопнули стекла, и Федора с Аллой, успевших нырнуть вниз, накрыло осколками. Снова закричал Костик, пристегнутый на своем детском креслице.

- Выходите! – прогудело существо.

И в крике его были слышны голоса всех, кого оно втянуло в свое ненасытное чрево – женщин и мужчин, детей рожденных и нерожденных. Бас и баритон, писк младенца и красивое девичье контральто – все слилось в его голосе.

- Выходите! Иначе следующий удар будет по крыше!

Алла подергала ручку – заблокированная машина не открылась, и существо оторвало дверцу с Аллиной стороны. Она выбралась, в оцепенении глядя, как муж отстегивает сына и помогает ему вылезти с заднего сиденья. Костик подбежал к матери и обнял ее за поясницу.

- Мама, мы умрем?

- О нет, - неожиданно нежным голосом сказала тварь и протянула одну из рук к Костику.

Она погладила его по голове, перебирая пальцами волосы, и Алла подумала, что это, скорее всего женская рука – с тонкими пальцами, маникюром. Как завороженная она смотрела, как волосы ее мальчика исчезли под кожей ладони, ставшей жидкой. Как Костик кричал, пока тварь жадно всасывала его в себя – обняв десятками рук, прикоснувшись губами и языками. Алла увидела, как к щеке Костика присосался тошнотворно огромный язык, и отстраненно подумала, что это язык Олесиной малышки.

Как будто через вату услышала она крик мужа, пытавшегося таранить гадину с помощью монтировки, она смотрела, как легко тварь подняла Федора и прижала к себе, со смачным чавканьем всасывая его внутрь.

Когда существо принялось за Аллу, ей было почти все равно – смерть Костика сделала ее равнодушной. Что ж, пришло время умирать, подумала она, когда чей-то палец раскрыл ей рот, и месиво из чужих тел потекло ей в горло. Растворяясь в адской плоти, она вдруг поняла, что не чувствует ни боли, ни забытья – ее вдруг охватила радость. Радость, какая бывает, когда возвращаешься домой после долгой разлуки с родными. «И как я могла сомневаться?» – подумалось ей. Это же семья. Семья. Здесь было хорошо, тепло, душевно. И здесь оно и было – счастье. Наконец-то она обрела настоящий дом.

--

Алла с трудом нагнулась, чтобы поставить гуся в духовку – на девятом месяце беременности это давалось ей нелегко. В кухню ворвался Костя, потрясая дневником:

- Вся четверть на пятерки, мама!

Алла поцеловала сына в макушку:

- Я и не сомневалась, зайчик. Ты у меня умница, пятый класс – и все отличник!

Вошел муж, на ходу сдирая галстук:

-Обед скоро? Кстати, Катенька, по-моему, надула на диван!

Алла бросилась в гостиную – двухгодовалая дочка и правда описалась и даже не заметила, увлеченно раскладывая кубики. Алла взяла ее на руки, старясь не задеть ее животик – из живота дочери рос паразитарный близнец, весь состоявший из одной ягодицы и пары тощих ног. Неся дочурку в ванную, Алла чуть не наступила на руку младшего сына – Ярик играл в прятки со средней сестренкой, скорчившись в темном углу коридора. Лишняя рука служила ему опорой, и он прижал палец из шести суставов к губам, призывая мать не раскрывать его местонахождение. Алла улыбнулась и кивнула.

В ванной она подмыла малышку и подумала, что Олю тоже бы нужно загнать в ванную – жабры на ее шее постоянно сохли, надо было поменять влажную повязку.

Подавая мужу борщ, Алла лучезарно улыбнулась, погладила мужа по руке и сказала:

- Как же все-таки замечательно, когда вокруг тебя – только близкие люди, только твоя большая семья, правда?

Место ответа Федор нежно поцеловал ее в щеку, приобняв за раздавшуюся талию.

НЕ для озвучки

Само совершенство

Мать родила меня в море, и это вовсе не было романтической историей. Она родила меня в море в прямом смысле слова, в горькую воду крымской бухточки, не сильно удаленной от загаженного курортного поселка. Тогда набирало силу учение Щурковского, мутного шарлатана, который сам себя именовал доктором. Бывший недоучка кулинарного техникума вдруг познал истину и изложил ее в нескольких книжонках, изданных на серой бумаге крошечным тиражом. Истина заключалась в том, что настоящая, природная стихия человека – вода. Именно в ней зародилась жизнь, и именно там он и должен барахтаться от рождения до смерти. Щурковский учил баб зимой рожать в воняющую хлоркой воду в ванне, а летом полоскать младенцев в любой доступной речке-срачке, если до моря роженица доехать не успела.

Так родился и я – в уже холодную, ранне-октябрьскую воду Черного моря. Я должен был стать по задумке родителей, сверхчеловеком, просветленным уже от рождения. Две моих сестры настолько просветленными не были – они-то появились на свет в обычном роддоме под вопли акушерок и рожениц, выскользнув на рыжую клеенку, и поэтому все надежды возлагались на меня. Всю беременность мать ела только фрукты и замоченную гречку, сидела в специальных позах и вставала встречать рассвет, чтобы напитаться тонкими энергиями раннего солнца. Все было идеально – книжки Щурковского, холодное море, серая от недоедания мать, напитанная нужными энергиями. Сейчас я не могу сдержать улыбки, когда представляю, как вытянулось лицо моего отца, выудившего меня, со свисающей пуповиной, из ледяной воды. Сверх человек, даже по его представлениям, должен был выглядеть как-то иначе.

Весь перекошенный на правую сторону, с уже заметным горбом, левой ногой, не доходившей до щиколотки правой, с мясистым багровым пятном, закрывающим одну сторону лица – это я. Один глаз вылезал из орбиты, а второй прятался в мясистых складках отвратительно-красного пятна. Щурковский отнесся к этому философски, то есть абсолютно равнодушно, и порекомендовал применить ко мне проныривание. Мол, матушка моя плохо собирала энергию солнца, поэтому дитя немножко не удалось. Но все поправимо, если притапливать младенца на минуту – другую в ванне. Проныривание было еще одним революционным методом Щурковского наравне с родами в море. В серой книжке кривовато набранным текстом было написано, что недостаток воздуха стимулирует ребенка обратиться к своим внутренним резервам энергии, а то и запустить свою пухлую ручонку в еще какие-то там необъятные общемировые резервы, в макрокосм.

Самые первые воспоминания о детстве – белизна бортиков ванны, жесткая сильная рука матери, вдавливающая меня в холодную воду. Я уже знал, что бесполезно плакать, просить, умолять – будешь сопротивляться, топить будут дольше и чаще. Я научился заглатывать воздух в те редкие секунды, на которые мою голову отпускали, и терпеть боль в разрывающейся от недостатка кислорода груди. Я научился ровно, без надрыва, ненавидеть мать, равнодушного отца и сестер. Я никого не любил, и меня никто не любил, и все, что было в моей жизни значимого – это белые бортики ванны.

Притапливанием мать занималась все мои первые пять лет, а когда поняла, что горб только растет, нога не удлиняется, а багровое пятно распугивает детей в песочнице, тихо сбагрила меня бабушке в деревню. Я мешал ей. К тому времени мать стала правой рукой Щурковского, собирала хорошие деньги за семинары по водным родам и лечением водой, и такой уродец как я подрывал ее репутацию всезнающей гурини. Я все портил. Ну как у просветленной Матери, как ее именовали в этой секте, может быть такой сын? А как же книжки Щурковского? Там что, все неправда?!

Бабуля в разговорах с соседками называла меня «убогонький», не особо понижая голос, и любила меня, как могла. Собственно, только она и любила. К десяти годам я уже точно знал, что я – урод. Не так себе, не на любителя, а просто стопроцентный и безоговорочный урод. Деревенские меня почти не дразнили, но и дружить со мной никто не хотел.

Бабушка, хоть и обещала матери ежедневные проныривания в местной мелкой речушке, сразу отменила все водные истязания. Но и к врачам меня не водила, лишь изредка протирала смоченной в чае ваткой мой крошечный глаз, затерявшийся в складках багровой плоти. Уже много лет спустя я узнал, как называется эта кучка отвислой рыхлой кожи, похожей на сырое мясо – гемангиома. Разросшиеся сосуды под кожей. Скорее всего, в детстве с ней можно было что-то сделать, как и с моей кривой спиной и короткой ногой. «Скорее всего» - сказал хирург, к которому я попал, когда мне уже было 25 лет. Я почти не расстроился, узнав, что сейчас почти все непоправимо – к этому времени я так сжился со своим уродством, что не мог помыслить себя иным. Кроме того, будь я хоть немножко менее безобразен, наверное, я лишился бы способности принимать Красоту. Я уверен, что это только моя, уникальная особенность – принимать ее, как причастие. Позднее я размышлял, что в методах Щурковского что-то было, иначе не могу объяснить себе то, что я смог отнимать, присваивать ее себе.

Первый раз это случилось, когда мне исполнилось десять лет. Бабушка напекла сладких пирогов и попросила соседей привести своих детей – мое одиночество сильно ее беспокоило. Пришли двое мальчишек с глумливыми лицами и девочка с белым бантом. Мальчишки мне были неинтересны, и даже тупые шутки насчет бабулиных пирогов и моей багровой морды меня почти не трогали. А вот девочка… Я в упор, не отрываясь, пялился на легкую розовинку румянца и всполох солнца на золотистых волосках на ее шее. Она была просто, незатейливо красива, и я просто молча смотрел на нее. Мальчишкам быстро надоело сидеть в скукотище, они прихватили по пирогу и сбежали на улицу. Девочка, промямлив что-то вежливое, двинулась было за ними, но я не мог, не хотел оторвать взгляда от ее розовой красоты. Я быстро закрыл дверь на защелку и заворожено смотрел, как меняется ее лицо – от легкого удивления до страха, ужаса и отвращения.

- Выпусти меня, выпусти, уродец! – закричала она.

Ее совершенные черты исказились, в глазах закипели слезы, и в меня хлынуло что-то ослепительное, ароматное и одуряющее. Ее красота как будто устремилась ко мне, стремительно переливаясь в более благодарный сосуд. Ничто во мне не было хоть сколько-нибудь привлекательным, я был абсолютно пуст. И все ее совершенство переливалось, словно вода, в мою пустоту. Я задохнулся от наслаждения, от Красоты, первый раз наполнившей мою душу. Чем больше она кричала, чем больше страх искажал ее прекрасное лицо, тем больше что-то абсолютное и немыслимое заполняло меня.

Бабушка прервала этот поток – она ударила кулаком с той стороны:

- Костя? Ты зачем заперся? А ну, выпусти Катю!

Когда она убежала, вся зареванная, ее Красота каким-то непостижимым образом осталась со мной. Я пролежал весь день в кровати, прикрыв глаза, наслаждаясь этим мерцанием, плескавшимся внутри меня. Бабушка беспокоилась, не заболел ли я, но мне было так хорошо, что я не мог ни говорить, ни шевелиться. Я был полон абсолютом. Совершенство этой девочки оглушило, опрокинуло меня.

Тогда я ни черта не понял и решил, что это было какое-то случайное чудо, замыкание в моем больном, безнадежно бракованном теле. И продолжил жить как раньше, не подозревая, что именно тогда обнаружил свой единственный драгоценный талант.

Красота стала моей религией. Где бы я ни был, я везде искал их – особенных людей, которые светились особенным светом. Красоту я ощущал не только как гармонию и чистоту линий, она была чем-то осязаемым для меня. Какая-то еле видимая глазу вибрация, еле заметное свечение, оно завораживало меня, как мотылька, летящего на свет лампы. Я беззастенчиво пялился на красивых людей на улице, в кафе, в транспорте. Я считал, что мое уродство давало мне такое право – быть совершенно бестактным.

Я был уродом и я ненавидел уродов. Мне было противно смотреть на слабые, неверные черты лица молодых девушек, на обвисшие жирные щеки кассирш, на сухие, дребезжащие лица пьяниц. Я хотел Красоты, я жаждал только ее. Я ненавидел некрасивых девок, подделывающихся под красивых. Их обман был так очевиден, так нелеп и отвратителен. Все эти наращенные ресницы, жирные наколотые губы не скрывали их некрасивости, и я не понимал, почему это вижу только я. Мужчины оборачивались вслед этим долголягим кобылам, нашпиговавшим себя какой-то дрянью, без которой они хоть и остались бы уродинами, но их уродство бросалось бы в глаза меньше. Настоящей Красоте не нужны никакие костыли, она прорывалась сквозь татуировки, крашеные волосы и всю косметическую муть. Ее нельзя было скрыть и нельзя подделать, нельзя было выдумать. И я тогда еще не знал, что именно я – кривой калека с отвисшей багровой щекой, похожей на сырое мясо, могу повелевать ею.

Матери все же пришлось ненадолго смириться с моим присутствием в ее доме – я поступил в универ в городе и некоторое время жил у них. В конце концов, она купила мне квартиру, моя близость ей была ей невыносима. «Чтоб мы тебе не мешали, сынок, студенческая жизнь, она бурная» - сказала она. Это прозвучало как издевка, да определенно и было издевкой. Мать не любила меня и не пыталась скрыть неприязнь, а деньги на квартиру были, видимо, попыткой успокоить совесть – уж слишком неприглядно она меня бросила в детстве.

Никаких студенческих вечеринок, конечно, не было. В универе меня жалели и пытались даже звать на какие-то пикники и посиделки в кабаках, но я всегда отказывался, и от меня отстали. В моей группе не было красивых людей – красивых по моему стандарту, так что и сближаться мне с ними было незачем.

Работу я себе нашел на удаленке, для программиста это было несложно. Да и мало кто из работодателей горел желанием видеть меня каждый день в офисе. Люди не любят уродство, прячут его, делают вид, то его нет.

Однажды, когда я возвращался с «охоты» – так я называл свои вылазки в людные места, чтобы зацепить в толпе настоящую Красоту – я встретил на лестнице девушку. Черные волосы, синие глаза с сероватым грозовым отливом, совершенный овал лица, похожий на бутон. Я поздоровался и несколько удивился, когда увидел, что она отпирает дверь, соседнюю с моей.

Однажды она просто пришла ко мне сама – постучалась и спросила соли, и я, конечно, пригласил ее попить чаю, ни на что особенно не надеясь. К моему удивлению, она согласилась.

Она пришла ко мне вовсе не за солью, ей просто не с кем было поговорить. Ее звали Таня, и она приехала из страшенной дыры, название которой начиналось с «Усть». Таня была уверена, что она быстро найдет парня с квартирой и укоренится в большом городе. Парня она действительно нашла – на ее бьющую по глазам яркую красоту обращали внимание, но с браком как-то не сложилось. Когда спал первый жар горячих ночей, началось и первое недовольство. Парень высмеял ее кофточку в люрексе, которую она надела в клуб, и Таня искренне недоумевала – а что такого? В Усть-где-то-там все так ходили. Потом выяснилось, что она не читала какую-то Маргарет Этвуд и не знала, что такое кринж. Парень раздражался, стеснялся ее и, наконец, бросил, обозвав тупой деревенщиной. Таня немножко поплакала, перетащила свои баулы обратно на съемную квартиру и решила, что надо охотиться на парней попроще. Например, на складе, где она работала наборщицей.

Я слушал эту дребедень вполуха, глядя на нежные полукружья ее груди за вырезом дешевейшей и пошлейшей кофточки, на изящные тонкие пальцы, и пьянел от ее близости. Нет, я не влюбился – я вообще не влюблялся в доноров. Таня, откровенно говоря, была туповатой, и впоследствии я такой ошибки – сближения с объектом – не допускал. Нет, неповоротливость ее ума и некая простота вовсе не умаляли Таниной красоты, но несколько мешали и отвлекали. Она продолжала нести чушь, что-то про то про маму, про привезенный мешок картошки и жуткую дороговизну в городе, а я не мог оторваться от ее пальцев. Они были совершенны – с продолговатыми ногтями с голубыми полукружьями лунок, без мерзкой корки лака и тяжести ненужных колец. Я на секунду забылся, завороженный этой красотой, и коснулся ее ладони. Она тут же отдернула руку, лицо ее исказила гримаса отвращения, а я задохнулся от густого потока Красоты, хлынувшего в меня. Таня пробормотала что-то извиняющееся и поспешно ушла, а я сидел, пригвожденный к табуретке, даже не закрыв за ней дверь. Это произошло снова, как с той девочкой с белым бантом. И вдруг меня настигло озарение – если поток Красоты от нее устремляется ко мне, я могу… выпить ее до дна?

Следующий месяц я потратил на подготовку. Нашел в сети мутного типа вроде как с медицинским образованием, который за не слишком высокую мзду дал список медикаментов и мест, где можно их купить без рецепта. Конечно, я мог просто покопаться в сети и найти россыпь подобных советов, но мне нужны были точные дозировки – я вовсе не хотел, чтоб мой объект из-за передоза захлебнулся рвотой или выдал еще какой-нибудь сбой вроде внезапного инфаркта. Купил рулон парниковой пленки и обклеил ею всю комнату – стены до потолка и пол. Немного подумал и потолок тоже закрыл.

К Тане я пришел в полдень, позвонил, прислушиваясь к звукам за дверью. Она точно была там – я видел через дверь еле заметное мерцание, но не открывала, прильнув к глазку.

- Таня, я пришел извиниться, - начал я. – Я не имел в виду ничего такого. И хочу предложить… предложить оплатить твою аренду за три месяца. Ну, как извинение…

Как я и ожидал, сразу щелкнул замок, и она, крутя кончик пояска халата в ромашках, смущенно выдавила, что была в душе. Мы пошли ко мне, ведь я сообщил, что готов передать ей деньги прямо сейчас. Чай она послушно выпила, а бросить туда нужный порошок было несложно.

Честно сказать, с Таней все получилось из рук вон плохо – это я сейчас понимаю, что плохо. А тогда мне показалось, что я прикоснулся к раю. Она выдала такой горячий, густой поток Красоты, когда я резал ее грудь кухонным ножом и втыкал канцелярские кнопки в глаза, что меня не отпускало двое суток.

Я лежал на тахте, рядом со стулом, на котором безвольно повисла привязанная Таня, и чувствовал, как набирает силу, крепнет светящийся шар в груди. Красота собиралась внутри, струилась по венам и устремлялась в сердце, и я лежал, ощущая ее как безграничное блаженство. Потом, когда отпустило, обнаружил пятна спермы в трусах – это было забавно, если учесть, что в другое время я был абсолютным импотентом.

Когда закончился трип, я встал с тахты, ощущая себя юным атлетом. Ничего не болело, не скрипела моя несчастная спина, я отчетливо видел обоими глазами. Я почти не хромал. Меня переполняла сила и энергия.

И когда девушка в продуктовом на кассе вдруг улыбнулась мне – она улыбнулась мне! – я понял, что это вижу и чувствую не только я. В моем физическом облике ничего не поменялось – все та же отвисшая багровая щека, выпученный глаз и неодинаковой вышины плечи. Поменялось восприятие. Люди не замечали моего уродства – на меня поглядывали девушки, женщины постарше окидывали оценивающим, заинтересованным, а не жалостливым, не брезгливым взглядом. Сияние Танькиной Красоты было осязаемым, материальным.

В это я окончательно уверовал, когда ко мне, одиноко сидящему на скамейке, в парке подсела девушка. Она вынула и открыла книгу, но тут же закрыла ее и обратилась ко мне:

- А вы часто тут бываете? Я сюда хожу читать... но первый раз тут вас вижу.

Я перекинулся с девушкой парой вежливых бессмысленных фраз и, кажется, оставил ее расстроенной, когда поднялся и не спросил номер телефона.

Красоты, собранной от Таньки, хватило на пару месяцев – сейчас я знаю, что это не слишком много. Потом их было еще пять – пять безупречных доноров, наполненных до краев с ума сводящим нектаром Красоты. Который я высосал, выпил до донышка. Дольше всего держался флер от безымянной женщины чуть за сорок – ее подвядшая, нежная, тонкая Красота оказалась, как ни странно, самой долгоиграющей. Я помнил каждую по послевкусию, по тому ощущению, что отражалось у меня в крови несколько месяцев после их смерти.

Свою жемчужину я встретил на улице – без всякого предупреждения, без предчувствия. Я просто поднял взгляд на прохожую девчонку и задохнулся.

Прямые темно русые волосы с лаковым отливом, серые глаза, напоминающие оттенком мех чернобурки. Чистые, завершенные линии лица – точеный овал подбородка, стремительные брови, тонкий изящный нос с едва заметной горбинкой. Такой Красоты я не встречал ни разу, никогда в жизни. Она была само совершенство, Красотой, возведенной в абсолют. И я сразу понял, что рискну всем в жизни, лишь бы заполучить ее.

Я потратил пару вечеров на разработку плана. Шанс, что получится, был ничтожен, но попробовать стоило. Я ждал на этом перекрестке каждый день, прячась за рекламным щитом, и выучил дни, когда она проходила мимо меня. Я купил отвратную бабкину сумку на колесиках, набил ее дошираками и дешевыми конфетками в пакетах, вынул ортопедическую вкладку из ботинка. И в ту минуту, когда она поравнялась со мной на тротуаре, я сделал обманчиво неверное движение, и моя сумка с грохотом упала с бортика, вывалив свое нищенское содержимое. Я облегченно выдохнул – девчонка бросилась ко мне и помогла собрать все это говно обратно. Я, скособочившись на сторону, нарочито сильно хромая, взялся за ручку сумки, и тогда она произнесла:

- Давайте, я помогу вам донести сумку до дома. Вы далеко живете?

Конечно, я жил недалеко. Конечно, я униженно благодарил. И конечно, она согласилась выпить со мной чая – ведь я смотрел так грустно и обреченно. Конечно, ей было меня жаль.

Когда ее повело, я успел подскочить – мне вовсе не хотелось, чтоб она разбила свое прекрасное лицо при падении. Оттащил ее в комнату, положил на низенькую тахту. Снял с нее майку и джинсы. Белье у нее оказалось самое простенькое – белые трусы с надписью «вторник» на заднице и белый, без изысков, лифчик.

На спине между лопаток, покрытых нежным персиковым пушком, обнаружилась татуировка, что немножко меня расстроило. О, совсем немножко – ее тело было так совершенно, что даже эта чернильная клякса скорее подчеркивала эту красоту, нежели скрывала. Брови мои поползли вверх, когда я вгляделся в татуировку. Будь я нормальным, обычным человеком, меня бы это даже испугало, но я всего лишь холодный вивисектор, извлекающий сокровище из теплой плоти. На ее спине был выбит глаз. И вовсе не кокетливый, изящного разреза девичий глаз с летящей стрелкой по краю, а какая-то свиная крошечная зенка, обрамленная складками века по всей окружности. Глазное яблоко покоилось в дряблых старушечьих морщинистых складках, тупо таращась. Я не мог представить, что заставило девчонку набить такое уродство. На спор? На ноге обнаружилась еще одна тату – несколько затейливых букв, стекающих от нежного места под коленкой к пятке. Посередине слова был выписан таракан – обычный пруссак, выполненный с тошнотворной реалистичностью. Я видел мельчайшие зазубринки на его ножках. Не представляю, как парни реагировали на это – мне-то все равно, я вижу только чистое сияние истинной Красоты, но обычному мужчине трахать телку, у которой таракан на ноге, а на спине свинячий глаз… Странная она деваха. Я лишний раз порадовался, что не сближаюсь с донорами, мне наплевать, чем она жила и каким человеком была.

Я вложил в ее рот красный кругляш кляпа на ремешках, купленный в секс-шопе. Расстегнул лифчик, перевернул ее на спину. Стянул с нее трусы, осторожно снял чашки лифчика. Более прекрасного создания мне не доводилось видеть. Она была само совершенство – мягкие полукружья груди с маленькой изящной пуговкой соска и небольшой розовой ореолой, детская гладкость и мягкость кожи, наивная и невинная складка около почти безволосого лобка… Ее маленькие ладони, безвольно покоившиеся на жестком ворсе пледа, выглядели такими трогательными, такими прекрасными. На шее болтался кулончик на шнурке, и я приподнял ее голову и стащил подвеску. Обдало ароматом ее волос, их мягким сиянием, и мне пришлось опереться на спинку стула – каждый сантиметр ее тела был так прекрасен и совершенен, что у меня закружилась голова. Я покрутил в руках кулон – шнурок был сплетен явно из человеческих черных волос, а подвеска представляла нечто странное. Стеклянная крошечная амфора, наполненная какой-то омерзительной дрянью – мне это напомнило жижу из компостной кучи, которую наваливала бабушка на краю огорода. В этом зелено-коричневом месиве мелькнуло что-то белое, я вгляделся и тут же выронил кулон – это был суставчатый червяк. Живой. Стекляшка разбилась, и по полу растеклось воняющая навозом дрянь, в которой судорожно извивался червь длиной сантиметров десять.

- Блядь… - вырвалось у меня.

Девчонка, кажется, увлекалась какой-то ерундой типа сатанизма или вуду. Или как оно там называется. Лужицу и червяка я собрал бумажными полотенцами, протер пол тряпкой. Надо было торопиться – у меня оставалось всего около получаса до ее пробуждения. Теперь действовать было легче, ее красота наполнила меня силой, дала уверенность и гибкость рукам. Я почти без усилия посадил ее на стул и первым делом привязал к спинке, чтобы не сползла. Следующий этап был мой самый любимый. Я взял моток тонкой веревки, сильно стянул одну руку чуть ниже локтя, обмотав ее несколько раз, потом другую. Руки тут же налились краснотой, передавленные веревкой, словно кровяная колбаса. Проделал то же самое с участком руки повыше кисти. Это давало мне безопасность – скоро руки онемеют, и даже обладай она невиданной гибкостью, не смогла бы развязаться. И это давало преимущество в изъятии. Чем больше я уродовал ее прекрасное тело, тем больше получал. Я сделал тугие перетяжки на голенях, перетянул свежую упругую грудь – веревка глубоко впилась в податливое молодое тело. Я почти закончил, когда у девчонки затрепетали ресницы, и она приподняла голову. Она обвела глазами комнату, посмотрела на меня и тут же бешено задергалась, замычала. Из горла рвался заглушенный кляпом, сдавленный визг.

Я погладил ее по голове и легко, невесомо, поцеловал в щеку.

- Ты божественно красива, - сказал я. – Я тобой очарован.

Она уставилась на меня налитыми ненавистью – не страхом! – глазами, в которых закипали злые слезы.

Страх

Дальше было все обкатано. Я принес доску, гвозди и молоток. Сел перед ней и, деловито насвистывая, принялся вбивать гвозди в тонкую доску. Скоро фанера ощетинилась торчащими остриями, будто предназначенная для фокусов йога. Я посмотрел на девчонку – она, широко раскрыв глаза, таращилась на доску, и в ее зрачках впервые заплескался страх. Меня шарахнуло волной, ударившей от нее – это было так мощно, что я застонал от наслаждения и отложил доску. Лег на тахту, прикрыл глаза. Почувствовал, как набухло под ширинкой – черт, как некстати. Ненавижу это, эрекция мешает, отвлекает. Плотная густая Красота, переливающаяся ко мне от девчонки, наполняла меня. Я чувствовал, как растет, крепнет ком силы в груди, чувствовал ее свежее уверенное движение. Весь мир был во мне, мерцающий свет пульсировал в области сердца. Ее страх придавал движение Красоте, и я пил ее, раскрыв свою пустоту, подставив ее под потоки совершенства, которые щедро отдавала девчонка, пучившая глаза от страха.

Эта первая волна – самая сильная. Она ударила по моим оголенным нервам, заставила скручивать пальцами плед и стонать от небывалого блаженства, я кончал – всем телом, всей душой. Я уверен, что такого рода наслаждение доступно только мне.

От других доноров поток был намного слабее, это же концентрированное густое совершенство было чем-то еще доселе невиданным. Меня, как начинающего наркомана, отпустило только к вечеру, когда комната погрузилась в густой сумрак и по потолку заелозили тени.

Я привстал – девчонка, оказывается, не прекращала мычать и извиваться. Включил свет – она умоляюще посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на свои багровые, отекшие руки, ведь веревки я и не подумал снимать. Я покачал головой:

- Нет, родная. Веревки останутся до конца.

Я принес в комнату утюг, металлический таз с водой и кипятильник. Зрачки ее расширились, потекли слезы. Но я не собирался применять ничего из этого, мне просто был нужен ее страх.

Я разделся, взял черный маркер, прочертил линии между ребрами на своем кривом торсе. Девчонка смотрела на меня с возрастающим ужасом – она не понимала, и от этого страх увеличивался. Я подошел к ней, прислонился багровыми складками своей морды к ее нежной, залитой слезами щеке.

Мне было нужно ее отвращение.

Снова мощная волна, еще и еще. Я стоял, переполненный блаженством. Эту я выжму досуха. Пусть меня разорвет от ее мощи, но я высосу из нее все до последней молекулы. То, что билось, мерцало в ней, было неизъяснимо прекрасным. Никогда в жизни, никогда, я…

Я пошел в ванную, встал под душ, ощущая необыкновенный подъем. Меня распирало от энергии, хотелось петь, танцевать, я чувствовал небывалую легкость во всем теле. Не болела спина, расслабились все задервеневшие мышцы, глаз, утонувший в багровой коже, перестало саднить. Я посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся – я был прекрасен, как молодой бог. Забавно, что каждый донор делал меня неуловимо похожим на себя.

Я уснул, как ребенок, вырубился, едва коснувшись подушки.

Утром я сначала выпил кофе, умылся, сбрил щетину. Я медлил, прежде чем войти к ней. Предвкушал. Наконец, толкнул дверь.

Она сдвинула стул – допрыгала на его ножках до самого окна. Может, хотела разбить стекло лбом? Руки и ноги ее стали сине-черными, и сними я веревки сейчас, она все равно сталась бы глубоким инвалидом. И все-таки она хотела жить.

Щеки и подбородок были залиты слюной, просочившейся через кляп. Девчонка встретила меня взглядом, полным смеси надежды, отчаяния и страха. Но все было бесполезно – к встрече с ней я подготовился основательно.

Боль

Я взял кусок стекла, прислоненного к стене. Молотком раздробил на набольшие кусочки, ссыпал их на картонку. Взял один кусок, и, медленно, чувствуя, как под моими пальцами рвется ее молодая плотная кожа, воткнул ей в щеку. Она закричала, и хотя кляп и приглушил вопли, все равно это было громко. В каждую щеку я воткнул по 4 острых треугольных куска. Кажется, я проткнул щеку насквозь, потому что ее слюна окрасилась в розовый.

Куски поменьше я аккуратно разместил на ее проборе – она стала похожа на дракона с этим стеклянным гребнем. Красота ее потихоньку меркла – глаза распухли, щеки отекли от ран и посинели. Кровь текла по ее шее, преодолевала холмики грудей, капала ей на бедра. Перетянутые руки и ноги стали бесформенными, приобрели трупно-синюшный оттенок. Временами она отключалась, потом приходила в себя, но взгляд ее уже был отсутствующий, отстраненный – первый признак того, что скоро нужно заканчивать.

Я не очень любил причинять физическую боль – честное слово, я бы обошелся без нее. Но только так можно было выдоить из них все до капли. Страх снимал сливки, а боль опустошала, переводила Красоту на мой счет полностью, без остатка.

Смерть

Я прислушался к себе – пора! Красота бушевала во мне, наполняла силой, уверенной мощью. Я легко двигался и дышал, прекрасно видел и даже почти не хромал. Я запрокинул девчонке голову, посмотрел несколько секунд, как бьется голубая жилка на шее, и глубоко погрузил лезвие в плоть. Обильно хлынула кровь, девчонка задергалась, забулькала горлом. Через пару минут все было кончено – ее голова свесилась на шею, плечи безвольно повисли. Кровь стекала со стула тонкой тягучей струйкой. Все. Девчонка стала пустой. Я выпил ее до капли.

Ощущая необыкновенный подъем сил, я отвязал ее от стула, стянул на пол, снял ненужный кляп. Взял с верстака электролобзик, наклонился над телом. И вдруг отшатнулся – губы девчонки растянулись в кровавой ухмылке, и она высунула окровавленный язык. Я уронил лобзик и отполз как краб к тахте. Нет, показалось. Тело было недвижимо, мертво.

***

Следующие пару дней я делал вылазки к помойкам за пределами города. На большие полигоны ТБО не совался – там слишком легко быть замеченным. Я использовал стихийные свалки на окраинах, прикапывая куски моего объекта под грудами мусора. С самой первой, Таней, я поступил так же и потом вздрагивал от каждого шороха – мне казалось, что меня вычислили, нашли. Напряжено следил за новостями – но нет, до выжатых, высосанных кусков моих красавиц никому не было дела.

Я начал прожигать Красоту, щедро полученную от моего последнего изумительного донора. Она была самая щедрая на отдачу и самая вкусная. Я пошел в клуб Pacha – если честно, мне было наплевать, куда идти, но я прочел в сети, что этот был самый гламурный. Без труда прошел фейс контроль, поймав пару заинтересованных взглядов из стайки девок около входа. Нет, цыпы, вы не в моем вкусе. Сел в вип зоне с бархатными ограничителями и заелозил глазами по блестящей толпе – высматривал достойную. Неплохо бы выбрать вариант на будущее, хотя кто бы мог сравниться с той, последней... Но время еще есть, полученного от последнего донора хватит месяцев на пять. К моему диванчику подошла девица – выбеленные волосы, белые ботфорты раструбами, какое-то нелепое одеяние в виде куцей майки и микроскопических шортов. Она что-то сказала, я не потрудился прислушаться, но кивнул ей и приподнял бархатную цепь. Порция обожания оттенит вкус моей красотки, которую я ярко чувствовал на губах.

Я заказал этой дуре, которая принялась наглаживать мое бедро наманикюренными пальцами, коктейль, а себе – капучино. Никогда не пью алкоголь, когда внутри меня бушует Красота – это притупляет ощущения. Девка приблизила надутые гелем губы к моему уху и жарко зашептала, предлагая поехать ко мне. Или к ней. Или к черту на куличики, лишь бы там бело место, где она сможет стянуть с меня штаны.

- Ты такой красавчик.. Я никогда первые шаги не делаю, но тебе… - она потрогала пластиковым ногтем мою шею.

Я улыбнулся этой уродливой дурехе, пригубил капучино и чуть не расплескал его: мне показалось, что в бежевой толще проскользнули белые коленца. Мелькнули и тут же пропали.

- Черт! – прошипел я.

Взял ложечку, поболтал в чашке. Ничего нет. И не может быть. Это просто нерастворившееся молоко. Господи, как мерзость! Кофе я пить не стал.

Когда дуреха отправилась в туалет, по-хозяйски оставив свою сумочку на диване, я торопливо подозвал официанта, расплатился и вышел. Этот чертов кофе!

До дома я не доехал пару кварталов, решил прогуляться. Свежий воздух теплой ночи охладил лицо, освежил голову. Нет никаких червяков. Я слишком впечатлителен, ее красота сделала меня чересчур восприимчивым. С каждым донором было по-разному – помнится, после одной рыженькой красотки я месяц был жутко сентиментальным, смотрел мелодрамы и плакал навзрыд. И это было даже приятно.

Я использовал ее Красоту на полную катушку. Мне нравилось притягивать взгляды, нравилось заводить необязательные, мимолетные беседы с девчонками, чувствовать их горячий, жадный интерес. Их притягивала совершенная Красота сероглазой, бушевавшая во мне, они чувствовали ее, но не могли увидеть так, как видел я.

Когда я заканчивал завтрак в кафе, ко мне подошел вертлявый тонкий парень с россыпью сережек-гвоздиков в ухе. Он улыбнулся, присел на диванчик, хотя я ему не предлагал, и развязно пригласил на фотосессию, протянув мне черный квадратик визитки.

- Не бесплатно, конечно. Реклама известного бренда, - жеманно прикрыл он глаза.

Визитка была без единой буквы и я покрутил ее в руках.

- О, надо опустить в холодную воду, проявится надпись - улыбнулся фотограф. – Например, в коктейль со льдом. Вы любите коктейли? Может, мы…

Я фыркнул и отрицательно покачал головой, не дав ему договорить. Выйдя из кафе, я позволил себе рассмеяться – вот бы посмотреть на его лицо, когда он увидит что, он там наснимал с такой моделью, как я!

Следующим утром я встал с головной болью, что неприятно поразило меня. Я никогда не чувствовал себя плохо, будучи наполненным Красотой. Меня замутило, и я едва успел склониться над унитазом – меня вырвало бежевой массой капучино, в которой я разглядел безвольно плавающего белого червя.

- Мать твою... – прошептал я.

Нет, невозможно, это наверняка какая-нибудь макаронина. Я нажал на кнопку слива. Чушь, морок. Меня просто еще потряхивает после порции отборного, чистого потока. Такой как у нее, я пробовал впервые – он был уникален по вкусу и шибал, как молодое вино.

Я поработал за компом, с большим аппетитом позавтракал и отправился на охоту в торговый центр. Охотиться в состоянии потока – настоящее удовольствие, Красота притягивает Красоту.

Я побродил около бутиков с женской одеждой, выцепив женщину средних лет – те, что постарше, если остаются к своим годам красивыми, хороши какой-то особенной, выдержанной красотой. Я пристально вгляделся в нее и легонько улыбнулся, но она, к моему удивлению, не ответила мне заинтересованным взглядом, брезгливо отвернувшись. Это было странно и неприятно – что это за чурка бесчувственная, она что, не видит?!

Я решил подняться на фудкорт и ступил на эскалатор. Подросток с зажатым под мышкой скейтом толкнул меня, перепрыгивая через ступеньку. Я покачнулся и упал бы, если бы меня не поддержал сзади стоявший пожилой мужчина.

- Вот засранец! – воскликнул он. – Даже к инвалиду никакого уважения! Вы не ушиблись?

Я выпростал свою руку из его и ошалело посмотрел на мужика снизу вверх. Он… тоже не видит?!

Я бросился к эскалатору, ведущему вниз, вызвал такси и помчался домой.

Первым делом я бросился к зеркалу – ну вот же, вот же оно! Как они смеют это не замечать?! И тут же чуть не выпустил зеркало из рук – мерцание было едва заметным, словно свечение светлячка вдалеке. Оно угасало. Какого черта?! Я отложил зеркало, обессилено опустился на тот самый стул, с которого недавно оттирал кровь. Тупо посмотрел на соседнюю девятиэтажку, и едва удержался от крика. На узком пространстве бетона между крышей и балконами была выведена надпись из затейливых букв, повторяющих тату моего последнего донора. И даже таракан был точно такой же – выписанный со всей реалистичностью.

Я упал в кровать еще засветло, чувствуя, как наливаются тяжестью суставы. Всю ночь мне мерещился гадкий свиной глаз, утонувший в складках кожи, и пузырьки воды, поднимающиеся с эмалированного дна ванны.

Проснулся я совершенно разбитым. Прошлепал в ванную, взялся за бритву, поднял взгляд на зеркало. И тут же сердце ухнуло куда-то вниз – на меня смотрела моя привычная отвисшая багровая морда, но в этот раз не тонувшая в свете Красоты. Наоборот, этот флер как будто перешел на темную, на мою сторону. Теперь я как будто стал еще уродливее, чем был, внутри я чувствовал гадкий тухлый привкус и обонял медный густой запах крови.

Я спустился на улицу, чувствуя, как пронзает боль мой искореженный позвоночник, как отчаянно ноет нога. Доковылял до аптеки, купил аспирин. Тащась обратно, увидел, как сопляк лет пяти указывая на меня пальцем, на всю улицу громко выдал:

- Мама, какой страшный дядька! У нее лицо гнилое!

Женщина обернулась, лицо ее исказила брезгливая гримаса.

- Пошли, пошли, зайка. Не надо так громко это говорить.

Я сжал в потной ладони пачку аспирина. Что это, блядь?! Такого раньше никогда не было! Что эта ведьма сотворила со мной?!

Ворвавшись в квартиру, я схватил большое круглое зеркало на ножке и бросился к окну. Здоровая сторона лица как будто отекла и обрела синюшный оттенок, отвисшая стала еще более рыхлой и потемнела. Я взял телефон и сделал снимок, снова взялся за зеркало, всмотрелся в отражение, потом перевел взгляд на фотографию. Они отличались. На фото была моя обычная физиономия – уродливая, некрасивая, но привычная. Из отражения на меня смотрел какой-то упырь с вздутой синей мордой, с каплей крови на белке здорового глаза. Я скинул одежду и бросился к зеркалу на дверце шкафа – ноги и руки тоже посинели и вздулись, кожа меж ребер запала и стала такой тонкой, что казалось, слишком глубокий вдох может ее прорвать. Щелкнул себя на телефон – и снова на фотографии все, как обычно.

Я выпил таблетку аспирина, головная боль немного утихла. Заварил чаю, отхлебнул, чувствуя омерзительный привкус гнили, поднимающийся откуда-то из желудка.

Назавтра стало намного хуже. Кожа на лице, руках и ногах лопнула, сочилась прозрачной, страшно воняющей дрянью. Внутри все жгло и болело, здоровый глаз покрылся пеленой гноя, а другой не открывался вовсе, утонув в багровых складках. Когда я потянулся за кружной на верхней полке, что-то хрустнуло у меня в боку, и я завыл от острой боли. Ощупал себя – кажется, я сломал ребро. Сломал неосторожным движением. Я сделал сотни снимков на телефон – и он послушно выдавал фотографии меня прежнего, такого, каким я был всегда. Ни синюшной кожи, ни лопнувших, гниющих ран.

Я упал на тахту и завыл – все-таки это была она. Она гнила в пищевой пленке, похороненная среди гор мусора, и я гнил вместе с ней. Она не отпустила меня после смерти, как прежние донорши.

Я бросился к компу, судорожно, мешая буквы, гуглил «татуировка свиного глаза», «кулон с живым червем», сфоткал иероглифы с девятиэтажки, забил в поиск по картинке. Мне выбросило тысячи строк всякого говна – продажа мотыля для рыбалки, татухи всевозможных глаз и буквенных партаков. Не было одного единственного – объяснения, что это ведьма сделала со мной.

В бессилии я кусал угол подушки и бил кулаками по пледу – меня ломало, я не мог, не хотел отпустить мерцание сероглазой. Мне было плохо, как наркоману, не доставшему дозу. Я был почти равнодушен к тому, что тело мое распадалось, мне просто было нужно, до дрожи нужно снова вдохнуть ее аромат, как дорожку кокса.

Я бросил работу. Телефон трезвонил не умолкая, сыпалось треньканье всех мессенджеров. Мне было все равно. Я пытался есть, но вскоре бросил это занятие – меня рвало белыми червями и зелено-коричневой массой. Перешел на воду, но скоро отказался и от нее – из меня хлестали фонтаны мутной жидкости, в которой поблескивали кусочки стекла. Они изрезали мне все горло.

Я не стал вызывать скорую. Я понимал, что это конец, и никакой врач мне не сможет помочь. Под конец я уже не вставал со своей тахты, и только беспомощно смотрел, как выводят колонии личинок мухи, устроившие себе пристанище в моих гниющих руках и ногах.

В конце концов, пропало зрение – и я мог только ощущать сладковатый запах разложения. И все-таки во мне теплилась надежда – я отчаянно молил, чтобы прежде, чем я упаду в ад вечной муки, мне позволили хотя бы на секунду снова прикоснуться к ее Красоте, снова почувствовать совершенство. Ее абсолютное совершенство.

Прислуга

Ехать домой совсем не хотелось, но отец полушутливо пригрозил снять меня с довольствия. Я знал, что за этим шуточным тоном таятся нешуточные неприятности – разговаривая с отцом, я часто вспоминал фразу из «Крестного отца»: «все гладко да сладко, а в сущности – угрозы». Он выдавал мне достаточно, хватало на щегольскую студию на Литейном, сияющую глянцевыми белоснежными поверхностями, и на Марго – художницу с выбритой половиной головы. На другой половине волосы были выкрашены в розовый. Она скривила точеный нос, когда я сказал, что нужно съездить в Москву и показаться родителям.

Сейчас я прикидываю, был ли хоть малейший шанс отказаться от этой поездки. Теперь мне наплевать и на Марго, и на студию, я бы отказался даже от подачек отца, если бы знал, чем это все закончится… Но тогда я думал, что потрачу только пару выходных, исполняя роль примерного сына. Я пропылесосил салон машины, набрызгал освежителем, выгоняя аромат марихуаны, и поколесил в Москву.

Сестра писала, что в наказание за какие-то проделки сидит сиднем дома, и мне не терпелось узнать, за что ее наказали. Мы с Кристиной всегда были на одной волне.

В холле меня встретила незнакомая девушка невысокого роста с темными волосами, туго затянутыми в короткий хвост. Она коротко поздоровалась, глядя в пол, и схватилась за ручку моего чемодана.

- А ты еще кто? – бесцеремонно спросил я, разглядывая ее ладные ноги под синим глухим платьем.

- Помощница по хозяйству, – бесцветным голосом ответила она и потащила чемодан.

С лестницы холла послышался короткий взвизг, и в мои объятия влетела Кристина. Она подпрыгнула и повисла на моей шее, обвив ногами поясницу, будто обезьянка – совсем как в детстве.

- Наконец-то! Я тут чуть с ума не сошла одна!

Я высвободился из ее объятий и удивленно смерил Кристину взглядом – конечно, я видел фото в соцсетях, но даже не представлял, какой она стала красивой в свои шестнадцать. Уже сформировавшаяся женская фигура, кофточка внатяг на спелой молодой груди. Как всегда, ярко накрашена.

- Слишком много смотришь своих бьюти-блогеров, - сказал я. – Куда так малеваться? Ты и без этого красивая.

- Правда? – промурлыкала она и просияла улыбкой.

- Родаков-то нет дома?

- Как всегда, - равнодушно произнесла она. – Часов в девять появятся. У папы, кажется, новая любовница, а мама с ума сходит со своей благотворительностью.

Мы устроились в столовой, где Кристина налила мне кофе и вытащила кусок буженины со свежим домашним хлебом.

- Жрать нечего, - констатировала она. – Маман на диете, поэтому так.

- Ну, рассказывай, за что тебя посадили на домашний арест, - ухмыльнулся я.

Кристина уже месяц не выходила за пределы коттеджного поселка, карманных денег, как и поездки в Венецию с классом, ее тоже лишили.

- Да и хрен бы с ней Венецией, чего я тем не видела, Леш. Но торчать дома все каникулы, это уже перебор!

- Так что натворила-то?

- Да ерунду. Сделала самолетик из тетрадного листа и пуляла по классу.

- И из-за самолетика тебя держат уже месяц дома. Трогательная история про жестоких родителей.

- Ну, я ему в нос иголку воткнула, да. И он угодил Малафеевой в глаз.

- И проткнул?

- И проткнул.

Мы переглянулись и одновременно рассмеялись. В этом вся Крис – в ее жестокости и равнодушии было что-то невероятно притягательное, и это нас с ней роднило. Она делала гадости без злобы, словно любопытный малыш, отрывающий бабочке крылышки. А вот так если сделать, что будет? А если эдак? Ей нравилось проверять людей на прочность, и она делала с такой выдумкой и задором, что я даже немного завидовал ее фантазии.

В Валентинов день она кинула в лоток школьной почты письмо от имени парня, учившегося в параллельном классе, где написала признание в любви своему однокласснику. Как она поняла по страничке одноклассника, что он гей, для меня было загадкой – все его соцсети пестрели репостами из групп «настоящих парней» и качалок. И он действительно был влюблен в этого парня – Крис потом говорила, что по его взглядам это было невозможно не понять. Окрыленный одноклассник поцеловал парня в закутке около спортивных раздевалок, за что тот и прописал ему пару крепких затрещин, да заодно и всем рассказал, что этот извращенец – гомосек. Одноклассника затравили, и родители перевели его в другую школу. Кристина была просто счастлива – «такая комбинация удалась!» - восклицала она.

А когда к ним в класс вернулась после долгой болезни девочка, Кристина поспешила подружиться с ней, и первая вызнала, что той диагностировали онкологию. Но сейчас все хорошо – и волосы отросли и даже брови, и ремиссия устойчивая и вообще, надо смотреть в будущее. Но рецидив все-таки случился. И Кристина к моему удивлению, осталась с подругой рядом – поддерживала, навещала, передавала приветы и самодельные открытки от одноклассников… Вот только моя сестра не была бы собой, если бы занималась этим богоугодным делом искренне. Она сделала десятки фотографий – как обнимается с лысой девчонкой на больничной кровати, как ее тошнит в тазик, как та разглядывает толстые отечные ноги… Болезнь безобразна. И выложила все это на свою страницу с воодушевляющими текстами про силу воли и стремление жить. В общем-то, в классе прониклись, но вот после этих особо красочных фото просто стали избегать девчонку, когда та вернулась к учебе. И мальчишка, на которого она положила глаз, и который отвечал ей взаимностью, тоже быстро переключился на другую. Она слишком поздно поняла, что собой представляет моя сестра. Но самое главное – Кристину не в чем было упрекнуть! Эта провокация была алмазом в коллекции Крис.

Кристина отхлебнула кофе и, сморщив нос, посмотрела на вошедшую прислугу.

- Иди отсюда, без тебя справимся.

Перевела взгляд на меня:

- Мамино новое увлечение. Ходит как святоша, глаза вечно в пол. Матушка притащила ее из какого-то клоповника. Ну знаешь, эти объявления на столбах – помощь попавшим в беду и все такое. Дают им койку в бомжатнике, миску помоев и работу типа «копай отсюда и до обеда». Совсем с ума сошла со своей благотворительностью. Отец злится, боится, что матушка тубик какой-нибудь подцепит, а то и еще чего хуже... Вот и вся моя жизнь, Лешка, смотреть ютуб и на постную морду этой Полины. Братец, поговори с отцом, скажи ему, чтоб хотя бы с тобой отпускали меня в город. Я с ума скоро сойду тут.

Я улыбнулся:

- Ладно, сестренка, вытащу тебя из тюрьмы.

Когда пришли родители, я натянул на лицо широчайшую улыбку, вытерпел родительские объятия и скучные расспросы и рассказы. Мы никогда не были особо близки, и я подозревал, что для отца и матери мы с Кристиной тоже были что-то вроде удачного проекта. Наши совместные фото прекрасно смотрелись в гостиной – красавица Кристина, обнимающая ее за плечи холеная мама, серьезный отец, положивший мне руку на плечо. Красивая семья, красивая картинка.

Я выторговал у отца право вывозить сестру в город, и Кристина горячо расцеловала меня в обе щеки. На следующий день Кристина предложила смотаться в ЦУМ, накупить шмотья, поесть суши и выкурить на трассе косячок. «У тебя есть, я знаю» - шепнула она на ухо.

Я быстрым шагом забежал на кухню – сварить перед поездкой чашку кофе, чем до смерти перепугал мамину помощницу по хозяйству. Она отчего-то переполошилась и не удержала в руках кастрюльку с рыбой. Беспрестанно извиняясь и не глядя мне в глаза, она собирала рыбу с пола, и я почувствовал раздражение.

- Ты хочешь сказать, что моя семья будет есть рыбу с пола? – ледяным тоном произнес я.

Она вытаращилась на меня огромными карими глазами с расширенными зрачками.

- Нет, я… - она замолчала.

Только сейчас я заметил, что эта дурочка была прехорошенькой – спелые алые губы сердечком, персиковый пушок на розовых щеках, круглое личико с острым подбородком, серебряная нитка пробора на скромно зачесанных волосах.

- Или, может, выбросим эту рыбу и купим новую? А ты знаешь, сколько стоит сибас? Из твоей зарплаты покроем?

Она краснела и молчала, сжимая дужки кастрюльки.

- Что же ты молчишь? Ты действительно думаешь, что мы достойны есть продукты, валявшиеся на полу?

Если честно, мне было наплевать на то, что рыба побывала на полу, помыть да и дело с концом. Но меня забавляло, как отчаянно эта дуреха меня боялась. Интересно, сколько еще она будет выносить это издевательство? Сейчас крепостного права нет, чего она трясется? Ее растерянность и забитость раздражали меня все больше. Есть у этой дуры достоинство, в конце концов?

- Ну, если ты думаешь, что мы готовы жрать с пола, то и ты, наверное, не против. Ешь.

Она изумленно посмотрела на меня.

- Что ты так смотришь? Или мы хуже тебя?

Она помотала головой.

- Тогда ешь.

- Она же сырая… - сухим, невыразительным голосом сказала она.

Я пожал плечами. Ее пальцы на дужках кастрюльки побелели.

- Ешь, говорю! – рявкнул я. – Я приказываю!

Она взяла из кастрюльку рыбину и с хрустом надкусила. Отвращение исказило ее полудетское лицо, но она жевала. Я скрестил руки на груди – интересно, сколько она съест? Девчонка ела рыбину прямо с кишками, с трудом подавляя рвотные позывы.

- Ну хватит, ладно…

Но она продолжала пожирать рыбину, мутный сок потек по подбородку.

- Ты что, сумасшедшая? Достаточно!

Она шумно сглотнула и сдавленно произнесла:

- Надо сказать… Надо сказать «Отменяю приказ»!

- Что? Вот ненормальная…

Полина взяла вторую рыбину. Меня замутило, и я выкрикнул:

- Отменяю приказ!

Она тут же отложила кастрюльку и понеслась в коридор, зажимая ладонью рот.

Я поджидал ее, когда она, потирая красные глаза, вышла из туалета, и позвал в свою комнату.

- Что это было?

Полина молчала, глядя в пол, и я сказал:

- Мне приказать тебе ответить?

Она убитым голос произнесла:

- Не надо. Я расскажу. У меня редкое расстройство… Очень редкое. Я не могу отказать человеку ни в чем, если он скажет «я приказываю». Это сильнее меня, меня как будто подбрасывает какая-то сила… Чтобы я остановилась, нужно сказать «я отменяю приказ».

Я недоверчиво хмыкнул, смерил ее взглядом. Точно ненормальная… Сила ее заставляет, а не собственные свернутые мозги. Крис будет в восторге от такого экземпляра.

- А если ты не сможешь выполнить приказ? Ну, если я заставлю тебя, например, взлететь?

- Мне будет плохо. Очень.

Я подумал несколько секунд и сказал:

- Взлети к потолку. Я приказываю.

Девчонка сделала несколько судорожных взмахов руками и тут же упала на пол, сотрясаемая жестокими конвульсиями. Изо рта пошла пена, глаза закатились, но делать взмахи руками она не перестала.

- Блин! Отменяю! Отменяю приказ!

Она тут же перестала биться, отдышалась, встала и вытерла со щек слюну.

- Охренеееееть… - протянул я и улыбнулся. – Ты напрочь сумасшедшая. И мне это нравится.

Кажется, каникулы в отчем доме будут не такими уж скучными, подумал я и поспешил рассказать обо всем Кристине.

Сестра ожидаемо не поверила.

- Да ты гонишь…

- Проверь.

Мы позвали Полину на кухню и Крис нерешительно сказала:

- А ну-ка, выпей мыла для мытья посуды!

- «Я приказываю...» - подсказал я.

- Ах да… Выпей мыла для мытья посуды, я приказываю.

Полина взяла бутылку и открыла рот.

- Я отменяю приказ! – воскликнул я. Не хватало еще, чтобы она отравилась.

Но Полина послушно глотала зеленое вязкое мыло.

- Я отменяю!

- Я дала приказ, я и отменяю! – промурлыкала довольная Кристина.

- Отмени! Траванется же!

- Отменяю приказ, - после долгой паузы произнесла Крис. – Слушай, это потрясно. Мы можем, можем… Много что с ней можем!

Она задумалась.

- А ну-ка, раздевайся. Я приказываю.

Полина послушно стянула свое скучное закрытое платье, оставшись в трусиках и лифчике.

- И это все снимай!

Не глядя на нас, она стащила белье, а я невольно залюбовался ею. Белая алебастровая кожа, нежные полукружья небольшой юной груди, восхитительные круглые бедра. В ней все было таким юным и невинным, а в сочетании с ее абсолютной покорностью вызвало у меня взрыв желания.

- Возьми свой телефон и сфоткай у себя там… между ног.

Полина безропотно выполняла, а я почувствовал, как в голову ударила горячая волна похоти.

- Отошли маман эту фотку.

Полина бросила на нее отчаянный взгляд, но принялась стучать по дисплею.

- Отменяю приказ! – тут же крикнула Кристина.

Полина послушно опустила руку с телефоном.

- Не хватало еще, чтоб маман уволила ее, - хихикнула Крис. – Блин, это бесподобно! Она действительно выполняет все!

Меня неожиданно кольнула жалость – как же неудачно Полина обнаружила свою суперспособность наоборот. Я понимал, что сестра от нее не отвяжется никогда. Кристина упросила родителей отпустить Полину с нами в город – как она сказала матери «дать бедной девочке отдохнуть». Мама, которую все не опускал азарт благотворительности, с умилением согласилась.

Мы колесили по городу, пока Кристина вслух тасовала комбинации для Полины.

- Может, приказать ей, чтобы заставила кого-нибудь купить ей пожрать в Бургер Кинге?

- Крис, посмотри в ее щенячьи глаза. Это не очень сложно. Хорошенькая трогательная девица просить покушать… Даже я бы купил, а я та еще сволочь.

- Блин… отсосать бомжу?

А вот это уже в мои планы не входило. Пользовать ее после бомжа я точно не хотел.

- Да ну нахер, заразится СПИДом еще… Ты хочешь, чтоб тебе еду спидозная подавала?

- Стой! - вдруг крикнула Кристина. – То, что надо!

Я проезжал пробочный участок дворами, и около одного из крылечек гомонила небольшая толпа празднично одетых людей, среди которых выделялся парень в ладно сидящем костюме с бутоньеркой в кармане. Видимо, жених ждал выхода невесты. Он держал в руках щегольский букет из круглых бутонов и каких-то мелких цветов, похожих на розочки.

- Иди и отними у него букет! Я приказываю! – возбужденно воскликнула Кристина.

Полина бросила на нее отчаянный взгляд, вышла из машины и, тяжело загребая ногами, потащилась к крыльцу. Она тронула парня за плечо, что-то тихо сказала ему на ухо, и они отошли в сторону. Полина снова неслышно для нас произнесла короткую фразу, на что жених приподнял брови, усмехнулся и покачал головой. Но Полина не дала ему уйти – на этот раз она громко и отчетливо воскликнула:

- Не отдашь, я сейчас твоей невесте скажу, что беременна от тебя! И что ты трахался со мной все время, пока с ней встречался!

- Чокнутая! – прошипел парень.

- Идут! Олег, ты чего там застрял? – донеслось из кучки гостей.

Дверь подъезда начала приоткрываться, и Полина, сделала шаг в сторону гостей. Показалась невеста в пышном платье, похожем на сверток сахарной ваты.

- Мразь сумасшедшая! – сквозь зубы сказал парень и сунул ей в руки букет.

Полина быстрым шагом двинулась к машине, села на заднее сиденье и швырнула ненужный букет на пол. Я дал по газам, проводив глазами растерянное лицо невесты, а Кристина на переднем сиденье корчилась от смеха.

- Ну ты молодец… Тихоня тихоней, а такое вывернула!

- Вы не первые. Я привыкла, - мертвым сухим голос сказала Полина.

- Кто-то еще знал? – Крис обернулась и с любопытством посмотрела на девчонку.

Она пожала плечами:

- Мой парень. Случайно сказал «Я приказываю», когда мы ссорились. Так он и узнал... и я тоже.

Когда мы вырулили на дорогу, Кристина увидела на тротуаре уличных певцов – один парень пел, второй играл на гитаре. Девушка с розовыми волосами собирала деньги в шляпу. Сестра приказала Полине кинуть им в шляпу какашку, и та исчезла во дворах минут на пятнадцать – я так полагаю, искала собачье говно. Девушка с розовыми волосами охнула, брезгливо вытряхнула шляпу вместе с деньгами и крикнула парням. Полина успела добежать до машины, когда парни вскочили и погнались за ней. Следующим заданием была помойка – Крис приказала ей залезть в бак и каждому, кто приходилвыкидывать мусор, говорить «господи, какой же ты урод!». Пару раз ей съездили по лицу мешком с мусором и один раз вытряхнули помои прямо на голову. Кристина вызволила ее из бака, и оставшийся путь мы проделали с опущенными окнами – воняло нестерпимо.

Дома Крис с честными глазами рассказала матери, как мы чинно посидели в кафе, беседуя о живописи Пикассо, в частности, о голубом периоде. Да-да, и Полине понравилось, она, оказывается, много знает о Пикассо. Я кивал, стараясь не заржать в голос. Перед тем как отпустить прислугу, Крис не забыла приказать ей не отлучаться из дома без ее ведома.

Мама испытывала какое-то умиление от того, что мы развлекаем Полину, и согласилась передать часть ее обязанностей поварихе и экономке, и мы получили несчастную дурочку в полное распоряжение.

Я совсем не думал, чем это все закончится, ожидая, что игрушка наскучит Кристине, и она найдет изящный способ избавиться от Полины. Странное дело – чем больше мы издевались над ней, чем больше куражились, тем сильнее нарастало мое влечение к девчонке. Ее покорность, та обреченность, с которой она принимала издевательства, трансформировались в чудовищный по силе и природе желание. Но я пока не смел к ней подступиться… О нет, я ничего не боялся и уж тем более не стыдился, но мне казалось, что как только я засуну руку в вырез этой тихони, все чувственное очарование пропадет, и она останется хорошенькой, но такой скучной и обычной любовницей.

Следующую вылазку мы предприняли в небольшую церквушку на окраине города. Кристина зашла в тень колонны недалеко от входа, достала телефон и отдала приказание Полине. Я поморщился – не то чтоб я верил в эту кислую богоугодную чепуху, но подобный финт вызовет много шума, и не только Крис, но я и мог оказаться под прессом отцовского гнева. Но когда Крис входила в раж, мешать ей было бессмысленно – она все равно добьется своего.

Полина обогнула толпу кланяющихся и крестящихся бабок и зашла за спину тараторящего священника. Она открыла Царские врата и прямо на входе задрала юбку, прижав подол подбородком, присела и начала мочиться. Заголосила одна старушенция, другая. Поп обернулся, шея его стала малиновой.

- Ах ты, паскудница! – закричали из толпы.

- Да что это такое, люди добрые! Совсем эти сопляки оборзели! А ну пошла отсюда, мразь такая!

Полина натянула трусы и хотела прошмыгнуть мимо горящих праведным гневом прихожан, но тут дед с торчащей вперед бородой схватил ее за волосы и ударил по лицу. Старухи мигом превратились в фурий – в Полину плевали, дергали ей волосы, рвали крутку и кофточку. Священник пытался отогнать их от девчонки, но его никто не слушал. Кристина увлеченно снимала, а я уже начла беспокоиться, как бы они ее не пришибли. Наконец, набежали служки и кое-как отогнали старух и остервенелого старика, и я кинулся вперед – схватил Полину за руку и рванул с ней к выходу.

Когда мы отъехали от церкви, Кристина довольно сказала:

- М-да, вот тебе и христиане. Там что-то про всепрощение должно быть, а, Полина?

- Не знаю, - глухо отозвалась прислуга. – Я не верю в Бога.

- А как ты освободилась от приказов своего парня? – спросил я.

Полина сжала губы и не ответила, и Крис немедленно выдала:

- Ответь ему. Я приказываю.

- Он выпил лишнего, и я упросила его снять приказ на самовольные отлучки из дома. Он уснул пьяный, и я сразу же сбежала в его крутке – мои вещи он спрятал. У меня даже денег ни копейки с собой не было.

- Так ты и очутилась в этом бомжатнике, где тебя нашла маман? – спросила Кристина.

Полина молча кивнула с каменным лицом, но я увидел, как в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то осторожное.

Так проходили наши дни. Мы сажали Полину в машину и колесили с ней по городу в поисках новых возможностей. Кристина придумывала все новые и новые издевательства, и я начал гадать, надолго ли хватит девчонки, ведь приказа о запрете самоубийства сестра ей не давала. То ли не сообразила, то ли хотела именно этого. Мне казалось, что Полина ждет нашего прокола, какой-то малюсенькой ошибки, которая позволила бы ей ускользнуть – как в случае со своим пьяным парнем.

Однажды мы проехали мимо самого обычного двора – разноцветный уродливый детский комплекс, песочница, пара лошадок-качелей на толстых пружинах. Чуть поодаль дымился открытый канализационный колодец, огороженный деревянными щитами. На скамейке болтали две женщины, не обращая никакого внимания на копающихся в песочнице детей. Тут же ковырял совком песочек парень лет семнадцати – уже плечистый, с пробивающимися усиками, но пустым, отстраненным взглядом. Сопли текли у него из носа, уголок губы был низко опущен, придавая ему скорбно-идиотское выражение. Кристина прошептала что-то на ухо Полине, и та немедленно вышла из машины и направилась к дурачку. Она наклонилась к его уху, взяла идиота за руку и ласково что-то заговорила. Он улыбнулся жуткой улыбкой – приподнялся только один уголок губы – с готовностью встал и пошел к дымящемуся провалу. Он легко отшвырнул хлипкое ограждение, помахал рукой Полине и солдатиком нырнул в исходящую дыру. Тут же послышался его вой, похожий на ослиный крик. Одна из женщин обернулась, увидела отброшенный щит и со страшным криком бросилась к люку. Она встала на колени, всматриваясь в нутро шахты, и закричала так страшно, что вспорхнули вороны с ближайшего тополя, а мальчишка в песочнице заревел.

Полина встала с бортика песочницы, села в машину и спрятала лицо в ладонях.

- Пожалуйста, прекратите, - сдавленным голосом произнесла она. – Делайте что хотите со мной – суйте в помойки, заставляйте гадить в церквях, хоть прикажите с крыши спрыгнуть… Только ради бога, не трогайте других.

- Крыша тебе пока не светит, дорогая, - сказала Кристина. – Да ладно тебе, он же просто олигофрен. Зачем ему жить?

- Его мама, кажется, все-таки его любила, - ответила Полина. – Она так кричала…

- Поорет и забудет. Ей же самой легче будет без такой обузы, - фыркнула сестра.

Но я видел, что ей неловко и даже, кажется, немного страшно от того, что она натворила, но признаться в этом она не смеет даже себе. Я сам вдруг ощутил, как мурашки прошлись по хребту, и вместе с тем меня охватило дикое желание.

Вся эта история с Полиной была на грани, но именно это роднило нас с Кристиной, делало близость между нами настоящей – полнейшее презрение к тому, что чувствуют и думают другие. Кристина могла быть очаровательной, как котенок, быть обворожительной как женщина на пике своей сексуальности, но какую бы роль она не играла, это все равно была только роль. Я знал, что она не чувствует ничего, кроме любопытства исследователя, когда препарировала чьи то чувства. Единственное в чем я был самонадеянно уверен – так это в том, что меня она препарировать никогда не станет.

Лежа вечером в кровати, я перебирал прошедший день, вызывал снова и снова в памяти обреченное, опрокинутое лицо Полины. Все, что она делала против своей воли, было омерзительно, и именно это вызывало во мне чудовищный чувственный отклик. Ее рабская абсолютная зависимость была так притягательна, так сексуальна. Я хотел ее.

Я встал и, как был босой и в одних трусах, неслышно прошел в цоколь, где располагались кладовка, хозяйственные подсобки и комната для прислуги. Из холла я предусмотрительно захватил связку ключей, потому что был уверен, что Полина запирала свою каморку. Когда я вставил ключ и приоткрыл дверь, то первое что бросилось в глаза – ее белеющее в темноте лицо с черными провалами глаз. То ли не спала, то проснулась от бряцанья ключа. Я прижал палец к губам, присел на край кровати и запустил руки под одеяло. Я не сказал ни слова, не давал никаких приказов – я был уверен, что она не будет сопротивляться. Полина замерла, не сбрасывая мою руку со своего бедра, я только услышал, как она коротко выдохнула через ноздри. Сейчас я думаю, что даже в такой безнадежной ситуации ей хотелось оставаться свободной от власти этого «я приказываю». Пусть насилие, пусть что угодно, только не эта непреодолимая сила, лишающая ее остатков воли. Но тогда я, напыщенный дурак, считал, что просто хорош для этой дурехи – красивый, спортивный, сын состоятельных хозяев. Мои руки проскользили до края ее майки, приподняли край и нежно сжали ее твердую гладкую грудь. Я не хотел торопиться – все это оглушало меня, дарило такой силы желание, какого у меня не было ни с одной девкой из моей питерской разгульной жизни. Я отдался этому нежному и в то же время оглушительному потоку чувственности, закрыл глаза и осязал, вдыхал, вбирал ее в себя.

Прервали нас бесцеремонно – комнату залил ослепительный свет и ворвавшаяся Кристина закричала:

- Да ты… ты… Отойди от нее, сволочь!

- Ты с ума сошла, Крис? – жмурясь от яркого света, я удивленно всмотрелся в лицо сестры.

Оно было перекошено гневом, ненавистью – и я не понимал причины.

- Ты что, решила блюсти ее невинность что ли? – шутливо спросил я, надеясь, что родители не услышали вопли Кристины.

- Серьезно? Тебе нравится… вот это существо? Она?! Которая ссала на алтарь в церкви и сидела в помойке, как крысиная королева?!

- Да тебе-то что? – пожал я плечами. – Ну, нравится, смазливая девка.

Кристина отшатнулась, как от удара.

Полина подтянула одеяло к подбородку, с ужасом глядя на Кристину.

- Крис, успокойся, ты же не хочешь, чтоб сюда прибежали родители?

- Я думала… думала, ты такой же, как я! И тебе противны все они – такие обычные, скучные…

Она подошла ко мне, положила руки на плечи, ярко-голубые глаза влажно сияли.

- Мы с тобой одинаковые… И только мы подходим друг другу!

Кристина приподнялась на цыпочках и поцеловала меня – совсем не так, как целуют братьев. Горячо, жарко, страстно, прямо в губы.

- Эй, ты чего?! – я попытался скинуть ее руки с шеи, но она прижалась ко мне сильнее.

- Ты ведь тоже плюешь на эту сраную мораль. Какая разница, что мы брат и сестра? Мне никогда никто не был нужен, кроме тебя, неужели ты не замечал?!

Я сильно толкнул ее, и Крис отлетела к стене.

- Ты, блин, чокнутая! Это что, твоя новая шутка? Заканчивай, я впечатлился и почти поверил тебе!

Крис посмотрела прямо мне в глаза, и я понял – она не шутит. Она и правда была влюблена, влюблена в меня! И в комнату Полины она пришла потому, что ее гнала ревность.

- Крис… Я люблю тебя, - холодно сказал я. – И вообще, ты, наверное, единственный человек, к которому у меня хоть что-то похожее на привязанность. Но я люблю тебя только и исключительно как сестру. И готов сделать вид, что этого разговора не было.

Кристина поникла, подняла на меня глаза, в которых плескалась издевка:

- Сделаем вид, что не было, конечно. И ты будешь ночами бегать и потрахивать это… это ничтожество. Отлично придумал!

Она вскочила, подбежала к белой от ужаса Полине и выкрикнула:

- Я хочу… я хочу, чтобы ты… выдавила себе глаза! Чтобы ты сломала себе позвоночник, руки и ноги! Я приказываю!

Прежде, чем я успел броситься к девчонке, она выставила указательные пальцы перед глазами и резко ткнула. Полина с усилием погрузила пальцы в глазницы, на щеки брызнули капли крови. Она кричала от боли, но не могла сделать даже малюсенькое усилие, чтобы бороться с собой, со своим больным сознанием. Створка двери отлетела со стуком к стене, и в комнату прислуги ворвалась мама, на ходу запахивая халат, следом вошел отец.

- Что тут творится… - начала было мама, увидела Полину и закричала.

- Черт побери! Что ты делаешь! – отец выдернул пальцы Полины из глазниц, и на щеку вывалился кусок омерзительной желтой окровавленной плоти. Меня замутило.

Полина выла и визжала как сумасшедшая – она пыталась вырваться из рук отца, ведь приказ сломать позвоночник и конечности она не выполнила. Отец попытался завернуть ее в одело, как в кокон, но ее дикие конвульсии мешали ему, и на помощь пришла мама. Они кое-как запеленали служанку, но Полину билась все сильнее – она выгибалась дугой, грызла нижнюю губу, изо рта пошла обильная пена.

- Вызывай скорую! – бросил отец матери, и та умчалась за телефоном.

Наконец, я сбросил с себя оторопь и крикнул Кристине:

- Отмени приказ, Крис! Что ты делаешь, господи! Опомнись!

Но Кристина смотрела на Полину с ледяной ненавистью, стиснув губы.

Полина умерла за несколько минут до приезда скорой, обмякнув на своей залитой кровью и слюной постели. Пока ждали машину из морга, мама пила на кухне кофе с коньяком в свете жидкого сентябрьского утра, а отец орал на нее.

- Лариса, черт тебя подери, может быть вот это вот все, наконец, излечит тебя от жалости к убогим? Ты знала, что она сумасшедшая?

- Нет, - убитым голосом произнесла мама. - Она казалась такой милой…

- Милая! – передразнил отец. – Что о нас будут говорить, что о нас подумают?

Никто из них не обратил внимания на то, что я кричал Кристине насчет отмены приказа, и ни мать, ни отец не спросили, что мы делали в комнате Полины ночью. Впрочем, Кристина сразу сказала, трагически прижимая ладонь к ключице, что прибежала на вопли прислуги.

Мама наняла ритуальную компанию, которая занялась похоронами Полины, и сразу ответила «нет» на вопрос агента, будем ли мы на церемонии прощания. Никого не было на ее похоронах, и нашу мертвую служанку провожали в крематорий только агент с лицом профессионального проныры и специально нанятая женщина, которая должна была в пустоту сказать красивые и бессмысленные слова.

Я решил провести в доме родителей еще неделю, наша общая растерянность останавливала меня от отъезда. Родители больше не обсуждали смерть Полины, отец лишь пару дней разговаривал с матерью строго и сухо, а она отвечала ему виноватым тоном. Прислугу никому не было жаль – мать раскаивалась только в скандале в ее изящном доме и в ее безупречной жизни. Кристину я избегал с того времени, мне было страшно нарваться на новые объяснения. И еще я просто ее боялся – кто знает, на что она была способна, моя ненормальная сестра, будучи отвергнутой.

Полину забыли очень быстро – отец уже через неделю пришел в хорошее расположение духа, а мама снова принялась бегать по благотворительным обедам. Правда, теперь всегда вежливо отказывалась от посещения очередного бомж-центра. Отчий дом мне надоел хуже горькой редьки, как и настороженно-злой взгляд Кристины за обедом, и я решил, что пора возвращаться в Питер. В ночь перед отъездом я уснул, как убитый – и это была первая черная, глухая ночь без сновидений.

Я проснулся резко, как от толчка – мне показалось, что кто-то громко назвал мое имя возле уха. Но комната была пуста и тиха, только клен за окном деликатно касался ветками окна. Я перевернулся на другой бок, плотнее завернувшись в одеяло, и вдруг понял, что это не похоже на стук веток по стеклу. Поскребывание повторялось через равные промежутки времени: три коротких царапающих звука – интервал тишины, наполненный биением моего сердца, снова три поскребывания. Я откинул одеяло, сел на кровати, прислушался. Скребущие звуки доносились сбоку, оттуда, где была комната Кристины. Мне очень не хотелось идти к ней, поэтому я просто сидел на краю кровати, свесив ноги на шлепанцы, и слушал ночную тишину. Раздался короткий шумный вздох и тихий, едва уловимый стон. Еще один, еще. Я все-таки обулся, накинул халат и вышел в коридор. Подошел к двери Кристины, приложил ухо к дереву. Тишина. И вдруг снова раздался стон – отчетливее, чем раньше. Я толкнул дверь и застыл на мгновение, оглушенный тем, что предстало моему взгляду.

Одеяло валялось на полу, и Крис корчилась на кровати, судорожно дергая ногами. На ее груди сидела Полина – даже в сумерках комнаты, освещенной одним ночником, я сразу понял, что это была она. На ней были все те же белые трусики в розовый цветочек, как и той ночью, и ее короткие черные волосы болтались возле лица кровавыми сосульками. Она издавала рвущие душу тихие стоны, сидя на груди моей сестры. Полина повернула голову, когда я открыл дверь, и увидел в свете ночника, что на месте ее глаз зияли два мясных, кровавых провала. Руки, изгибающиеся под неестественными углами в нескольких местах, она держала на шее Кристины. Сестра хрипела и била ногами по постели, но хватка твари, очевидно, была сильной. Полина – или то чем она стала – наклонилась над лицом сестры, кожа на ее спине натянулась и треснула, через раны выступили тупые обломанные кости. Тварь прильнула к ее шее, и мне на секунду показалось, что она ее поцеловала. Но Полина отстранилась и выплюнула кусок мяса, вырванный из плоти Кристины. Она засунула длинный язык ей в глаз, проткнув его, как вертелом, и сплюнула тошнотный дрожащий комок глаза на пол. Кристина издавала сипение, зажатая руками служанки, и судорожно царапала ее руки, сомкнутые у нее на шее. Я несколько раз попытался закричать, но из горла вырывался нелепый писк. Наконец, ужас, сковавший меня, отпустил, и я заорал, кинувшись в коридор.

Когда на крики прибежали родители, и мы вместе зашли в комнату Кристины, Полины уже не было. Сестра лежала на насквозь мокрой от крови простыне, страшно изуродованная – правая щека была полностью оторвана, обнажая зубы, содрана кожа и мышцы с торса – и я увидел, как движется вслед неровному дыханию белые ребра. Глубокие рваные раны покрывали все тело сестры, и страшный крик матери мгновенно заставил меня вспомнить, как совсем недавно точно так же кричала женщина на детской площадке. О боже, точно так же – надрывно, безнадежно.

Кристина, как ни странно, была еще жива, когда скорая увезла ее из коттеджного поселка. И не умерла ни на следующий день, ни через неделю, хотя врачи говорили, что дело безнадежное. Отец организовал ее переезд в дорогущую клинику, где она и пошла на поправку вопреки всем прогнозам. И мне казалось, что жизнь в ней теплится только из-за заряда злобы, которой всегда было в избытке в моей чокнутой сестре.

Меня и родителей таскали на допросы – по нескольким осторожным вопросам следователя я понял, что они разрабатывали в том числе и версию, в которой виноваты были именно мы. Ничего не было понятно – ни то, что кровью была заляпана внешняя стена под окном, ни то, кто вообще смог вырвать целые шматки плоти. Конечно, я промолчал о Полине – меня просто сочли бы сумасшедшим, ведь наша служанка сгорела дотла в крематории неделей раньше.

Когда Кристина смогла говорить и сидеть на кровати, она первым делом ощупала толстый кокон на своем лице и потребовала зеркало, которое ей, конечно, никто не принес. Но Крис не была бы собой, если бы не достала то, что ей нужно. Сброшенные бинты на кровати, сдвинутые вбок жалюзи и открытое окно – вот и все, что увидел врач, когда зашел к ней в палату.

Я взял академ и прожил с родителями целый год пока утрясалась вся эта волокита с похоронами, с соболезнованиями родственников и следствием. Наверное, ту мутную тоску, что я испытывал, можно назвать раскаянием. Я проклинал тот день, когда рассказал Кристине о наглухо свернутых мозгах нашей прислуги.

К учебе я вернулся, растеряв почти всех друзей. Марго перекрасила волосы в зеленый, увлеклась скалолазанием и разговаривала со мной о своем новом парне так просто, как будто между нами ничего никогда не было.

Постепенно я начал забывать, и сны о пустых глазницах Полины и ощеренных, заляпанных кровью зубах моей сестры почти оставили меня. Все было почти спокойно, почти хорошо. Ровно до того момента, когда я проснулся среди ночи от того самого скребущего звука. Я подскочил на кровати, бросился к окну – ничего. Пустая улица, косой дождь, видимый только в конусе фонарного света, неслышно дрожащие под каплями листья. Я снова лег, ощущая, как мгновенно пересохло горло. И снова – легкое, едва слышное поскребывание. Я привстал на кровати, посмотрел в сторону окна и заорал – к стеклу прильнуло лицо, невидимое из темноты комнаты. Но я знал, это она, Полина. Она прижала изломанные руки к окну, надавила, снова легонько поскреблась. Я почувствовал, как вздыбились волоски по всему телу, и завизжал:

- Отвали от меня! Отвали! Кристина умерла, покончила с собой! Это она отдавала тебе приказы, я ни в чем не виноват!

Полина вдруг уперла руки в окно, и я почувствовал, как затрещала рама. Меня осенило, и я крикнул:

- Отстань! Уходи! Я ПРИКАЗЫВАЮ!

Она отняла руки от стекла и тут же скрылась. Но в следующую ночь повторилось то же самое, и через день, и через два. В одну из ночей она расшатала раму и почти сломала окно, но я успел приказать ей уйти. Я не сплю почти месяц – этот рваный, полный кошмаров сон по полчаса сложно назвать полноценным. Я пытался спать днем, но и тогда меня преследовал тошный звук, скребущий по окну – и, судя по тому, что никто никогда не заорал на оживленной улице, Полину вижу я один. Меня снова и снова будит звук по стеклу, и я спрашиваю себя, сколько я еще продержусь. Я думаю о том, что, Кристина, пожалуй, нашла наилучший вариант, совершив свой прыжок, но у меня не так много шансов как у нее – здесь всего лишь второй этаж.

Мои синяки под глазами чернее ночи, я похудел на десяток килограмм. Но я снова и снова твержу, как мантру «уходи, я приказываю!», когда тварь за окном, покачиваясь на своих неровных, изломанных ногах, из которых торчат кости, скребет по стеклу. Кожа ее проткнута во многих местах костяными обломками, в пустых глазницах запеклись кровавые комки. Она не слишком привлекательна сейчас, моя несостоявшаяся любовница, но ее сложно в этом винить – ведь она всегда, всегда выполняет данный ей приказ.

Красное

Макс задрал голову, всматриваясь в грандиозный фасад заброшенного интерната: центральный эркер выпирал приземистой коренастой башней, тускло посверкивало огромное окно из множества квадратиков-сегментов, тянущееся через второй и третий этажи. Желтая штукатурка отслоилась и вздулась влажными язвами; из подоконника росла целая березка, раскинувшая корни прямо по стене. Все окна левого и правого крыла щерились толстыми прутьями решеток. Почти готический пейзаж.

- Решетки на окнах, прям как тюрьма, – сказал Макс.

- Ну, это почти тюрьма, - покивал Сашка. – Сюда сплавляли пацанов, по которым колония скучала, да они возрастом не вышли.

Интернат он отыскал все в той же группе по сталкингу, откуда брал почти все свои адреса и локации. Сашка бросил быстрый взгляд на Василису – раскрыв рот, она смотрела на узловатую березку. Собственно, из-за Васьки он все это и затеял. Всего пару лет назад она была одной из них – пацанка, с ней даже здоровались как со своими, за руку. Васька коротко стриглась под машинку, носила мешковатые джинсы и длинные майки, и то, что она все-таки девочка, стало для Сашки откровением именно этим летом. Когда она вернулась в конце августа от деревенской тетки, куда почти всегда ее сплавляла замученная оравой детей мать, он ее увидел, будто первый раз. Раньше Сашка не замечал этого тонкого, породистого лица со стремительными, чистыми линиями, оленьими глазами с карим влажным зрачком. Всего за одно лето она вытянулась, чуть округлились и раздались бедра, майка слегка приподнялась на небольшой девичьей груди. Волосы немного отросли, и она стала похожа на молодую Вайнону Райдер. В деревне Васька увлеклась мистикой, взахлеб слушала мистические истории на Ютубе и смотрела каналы о заброшках. И Сашка, чтобы набить себе очков в ее глазах, предложил съездить за город и осмотреть заброшенную еще в 90-х школу-интернат, где, по слухам содержали малолетних преступников. Васька идеей загорелась, но к его досаде, позвала и Макса, и слюнтяя Серегу, и безбашенного Егора с Русланом. А он-то мечтал побродить с ней по гулким коридорам вдвоем, хватая за руку при каждом подозрительном шуме.

Васька вопросительно посмотрела на Макса, и Сашкино сердце царапнула ревность – она как будто ждала от него указаний, можно ли им двигаться дальше. Так было всегда, еще с песочницы в детском саду, как-то само собой установилось, что Макс – главный. Он не был умнее, родители его вряд ли были богаче, чем Сашкины или Руслана, но именно в Максе чувствовалась спокойная, наполненная сила, такая вера в себя, которая покоряет и ведет за собой.

Именно из-за Макса в компании еще держался Серега – к нему, трусливому и зашуганному, относились и в школе с легким презрением, но в открытую не травили, потому что Макс взял его под свое крыло. И именно из-за поддержки Макса в компании закрепился и Егор – мальчишка из семьи алкашей, речь которого была щедро пересыпана матом, зимой и летом одетый в замызганную куртку и дешевые протертые джинсы. Сашка сам себе не мог признаться, что завидовал Максу, его обаянию и воздействию на других. И сам себя он успокаивал, что в том, как Васька смотрит на Макса, нет ничего особенного, он ведь их шеф, их предводитель.

Небольшой холл интерната встретил их гулкой тишиной и многолетним прахом, смешанным из древней осыпавшейся штукатурки и серой грязной пыли. Мраморный пол хрустел под ногами осколками разбитых окон. Егор присвистнул и достал новенький дорогой смартфон, защелкал камерой – ни Сашка, ни другие не рискнули спрашивать, где он его достал.

- Ого! – воскликнула Васька. – Тут что, от зомби спасались?

Проход в левое крыло был забаррикадирован грудой тонконогих стульев, наваленных в проеме почти до потолка. Вход в правое крыло перегораживала кучка старомодной обуви – Сашка разглядел нелепые тупоносые туфли на каблуке, кондовые галоши, грубые мужские смятые сапоги.

- Как-то стремно смотрится, - сказал Серега, подходя к куче. – И откуда тут, в интернате, столько обуви?

Руслан закатил глаза – он Серегу терпеть не мог – но промолчал. По чудесной мраморной лестнице с плавно стекающими ступенями и коваными перилами они поднялись на второй этаж. Площадка холла здесь была освещена мутным светом, который окрашивали в синий квадратики огромного окна. В большой кадке рядом с тремя скрепленными в ряд креслами уныло торчал сухой цветок, в углу громоздился кучей разнокалиберный хлам.

- О, и здесь хрень какая-то с обувью! – воскликнул Егор.

В левое крыло уходила цепочка обувных пар, расположенных друг от друга на расстоянии шага. Стоптанные старомодные туфли, кондовые ботинки, детские сандалики, выпачканные в паутине и осыпавшейся штукатурке. Они как будто шагали шеренгой по коридору, носы смотрели вперед. Исчезал аккуратно выставленный ряд за поворотом.

- Кто-то, похоже, до нас тут крипоту снимал, – хмыкнул Руслан

.

Васька промолчала, незаметно схватившись за хлястик Максовой куртки.

- Пошли посмотрим, куда они ведут, - сказал Макс.

Они преодолели пару поворотов, следуя за дорожкой из обуви, которая остановилась около двери с табличкой «учительская». Из-за двери неслись несмелые рокочущие звуки и тихое сипение, и Сашка поежился.

Макс осторожно приоткрыл скрипнувшую дверь. В учительской царил такой же покрытый многолетней пылью бардак, и только на небольшом расчищенном пятачке около окна безмятежно дрых бомж под невероятно грязным ватным одеялом. Его неопрятная свалявшаяся борода подрагивала вслед сиплому храпу. Вокруг полосатого матраса были аккуратно расставлены стопки книг и пластиковые лоточки с чем-то съестным, заботливо прикрытые сложенными пакетами.

Макс вдруг сложился пополам и расхохотался, а Васька облегченно перевела дух. Бомж подскочил на своем матрасе, как будто его кольнули шилом, и завертел нечесаной головой, в которой застряли чешуйки ломкой облупившейся краски.

- А? Че? Че случилось?

Снизу вверх он смотрел на ребят, вставая на колени.

- Ты чего тут делаешь, крендель? – спросил Егор. – Это ты обувь в коридоре расставил?

Бомж натянул одеяло на плечи и испуганно пробормотал:

- Какая еще обувь, а? А?

- Да ну его к черту! – бросил Руслан. – Пойдемте.

Бомж вдруг резво вскочил, выглянул в коридор, внимательно посмотрел на детские сандалики у порога и обернулся к Максу.

- Вы давно тут? Давно?! Пятнадцать минут? Больше?

- Не боись, дедуля, - произнес Макс. – Мы просто по заброшке полазим и пофоткаем. Не тронем мы тебя.

Бомж выпуклыми тупыми глазами попялился на Макса, перевел взгляд на Ваську и неожиданно осознанно и спокойно сказал:

- Нечего мне бояться. А вот вы, ребят, уходите, пока есть возможность, пока вас не заметили. Времени мало.

- Кто не заметил? – выступила из-за спины Макса Васька. – Тут еще есть… такие как вы?

- Как я? А, люди. Не, я тут один, - непонятно ответил бомж.

- Ясно, - махнул рукой Макс. – Ладно, пойдем, пацаны.

- Красное. Оно красное, – сказал бомж ему в спину.

Макс закрыл за собой дверь в учительскую и покрутил пальцем у виска.

- Странно это… – задумчиво протянул Серега. – Бомжи обычно селятся поближе к людям, помойкам. Что ему тут делать, до ближайшего поселка топать и топать, отопления нет…

- Да тебе все странно и страшно, – беззлобно усмехнулся Макс.

Сашке было неловко на заброшке с такой толпой, обычно он ходил один. Изредка к нему присоединялся Егор, которому, в общем-то, было все равно где шляться, лишь бы подальше от пьяного разгуляя дома. Все эти застывшие пионерские лагеря, санатории и заводы будто ждали, когда смогут распахнуть свои гулкие, запыленные, придавленные временем полости. Сашке казалось, что ржач, громкие голоса и матюги смущают заброшку, ступать надо было тихо, говорить – осторожно. Под его взглядом будто оживали лубочные советские лозунги на стенах и мозаичные панно, лучащиеся неуместным оптимизмом. Все эти плакаты с воодушевленными пионерами, серьезными инженерами и космонавтами опрокидывали его в прошлое, которое ему никогда не принадлежало. Они делились сокровенным, какой-то тайной, которую понимал он один, но которую нельзя было выразить словами.

Следующий кабинет с оторванной табличкой был полон рассыпанными по полу ворохом бумаг и учетных журналов. Из открытого сейфа вываливались, словно внутренности, серые листы с кривоватыми строчками древней машинописи.

Егор пнул ворох бумаг, а Серега, елозя носом в сантиметре от стены, уставился на объявления в рамочках. Руслан вдруг присмотрелся, наклонился, взял пару листов с пола.

- Э, пацаны, смотрите! «Список воспитанников, которым отказано в выходе с территории спецшколы»…

Макс подошел, вгляделся в список и вытянул бумагу из рук Руслана. На листе была таблица с фамилией, датой начала и окончания наказания.

- Вот товарищ Маслобоев проторчал в этом чудном заведении безвылазно аж четыре месяца, торжественно провозгласил Макс. – А Петренко – всего лишь два.

- Натурально тюрьма, – сказал Егор и длинно сплюнул на пол. – Пидоры, над пацанами издевались.

- Макс… – несмело позвал Серега, который тоже подобрал лист из вороха макулатуры.

Его никто не услышал – мальчишки зачитывали с листа скорбный список проступков, за которые воспитанников лишили свободы.

- Гля! «Помешал воспитателю произвести перестановку кроватей»! Ннна тебе месяц заключения в ебало! – зло засмеялся Егор.

- Макс! – отчаянно крикнул Серега.

Все обернулись, а Васька удивленно оторвалась от перелистывания классного журнала.

- Чего ты вопишь? – недовольно спросил Макс.

- Посмотри…

Серега дрожащей рукой протянул лист Максу.

- Ну? Такой же список.

- Ты прочитай… – сказал Серега испуганно.

- Ну… Беляева В.А. … А тут что, и девчонки были? Петрунин Е. Д., Ковтуненко С. … Бля…

- Это же мы, - приподняла брови Васька. Беляева В.А. – моя фамилия и инициалы. Петрунин – это Егор.

- А Ковтуненко С. – это, блин, я! – тихо произнес Серега.

- Ну, Беляева, Петрунин и Ковтуненко не самые редкие фамилии, – хмыкнул Сашка. – Забавное совпадение, но все же только совпадение.

- А Сивандук Александр? – вкрадчиво спросил Макс.

- Что? Не может быть!

Сашка вырвал у него лист.

- Сивандук А.Л. – потрясенно прочитал он.

- Мы все в этом списке, - сказала Васька, заглядывая в список через Сашкино плечо.

- Блин, Макс, это хрень какая-то, – сказал Серега. – Тут что-то странное. Пошли отсюда.

- Кто-то решил подшутить? – задумчиво произнес Макс.

- Смотри, - ткнула пальцем в таблицу Васька. – Начало наказания – сегодняшний день, а конечная дата не стоит, тут прочерк.

- Стоит, – подал голос Серега. – Это не прочерк, это знак бесконечности.

- Пипец как крипово, – хмыкнул Егор. – Надо заснять.

Серега ткнул в лист А4, вывешенный в рамке на стене.

- Вот еще, Макс, глянь! Я сначала подумал, кто-то прикололся, чтоб жути нагнать. Но после этого списка…

К расписанию подошла Васька и начала зачитывать вслух:

- Подъем в 7,00, гигиенические процедуры с 7,30 до 8,00, зарядка с 8,00 до 8,30. Так… личное время, обед… С 14,00 до 15,00 – красное. С 16,00 до 17,00 – красное… Чушь какая-то.

- Чего? – изумленно протянул Егор.

Он подошел к расписанию:

–И с 17,00 до 18,00 – красное, – растерянно прочитал он.

- Ребят, да это кто-то прикалывается, – напряженно произнес Руслан.

- И кто знал, что мы тут будем? – спросила Василиса.

- Да дохрена кто знал, - сказал Егор. – Брательник мой мелкий знал. А если знает брательник – знает, блядь, весь двор. Сопляк болтливый.

- Ну и что? Кто-то успел сюда смотаться, поменять объявление, подкинуть список, повесить расписание и расставить ботинки? – с сомнением протянул Руслан.

Васька провела пальцем по рамке расписания:

- Тут пыли килограмм… Непохоже, что его кто-то трогал.

- Я пошел, как хотите, – раздраженно бросил Серега.

- Да и вали, – зло произнес Егор. – Задолбал, нытик. Странно, что ты еще не обоссался от этой бумажки.

В глазах Сереги мелькнуло раздражение, но он, как обычно, предпочел уйти от скандала – стиснул зубы и промолчал.

- Макс, может, и правда пойдем? Это все как-то жутко крипово, - сказала Василиса.

Макс успокаивающе приложил ладонь к ее пояснице, и Сашка подумал, что он сейчас ее обнимет. Но Макс тут же убрал руку и небрежно произнес:

- Вась, ну ты-то ведь не такое ссыкло, как наш Серенька. Ты смелая девчонка.

Он одним пальцем заправил отросшую прядь ей за ухо и Сашка, почувствовал, как заныло в груди. Васька не отстранилась, не отвела руку, наоборот, просияла улыбкой, и он поразился, каким мягким, женственным и очаровательным стало ее лицо.

Сашка ни капли не испугался этой ерунды на бумажках. Фамилии смотрелись, конечно, странно, но он ни перед кем не скрывал, что собрался прочесать старый заброшенный специнтернат, активно писал об этом в соцсетях. У того, кто это устроил, было не так много времени, чтобы все организовать, но все-таки фантастическим такой розыгрыш не выглядел.

Они вышли из комнаты старшего воспитателя и отправились дальше по коридору; Серега уныло плелся в конце процессии, несмотря на свои угрозы уйти на станцию в гордом одиночестве. Следующую дверь украшала выцветшая табличка с надписью «Комната досуга», и Сашка решительно рванул дверь на себя – в конце концов, приехать сюда было его идеей, он и будет в авангарде. Васька сунула было голову в проем, но тут же отскочила и заверещала, Макс схватил ее за руку и осторожно заглянул в комнату:

- Блииин… это тааак круто!

Он вынул телефон и включил режим видео, за ним похватали смартфоны остальные. Сашка, озираясь с приоткрытым ртом, сделал шаг за порог. Комнату пересекали красные толстые нити, из каких бабки вяжут теплые свитера. Десятки, сотни нитей шли из стен, перекрещивались, сплетались, образуя в середине кокон, зависший в метре от пола.

- Охренееееть… – протянул Серега.

- Тут точно кто-то снимал крипоту, – подал голос Руслан. – Как только они это сделали…

Нити выходили из стен, словно волосы из кожи – не было видно ни следов клея, ни крепежа. Неплотно свернутый кокон чуть просвечивал, являя багрово пурпурное нутро.

- Оно красное… – тихо сказал Серега, вглядываясь в кокон поверх голов, но его никто не услышал.

Макс зашел в комнату первым, приблизился к кокону, остальные подтянулись следом, только Серега остался стоять на пороге, круглыми испуганными глазами косясь на нити. Васька тронула пальцем нить, и вся изломанная, неправильная паутина качнулась, задрожала.

- Бомбезно… – пробормотала она.

Егор перелез через пару нитей около входа и попытался добраться до кокона, чьи переплетения густели при приближении к центру, образуя сгущающийся красный туман из нитей. Егор вступил в переплетения, завернул нити вокруг запястий и сделал отчаянное лицо, будто он запутался в паутине.

- О, круто, стой так я сфоткаю! – Васька защелкала смартфоном.

Вдруг паутина дрогнула, еще раз дрогнула, сильно завибрировала.

- Это не я… - растерянно сказал Егор.

- Выбирайся оттуда! – крикнул из коридора Серега, но на него снова никто не обратил внимания.

Вибрация нарастала, паутина загудела, со стен посыпались ошметки вздувшейся краски. Егор вынул одну руку из веревочной петли и пригнулся, чтоб выбраться из переплетений, но его сильно дернуло, и он забился, как муха в паутине.

- Э, ты чего? – кинул Макс.

- Да он прикалывается! – сказал Руслан.

Егор перестал дергаться и рассмеялся.

- Ну чего, кирпичей отложили?

Васька выдохнула, выключила камеру и проворчала:

- Ну хорош, вылезай оттуда. Мне не по себе, когда ты в этих нитках, они реально странные.

Егор подергал руку, снова подергался, скривив испуганное лицо.

- Да вылезай уже, панчлайн пройден, - кинул Сашка.

- Я не могу! – крикнул Егор, и Макс закатил глаза.

- Да мы поняли уже, там стремная бабайка.

- Ребят, я на самом деле не могу выдернуть руку! Нитка затягивается, как петля!

Егор дернулся, забился, судорожно извиваясь. Паутина снова пришла в движение, зашелестела, загудела едва слышимыми струнами. Вскрикнула Васька, заматерился Руслан – из стены бахнул крошечный фонтанчик побелки, и вылетела новая нить, которая устремилась к Егору. Тут же грохнули новые смерчики старой штукатурки, побелки и пыли – из стен, пола и потолка рванулись новые нити, опутывая Егора. Тот заверещал и отчаянно рванулся, но нитей было слишком много. Они опутывали его, словно будущую куколку бабочки.

- Смотрите… - ошеломленно произнесла Васька, указывая на центральный кокон.

Он двигался, будто внутри билось большое пурпурное сердце, дрожал, пульсировал. Казалось, он управляет нитями, дает им жизнь.

- Все на выход! – скомандовал Макс, толкая впереди себя повизгивающую Ваську.

Они опрометью бросились в коридор, один Макс замешкался на пороге, закусил губу, нерешительно глядя на бьющегося в паутине Егора.

- Дай свой нож! – крикнул он Руслану.

Тот рвал из кармана складной ножик, от волнения путаясь в подкладке. Макс кинулся обратно в комнату, сбросив с рукава Васькину руку, которая попыталась его удержать. Рубанул по первой попавшейся нитке, но тут же рядом с его ногой из пола вылетела новая пурпурная нить, опутала лодыжку, опрокинув на пол. Макс охнул, чиркнул лезвием по нити, перерубил следующую, которая захлестнула левую руку. На заднице он отполз к выходу, и в коридор за подмышки его втащил Руслан.

Васька вскрикнула и тут же прикрыла рот обеими ладонями. Нити почти полностью опутали Егора, из небольшого просвета мелькал один глаз, налитый ужасом. Кокон дернулся, сместился чуть ниже, и Егор издал сдавленный хрип. Кокон полз на перемещающихся нитях, опускался, ритмично покачивался. Когда он достиг опутанной жертвы, нити как будто расступились, и кокон обволок Егора, сокращаясь и пульсируя. Пару минут нити дергались в безумном танце, потом вдруг замерли на пару секунд и расступились. Небрежно свернутый кокон отполз на прежнее место в центр комнаты. Егора не было. Как не было ни следа от него – ни капли крови, ни клочка одежды.

Закричала Васька, заплакала в голос, и Сашка подошел и обнял ее за плечи, прижав ее висок к своему подбородку.

-Блядь, что это… Что это… - потрясенно повторял Руслан, бессмысленно потирая щеки.

- Розыгрыш, да? – злобно кинул Серега, и на этот раз все повернулись к нему.

- Санек, ты нас сюда привел! Там в тырнете было что-то об этой срани? – с нажимом сказал Макс, и Сашка с удивлением понял, что первый раз видит его испуганным

.

Сдерживая мелкую нервную дрожь, Сашка зло ответил:

- Да не было там ничего! Просто каталог заброшек, примерный путь как дойти. И все. Мы же сто раз ходили по моим маршрутам, я все брал из этой группы.

- Просто брал из группы! – передразнил Макс.

- Давайте уйдем! – взмолилась Васька. – Потом посретесь! Макс, я прошу, давай уйдем отсюда!

- Мы не уйдем, - монотонным безжизненным голосом сказал Серега. – Оно не даст.

- Что? – изумленно обернулась к нему Васька.

- Оно красное, вы что, не поняли? – Серега неожиданно улыбнулся.

- С катушек съехал… – подал голос Руслан.

Серега вдруг сорвался с места и побежал по коридору, на ходу проводя ладонью по шелушащимся стенам.

- Оно красное! – крикнул он и скрылся за поворотом.

Макс рванулся было за ним, но Руслан ухватил его за рукав.

- Не до него сейчас. Давай выйдем и позвоним в полицию, пусть они этого полудурка ищут и выясняют, что тут вообще происходит.

Они двинулись по коридору, Васька испуганно озиралась – боялась, что из стены вылетит красная нить, Руслан засунул руки в карманы, мрачно глядя в пол. Сашка первый влетел на пятачок лестничной площадки и ошалело завертел головой – спуск на первый этаж исчез, как и лестница. Они уперлись в бетонный тупик с хлипкой фанерной дверцей.

- Охереть! – потрясенно воскликнул Макс. – Санек, если это твои фокусы…

- Что? Какие блин фокусы?! – заорал Сашка, округлив налитые бешенством глаза. – Я что, бетонную стену построил на расстоянии, пока Егора эта красная хуйня жрала?!

Он почувствовал самый настоящий ужас, какой не ощущал, даже когда нашел в заброшенной деревне альбом с древними черно-белыми фотографиями, на которых кто-то выколол всем глаза. Эта невозможная, иррациональная дверь напугала его больше, чем красный кокон, сожравший Егора. Только теперь Сашка вдруг ощутил, что заброшка живая, и она не хочет, чтобы они отсюда вырвались.

Васька осторожно открыла фанерную дверь, втянув голову в плечи. Но за хлипкой фанеркой не было ничего особенного – древний спортзал со стенами, покрашенными в тяжелый болотный цвет. На полу лежали две засыпанные побелкой батареи, а с потолка свисал непонятного назначения снаряд, похожий на творожный сырок в глазури. На противоположной стороне приоткрытая дверь показывала тот самый пятачок, от которого шла мраморная лестница с перилами.

- Выход! – Васька радостно взвизгнула и ткнула указательным пальцем.

Стены пестрели вымпелами и лозунгами на красных растяжках «Честь и слава советскому учителю!», «Книги — это переплетенные люди...», «Нравственность служит для того, чтобы человеческому обществу подняться выше!»

Пол был совершенно белый от осыпавшейся побелки, зеленая краска темного тяжелого оттенка сходила со стен треснутой скорлупой. Васька уже занесла ногу над порогом, когда Макс дернул ее за руку обратно в коридор.

- Стой! Не нравится мне эта комната… Странная какая-то…

Он показал пальцем на потолок:

- Что это за херня? Деревяшки на потолке?

Только сейчас Сашка увидел, что комната будто перевернута – крашенные коричневым доски крепились к потолку, а побелка стелилась по полу.

- Здесь все наоборот! – воскликнула Васька. – Это же светильники на полу, смотрите!

Брови Сашки поползли наверх: то, что он принял за старые батареи, оказалось плафонами прямоугольных ребристых светильников, а шутка на потолке – гимнастическим козлом.

- Пол на потолке, а потолок на полу… - задумчиво протянул Макс.

Он пошарил глазами по куче хлама, сваленного у окна в коридоре, и вытащил небольшой выцветший глобус. Глобус Макс кинул с размаху в пустой зал, где тот немедленно исчез, пролетев не больше метра от входа.

- Пиздец, - с чувством бросил Сашка, и тут же вздрогнул, услышав грохот у себя за спиной. Они все замерли на секунду, обернулись, и увидели около окна из квадратиков, за сухим цветком в кадке, тот самый глобус, искореженный, будто его провернули в мясорубке. Смятый шар был прочерчен рваными дырами и глубокими царапинами. Васька ахнула, и Сашка подумал, что она наверняка представила себя, шагнувшую в пустой и такой безопасный на первый взгляд зал.

- Через зал идти нельзя… – протянул Руслан.

- Капитан очевидность, – закатила глаза Васька.

- Пошли, потрясем этого козла! – зло произнес Руслан. – Он должен что-то знать!

Руслан направился быстрым шагом в левое крыло к учительской, рывком распахнул дверь и тут же отпрыгнул, округлив глаза. За створкой была глухая стена в лишаях все той же осыпающейся шелушащейся краски.

- Полный мрак, – обескуражено сказал Макс и ткнул кулаком в стену. – Может, это не так комната?

- Та, – возразил Сашка. – Видишь, те же самые сандалики, они были у его порога.

Руслан бросился обратно на пятачок небольшого холла, подошел к синему окну, подергал железки, между которыми была натянута мелкоячеистая сетка.

- Его голыми руками все равно не разбить, - покачал головой Макс, угадавший мысль Руслана.

Окно было составлено из толстых стеклоблоков, прикрытых сеткой и железными направляющими.

Сашка вынул телефон:

- Мне похер, пусть вызывают сюда мчсников, ментов, пусть вытаскивают нас через окна. – Я больше не войду ни в одну комнату в этой чертовой заброшке.

Но дисплей оказался равномерно залит ярко-красным и не реагировал ни на прикосновения, ни на перезагрузку. То же самое с телефонами оказалось и у остальных.

Макс сел в откидное кресло, пожевал нижнюю губу и сказал:

- Итак, дано: из окон выбраться не можем, решетки везде, насколько мы помним. Вызвать помощь не можем. А что можем? Можем поискать выход в других комнатах… Будем надеяться, что не везде какая-то срань типа этой паутины и жеваного глобуса. Геометрия тут… своеобразная. За спортзалом – выход на лестницу, значит, этот выход может быть где-то еще.

«А лестница может быть в любом месте перегорожена бетонной стеной», - подумал Сашка, но промолчал.

Васька наморщила лоб и медленно кивнула:

- По крайней мере, у нас нет иных вариантов, кроме как проверить остальные комнаты.

Сашка откинул сиденье и сел – весь ряд кресел качнулся, вынул из рюкзака контейнер с бутербродами.

- Берите. Надо пожрать, черт знает, сколько проторчим тут.

- Бомжа бы этого найти, - промычал Руслан, впиваясь в бутерброд. – Этот козел что-то знает, он же говорил про красное.

- Может, он это устроил? – задумчиво протянула Васька. – Может, он маньяк.

- И спроектировал целый парк ужасов? Организовал нити, выстреливающие из стен? Живую паутину? – усмехнулся Руслан.

Они пустили по кругу термос с еще горячим чаем, Васька прижалась к плечу Макса, свернувшись в кресле клубочком. Сашка старался на них не смотреть. Руслан еще раз подергал сетку на окне, сплюнул на пол.

- Ладно, пошли. Я не хочу тут ночевать.

Они обошли все кабинеты на этаже – две из них оказались замурованы, как и обиталище бомжа, а остальные никуда не вели. Все, кроме одной – в ней оказалась дверь прямо между окон

.

- Ну и куда она ведет? На улицу? – пробормотала Васька.

- Что-то мне подсказывает, что ее тут не было, пока мы не появились, – мрачно отозвался Сашка.

Макс осторожно коснулся ручки и медленно потянул створку на себя. Дверь открылась не в вечереющее небо, не в свежий сентябрь с высоты второго этажа, а в просторный кабинет с окнами, заклеенными старыми рисунками. Около стены стояла металлическая кровать с сеткой, на которой, как показалось Сашке, лежало тело. Из разбитой форточки надо кроватью выходил шлейф паутины, тянулся по сухим березовым веткам из разбитой рамы, расходился вокруг кровати, словно балдахин. В паутине запутались сухие черные листья – очевидно, не только с этой осени, но и прошлогодние.

Васька ойкнула, и Макс задвинул ее подальше в коридор. Он первым вошел в комнату, покрутил головой, подошел кровати.

- Осторожно, Макс… подала голос Васька, но он не обернулся.

- Это просто старые шмотки, набитые бумагой, - сказал он. – Заходите.

На кровати лежала кукла – из старомодного синтетического спортивного костюма торчали комки мятой газетной бумаги, голову тряпичного уродца составлял древний противогаз. Стеклянные круглые глазницы были запылены и смотрели мертво и пугающе.

Васька зашла осторожно, ступая, словно по льду. Подошла к стене, увешанной рисунками.

- Ребят, гляньте. Интересно, кто это рисовал…

Сашка всмотрелся в один мастерски выполненный карандашный рисунок: худой голый старик сидел в инвалидном кресле, а ноги его, истончаясь в тощих бедрах, вплетались в спицы колеса, сливаясь с ним в одно целое. На другом рисунке вытянутая тонконогая девушка придерживала огромный прозрачный живот, в матке висело огромное глазное яблоко вместо человеческого зародыша.

- Смотрите, у всех рисунков одна подпись!

- Михаил Чеботаев, – прочел Руслан на одном рисунке.

- Мда, рисовал Михаил Чеботаев офигенно, а с башкой только у него явно была беда, – сказал Сашка, рассматривая следующий рисунок.

Руслан подошел кровати, разорвал кружево паутины с вплетенными листьями и мелкими веточками и наклонился над куклой. В этот момент по комнате прокатился протяжный хриплый вдох, и мальчишки замерли, а Васька тихо пискнула.

Грудь куклы приподнялась, из противогаза вырвался хриплый шумный вдох, шланг противогаза дрогнул. Васька отпрянула, а Макс наоборот, подошел ближе. Сашка увидел, как приподнялась и опала грудь куклы, чучело будто несмело пробовало дышать. Глазницы противогаза запотели, и Макс тихо выматерился.

- Ребят, пойдемте… - несмело начала Васька, но Руслан сел на краешек кровати и приложил к куртке в районе груди, слегка примяв комканые газеты. Кукла шумно дышала, и ладони Руслана двигались вверх-вниз.

- Блин, отойди от него, Русь, ты чего? – ошалело сказал Макс.

Но Руслан будто его не слышал, он приложил ухо к груди чучела и тихо прошептал:

- Оно дышит…

Комнату наполнило дыхание куклы – она хрипела, глотая воздух и выдыхая его через противогаз. Руслан прильнул к кукле, стараясь дышать в такт с ним, подстраиваясь под его неровный такт. Васька тихо вскрикнула – глазницы противогаза вдруг окрасило пурпурным, будто изнутри резиновой черепушки заклубился красный пар.

- Оно красное… – как будто с удовольствием сказал Руслан.

Сашка стоял, завороженный – кукла и Руслан дышали в одном ритме, и он вдруг самым краем глаза где-то сбоку увидел микроскопическое движение, будто едва заметно шевельнулась штора, которой не было. Он чувствовал всей кожей, как рядом с ним, совсем рядом растет, пухнет, ширится нечто, что он совсем не хотел видеть. Сашка, замер, тяжело дыша, стараясь не двигать глазами.

Очнулся он толчка – его швырнул к выходу Макс, который, оказывается, орал ему прямо в лицо:

- Санек! Очнись! Очнись!

Сашка помотал головой и его тут же рванула за рукав Васька, а Макс оторвал Руслана от куклы и потащил к выходу, награждая пинками.

Вывалились они в узкий коридор, где обессиленный Сашка сполз по стене на пол, схватился руками за щеки.

- Что это… Там что-то было, - прошептал он.

- Красное… - сказал Руслан и потер глаза. – Это какой-то пиздец.

Он вдруг схватил Сашка за куртку спереди, поднял его с пола и зашипел:

- Это ты нас сюда притащил! Ты! И ты будешь говорить, что нихера не знал?! Урод! Я тебя

скормлю этой красной паутине, если мы отсюда не выйдем!

- Мальчишки, прекратите! – взвизгнула Васька.

Сашка коротко и сильно ударил его грубым ботинком в голень, и Руслан выпустил его, взвыв от боли. Макс рывком отшвырнул Руслана к стене и спокойно сказал:

- Я сам тебя в эту паутину кину, если будешь истерить. Сейчас мы в одной лодке, а морду ему начистишь, когда выйдем. Может, я тебе даже помогу.

Только сейчас Сашка разглядел, что коридор был густо облеплен дверями, нарушая все мыслимые и немыслимые правила архитектуры. Дверь была на потолке, крошечные дверки лепились на стенах, даже на полу обескураженный Сашка две узкие, шириной в ладонь, двери. В конце коридор раздваивался, но когда они дошли до развилки, то увидели, что с обеих сторон – тупики. Они обошли коридорчик, разглядывая двери, и Макс сказал:

- Что ж, будем соваться во все проемы, в которые только протиснемся.

Васька тронула его за рукав.

- Макс, ты нас выведешь? – спросила она.

Даже сейчас Сашку резануло – она так ему верила. Почему она не спросила его или Руслана? Почему именно Макса?

- Мы выйдем! – упрямо выставив лоб вперед, сказал Макс. – Холл лестницы должен быть где-то рядом.

Он открыл первую доступную им дверь, и Сашка увидел, что она открывалась в комнату давешнего бомжа, который сидел на полу и безмятежно поглощал китайскую лапшу из стаканчика.

Руслан, которого не успел удержать Макс, сразу бросился вперед с перекосившимся от злобы лицом.

- Ты! Козлина! Это из-за тебя все!

- Да отцепись ты от него! – Макс с трудом оторвал руки Руслана от горла бомжа. – Иначе он нам точно ничего не скажет!

- А я предупреждал! – крикнул бомж, выставил ладонь вперед и отпрыгнул на безопасное место.

– Вы же не послушали!

- Это ты сделал?! – зло бросил Руслан. – Ты все это устроил?

- А я мог бы?! – развел руками бомж и обвел комнату взглядом, как бы говоря – каким образом?

- Что это такое? Что это за красное, о котором вы говорили? – спросила Васька.

- А я не знаю, – бомж взял с подоконника пачку сигарет, и Сашка с удивлением отметил, что это были недешевые Честерфилд.

Руслан дернулся, и бомж испуганно повторил:

- Я правда не знаю! Я никогда не смотрел на него… в упор. Я видел эдак, краешком глаза, не разобрать. Знаю только что оно красное, оно и само себя так называет.

- Тебя как зовут-то? – со вздохом спросил Макс.

- Нашатырь. Ну, то есть Валера. Валера Нашатырь.

- Ну, рассказывай, Валера Нашатырь, все, что ты знаешь об этой херне.

Бомж закурил, плюхнулся обратно на свой тюфяк, потер нос, держа сигарету на отлете, и сказал:

- Садитесь. Это долгая история… В-общем, я в этой школе тридцать лет назад работал учителем химии. Специнтернат для отморозков, таких немало по стране было. И уж поверьте, не было среди них бедненьких мальчиков, укравших с голоду булочку. Один соседку, девчонку десяти лет изнасиловал и убил, двое других забрались в дом к односельчанам, вырезали всю семью во сне, дом подожгли. Не пьяные, на наркоманы. Просто так. Захотелось. Те еще мрази. Некоторым пацанам давали таблетки, ну, была такая терапия…

- Опыты что ли проводили? – перебил его Руслан.

- Да нет, – поморщился Нашатырь. – Какие к черту опыты, фильмов насмотрелись что ли.

Нормальный зарегистрированный препарат, его во многих таких подобных заведениях давали слишком борзым парням. Под присмотром психиатра, разумеется. Побочек минимум, результативность хорошая. Ну, сон у некоторых нарушался, а так сплошные плюсы. Успеваемость вырастала, уровень агрессии снижался. В общем, никаких проблем не было, пока не выписали эти таблетки Чеботаеву.

- Мы видели его рисунки! Михаил Чеботаев! – воскликнула Васька.

- Во-во, – Нашатырь покачал в воздухе рукой с зажатой меж пальцев сигаретой. – Вот Мишка и начал рисовать после этих таблеток. Ну, то есть он и до этого рисовал, и весьма неплохо, его работы даже посылали на конкурсы какие-то… Да не суть. Сначала уровень его мастерства резко возрос, но на это никто не обратил внимания, в общем и целом таблетки так и должны были действовать – концентрируют внимание, повышают усидчивость и все такое. Но рисунки становились все более и более пугающими.

- Мы видели, старик, вросший в коляску, и прочая херь, - подал голос Сашка.

Валера махнул рукой:

- Эти рисунки – фигня, они странные, но не более. Сюрреализм. Он начал выдавать по настоящему жуткие вещи. Самый первый рисунок назывался «Лестницы». Он изображал пространство с неевклидовой геометрией – ну, может, знаете, такие конструкции, которые не могут существовать в реальности.

- Треугольник Пенроуза, – подал голос Сашка.

- Точно! Лестницы перетекали одна в другую, грань одной оказывалась в невозможной плоскости… Короче, смотрится забавно, сюрреалисты такое любят.

- Ну и что, что в этом ужасного? – спросил заинтересованный Макс.

- А то, что пацаны, которые смотрели на этот рисунок, терялись в пространстве. Один не мог найти выход в спальне, тыкался лбом в стену в полуметре от двери. Другой не смог спуститься по лестнице – кричал, что ступени постоянно меняют направление… Короче, сначала все решили, что они где-то добыли дури и просто обдолбались. Но потом в комнату зашел воспитатель, глянул на рисунок и забился под кровать. Мы его оттуда часа два выковыривали – отбивался руками и ногами и вопил, что только под кроватью пространство трехмерное, а везде – прибавилось четвертое измерение. И видеть он не хочет то, что оттуда лезет.

- А вы видели этот рисунок? - подала голос Васька.

- Нет. Старший воспитатель снял и разорвал лист.

- А что с ними потом было? С пацанами этими и воспитателем?

- Ничего, все прошло через какое-то время. Что, в общем-то, и уверило нас, что дело в дури. Но потом все стало хуже. Он снова и снова выдавал свои странные рисунки. Один из них я видел – это были сотни карандашных параллельных тонких линий, и только в середине некоторые линии будто чуточку, на полволосины толще, чем остальные. И чем дольше я смотрел на этот рисунок, тем больше создавалось впечатление, что за ними кто-то есть. Или что-то. И это что-то пытается проникнуть сюда через бумагу. Вот только я-то не ширялся ничем, это я знал точно.

Вести себя Мишка стал тоже все более странно – утром мальчишки находили свои кеды и кроссовки выстроенными в одну линию, уходящую из спальни. Он постоянно мерил рост, делая отметки на косяке – и каждый раз получал разную величину… И этот не было отклонением в 1-2 сантиметра, что в общем то нормально, а в 10, 15 и даже 20 сантиметров. Однажды на уроке труда он сделал такой исковерканный стул – к нему даже приближаться боялись, мы с трудовиком сожгли его нахрен во дворе.

В конце концов, крыша у него совсем съехала. Он постоянно повторял «красное, оно красное» и чертил каракули на стене – бумагу ему перестали выдавать. В общем, свезли его окончательно в психушку, и я потом слышал, что там его странности сошли на нет, и его даже вроде бы выпустили, но к нам он уже не вернулся.

- Так это все из-за него?

- Не совсем, – медленно покачал головой Нашатырь. – Это мои догадки, конечно, но я думаю, Чеботаев был вообще ни причем. Ему просто не повезло, особая физиология, что-то с центральной нервной системой... Так получилось, что таблетки так воздействовали на его мозги, что помогли ему приоткрыть какое-то измерение, прикоснуться к чему-то запредельному. Оно и без Мишки существовало наверняка, только Чеботаев ему как бы… осветил путь что ли. Показал наш человеческий мир, оказавшись с ним в одной плоскости. Но это только мои умозаключения, что там на самом деле, черт его знает.

- А после его ухода что было? – спросил Макс.

- А ничего, все прекратилось. Школу прикрыли через пару лет, девяностые по стране вовсю шпарили… Но видимо эта штука, она никуда не делась, затаилась, впала в спячку. И набрала тут силу.

- Но есть же какой-то способ отсюда выйти? – спросил Сашка.

Сердце у него упало, когда Валера покачал головой:

- Если и есть, я его не знаю. Оно не выпускает, да и не больно хочу. Оно вон пожрать дает, даже сигареты в последнее время стали появляться, - бомж кивнул на пачку. – Ну, скучновато по первости было, да я тут книжки наладился читать. Интересные.

Сашка бросил взгляд на стопку книг, сверху лежал томик Стругацких с размашистым названием «Пикник на обочине».

- А ты как сюда попал?

- Приехал в леске грибов набрать, продать в городе хотел. В интернат от дождя забежал, да так и не вышел – оно не пускает. Комнаты меняются, меняется расположение… В окна орал, думал, может кто услышит, грибников тут немало. Да все без толку… то ли звук не проходит, то ли боятся соваться на эдакие вопли. Думал, помру уже – воду набрал еще в банки через окно, дожди часто шли, а жрачки не было недели две, грибы свои сырые еще в первые дни сожрал. Ну и однажды открываю дверь, смотрю – около двери в кружок обувь выложена, а в кружке – коробка пластиковая с картошкой вареной. С горячей. Решил, глюки от голода начались… В общем, теперь обхожу комнаты, каждый день оно мне пожрать оставляет.

- Оно вас кормит? – округлила глаза Васька. – Как это?!

Нашатырь пожал плечами.

- А черт знает, просто нахожу лотки с едой по всей школе. Как кота, блин, подкармливает - усмехнулся Нашатырь.

- Зачем ему это нужно? – подал голос Макс.

- Точно не знаю,- Нашатырь выпустил струйку дыма в потолок, - но, кажется, мое присутствие не дает ему окончательно уснуть. Ну, я-то живой, и оно как бы… проявляется от моего присутствия. Знаете, некоторые химические процессы возможно только рядом с катализатором. Вот моя жизненная энергия – такой катализатор. А вы для него просто фонтан энергии, вы молодые, здоровые. Вот оно с ума и сходит…

- А вы тут давно? – спросила Васька.

- А черт его знает, – пожал плечами Валера и кивнул на стену, покрытую палочками. – Сначала считал, потом со счета сбился. Лет пять примерно.

- Скоооолько? – задохнулся Сашка.

Пацаны переглянулись.

- Может поменьше, черт знает, не помню. Пару раз заходили парни вроде вас, тоже снимали… Оно с ними быстро разделалось.

- А ты откуда знаешь? – сказал Макс. – Ты видел, как они умерли?

- Нет, – покачал головой Валера. – Но я чувствую, когда кто-то становится его частью.

- Господи, это безумие какое-то, - простонал Сашка. – Привидение, которое кормит бомжа в заброшенном специнтернате.

Нашатырь усмехнулся.

- Привидение… Нет, ребят, это не привидение. Эта штука… совсем иного свойства, призраки, и все эта муть ну по сути ведь человеческое. А эта хрень… вообще из другого теста. Я чувствую.

- Что же нам делать..? Ты тут давно, все равно что-то знаешь об этой штуке.

Валера задумался.

- Я думаю, вам надо войти с этим в контакт. Попробовать… ну, попросить, что ли.

- Ну а ты что не вошел? – подозрительно прищурился Руслан.

- А мне зачем? – усмехнулся Валера. – Меня тут кормят, крыша опять же над головой. Че мне делать-то, опять на вокзале от ментов бегать? Да и потом... крышняк плавится, когда оно к тебе в башку лезет, не хочу я еще и с катушек слететь. Мне хватает того, что я иногда вижу… краешком глаза. Лицом к лицу – не хочу.

Они распрощались с Нашатырем, вышли из учительской и сгрудились около двери.

- Ну чего делать будем? Входить с ним в контакт? – спросил Руслан, прислонившись к стене.

Сашка задумчиво потер щеку:

- По-моему это плохая идея. Я ебнуться не хочу, как тогда, с этим уродом в противогазе.

Макс кивнул:

- Я тоже считаю, что это так себе затея, только на самый крайний случай, если больше не будет выхода. Пока ищем обходные пути.

За поворотом коридора, ведущего в загнутый аппендикс, послышались торопливые шаги, и скоро в проеме показался Серега в совершенно безумном виде – всю одежду, кроме трусов, он снял, а на голову повязал какую-то линялую тряпку, когда-то очевидно, бывшую красной. Серега на секунду остановился, глядя на пацанов, улыбнулся широкой улыбкой и бросился к ним. Сашка инстинктивно прижался к стене, Макс заслонил собой Ваську. Но Серега пронесся мимо них, добежал до двери учительской и скрылся в Валерином обиталище. Руслан переглянулся с Максом и поспешно рванул на себя дверь. Валера Нашатырь спокойно сидел на своем грязном матрасе и читал «Пикник на обочине», покуривая Честерфилд. Сереги в комнате не было.

- А где… - растерянно проговорил Сашка…

- Что..? – ошалело уставился бомж на вошедших.

- Сюда пацан только что забегал голый… наш друг. Он от этого всего с катушек слетел, – сказал Макс.

- Не было тут никого. Если ваш друг вот так прыгает из комнаты в неизвестно куда, значит, он уже принадлежит ему. Можете не искать и не спасать – он часть этого. Часть Красного.

И Валера спокойно перевернул страницу.

Две другие доступные им двери вели в никуда – одна в темный чулан с одинокой шваброй, вторая открылась в кирпичную стену. Зато третья обнаружила за собой огромный зал со сценой. Посреди зала громоздилось нечто, что Сашка поначалу принял за огромную куча мусора, состоящую в основном из тряпок и матрасов. Но, приглядевшись, чертыхнулся и отступил на шаг назад – все помещение было занято тушей великана, непостижимым образом слепленного из стопок скрученных гимнастических матов, подушек и матрасов. Огромное брюхо с выемкой пупа почти касалось высокого потолка, грандиозная башка покоилась на руке – лицо существа было недвижимым и безмятежным. Толстые щеки топорщились грязными боками подушек, глаза были сотканы из перекрученных в жгуты занавесок. Полосатые матрасы, составлявшие его грузное тело, были связаны между собой в узлы и цепочки узлов, и страшно было подумать, какая сила способна перекрутить и завязать толстые матрасы. Существо тяжело и неподвижно лежало на пыльном полу, заполняя собой почти весь зал.

- Блядь! – с чувством сказал Руслан.

Василиса посмотрела на Макса, и Сашку снова охватило раздражение, даже отступил страх перед передрягой, в которую они попали. Великий стратег тоже нашелся!

- Мы можем пройти, - подал голос Сашка. – Если идти по краешку, осторожно, мы его не заденем.

Оно вроде не шевелится – пыль на полу нетронута.

- Стойте тут! – кинул Макс.

Он вошел в спортзал, осмотрелся, осторожно приблизился к существу, потыкал пальцем подушку, которая изображала ладонь существа, пнул ногой. Груда была недвижима и нема, и только жужжание запоздалой мухи наполняло гулкое помещение.

- Неживое оно… - неуверенно протянул Руслан.

Макс обреченно сказал:

- Если оно шевельнется, размажет нас по стенам.

Сашка ощутил, как покрывается холодным потом спина, но со злым решительным лицом вошел в спортзал.

Двигались они, как партизаны в тылу врага – Васька кралась на цыпочках, Макс пригнул голову, ступая по-кошачьи. Руслан, прежде чем сделать шаг, пробовал половицу – не скрипнет ли. Огромная тряпичная кукла до одури пугала, высилась чудовищной тушей. Им оставалась узкая кромка крашенного в болотный цвет дощатого пола между стеной и башкой великана. Хотя кукла не двигалась и не издавала ни малейшего звука, Сашка был уверен, что она живая, сердце его колотилось сильно и часто. Когда они обогнули голову, Макс одними губами сказал:

- Блин…

Дверь была перекрыта пальцем существа, свернутым из толстых ковровых дорожек. Сашка прикинул – можно перелезть, и они сгрудились около кучи тряпья в нерешительности.

- Пошли… Все равно иного хода нет, – прошептал Руслан, но Макс медлил, покусывая губу.

Тогда Руслан взгромоздился на рулон из дорожек, на котором угадывался даже вдавленный ноготь, перекинул ногу. В эту же секунду существо издало возглас, похожий на рев слона, и вскинуло ручищу. Руслана подбросило к лозунгу над сценой, откуда он рухнул на отчаянно зазвеневшие доски пола. Существо заворочалось, задвигало руками, приподняло голову и с мягким лопающимся звуком ударило теменем в потолок. Разорвались несколько подушек, и Сашку окатило дождем из серых слежавшихся перьев.

- Быстро! – заорал Макс, рванул за руку Ваську.

Они в несколько прыжков оказались у двери – рука твари им больше не мешала. Страшно закричала обернувшаяся Васька, когда увидела, как брызнули на пыльный пол кровь и мозги Руслана – существо обрушило на него колено.

Они вывалились в обычный коридор – без дверей на потолке, без странных окон, который оканчивался тупиком с единственной дверью. Васька не переставала кричать, прижимая ладони к щекам. Макс прижал ее к себе, и она сникла, тихо завсхлипывала, уткнувшись ему в плечо.

- Пиздец… - потрясенно сказал Сашка. – Это пиздец…

Он видел, что Макс сам перепуган до смерти – лицо побелело, губы тряслись. Но он не переставал утешать Ваську, гладя ее по волосам.

- Мы выберемся, выберемся… – повторял он.

- Я больше не пойду никуда! – вскрикнула Васька и повернула к Сашке совершенно мокрое лицо.

– Давайте сделаем, как сказал бомж!

- Я так понимаю, это не везде возможно, – задумчиво протянул Сашка. – Нужны эти странные комнаты для… соприкосновения.

Они с опаской открыли дверь в тупичке и Васька ахнула. Мощные стволы деревьев росли из дощатого пола и макушками врастали в потолок. Ветви змеились по потолку, переплетались, образуя узорчатую корку. Листья на деревьях были осенние, желтые. Они тихо спались с потолка, устилали ковром пол.

- Как красиво, - выдохнула Васька.

- Угу, красиво, - угрюмо кивнул Сашка. – Главное, чтоб нас тут не размазало нахрен.

Они ступили на шумную, шуршащую листву. Макс вглядывался в каждое дерево, ожидая подвоха. Но комната была невидима и тиха, и только листья медленно опускались им под ноги.

- Смотрите... – прошептал Макс и указал на одно из деревьев.

В просвете толстой, потрескавшейся коры на гладком стволе проступало деревянное лицо с глазами, окрашенными красной плотной краской.

- И еще! – громко прошептала Васька, вытянув указательный палец на другое дерево.

Лица молчаливо и недвижно наблюдали за ними алыми глазами, но ничто не нарушало покоя комнаты. Васька подошла к стволу, коснулась кончиком пальца деревянной щеки. Где-то высоко, на этаже выше прокатился далекий гул, и Васька задрала лицо к потолку и сказала:

- Это оно.

- Пойдемте, - угрюмо сказал Сашка. – Мне не нравится находиться рядом с этим.

Но Васька прислонила ладонь к деревянному слепому лицу и закрыла глаза.

- Пойдем… – тронул ее за руку Макс.

Васька очнулась и долгим печальным взглядом посмотрела на него, и Сашка увидел, как ее глаза наполнились слезами.

- Пойдем, – повторил Макс. – Не время реветь.

Они осторожно заглянули в проем – он вел в просторную светлую комнату, освещенную ярким, клонящимся к закату солнцем. Выглядела она не опасно – пыльные парты, кучи старых учебников.

- Всего две двери, - протянула Васька.

Одна была приоткрыта, и Сашка увидел знакомый перевернутый спортивный зал.

- Это точно тупик, - деловито сказал он и взялся за ручку второй двери.

В сумасшедшем, вывернутом наизнанку, неправильном мире интерната даже эта комната выглядела как сон, полный кошмаров. Почти все пространство было занято чем-то, похожим на кишки разной толщины. Словно кольца Сатурна, они двигалось в одной плоскости, но в разных направлениях, судорожно сжимались и разжимались в розовом свете. Белесые кишки с синеватым отливом закрывали своей массой противоположную стену, и было непонятно, есть ли там выход. Макс осторожно вытянул руку, выходя за предел дверного проема, и вдруг розовый свет дрогнул и пошел кругами, словно потревоженная вода.

- Как жидкость… – проговорила потрясенная Васька.

Она тоже сунула ладонь в этот подрагивающий, мерцающим розовым свет, и он заколебался, пришел в волнение.

Макс пригнулся, всмотрелся в узкую полоску пространства комнаты, не занятого змеистой массой:

- Хрен знает... дверей вроде не видно.

Он отошел от двери, сел на грязную парту, достал вейп и с сомнением сказал:

- Можно конечно проползти под этой фигней и посмотреть, что на той стене, но непонятно, можно ли там дышать...

Васька повернулась к нему и посмотрела долгим, непонятно-отчаянным взглядом.

- Так что, тупик? – обреченно произнесла она.

Макс пожал плечами, выпустил колечко дыма к потолку.

- Да почему сразу тупик, у нас есть варианты.

- Это какие же? – с сарказмом сказал Сашка, раздраженный его спокойствием.

- Можно вернуться обратно, например. Здесь же все меняется… Может, появились новые проходы. Или…

Он встал, выудил из кучи хлама учебник и подошел к двери, ведущей в спортзал.

- Или можно проверить еще раз эту шкатулку с секретом.

Он замахнулся, чтобы метнуть журнал в зал, и тут от розового проема метнулась фигура, в которой Сашка с изумлением узнал Серегу. По-прежнему в одних трусах и с грязной тряпкой на голове, он длинными прыжками подбежал к Максу и втолкнул его в пустой гимнастический зал. И Серега, и Макс исчезли в пространстве зала спустя пару секунд, и Васька громко ахнула. Они с Сашкой замерли, и закричала она, только тогда, когда сзади раздался грохот. На засыпанную побелкой и ошметками краски упало тело Макса – страшно изувеченное, прочерченное глубокими ранами, залитое кровью. Нетронутым осталось только его лицо. Спокойно и даже немного удивленно он смотрел в потолок, уже совершенно равнодушный к тому, выберутся они отсюда или нет.

Васька опустилась на колени на дощатый пол, закрыла глаза ладонями протяжно, с подвываниями, заплакала. Сашка осторожно подошел к Максу, чувствуя, как бьется где то в горле сердце, шумно сглотнул. Он прикрыл ему веки, хотя белая полоска глазного яблока продолжала светиться из-за густых черных ресниц.

Смерть Макса вызвала в нем тупую обреченность – Сашка только сейчас осознал, что несмотря ни на что, так же слепо верил ему, как и Васька. Пока Макс был с ними, ничего не было кончено, но сейчас…

Всхлипывая, Васька поднялась, взяла с подоконника свернутую, серую от грязи тюлевую занавеску, расправила ее и прикрыла этим убогим саваном Макса. Она прикоснулась губами к его щеке через тюль и что-то неслышно для Сашки ему прошептала.

- Ну что, попробуем сделать так, как сказал Макс? – сухим голосом спросил Сашка.

Васька покачала головой, села на пол, прислонившись к стене.

- Все, не могу больше… я устала.

Он присел рядом с ней, взял за маленькую теплую ладонь. Васька прикрыла глаза, давая поднимающиеся всхлипы. Сашка хотел сказать ей, что они обязательно выберутся, обязательно, но слова застряли у него в горле – он не мог произнести то, во что сам не верил. Вместо этого он прислонился щекой к ее макушке, глядя, как догорает закат над верхушками золоченых берез.

- А знаешь, все-таки в этом есть какая-то красота, - тихо сказала Васька, не открывая глаз. –Есть в этих комнатах есть что-то завораживающее.

- Ты серьезно?

- А тебе так не кажется? – Васька посмотрела на него сбоку.

Саша помолчал и вдруг неожиданно для себя выпалил:

- Мне кажется, ты красивая. Очень красивая.

Васька грустно улыбнулась краешком губ.

- И ты мне нравишься… очень, – сказал Сашка. Сейчас был тот момент, когда было совершенно безразлично, как она отреагирует.

- Я знаю, – скупо ответила Васька.

- Это было так заметно?

Она вздохнула и кивнула:

- Конечно.

Сашка обнял ее за плечи, чувствуя, как усталость наваливается, словно тяжелая подушка. Васька положила ему голову на плечо, и он прикрыл веки, старясь не думать, что им делать дальше. Сашке показалось, что он задремал на пару секунд, но когда он открыл глаза, то увидел, что солнце село, и темноту комнаты освещает только тихий розовый свет из дверного проема. Васька пошевелилась, выскользнула из его объятий и подошла к розовой комнате.

- Знаешь, я ведь сделала это, - сказала она и повернула голову так, что он видел только

окрашенный розовым щеку.

- Что?

- Я прислушалась, как советовал Нашатырь. В той комнате с деревянными лицами. Бомж был прав – оно вообще не имеет никакого отношения к человеческому миру, вообще.

- И ты узнала, как отсюда выйти? – спросил Сашка, с трудом ворочая языком в пересохшем рту.

- Да.

- Почему же не сказала?

Васька повернулась к нему, розовые огни плясали в ее блестящих глазах.

- Нужно принести жертву.

- То есть кому-то умереть? А разве недостаточно было Егора, Макса и Руслана?

- Нет, их смерть не была жертвой. Жертва должна быть добровольной, с полным сознанием того, что ты делаешь это, чтобы спасти других. Поэтому я не сказала. Макс он… наверняка бы это сделал.

Сашка встал, сделал пару шагов туда-сюда.

- То есть, выйти отсюда можем либо ты, либо я?

Она кивнула, закусив губу. Сашка взъерошил волосы, потер лицо ладонями.

- Сложный выбор…

- Ничего сложного, - ответила Васька. – Я думала об этом, пока ты спал.

Она приблизилась к розовому свечению, оглянулась на него и сказала:

- У тебя будет мало времени, минут десять, не больше. Не упусти его.

И она вошла в розовую субстанцию, которая тут же подхватила, поволокла ее наверх. Кольцо из толстых кишок сначала завертелось быстрее, потом расступилось, и Сашка увидел, что в центре комнаты висит огромный зародыш. И то, что ни считали жилами и кишками, оказалось огромной пуповиной, крепящейся к его животу. Весь изломанный, неправильный, со скошенным лбом и приплюснутым уродливым лицом он медленно поворачивалось к Ваське, которую с безвольно раскинутыми руками влекла неведомая сила. Когда она приблизилась к зародышу, пуповина снова сомкнула свои кольца, и Сашка не увидел, что с ней стало. Тут же с грохотом на стене отвалился пласт штукатурки, за которой открылась заляпанная цементом дверь. Сашка рванул дверь на себя – и открыл в тот самый холл с наваленными стульями и горой старомодной обуви. Он нерешительно оглянулся на убыстряющиеся завихрения пуповины и бросился через холл.

Дверь холла без препятствий выпустила его в свежий сентябрь – за стенами специнтерната сильно похолодало, ледяная роса и туман опустились на землю. Сашка по инерции пробежал несколько шагов по некошеной густой траве, упал на колени и только тут позволил себе заплакать. Вдалеке загудела запоздалая электричка, а он все не мог встать, качаясь как китайский болванчик и размазывая по лицу слезы.

Тепло родного дома

Мы живы здесь - не сотрёшь следы,

Наше имя в звуке ветра, степной травы.

На четыре стороны текут слова:

Вам не место здесь, чужакам.

В гостиницу заселились ближе к вечеру. После двух суток в поезде они с удовольствием побросали сумки на пол и сразу вынули бутылки с алкоголем. Аленка хотела было повесить вещи в шкаф, но махнула рукой и принялась резать колбасу. Борис с Павлом разлили текилу, сморщили носы на Аленкин мартини, воняющий микстурой, и чокнулись за предстоящую вылазку. Номер гостиницы «Воркута» показался желанной, спокойной, теплой гаванью, где дешевая кровать из ДСП с покрывалом из скользкого толстого атласа неожиданно добавляла уюта.

Аленка расплела сыр-косичку, сказала, обводя взглядом комнату:

- А ничего номер. Я думала, хуже будет.

Про Воркуту, этот край грандиозных заброшек, живой осколок ушедшей эпохи, они говорили давно. Павел, Борис и Аленка когда-то учились на одном курсе политеха, успели крепко сдружиться и заиметь одно хобби. Они пробирались в старые пионерские лагеря, давно закрытые пансионаты и элеваторы, искали старые усадьбы и деревни с домами, дышавшими стариной. Не вели никаких блогов, им просто нравилась эта атмосфера заброшенности запустения, от которой почему-то пробегал холодок по спине. Наконец Аленка сказала, что если они не съездят в Воркуту этим летом, то не съездят никогда. Павел не так давно женился, наверняка там скоро младенец на подходе, а у Бориса все больше сдавал отец, болезнь которого могла надолго отложить поездку. Павел согласился – жена с ним не собиралась, но легко отпустила, а Борис попросил тетку посидеть с отцом на время его отъезда. Аленка могла сняться с места в любой момент, положение свободного фотографа позволяло.

Павел кинул взгляд на телефон, как будто от его взгляда сразу бы ожили мессенджеры. Света не ответила на его сообщение, посланное еще рано утром: «Проехали Амшор, все норм. Уже соскучился». Последнее время это стало нормой – Светлана не отвечала в вайбере, все чаще пропускала звонки. «Я не слышала», равнодушно говорила она. Это было очевидной ложью, но Павел не устраивал скандалов, не пытался вывести жену на чистую воду. Хотя ему было не в чем упрекнуть ее – не было необъяснимых отлучек, тревожных провалов во времени, но были блестящие глаза, когда она писала кому-то сообщения на телефоне, был тот отстраненный, прохладный тон, от которого ему становилось очень больно. Павел не был готов к настоящему разговору, потому что честный разговор начался бы с вопроса «Ты не любишь меня? Ты мне изменяешь?» И он был почти уверен, что она со вздохом облегчения ответила бы на все вопросы «да» и бросила бы его с той легкостью, с какой сбивают кусок глины с каблука. Да, не люблю, да, изменяю, иди уже к черту, как же ты опостылел со своей собачьей любовью! Все это он говорил сам себе, будто бы Света произнесла их на самом деле, и понимал, что никогда не сможет ее отпустить.

Они познакомились еще в университете на втором курсе, и у них случился короткий вялый роман. Впрочем, Света его вскоре бросила, и он упал в беспросветную тоску и депрессию. Борис и Аленка вытаскивали его, возили по кино и выставкам, кабакам, паркам и кофейням.

- Да ладно чего ты! – тыкал его в плечо Борис. – Подумаешь, цаца. Ты вон к Аленке приглядись… Она ведь давно неровно к тебе дышит, не замечал?

Он замечал, и Аленка была красивая, может, не хуже Светы, но это было не то. Не забирало сердца, не ударяло пьянящей пеной в голову.

Они со Светланой встретились через десять лет после универа, когда он уже был не нищим студентиком с неравномерной щетиной на тощем кадыке, а волне уважаемым Павлом Николаевичем в БМВ с маслянисто поблескивающим боком и хорошей квартирой в таун хаусе. Светлана тогда рассталась с очередным мужчиной, и так и не разлюбивший ее Павел показался ей удачной находкой.

Перевалило за полночь, а они все пили, сидя прямо на полу, на подушках, стянутых с диванов. Павел думал, что уснет мертвым сном, как только доберется до гостиницы, но как только опрокинули по первой «за приезд» и «с устатку», пелена усталости почему-то спала с глаз. Павел с Борисом быстро ополовинили бутылку текилы, а Аленка – своего прегадкого мартини. Они болтали, подкалывали друг друга одними им понятными со студенчества шутками, и от этого было тепло и уютно в этом обычном номере гостиницы с дешевой мебелью и дешевой гобеленовой картиной на стене.

- Слушайте, мы эдак до утра добухаемся, – усмехнулся Борис и подлил себе текилы. – Мы завтра идем снимать или дрыхнем до обеда и к вечеру ползем похмеляться?

- Давайте сворачиваться, – вздохнул Павел и закупорил бутылку.

Утром собрали легкие рюкзаки, закинули по паре бутербродов. Надели легкие куртки – воркутинское лето, к их удивлению, было не намного холоднее московского.

- А сколько ехать до этого поселка? Кстати, мы-таки в Северный собрались или Комсомольский? – спросил Борис, когда они спустились в вестибюль.

Павел открыл карту в телефоне:

- Сегодня по Комсомольскому прошвырнемся, он не так давно заброшен. А ехать до него… Такс… Двадцать два кэмэ.

Проходя мимо ресепшн, Павел увидел пацана лет пятнадцати и женщину с золотым бейджем на груди. Парень, приоткрыв рот, растерянно смотрел на него, дернулся и привстал с низкого табурета. Но женщина ухватила его за руку и тихо прошипела:

- Не надо! Это не наше дело!

Павел дошел до двери, оглянулся на них и поймал отчаянный и испуганный взгляд мальчишки. Пробормотал:

- Странные они тут.

За руль арендованной Нивы сел Павел, который всю дорогу до Комсомольского поглядывал на телефон – Светлана на последнее сообщение ответила одним смайлом. Борис на заднем сиденье тихо разговаривал с теткой, и они с Аленкой старательно делали вид, что не слушают. Отец Бориса медленно погружался в туман старческого слабоумия, и он никак не мог решиться сдать его в специальный интернат. Аленка фотографировала зеленую арктическую тундру, чей простор навевал одновременно и восхищение, и грусть.

Хотя Павел пересмотрел десятки репортажей из Воркуты и поселков воркутинского кольца, увиденное потрясло его. Советские заброшки вызывали у него смешанное чувство восторга и тонкой горько-сладкой тоски. Его раздражали ролики столичных блогеров с банально-ворчливым «все развалили, сволочи» и «как здесь можно жить, не понимаю». Эти тихо ветшающие поселки и кварталы Воркуты были полны чего-то, названия чему он не мог придумать. В них еще мерцало грандиозное прошлое шахтерского края, тихо тлело настоящее с его ностальгической грустью, осторожно выглядывало мрачное будущее. Заброшки всегда нравились ему такими, какими были – с проросшими в окна ветвями деревьев, бархатным мхом на старых креслах, с чернотой плесени на давно нечитанных книгах. И не нужны никакие ремонты и реновации. Тут был свой остановившийся мир.

Они шагали по Комсомольскому, осматривая кварталы низкорослых домов. Первые этажи многих зданий были заколочены, будто люди пытались сохранить свои жилища для лучших времен, да опоздали к этому лучшему навсегда. Павел навел камеру телефона на висевшую на одной петле дверь, над которой висела вывеска «Пилот», в окне рядом была фанерка с изображением земного шара.

На следующей блочной пятиэтажке все балконы лишились ограждения, лишь у пары остались рамы и остекление. В форточке одного окна трепетала занавеска – изодранная ветром и временем, она была словно живой стяг ушедшей эпохи. Павел заглянул в проем с разбитым стеклом и увидел люстру из пластиковых прозрачных висюлек и пласт сошедших обоев; на стене еще висели большие деревянные часы, навсегда остановившиеся на четверть пятого. Около дома кривился мятый остов красной девятки, стоял детский трехколесный велосипедик, легкий осенний ветер трепал кисточки на его руле.

Они подошли к первому подъезду, около которого в жидкой кудрявой травке были разложены игрушки. Маленькие плюшевые зверьки с выдранными глазами, откуда торчала вата, резиновые советские гномы и чебурашки с пятнами сигаретных ожогов на лицах, старые куколки, волосы у которых свалялись в грязный бурый войлок. Куклята были расставлены расходящимися кругами, в центре лежал камень, на котором кто-то нацарапал письмена на языке коми.

- Господи, какой жуткий ЖЭК-арт, – Аленка вынула свой навороченный фотоаппарат, щелкнула несколько раз. – Очень крипово.

На двери подъезда еще висела читаемая табличка с номерами коммунальных служб. Они зашли внутрь, на первом этаже из почтовых ящиков торчали кипы платежек. Борис вынул одну:

- За 2015 год. Нихрена себе, вот это задолженность! Пятьдесят тысяч! Они что тут, вообще коммуналку не платили?

- А смысл? – сказал Павел. – Хату тут можно продать только призраку коммунизма, да и жили тут наверняка старики какие-нибудь. Которые понимали, что эти долги они в могилу и заберут.

Поднялись на третий этаж, зашли в первую попавшуюся квартиру с выбитой дверью. На крошечной кухне остался стол и пара табуреток, зона стены около древней мойки со сколами эмали была оклеена яркой, дешевейшей и пошлейшей клеенкой в разводах засохшей плесени.

Алена приподняла обложку настенного календаря:

- 2017-й. Не так уж давно уехали.

Слова ее прозвучали гулко и неожиданно в покинутой квартире, и Павел вздрогнул. На подоконнике стояли два горшка с высохшими мумиями кактусов, в пыльное окно виднелся соседний дом – с такими же безглазыми проваленными окнами, с печатью брошенности и ненужности.

Аленка открыла дверцу верхнего кухонного шкафчика – на полке стояла одинокая металлическая банка в горошек с надписью «Мука» и валялся пакетик с приправой. На банке лежала аккуратно сложенный лист в клеточку. Аленка развернула листок, пробежалась глазами:

Спаса-Варука, Причиста владыка, Железный стын Медны ворота! Отведи чужака за мои ворота отведи злого рука отсохнет у нёго в дому моем только мы живем. Кальцы – кальцы ломай пальцы вору смертному бессмертному от глаза худого от слова плохого защити! Солнце-матушка, ветер батюшка, за домом смотри, чужака не пускай! Повешу замок железный, замок на ключ, ключ в воду. Как у замков смычки крепки, так мои словеса крепки.

Под заклинанием шариковой ручкой было написано крупными печатными буквами что-то на языке коми. Борис взял лист из Аленкиных пальцев, покрутил.

- Я читал про такое, – подал голос Павел. – Это типа заклинания, хозяева оставляли в домах в покинутых деревнях. Ну, чтоб мародеры не растаскивали вещи. Байку даже знаю: один старик уехал в город и оставил охранную молитву на столе. Вскоре в деревню приехала молодежь погудеть и случайно подожгла траву, а от нее занялась сарайка, а потом и весь поселок. Так и сгорели все дома, кроме дома этого деда.

- Магия, – хмыкнул Борис.

- Было бы чего беречь, - отозвалась Аленка. – Деревенский дом хоть какая-то ценность, а эти руины кому нужны? Ну что, вот перец, который тут нашаманил защиту своей хрущобы, вернуться, что ли, сюда планирует? Ну и жил бы тогда тут, чего уехал-то.

Она сфотографировала листок, положила листок обратно на банку и прикрыла дверцу. Борис направился в комнату, и вскоре послышался его голос:

- Эй, ребят! Смотрите, какая охренительная штука!

В гостиной Борис раскрыл полированный сервант, с которого чешуей сходил лак, и вытащил оттуда мятую страшенную миску из жести, на краю которой было нацарапано «Михаил Д».

- Хозяева раскопом, по ходу, занимались, это ж явно гулаговская штука, миска какого-то зэка. О, вот еще…

Он вынул из ящика такую же корявую, царапаную, мятую ложку – по виду самодельную.

- Блин, ребят, как хотите, я это себе забираю. Нереально крутая вещь!

Борис сунул посуду в рюкзак. Они отправились в другую квартиру, сохранившуюся получше. На двери одной из комнат висел лист картона с надписью «Здесь живут», и Павел хмыкнул – разумеется, уже давно никто не жил в этом одиноком, словно брошенный пес, доме. Он толкнул створку двери, и Аленка взвизгнула. Взгляду открылась небольшая комната с маленьким диванчиком, столиком на колесиках и стеллажом с аккуратными рядами книг. Обои в мелкую розочку, на окнах – желтые гардины. Скудное северное солнце, просвечивая через занавеси, заполняло комнату теплым янтарным светом. Но посредине пола громоздилось нечто, похожее на жуткое гнездо. Свитые из грязного постельного белья толстые жгуты были уложены большим, метра в полтора в диаметре, кругом. Между переплетениями торчали пучки волос всех мастей – седые пряди, русые, темные, фиолетовые крашеные старушечьи букли. Заполнено оно было какой-то тошной мерзостью, в которой Павел увидел толстые мослы с присохшими черно-бурыми ошметками, гнилые тушки птиц со свалявшимися перьями, россыпь мелких костей и какие-то кругляши, которые он принял сначала за пластиковые шары к детскому боулингу. Подойдя ближе, Павел понял, что это были кукольные головы с выдранными и срезанными волосами. Старые черно- белые фотографии, сжатые в комки, лежали вперемешку с клочками меха и волос. В центре тошнотворной инсталляции было углубление, будто совсем недавно снялась отсюда большая тяжеловесная птица. Рядом с гнездом стояла игрушечная машинка, бокал с пластиковой розой, чашка с цветными прозрачными камешками, хрустальный лебедь – словно подношения.

- О господи, простонала Аленка, – зажимая рот и нос ладонью. – Какая мерзость!

Борис побледнел и сделал судорожное движение кадыком.

- Меня щас стошнит…

- Трындец, вы нежные! – сказал Павел. – Тоже мне, любители сталка. И не такое видали, помните, в заброшенном морге был наформалиненный мозг в банке?

- Он так не вонял! – возразила Аленка. – И мозг в морге – это нормально и объяснимо. А это что, блин?!

- Да поглумился кто-то. Мы ж не единственные, кто здесь шарахается… Видела, сколько репортажей на Ютубе из Воркутинских поселков?

- Такого я в репортажах не видела!

Павел поднял телефон и сделал короткое видео, потом щелкнул несколько снимков.

- Пойдем отсюда, – поморщился Борис.

- Ща… - Павел подошел к стеллажу, огибая отчаянно вонявшее гнездо, и взял с полки фарфоровую статуэтку, изображавшую обнимающуюся парочку в старинных одеждах в духе 19-го века.

- Светка собирает старый фарфор. Говорит, среди советских статуэток бывают довольно любопытные.

Борис махнул рукой и поспешил к выходу, зажимая нос ладонью. Они прошли еще несколько этажей, осмотрели несколько квартир. Везде одно и то же – выцветшие фото на стенах, старая советская мебель рубленых грубых форм, горы волглых одеял и подушек. В одной из квартир Аленка заинтересовалась старинной фотографией, по которой заметно прошлась ретушь фотографа: молодой лейтенант в форме, в широких галифе, с блестящей портупеей, и рядом на стуле, скромно сдвинув коленки – некрасивая молодая карлица с кротким глупым взглядом. Тяжелые грубые черты лица, кривые толстенькие ножки, руки в перетяжках. Аленка сняла фото в тяжелой оправе со стены, вынула картон.

- Вы все трофеями разжились, я тоже фотку возьму. Такой винтаж, круто… в студии повешу.

Они бродили по поселку, снимая следы запустения и заброшенности: на детской площадке металлическую ракету с погнутой звездой на макушке, выцветшую вывеску «Ремонт телевизоров», заложенные кирпичами окна первых этажей, одинокие качели с вывалившейся доской сиденья, древнюю витрину в большом окне пустого универмага.

Проходя мимо очередной типовой блочной пятиэтажки, Павел увидел вывешенную на балконе одежду. Столько времени висит, не скинули вниз мародеры, не перепрела, не лопнула веревка? Он навел на одежду зум фотоаппарата и удивленно воскликнул:

- Ребят, это куртка, но у нее три рукава!

- Чего? – обернулся на него Борис.

- Три рукава, правда! – крикнула Аленка, вглядевшись в крутку.

- Да это капюшон… - пробормотал Борис, задрав голову и разглядывая одежду.

И тут Аленка воскликнула, вытянув руку. Впереди, в паре десятке шагов, ковылял хромой мужик, со спины напоминавший бомжа. Темного, неопределенного цвета теплый пуховик, толстые разбитые ботинки, голова замотана в шарф, хотя на улице было тепло.

- Эй, постойте! – крикнул Павел.

Может, это местный житель? Он слышал, что в Комсомольском остался жить какой-то чудик. Болтая слишком длинными рукавами, из-под которых не было видно пальцев, бомж медленно брел вперед, и, не оглянувшись на них, свернул за угол. Они втроем последовали за ним, но улица за поворотом была совершенно пуста, только слева в траве, около двухэтажного дома темнела какая-то куча. Они прошли пару десятков шагов и увидели еще одно гнездо. Толстые ветви неведомого растения перли из земли, закручивались, переплетались, образуя большой круг в пару метров. Заполняли его тушки мертвых собак, пересыпанные чем-то белым. «Известь что ли», ошарашенно подумал Павел. Какие-то тушки почти совсем сгнили, обнажив сквозь черно-бурую плоть кости, какие-то явно были брошены сюда недавно – еще была цела шкура с шерстью, тела раздулись от гнилостных газов. Мухи облепили морды собак, особо густо сидели на глазах. Так же, как и в той комнате, посреди этого гнилья было углубление, будто гнездо еще помнило своего хозяина, а по бокам, прямо в траве, лежали мелкие предметы, словно подношения. Павел увидел бюстик Пушкина, значки с эмблемой Олимпиады-80 на деревянной дощечке, маленький раскрытый альбомчик-кляссер с марками.

Аленка вцепилась в его руку и закричала:

- Господи да что это?! Это тот бомжара сделал! Ребят, пойдем отсюда, пойдемте!

И она вдруг громко и бурно разрыдалась, задыхаясь и подвывая. Борис с удивлением посмотрел на нее:

- Ты чего..? Ну неприятно, согласен, но не повод истерить, Ален.

Та размазывала слезы по лицу вместе с косметикой и не ничего не ответила сквозь бурные всхлипывания. Павел привлек ее к себе и обнял, поглаживая по спине:

- Ну, хватит, хватит... Не бойся, мы же с тобой. Думаешь, два парня не могут защитить одну маленькую девчонку от бомжа?

Аленка посмотрела на него снизу вверх и несмело улыбнулась сквозь слезы.

- Не знаю, ребят… Это жутко.

Борис усмехнулся:

- Шарахаться ночью по кладбищу тебе не было страшно, на элеваторе убегать от агрессивных бомжей не было страшно, а тут из-за какого-то дурака, раскидавшего тухлые кости – страшно?

Аленка кивнула и прижалась плечом к плечу Павла.

- Ладно, пойдем, – сказал он и двинулся по направлению к машине.

Павел видел, что Аленка хотела взять его за руку, но он сделал вид, что не заметил, и ушел на несколько шагов вперед.

В Воркуту они вернулись к вечеру, купили пива, и Аленка забыла свои страхи, прокручивая на дисплее фотографии Комсомольского. На следующий день они сходили в Рудник – район Воркуты, заброшенный еще в девяностые, где разруха достигала своего апогея. За пять дней в Воркуте они съездили в полуживой Воргашор и поселок Северный, в котором еще оставались люди.

В Москву уезжали совершенно довольные, хотя у каждого было грустное осознание, что это, вероятно, последняя их вылазка. Как-то в одночасье они почувствовали, что давно уже не так молоды и беззаботны, и что бытовая устроенность современных квартир манит их больше, чем романтика любой заброшки. В вагоне Павел строчил сообщения Светлане, Борис мрачно выспрашивал тетку о здоровье отца, а Аленка договаривалась с новыми клиентами о фотосессиях.

Борис

День в карауле начался спокойно, если не считать бабки, названивавшей диспетчеру пожарного гарнизона. Бабка требовала, чтоб к ней направили самого ловкого мальчонку, дабы тот снял ее кота с фонарного столба.

- Парни, она меня задолбала, – ныл диспетчер Денис. – Я уже сам готов поехать к ней и снять этого шерстяного паршивца!

Следующий звонок был с окраины, где лепились друг к другу облезлые двухэтажные домики с обнажившейся дранкой. В нужном им подъезде стоял дым столбом, и бабка в теплом плюшевом халате и тапках на босу ногу кричала, высунувшись из-за двери:

- Эта сволочь нас всех спалит! Весь дом спалит!

«Этой сволочью» оказался пожилой мужик со свалявшейся в войлок бородой, уснувший с сигаретой на диване.

- Классика, – хмыкнул Борис, глядя на алкаша, который пучил на них глаза и матерился, выкрикивая бессмысленные угрозы со своего обгоревшего дивана.

Мужику отвесили пару лещей и отправились обратно в гарнизон. На кухне он разогрел в микроволновке пачку чебупелей, налил кофе. И наконец сказал себе, что отца надо определять в интернат, это не жизнь. И там, в Воркуте, он не мог ни на секунду расслабиться и перестать думать о нем. Главное, убедиться, что богадельня не представляет собой страшенную дыру, где стариков кормят жидкими щами без мяса и бьют по лицу тряпкой.

Вечером, когда он вернулся со смены и подошел к входной двери, Борис услышал из недр квартиры лязг и грохот. Выдохнув, он вошел и заглянул из прихожей на кухню – отец выбрасывал из холодильника посуду и продукты. Борис разулся, аккуратно повесил куртку и шапочку на вешалку и медленно прошел на кухню. На полу растекались сопливой массой битые яйца, кастрюля с кашей валялась на боку, сама каша рассыпалась по линолеуму, огурцы и помидоры тонули в вязкой жиже варенья.

- Пап, что ты делаешь?

- Это все не то! – бормотал старик. – Где нормальная еда?

- Она нормальная, папа. Присядь, я все уберу.

Он взял отца за локоть и усадил на стул, старик не сопротивлялся. Он сгорбился, закрыл глаза сухими морщинистыми ладонями и заплакал.

- Боречка, почему ты меня не кормишь?

Борис сжал челюсти и проговорил внутри себя: «Он не виноват, это не он говорит. Это говорит его болезнь». Вслух произнес:

- Сейчас поужинаем. Я котлет купил в кулинарии. Будешь котлеты?

Он отвел отца в комнату, включил передачу о животных с неизменным Николаем Дроздовым, и старик успокоился, по-детски заулыбался, глядя, как пестрая птичка сует червяка в раззявленные рты птенцов.

Борис сварил макароны – отец очень любил их – погрел котлеты в микроволновке. Открыл икру из кабачков и позвал отца к столу. Тот ел неопрятно, жадно, перхал, давился, обжигался, уронил несколько макаронин себе на штаны, испачкал подбородок в котлетном жире и коричневой жиже кабачковой икры. Борис старался не смотреть не него, давил поднимавшуюся тошноту. Он снова напоминал себе: «Это твой отец. Он не виноват в этом». Но самовнушение помогало мало, он не мог больше продолжать врать себе. В этом сумасшедшем старике с голубыми слезящимися глазами и дрожащими руками не осталось ничего от его отца. Он умер там, погребен под руинами его распавшейся на куски личности.

Уложив отца, Борис долго сидел в углу диванчика на кухне, смотрел на тихий темнеющий двор, где вялой трусцой тащился запоздавший бегун. Наконец он взял телефон и набрал Надежду. После коротких скучных приветствий и дежурных вопросов про здоровье произнес:

- Теть Надь… Вы про санаторий говорили… Скиньте мне телефон.

Тетка помолчала и голосом, мгновенно ставшим насморочным и слезливым, сказала:

- Ну и правильно, Боря. Ты не кори, не казни себя. Ты молодой, тебе жить надо. Всем жить надо.

И только положив трубку, он понял что это «всем жить надо» – это она и про себя. Ее тоже мучило раскаяние и осторожное беспокойство из-за того, что она мало принимала участия в жизни больного брата. А так у всех совесть спокойна.

Борис прошел в свою комнату, стараясь ступать осторожно, и застыл на пороге. На письменном столе была разложена всякая дрянь – тетрадный лист с растекшимся сырым яйцом, заветренные куски хлеба с плесенью, обглоданные куриные кости, выглядевшие так, будто их вынули из помойного ведра. Он вздрогнул, когда услышал за спиной голос отца:

- Это я положил, Боречка. Это ей поесть… Ей тоже надо есть.

Борис сжал кулаки, досчитал до десяти и как можно мягче произнес:

- Ты ложись давай, пап. Завтра вставать рано.

Старик покивал и семенящей походкой отправился в свою комнату. Он помнил, что утром люди ходят на работу, и ему, вероятно, тоже нужно. На пороге обернулся:

- Ты только не убирай! Это надо! Ей надо будет поесть!

Когда Борис начал сгребать мусор со стола, отец снова появился в проеме и тонким злым голосом сказал:

- Я же сказал, не убирай! Не убирай!

Борис махнул рукой и оставил всю эту дрянь на краю стола. Черт с ней, если сейчас выкинуть, стрик может устроить скандал, разволнуется, давление поднимется. Уберет утром, когда отец все забудет.

Борис лег, поворочался и начал было проваливаться в сон, когда услышал шуршание со стороны стола. «Мыши, что ли» – подумал он. Пятый этаж, далековато от мусорок, но все же… Борис приподнял голову и увидел движение – дергалась бумага, тихо перекатывались и шуршали сухие курные косточки. Раздался звук, будто кто-то грыз сухую корку, и Борис вздрогнул. Неужели и правда мышь, а то и крыса? Вдруг что-то метнулось от стола, похожее на большую темную тень. Борис сел в кровати, подтянул к себе одеяло и покрутил головой. Он что-то видел в комнате, хорошо освещенной уличным фонарем, но где-то с краю, на периферии зрения. И сколько он не крутил головой, черная тень дрожала и дергалась то слева, то справа, но он никак не мог посмотреть на нее прямо.

- Вот черт… - пробормотал он.

Не хватало еще сойти с ума, как отец. Может, безумие заразно? Борис больше почувствовал, нежели увидел, как тень метнулась к кровати, и затаил дыхание. В комнате была неподвижная тишина, и громкий стук старинных часов подчеркивал, а не нарушал ее. В углу кровати под одеялом вздулось что-то круглое, похожее на череп, будто кто-то поднял голову над поверхностью воды, и Борис дернулся. Выпуклость заскользила, словно плыла по поверхности кровати, и Борис почувствовал, как что-то коснулось его ноги под одеялом – теплое, мягкое, как ласковые пальцы. Вместе с этим он почувствовал легкий укус в лодыжку, и невидимые пальцы заскользили вверх по голени. Борис хотел вскочить, но сил не было – его словно придавила тяжелая плита. Ноги и руки стали неподъемными, голова тяжелой, шею сковало. Нечто под одеялом продолжало двигаться вверх, и скоро пальцы коснулись его бедра, живота, и вместе с этим Борис ощутил новый укус – на этот раз в грудь. Он был уже не таким легким, и Борис едва не вскрикнул от боли. Существо, передвигаясь под одеялом, куснуло его за руку – так сильно, что у него чуть искры от боли из глаз не посыпались. Кажется, выступила кровь. Существо нежно потрогало его кисть, последовал новый укус – на этот раз зубы сомкнулись на указательном пальце левой руки и сжали его так, что послышался тошнотворный хруст, и Борис сдавленно застонал сквозь стиснутые зубы. Боль была адская, но скованная неведомой силой грудная клетка не давала ему закричать. Тварь поелозила своими тошнотворно-мягкими ручками по груди, почавкала, вдруг одеяло опало, и Бориса отпустило. Он хотело заорать, но тут же почувствовал, что боль прошла, от нее осталось лишь легкое покалывание. Борис выпростал руку и не сдержал громкого матерка – указательный палец отсутствовал напрочь, но никакой раны не было. На ее месте глянцевито поблескивала гладкая кожа.

На следующий день Борис позвонил в часть и, имитируя насморк, сказал, что заболел. Его раздирал ужас – он что, заразился безумием от отца? Невозможно заразиться маразмом. Или возможно? Но пальца-то нет. А может, ему кажется, что нет?

Борис вошел в комнату к отцу и показал ему руку:

- Пап, сколько у меня пальцев?

Отец покачал головой:

- Мало наложили. Не наелась.

Борис почувствовал, как все волоски на теле встали дыбом. К врачу он все-таки сходил – это был давно знакомый прикормленный терапевт, который без вопросов выдал ему больничный на жалобы по поводу насморка и кашля. Борис сначала прятал руку, но потом высунул ладонь из рукава рубашки и заметил, что врач задержался на ней взглядом:

- На работе травму получили?

Борис вышел из поликлиники, купил бутылку пива и отправился в парк. Выпил пиво на лавочке, глядя, как малыши в ярких курточках чертят мелом асфальт в окружении бабушек-наседок. Возле кромки воды кормила уточек молодая пара, кидая им куски булки и беспрерывно целуясь. Борис сразу разозлился: во-первых, уткам хлеб нельзя, а во-вторых, какого черта он тут сидит без пальца, и дома сумасшедший отец, а они лижутся у него на глазах. Господи, да у него секса не было года два, наверное!

- Это какое-то безумие, – тихо пробурчал он под нос.

Борис купил еще пару бутылок пива и отправился домой. Отца он застал копающимся в мусорном ведре.

- Надо еще ей положить… А то кусается, – бормотал он.

- Пап… Кто это – она?

- Голодная. Ты с собой привел. Я ей – уходи, а она – нет, пока не наемся, не уйду.

- И что, она ест мусор?

- Мусор ест, всякую дрянь. Тряпки старые.

- А почему мне палец отъела?

Старик развел руками:

- От голода. Злится, стал быть. И не наедается она тут. Домой хочет.

Они с отцом разложили на столе кучи дряни – замасленные обертки от булочек, картофельные очистки, Борис вынул даже окаменелый кусок фарша, пролежавший в морозилке, наверное, больше года. Включил ночник – может, свет отпугнет ее?

Но не помогло ничего. Тварь пришла и в эту ночь. Шуршала дрянью на столе, чавкала, хрустела замороженным фаршем. Как он не силился, он снова не смог рассмотреть ее – где-то на краю зрения билось и пульсировало что-то серо-черное, на мгновение ему показалось, что он увидел тонкие пальцы и глаз, висевший почему-то где-то неподалеку от этих пальцев. Тварь приползла к Борису, долго елозила под одеялом, будто примеривалась, куда куснуть. Скользила по груди, собирая обильно выступивший пот, тыкалась в подмышку своим мягкими, аморфными конечностями, осторожно шупала, словно хирург больное место. И вдруг сделала стремительный рывок из-под одеяла и укусила его за нижнюю губу. Борис зашипел от пронзительной боли и с отчаянием подумал, что губу она ему оторвала начисто. Когда гадкая тварь исчезла, он вскочил и побежал к зеркалу – кусок плоти был вырван посередине, обнажая два нижних зуба и десну. Крови, как и тогда, не было, края раны мгновенно зажили неровными рваными рубцами.

Борис сел на кровати, ощущая бесконечное отчаяние. Его жизнь, и так не слишком счастливая, начала походить на фильм ужасов. Он покрутил телефон в руке – может, поискать в сети? И по какому запросу? «Меня поедает ночами адская тварь, что делать»? В этом момент раздалась мелодия звонка и высветилось имя «Алена».

- Борька, ты извини, что так поздно… Или наоборот, рано… – без приветствия начала она. – Слушай, с тобой после возвращения из Воркуты ничего странного не происходит? У меня полная жопа.

Аленка

Аленка рылась в рюкзаке и чертыхалась. Рюкзак надо было разобрать еще на той неделе, когда они вернулись из Воркуты. Но ее одолел невероятный упадок сил, и несколько дней она валялась в кровати в обнимку с ноутом и ведерком мороженого. От поездки она, собственно, ничего и не ожидала – глупо было бы после стольких лет. Павел все так же сходил с ума от своей невероятной красавицы жены, и последняя тень надежды растаяла, когда Аленка увидела, с каким отчаянным и растерянным лицом он посматривал на смартфон, ждал от нее сообщения. Даже если она его бросит – а Аленка была уверена, что бросит! – Павел все равно останется по-собачьи влюбленным в нее. Приворожила она его что ли, кукла безмозглая! Хотя, если уж быть до конца честной с собой, Светлана была далеко не безмозглой, и это мучило Аленку даже больше, чем ее безупречная красота. К красоте привыкаешь, она надоедает и становится незаметной, а вот внутренний огонь, харизма… В Светлане это было с избытком.

- Ну и ладно! – сказала сама себе Аленка и, вышвырнув из рюкзака теплые джинсы, наконец выудила сложенную пополам фотографию со статным военным и карлицей.

Заправила в заранее купленную винтажную фоторамку со сколами и царапинами на благородном темном лаке, прошлепала босыми ногами в фотостудию, которая была оборудована в соседней комнате. Повесила фото на фальшивую кирпичную стену, полюбовалась. Стильно. Она любила старые вещи. Правда никакая любовь к винтажу не загнала бы ее в эту чертову Воркуту, хрена с два она хоть раз еще согласится тащиться в очередной медвежий угол. Она таскалась по всем этим заброшкам только из-за Павла, но теперь все, хватит с нее. Должна же быть хоть капля самоуважения!

Алена разгребла сообщения, которые накопились за время ее отсутствия, договорилась на несколько фотосессий подряд. Грусть грустью, а деньги ей никто в клювивке не принесет. И надо заканчивать с этой безответной любовью, к которой она привыкла, как к дождю осенью и снегу зимой. В конце концов, Павел не единственный привлекательный парень в этом городе. Да и она далеко не уродина. Борька вон говорит, она похожа на Вайнону Райдер. А может, и правда похожа!

На следующий день пришла первая после отпуска семейная пара на фотосессию. Аленка любила такую фактуру: полная крутобедрая женщина с круглым лицом и при этом неожиданно тонкими, иконописными чертами. Мужчина тоже был крупным, быкообразным, с нависшими бровями и обезьяньей челюстью. Он очень трогательно называл жену «Пусечкой», охотно садился во все предложенные фотографом позы и смотрел на свою пусечку влюбленными глазами, отчего Алена пришла в восторг – работать с ними было легко.

Они принесли с собой пиццу и вовремя перерыва предложили и Аленке. Та ела душистую морскую соленую пиццу и думала, что жизнь, в общем-то, налаживается. Она проводила семейную пару, когда за окном начали сгущаться сумерки. Налила себе чая и вдруг ощутила легкую тошноту. «Не стоило эту пиццу пересоленную, наверное, есть», - подумала она.

Ночью Аленка долго не могла уснуть – ее мучила изжога, постоянно хотелось пить, и она уже проклинала обаятельную пару и их чертову пиццу. Поворочавшись, Аленка посчитала овец, вспомнила одну дурацкую медитацию и наконец начала проваливаться в легкий поверхностный сон. Но вдруг кровать качнулась, будто кто-то сел на край, она открыла глаза и увидела, что рядом с ней Павел. Она не видела лица, но ни с чем бы не спутала аромат его туалетной воды – всегда одной и той же! – и его собственный, теплый запах тела. Сердце ее сильно стукнуло о ребра пару раз, но что-то заткнуло удивленный голосок внутри ее головы, и она просто обрадовалась, что вон он тут. С ней. Наедине. Наконец-то!

Павел погладил ее щеку, и она прижала ладонь к его ладони, а он скользнул второй рукой под одеяло. И хотя Аленка понимала, что такого в реальности быть не может, она с удовольствием приняла этот сон. Сон, в котором он стягивал с нее пижамные трусики и майку, срывал с себя нетерпеливо свитер и нырял к ней, и заполнял собой все. «Все так просто, так хорошо», думала Аленка, удивляясь, почему это раньше не приходило ему в голову. Просто прийти к ней, закрыть поцелуем рот, лечь в ее кровать. Так просто и так нужно обоим.

Это был невероятно реалистичный сон, в котором ее голова лежала на его груди, и она чувствовала тепло его кожи под своей ладонью. В окно заглядывала луна, Аленка повернулась и немного приподнялась, чтобы рассмотреть его лицо.

- Ты ушел от нее?

Павел тихо сказал, не поворачиваясь:

- Куда я уйду, с такими-то ногами.

Аленка удивилась, скосила глаза на дальний конец кровати и завизжала: из-под одеяла высовывались самые настоящие копыта, и нога выше хоть и была человеческой, но вся поросла короткой плотной шерстью. Павел наконец-то повернулся к ней, и Аленка отскочила и прижалась к стене, а он все так же тихо произнес, почти не размыкая губ:

- Смотри, береги его.

Она проснулась от своего крика, сжимая в руках свернутое в жгут одеяло. Аленка села в кровати, ощущая омерзительно влажные и теплые простыни, и почувствовала, как снова внутри поднимается тошнота.

Она выпила литр кофе, чтобы унять сосущую внутри муть, но к приезду следующих клиентов все равно была разбитой. Фотографировать пришлось ухоженную красивую женщину чуть за сорок с брюзгливыми зачатками морщин вокруг рта и ее отталкивающего подростка сына. Сын был с неприятной, какой-то женской полнотой, с круглым бабьим лицом и ямками заживших прыщей на щеках. Он раздраженно кривился, когда Алена просила его поменять позу и постоянно огрызался на мать, которая принимала умилительное выражение, глядя на своего отпрыска, как на золотой пятак.

Когда они ушли, Аленка облегченно вздохнула – такие люди вытягивали массу энергии. Она ходила по студии, собирая реквизит, и вдруг почувствовала, как что-то налилось жаркой тяжестью в животе, и ее снова затошнило. Алена подошла к большому трюмо в тяжелой дубовой раме, задрала кофточку. Живот заметно вздулся, стал плотным и напряженным.

- О господи, – выдохнула она.

Аленка схватила телефон и вызвала скорую. Уже через двадцать минут она лежала на своей кровати, а врач в синей униформе щупала ей живот, недоуменно подняв брови.

- Девушка, зачем вы нас вызвали? У вас что, кровотечение, схваткообразные боли?

- В смысле, зачем?! У меня живот раздулся, как бейсбольный мяч! Меня тошнит! Это аппендицит или вообще перитонит!

- У вас обычная нормальная беременность, – распрямившись, сказала врач.

- Какая, нахрен, беременность? У меня секса не было с тех пор, как динозавры вымерли!

Заполнявший документы на планшете фельдшер хмыкнул, скользнув по округлому Аленкиному животу.

- Ладно, собирайтесь, – равнодушно уронила врач. – Пусть вас гинеколог посмотрит.

В приемной Аленка проторчала два часа, посадила телефон, играя в три в ряд, и утонула в ненависти к современной медицине. Когда, наконец, молоденькая врачиха, лучась улыбками на полных щеках с ямочками, загнала ее на кресло, у Аленки кончилось терпение.

- Да не беременна я, господи! Покажите меня гастроэнтерологу или хирургу!

- Обязательно покажем! – проворковала гинеколог и полезла в Аленкину святая святых.

Потом был холодный гель на животе, и ручка аппарата УЗИ заелозила по ее коже.

- Очень хорошо! – уютно сказала врач. – Очень хорошая у нас маточка! Семнадцать недель примерно… А что вас беспокоит? Вроде все хорошо…

Аленка почувствовала, как кровь ударила в голову и зашумело в ушах.

- Вы врете… - слабо лепетала она. – Этого не может быть…

Гинеколог пожала плечами и сунула Аленке салфетки, чтобы вытереть гель.

- А вы не знали? Животик-то уже видено… Ни одно средство контрацепции не дает стопроцентной защиты, если вы об этом. Вставайте на учет в консультацию по месту прописки, в больнице вам делать нечего. И анализы у вас хорошие… Гемоглобин в норме, не у каждой беременяшечки так. Все у вас хорошо, мамочка.

«Беременяшечка… мамочка» - бились сюсюкающие, слюнявые словечки в голове у Аленки, пока она, сжавшись в комок на заднем сиденье такси, ехала домой. Это же невозможно. Даже если хоть на секунду принять за правду тот ее призрачный секс с кем-то, у кого был голос Павла, его запах и козлиные ноги, то это не бывает так быстро. Сколько она сказала, семнадцать недель? Это четыре месяца, а с той ночи прошло всего два дня. Невозможно.

Дома Аленка пощупала надутый живот, рассмотрела себя с разных сторон в зеркало, села в уголок дивана и заплакала.

На следующий день живот вырос еще немного, и она первый раз почувствовала несмелый пинок изнутри, а около пупка вырос и тут же пропал небольшой холмик.

- Оно уже толкается, – сама себе сказала Аленка, чувствуя, как в груди растет ледяной ужас.

Кого она родит? Что это вообще? Ребенок? А вдруг нет?

Она записалась в недешевую клинику к гинекологу, надеясь, что та, в обычной больнице, просто ошиблась. И аппарат УЗИ у них наверняка старый, а в этом дорогом центре самый лучший.

Но и дорогой гинеколог с серебряным бейджиком на груди не увидела ничего нового.

- Все замечательно, – улыбнулась она елейной приторной улыбкой. – Давайте, я вам анализики выпишу… Ах, простите я монитор не включила!

Врач щелкнула пультом, и на стене напротив ожил и загорелся голубым огромный монитор, на который проецировалось содержимое Аленкиной матки.

- Сейчас все увидите, аппарат у нас самый современный, три-дэ. Так… Вот у нас пальчики, ровно пять штук. Смотрите. Сейчас я немного поверну, чтобы вы могли личико увидеть…

Аленке захотелось заорать на лучащуюся улыбками врачиху – да что они все как сговорились! «Пальчики, беременяшечка, мамочка!». Как сиропу три литра выпили и вареньем обосрались! Тут изображение переместилось, и она увидела ребенка – к небольшому тельцу с поджатыми крошечными ногами крепилась преогромная голова. Плод шевельнулся, чуть повернулся и показался его затылок, на котором было еще одно личико с открытыми выпученными глазками и круглым рыбьим ртом, из которого выступали два кривых зуба. Аленка ахнула и удержала крик, но врач, казалось, ничего не замечала – продолжая возить устройством по ее животу, она ворковала что-то сентиментальное и приторное.

Аленка оттолкнула ее руку, не слушая удивленные возгласы, оделась, чертыхаясь и путаясь в вороте кофточки, и выскочила на улицу. Домой она пришла, сдерживая рыдания, и когда за ней закрылась дверь, с удовольствием расплакалась.

Она налила в высокий бокал любимый мартини, накидала кубиков льда. Беременным, конечно, нельзя, но разве она кого-то приглашала в свой живот? Да и что это за тварь растет там, внутри? Аленка отменила все следующие фотосессии, сказавшись больной, обзвонила несколько клиник. «На каком сроке можно сделать аборт?» И везде слышала – до 22-й недели. А у нее уже 22, и сколько будет завтра утром? А надо еще сдавать анализы, ходить на обследования, никто не сделает ей операцию в день обращения.

В эту ночь уснуть она так и не смогла – мешал живот, пиналась адская тварь в недрах ее тела, голову охватывал туман ужаса. Она встала, налила еще мартини, забилась в угол дивана. Врачи ей помочь не могут, может, найти ведьму какую-нибудь? Может, ее сглазили, прокляли? Цыганка какая-нибудь рукой коснулась, черт его знает! Аленка не верила в эти сказки, но, в конце концов, растущий урод в ее животе тоже что-то из ряда вон. Она встала и направилась к компьютеру, и в этот момент раздался стук в дверь. Не трель домофона, даже не дверной звонок, а стук. Аленка не помнила, когда слышала, как кто-то стучит в дверь, как в деревне, ей богу. Она подошла к двери, заглянула в глазок, и спина ее мгновенно покрылась гадким холодным потом. По ту сторону она увидела карлицу, которая, задирая голову, пыталась заглянуть в глазок. Большая лобастая голова, выпуклые глаза с толстыми веками, старомодное платье с наглухо застегнутым воротничком.

- Верни, что взяла, – послышался ее на удивление густой низкий голос.

Она добавила что-то на незнакомом языке, плюнула на дверь и ушла. Аленка бросилась в комнату, нашла контакт Павла, подумала и промотала до номера Бориса.

Павел

Фарфоровая фигурка, которую Павел привез из Воркуты, привела Свету в полнейший восторг.

- Ты хоть знаешь, что ты привез? Это же супруги Маниловы! Статуэтки входят в набор Гоголевские персонажи! У меня уже есть Чичиков, Коробочка и Плюшкин… Невероятно повезло!

Света рассмотрела клеймо около окна, повертела фигурку, оценивая сохранность.

- Ни одного скола! Ни трещинки!

Она раскрыла стеклянные дверцы большого шкафа, приобретенного специально под ее коллекцию, и осторожно поставила статуэтку к остальным героям «Мертвых душ». Павел в ее сокровищах не разбирался, он уяснил только одно – шкаф открывать было нельзя. Никто не смел касаться коллекции, и уборщицы из клининговых компаний были первым делом проинструктированы не лезть со своими тряпками в драгоценный фарфор.

Одной рукой Павел обхватил жену за талию, а второй сжал ее плотную спелую ягодицу, надеясь на поощрение за статуэтку. Он ткнулся носом в душистую шею, но Светлана вывернулась из его объятий и смущенно бросила:

- Мне одним документом надо заняться сегодня, извини.

Она устроилась за компом и открыла какой-то документ, но больше косила глазом в телефон, чем работала. Павел почувствовал, как нехорошо заныло около сердца, но снова не решился задать ей вопрос. И не надо, и так все хорошо, вот она сидит, по своей привычке подвернув одну ногу, теребит пшеничную прядь, такая бесконечно любимая, такая родная. Пусть так и будет дальше, и даже если там в телефоне – другой, Павел будет помалкивать. Если она не решается разорвать их отношения, то он-то уж подавно.

Утром его сомнения показались ему смешными, надуманными, и, целуя на кухне Светлану, пахнущую свежим кофе и кремом для лица, Павел сказал себе, что он просто дурак. Ну, переписывается жена с кем-то, почему этот кто-то – непременно любовник? Она весело щебетала, словно утренняя птичка, и он чувствовал себя бесконечно счастливым. Бреясь в ванной, он даже начал насвистывать какую-то детскую песенку, слов которой никогда не помнил. За Светланой закрылась входная дверь, щелкнул замок, и Павел ополоснул лицо от крема. На шее, сразу под подбородком он почувствовал сильный зуд. Приподнял голову, всмотрелся в зеркало – небольшой участок кожи стал мягким, податливым, как щека старика. Он удивился, почесал шею, помазал лосьоном и отправился на работу.

Весь день он скреб под подбородком, и к вечеру рассеянно подумал, что стоило бы сходить к дерматологу – не занес ли он какую инфекцию, шарахаясь по пыльным заброшкам и ночуя в сомнительных гостиницах. И все-таки в квартиру он поднимался в приподнятом настроении и нес за ниточку коробку с пирожными из дорогой кондитерской – Света любила такие.

В прихожей его встретил развал из разномастной обуви – Светины босоножки, зимние сапоги и кроссовки валялись там и сям, шкаф был раскрыт, и из его глубины, словно внутренности, вываливались куртки и пальто.

- Ты что, тотальную уборку гардероба затеяла? – спросил он, улыбаясь.

Света вышла из гостиной с раскрасневшимся щеками, и выражение ее лица, смущенного и виноватого, не сулило ничего хорошего. Сердце у него упало.

- Паш, присядь. Надо поговорить.

Он прошел в комнату прямо в уличных ботинках, сминая пушистый бежевый ворс ковра. Сел, поставил пирожные на диван.

- Слушай, ты прости меня. Но ты же сам видел, куда все идет последнее время.

Он помолчал, глядя на носки своих ботинок.

- У тебя есть кто-то..?

- Есть. Давно. И ты знаешь. Я надеялась, ты первый заговоришь, но ты…

«Трус» - закончил он про себя Светину мысль. «Тряпка и трус».

- И что, ты уходишь? – глупо спросил Павел.

Как будто было непонятно.

- Я заберу сегодня все по максимуму. Если что забуду, потом заеду. Надеюсь, ты не будешь творить ерунду и жечь мои вещи или с балкона выкидывать.

- Не буду.

Он разулся, на кухне налил себе кофе, хотя его мутило, и слушал, как любимая женщина собирает вещи, чтобы уйти. Когда за Светой закрылась дверь, он погасил свет на кухне и посмотрел в окно – так и есть, ее ждали около подъезда. Тот, другой, заботливо подхватил тяжелые чемодан и сумку, и только тогда Павел вдруг осознал, что все. Вот так вот просто, без скандалов и сложных объяснений она наконец ушла.

Он налил коньяка в бокал, выпил глоток и закашлялся. Отплевываясь, пошел ванную, плеснул холодной воды в лицо. Под пальцами снова ощутил что-то гадко-мягкое, словно новорожденный крысеныш на ощупь. Вгляделся в зеркало – участок дряблой кожи увеличился, разросся, стек ниже по кадыку и поднялся выше на подбородок. Сразу зачесалось, и Павел остервенело поскреб ногтями. Псориаз от нервов, что ли? Хотя псориаз, вроде, не так выглядит… Он вновь устало подумал, что надо бы сходить к дерматологу. Вопреки его ожиданиям, Павел уснул мгновенно, и сон его был темен и глух, и не омрачен никакими сновидениями.

Проснулся он до звона будильника от легкого зуда, покалывающего лицо. Павел ощупал щеки и лоб, ощутив мерзкую мягкость и дряблость, бросился в ванную к зеркалу. Зеркало отобразило человека, лишь отдаленно имеющего с ним общие черты – кожу покрывали метры морщин, под глазами висели жеваные мешочки кожи. Это был старик. Павел перевел взгляд на торс – на груди было несколько пятен старческой кожи. Он ощупал и быстро осмотрел ноги и руки, их загадочная кожная болезнь не тронула. Павел позвонил деловому партнеру, сказался больным и принялся обзванивать клиники, где запись к дерматологу была на сегодня, «вот прям на сейчас». Через пару часов молодая симпатичная врачиха осматривала его, направив ему в лицо яркую белую лампу.

- Да, странно конечно. В моей практике такого не было… Но вообще есть такая штука, как синдром вялой кожи. Это генетическое заболевание, человек уже рождается как бы… Старым.

- Прогерия? – испуганно спросил Павел.

- Нет. Прогерия затрагивает весь организм, а синдром вялой кожи – только кожу.

- Это лечится?

- Ну… В целом – нет, но можно сделать пластическую операцию. Синдром вялой кожи генетическое заболевание, дети уже рождаются такими, а у вас дебют произошел во взрослом возрасте. Впрочем, этот синдром слабо изучен, и вообще… Преждевременно о чем-то говорить. Сдайте пока анализы и пройдите вот эти обследования. Врачиха исписала несколько листочков, и Павел вышел, сжимая в потном кулаке направления.

Он потратил еще несколько часов, сдавая кровь, мочу и бегая по кабинетам УЗИ, ЭКГ и флюорографии. Домой он вернулся полностью разбитым – мало того что жена ушла, так еще и болячка загадочная напала. Если у него и была раньше хоть какая-то надежда вернуть Светлану, то теперь она испарилась полностью – зачем ей, молодой и красивой, старик?

К вечеру стало хуже. Области морщинистой кожи появились на груди и руках, и Павел вдруг понял, что не может подняться на несколько ступеней без одышки.

Утром он еле встал с кровати, с ужасом посмотрел на худые руки с тонкой пергаментной кожей, усеянные старческой гречкой. На подушке остались клочки поседевших волос. Павел бросился в ванную, ощутив, как боль прострелила бедро. Из зеркала на него смотрел столетний старик: желтоватый гной в уголках выцветших глаз, туго обтянутый лысый череп, вислый морщинистый мешочек кожи на шее. Он закашлялся, забулькала мокрота где-то глубоко в груди.

Следующие дни слились в какой-то беспрерывный кошмар: он ходил от врача к врачу, таскал с собой толстеющую кипу анализов и обследований, перечень диагнозов все рос. Проблемы с сердцем, разрушается коленный сустав, тазобедренный тоже скоро прикажет долго жить, сахарный диабет, давление, простатит…

- Что со мной? – спросил он у последнего врача, которого ему порекомендовали как лучшего диагноста в Москве.

- Это просто старость, – развел руками лучший диагност.

- В тридцать четыре года?!

- Какой-то редкий случай генетического сбоя.

- И что мне делать? Завещать свое тело науке? – устало спросил Павел и усмехнулся.

Врач уставился на него через модные очки в тонкой золотой оправе и едва заметно кивнул.

Он хотел напиться, но после первых двух рюмок поднялась изжога, застучало сердце и закружилась голова. Начал настойчиво названивать Борис, Павел сбросил несколько раз, но тот не унимался, пришлось принять звонок.

- Приезжай к Аленке прямо сейчас, – сказал приятель. – Я знаю, с тобой наверняка творится какая-то необъяснимая срань. Со мной тоже. Со всеми нами.

***

Они сидели в просторной Аленкиной студии и пялились друг на друга. Высохший старик в модных дорогих джинсах и майке с залихватским принтом, парень с медицинской маской на лице и девушка с огромным животом, вылезающим из-под футболки.

- Охренеть… – протянула Аленка.

- То есть ты думаешь, что все из-за того, что мы забрали из Комсомольского это барахло? – проскрипел надтреснутым голосом Павел.

- Карлица сказала – верните то, что забрали. Какие еще варианты могут быть?! – она поболтала льдинками в бокале с мартини.

- Там были эти… Заклинания, – голос Бориса звучал невнятно, как у инсультника – рваная губа мешала.

Павел достал телефон:

- Времени у нас, я так понимаю, мало. У меня каждый день плюсом лет пятнадцать, Аленкино пузо растет как на дрожжах. У Бори наверняка тоже нет желания ждать, пока эта тварь откусит ему что-то жизненно важное. Я покупаю билеты в Воркуту на ближайший рейс.

Билеты взяли снова на поезд – но если тогда поездом ехали из-за дорожной романтики, то теперьПавел боялся, что со своим стремительно дряхлеющим телом не выдержит кучу пересадок и беготню по аэропортам, а Аленка опасалась, что перепады давления спровоцируют роды.

За те пару ночей, которые прошли, пока они добрались до Воркуты, Борис потерял почти все пальцы на руках, Аленкино пузо выросло так, что набухли синие вены около пупка, а Павел начал выплевывать зубы.

***

Заселились они снова в ту же гостиницу, и женщина на ресепшн кинула на странную троицу озадаченный взгляд. Павел, поднявшись в номер, захлебнулся одышкой, отпустил ручку чемодана и рухнул на диван.

- Там… там… - он отдышался, потер саднящую грудь. – На стойке женщина. Она и в прошлый раз была…

- Ну и что? – рассеянно спросила Аленка.

- Надо ее спросить. С ней пацан был, сын, может, он так задергался, когда услышал, что мы в Комсомольский собрались. Вы ж вопили на весь вестибюль. Мне кажется, они что-то знают.

Павел глотнул таблеток, которые ему прописал кардиолог, выпил воды, и они отправились вниз. Когда женщина увидела их, решительно направляющихся к стойке, глаза ее забегали.

- Вы что-то знаете про Комсомольский! – без лишних предисловий начал Павел.

Борис стянул вниз медицинскую маску и женщина охнула.

- Помогите нам, – попросила Аленка. – Пожалуйста.

Женщина, назвавшаяся Людмилой, отвела их в подсобку, позвав на ресепшн девушку откуда-то из недр служебных помещений. Она усадила их на диванчик в небольшой комнатке, заваленной какими-то тюками, окинула их всех троих взглядом, покачала головой. Аленка коротко рассказала про их вылазку в поселки, про гнезда и бомжа.

- Эк вас прижало… Несколько лет назад в Комсомольский вернулся один мужчина, он в Екатеринбург переехал в 2010-м. Решил проведать, как там и что на малой родине, насмотрелся репортажей с Воркутинского кольца на ютубе. Ну и увидел, во что мародеры превратили поселок. А у него отец всю жизнь там на севере прожил, голову на шахте сложил под обвалом. И сильно его за душу это взяло – мол, зачем вандалить, время там и так похозяйничало. В его квартире батареи срезали, пианино из окна зачем-то выбросили. Фотографии какие нашли, раскидали... Ну он и решил защитить поселок. Нашел местного шамана из коми-зырян, тот наговорил ему заклинание-запечатку. Мужик и написал несколько записок со своими заклинаниями и раскидал их по квартирам. К нему и другие жители приходили, которые из Комсомольского в Воркуту переехали, тоже переписывали эти заговоры. А потом среди местных поползли слухи, что поселок проклят. Эти записки привлекли кого-то, кто защищает поселок, не дает бесчинствовать в развалинах. И то, что вы видели, гнезда эти жуткие – это их место, они в них живут.

- Но мы никого не видели в гнездах, – подала голос Аленка.

- И слава богу, – усмехнулась Людмила. – Не каждый увидеть может. Сейчас это их поселок, местные уж знают, не ходят туда. А вот молодежь, блогеры, каждый год заезжают.

- Почему вы нас не предупредили? – взвился Павел. – Этот парень, кто он вам, сын? Он же хотел сказать, я видел!

- Сын. Потому что это бесполезно, все равно никто не верит. Коля как-то пытался сказать заезжим молодцам из Питера, так они сначала обсмеяли его, а потом, когда с ними похожая петрушка случилась, вернулись сюда и чуть не избили его.

- За что? – изумилась Аленка. – Он же их предупредил!

- Придурки потому что. Ну, мол, так сказал, что они за шутку приняли. Надо было убедить.

- Что с ними стало? – спросил Павел.

Людмила пожала плечами:

- Не знаю. Сюда они больше не вернулись, родня их потом разыскивала, вещи из номера забирала. Машину их нашли в Комсомольском пустую.

- Нам надо вернуть, что взяли из поселка? – подала голос Аленка. – Тогда это проклятие с нас снимется?

- Да. Но нужно вернуть, как подношение Хозяину.

- Как это? – наклонился вперед Павел.

- Надо положить к гнезду, а не вернуть в ту квартиру, из которой взяли. И сказать «Возвращаю» на языке коми.

- И тем питерским вы про это не сообщили?

Людмила усмехнулась и повела плечами:

- Они Коле толстовку порвали, суки. Думают, хозяева жизни.

Администраторша написала им нужные слова на бумажке, и они решили отправиться тотчас в Комсомольский. Павел, поднявшись в номер, принял таблетки от давления, посидел на диване, держась за грудь – последнее время накатывало все сильнее. Аленка принесла ему чая, погладила по плечу:

- Ты сиди, я соберусь.

Она взяла у Бориса зековские миску с ложкой, сунула в свой маленький легкий рюкзак. Павел слышал, как она копается в прихожей в его сумке, пытаясь найти статуэтку.

- На дне там… в пупырку упакована! – крикнул он.

Он услышал, как зашуршала обертка, что-то звякнуло, и через минуту Аленка крикнула:

- Все, ребят, пойдемте, некогда рассиживать!

Комсомольский встретил их все той же глухой, безнадежной тишиной, какая бывает только там, откуда навсегда ушли люди. Только сейчас они чувствовали в этом безмолвии, в шелухе осыпающейся краски, в разбитых качелях и выбитых окнах – угрозу.

Аленка шла, тяжело придерживая объемистый живот под курткой, Павел тащился, время от времени прикладывая руку к сердцу – в груди сильно жгло, сердце работало с перестуком, словно старый мотор. Он подумал, что они трое странно смотрелись на улицах этого мертвого поселка. Морщинистый, слабосильный старик, беременная девушка с испуганным, отчаянным лицом и мрачный парень с кошмарными руками без пальцев, с шарфом, натянутым до самого носа. Павел тяжело дышал, хватая ртом воздух. На фасаде одной из пятиэтажек ему почудилось движение, и он вскинул голову. Это был всего лишь толстый махровый халат, прицепленный прищепками к натянутой веревке на балконе. Он тихо раскачивался на ветру, капюшон его свесился вперед. Когда они почти прошли этот балкон, он вдруг увидел, как из-под капюшона на мгновение взметнулась седая прядь волос, махнула и тут же опала, вновь скрылась под капюшоном. У Павла пробежал холодок меж лопаток.

- Вы видели? – спросил он.

- Что? – отозвался Борис.

- Ничего, показалось…

Решили дойти до гнезда с мертвыми собаками, потому что Аленка боялась соваться в квартиры. Когда прошли несколько домов, то впереди снова показался бомж в толстом пуховике не по погоде. Но теперь он дико, до трясучки в коленках, пугал.

- О боже, – простонала Аленка. – Только не это…

- Он вроде безобидный, – сказал Павел.

Они повернули около нужного дома, и Аленка громко воскликнула:

- О черт! Да что это за срань!

Через всю улицу, от одной двухэтажки до другой были протянуты веревки, на которых висели старые выцветшие тряпки – халаты, наволочки, простыни, платья. Между ними на нитках новогоднего дождика болтались древние советские маски, который Павел видел на детских фотографиях родителей. Катонные зайчики и лисички, Снегурочка, медвежонок, котенок – на месте глаз были круглые прорези, позади болтались резинки. В таких масках советские дошколята встречали новый год, рассказывали стихи на утренниках. Ветер взметнул тряпки, и стало видно, что висят они в три ряда, и за ними обнаружилось нужное им гнездо. Но Павел, Аленка и Борис не решались двинуться.

- Это какая-то ловушка, – сказала Аленка. – Черт с ними, давайте лучше вернемся, найдем то первое гнездо в квартире.

Борис кивнул, они развернулись и увидели давешнего бомжа, стоящего посредине дороги. Аленка прижала пальцы к губам и выдохнула:

- Вот черт…

Он стоял в нескольких метрах, замотанный в свою линялую одежду. Засаленный выцветший пуховик спереди сплошь залит чем-то темным, бурым, а под поднятый капюшон засунут скомканный шарф. Лица не было видно, если оно вообще было. Существо сделало шаг вперед, Аленка взвизгнула; ботинок существа промялся, перегнувшись пополам, словно его ничего не наполняло. Бомж поднял руку, указывая на протянутые веревки за их спиной, и Павел увидел, что рукав совсем пустой. Не было ни кистей, ни предплечий.

- Он велит нам идти этим путем, – обреченно сказала Аленка.

- Ну, тогда пошли! – воскликнул Борис. – У нас какой-то выход, что ли, есть!

Павел с шипением втянул воздух, потер грудь – сердце снова закололо, заныло. Они двинулись, и Борис первый, отдернул серую простыню с пятнами черной плесени, шагнул вперед. Павел прошел за ним, отодвинул висящий на следующей веревке длинный свитер, отпихнул пододеяльник, и тут ему в лицо, поднятая порывом ветра, прилетела маска картонного зайца. Павел заорал – в прорезях мелькнули чьи то глаза, один из которых был с закатившимся наполовину зрачком и синеватыми кожными наростами вместо век, а второй – живой, с налитой слезой, смотрящий с ужасом на него. Вздулся висящий на его пути пододеяльник, внутри его вспухало что-то живое, оно копошилось, переворачивалось, словно в мешке, и Павел увидел, как ткань разодрали крепкие руки с кровавыми ямками на месте ногтей и мертвой хваткой уцепились за его джинсы. По лицу его хлопали тряпки, в ноги впились сильные пальцы, которых становилось все больше – будто множество ладоней щипали, вцеплялись в его голени и бедра, затрещала крепкая джинса, и Павел почувствовал, как множество рук затаскивают его ногами вперед в пододеяльник. Он почти ничего не видел – тряпье било по глазам, хлестало по лицу, и Павел услышал, как где-то близко тоненько закричала Аленка, а за ней Борис. Он вдруг понял, что если его сейчас затащат в этот старый пододеяльник, то все будет конечно, и они останутся тут навсегда. Ни на что не надеясь, он крикнул слово на языке, которое запомнил из рассказа Людмилы:

- Бергодны! Вернуть! Мы пришли вернуть!

И тут же опало хлопавшее тряпье, выругался совсем рядом Борис. Павел выпутался из пододеяльника и быстро вышел из этого чертового места. Появилась всклокоченная Аленка, за ней Борис в разодранной толстовке.

- Пиздец какой-то… – пробормотал он, утирая глаза единственным пальцем на правой руке.

Борис стянул рюкзак, и они бросились вытаскивать свои вещи. Аленка первая положила фотографию к гнезду, сказала на языке коми, прижав руку к груди, будто клялась на библии:

- Я возвращаю.

И тут же опал, сдулся ее огромный живот, а через несколько секунд исчез вовсе. Аленка выдохнула, уперев руки в колени, словно пробежала марафон. Следующим к гнезду положил миску и ложку Борис:

- Я возвращаю.

Пальцы на его искалеченных руках появились так, будто ловкий фокусник разжал ладонь, а дыра в подбородке стянулась и заросла. Борис покусал нижнюю губу и с облегчением сказал:

- Наконец-то… трындец как неудобно с такой свистелкой во рту разговаривать.

Наконец Павел осторожно поставил статуэтку Маниловых к гнезду, произнес, как молитву:

- Я возвращаю.

Он посмотрел на свои руки, ожидая каждую секунду, что нальется здоровой упругостью кожа и исчезнет старческая гречка, но ничего не произошло.

- Я возвращаю! – повторил он.

Снова ничего.

- Что это за херня… – Павел похолодел и закричал, повернувшись к выбитым окнам, – Я возвращаю! Я вернул! Вы что, не видите?! Эй вы!

- Что за черт, – пробормотал Борис, взял статуэтку и покрутил. – Слушай, а это так было?

Он указал на небольшой скол на основании статуэтки. Белый, свежий, явно сделанный недавно. Павел перевел взгляд на Аленку и все понял – она смотрела без удивления, холодно и спокойно. Аленка копалась тогда в его сумке, и звяканье, которое он услышал – это она ударила статуэтку обо что-то.

- Ты… Это же ты. Зачем..? – начал он, но тут же все понял сам.

Влюбленная в него много лет, так много, что любовь сначала превратилась в раздражение, а потом в ненависть. Как там говорится – нет ничего страшнее мести отвергнутой женщины? В груди его полыхнула острая боль, ударившая в левую руку и под лопатку, голова закружилась и в глазах медленно потемнело.

***

Он стоял около окна и смотрел на улицу, на потрескавшийся асфальт, на двух парней с рюкзаками. Один водил камерой, второй щелкал фотоаппаратом. Стоящий около окна проводил их взглядом, оставаясь неподвижным. Он стоял давно, так давно, что забыл свое имя, да и не нужно оно ему теперь, это имя. Все что ему было нужно, было в этой разрушенной комнате. У шкафчиков покоробились от влаги и раскрылись сами собой дверцы, на одной половине окна лопнуло стекло, обои вздулись и отслоились. Но ему было хорошо тут – в комнате он свил гнездо из дохлых ворон, крошева сошедшей краски из подъезда, мятых квитанций за коммуналку. Посредине гнезда лежал оторванный язык со сгустками крови, начавший пованивать. Это была его награда за хорошую службу – поплатился один из недавних мародеров. У обитателя этой квартиры давно не было никаких желаний и мыслей, кроме стремления защитить свой дом. Иногда в голове его всплывали смутные воспоминания о какой-то очень красивой девушке по имени Светлана, но, как он ни силился, не мог вспомнить, кто же она такая.

Один из парней на улице остановился, навел на его окно камеру:

- Макс, по-моему, там кто-то есть..!

- Да нет там никого. Пальто старое на раму кто-то повесил на вешалке.

- А, точно…

Они двинулись дальше, а он замер около окна, и где-то на краешке сознания мерцала мысль, как же хорошо дома. Хорошо, тепло.

Игра в классики

Интернат Катя представляла себе вместилищем скорби – рыжая советская плитка на полу, крашенные голубой облупившейся краской стены и стопки горшков с красными надписями на боках. Однако коридоры оказались радостного лимонно-желтого оттенка с вполне приличным ремонтом, огромные окна под потолок вели в осенний сад, а в холле азартно рубились в шашки два бодрых колясочника.

Провожатая обернулась на ходу, переваливаясь задом, как утка:

- Евгений Германович сегодня себя чувствует не очень. Жаль, вы могли бы в саду посидеть… У нас обустроили чудесную зону для отдыха.

- Да-да, я видела, - отозвалась Катя. – Прудик, лавочки… Очень красиво.

Кате было наплевать и на сад, и на прудик, и на эти чертовы лавочки. Она так хотела его увидеть. Хотела – и до смерти боялась. Сколько они не виделись? Лет десять, точно.

Нянечка остановилась около пластиковой двери, на которой висели две таблички с именами.

- Соседа его сыновья на выходные взяли, так неделю уж у них гостит. Вам никто не помешает, - уютным голосом сказала она и распахнула дверь. – Если что-то нужно будет, на сестринском посту спросите, на втором этаже.

Катя придвинула стул к кровати, присела. Человек на постели приподнялся на локтях, улыбнулся беззубой улыбкой:

- Привет, шештренка. Подай.. штакан… Там.

Катя подала ему стакан с вставными челюстями и человек с мерзким чавкающим звуком приладил зубы на место. Она всмотрелась в него, чувствуя, как поднимаются волоски на руках. Совсем старик. Коричневые пятна гречки на сухой коже черепа, выступающие узлы суставов на пальцах, тонкие запавшие синие губы. Километры морщин, отвисшие мешки подглазий. Катя с подступающей тошнотой увидела россыпь небольших язв около уха и сгустившийся гной в уголках глаз. Он осмотрел сестру с ног до головы, одобрительно кивнул, задержавшись на стройных бедрах, обтянутых кожаными брюками.

- Красивая. Молодец.

Она заставила себя поцеловать его в щеку и сказала:

- Привет, Женя. Ты так и не сменил отчество...

Евгений Германович махнул рукой, напоминавшей руку мумии:

- Незачем. Да и благодарен я ему… Герману-то. Если б не он, так и остался б я ссыклом.

- Ну да, теперь зато у тебя все в шоколаде, - не удержалась от шпильки Катя.

Евгений усмехнулся:

- Ну, уж не тебе меня корить, сестренка. Жена вот… да. Ну, да я не виню ее. Чего тут, девчонке тридцати нет, неужто ей из-под меня судно выносить. Ты б вот стала?

Катя пожала плечами.

- Выходила-то за молодого-красивого, а оно вон как… Мазь от геморроя и челюсть в стакане. Няньки первое время все смотреть бегали – не верили, что мне всего тридцать семь.

Катя, не глядя на брата, произнесла:

- Это твой выбор.

Евгений скривился:

- Кто ж мог знать, что эта… работа так быстро ушатает.

- Работа, - хмыкнула Катя. – Скольких ты убил?

- Не помню, - небрежно кинул Евгений. – Зачем мне их помнить. Это не люди, это – учетные единицы. Я ж не со зла их крошил, заказ есть заказ.

- Когда ты… начал стареть? После которого?

- Я думаю, не в количестве дело. В возрасте. Надо было после тридцати остановиться, чуял ведь, что что-то не так. Но все думалось – образ жизни. Попойки, сауны, дороги из кокса… А прижало неожиданно. Утром не смог встать с кровати, скорая, реанимация. Гемоглобин метет плинтус, лейкоциты тоже почти в ноль ушли – все, как тогда, в детстве. Вроде подлатали немного, вышел из больнички, зубов половины нет, анализы как у деда столетнего. Каждое утро смотришь в зеркало – плюс год, плюс пять лет, плюс десять. Врачи руками разводят – похоже на прогерию, но прогерия ведь, как насморк, не настигает. В этот раз, чую, мне не выкрутиться.

Катя достала сигареты из сумочки, подошла к окну:

- Можно, я в форточку..?

Евгений мотнул головой:

- Кури. Так чего пришла-то? Неужто по брату соскучилась?

Катя обернулась и внимательно посмотрела в его серые, выцветшие, как рыбьи бельма, глаза.

1995 год

Десятилетняя Катя не смогла удержать слезы, и они крупными горошинами, обгоняя друг друга, потекли по щекам. Отчим совал ей под нос банку с надписью «мука», говоря тихим свистящим шепотом:

- Это что? Мука, по-твоему?! Я кого спрашиваю? Не слышу!

- С..соль, - заикаясь, еле слышно ответила Катя.

- Почему соль в банке, на которой написано «мука»? У нас что тут, внезапный случай олигофрении у десятилетней девочки?

Катя замирала от ужаса, с тоской думая, что лучше б Герман орал. Когда отчим переходил на шепот, это значило, что он в наивысшей точке бешенства.

- Девочка должна быть аккуратной и внимательной во всем, что касается домашнего хозяйства. Ты согласна, что заслужила порицание?

Катя кивнула, и две крупные капли с ее щек упали на кафель. Герман достал из шкафа щипцы для кипячения белья, положил на стол.

- Клади, - коротко кинул он падчерице.

Та вложила пальцы между палками, верхняя часть щипцов опустилась на ее ладонь, как гильотина. Зажав руку, Герман постепенно увеличивал нажим, глядя Кате в глаза. Слезы продолжали катиться градом, она зажала губу, чтобы не закричать.

- Ты знаешь правила, - тихо произнес Герман и навалился на щипцы.

Правило было одно – не кричать, иначе щипцы показались бы детской игрушкой. Пальцы быстро приобрели малиновый, а потом грозно- бордовый цвет. Катя проглотила готовый сорваться стон, перемигнула слезы. Наконец отчим отпустил щипцы, швырнул их на пол. Банка полетела следом, с песочным шуршанием выплеснулась соль.

- Уберись тут. И не дай бог я еще раз увижу в банке с мукой что-то, не похожее на муку.

Катя, хлюпая соплями, взялась за веник, отчим же, насвистывая Scorpions, вышел. На кухню тут же влетел брат, прятавшийся за косяком.

- Сильно он тебя? Покажи.

Женька взял ее пальцы, осмотрел, подул.

- Да нет, ничего вроде… В прошлый раз больнее было, - Катя вдруг улыбнулась сквозь слезы и обняла брата.

- Ненавижу его… Когда-нибудь я его убью, - прошептал Женька, ероша ее русые волосы.

- Вот блин! – воскликнула Катя, нагибаясь. – Кольцо сломалось!

На полу валялось детское треснутое пластиковое колечко, какие продавались в газетных киосках вперемешку с другим дешевым барахлом. Она снова заплакала, держа в ладошке два кусочки пластика.

Женька повертел уродливое кольцо из кислотно-оранжевой пластмассы с фиолетовой стекляшкой, скупо бросил сестре:

- Да и хрен с ним. Я тебе новое принесу.

А как они радовались год назад, перебравшись из рассыпающегося барака в просторную трехкомнатную квартиру! Больше никаких воплей алкаша Толика, в десятый раз видевшего чертей, никаких наркоманов на трухлявой скрипучей лестнице, крыс размером с некрупную кошку и куч дерьма под окнами, ибо туалета в их халупе отродясь не было. Потолок в комнате барака давно покрылся трещинами, а штукатурка падала Кате на кровать. Поэтому, когда Лилия съехалась с непьющим, вежливым и педантичным Германом, Женька с Катей обрадовались – у них оказалась своя собственная комната, большая и светлая. Отчим купил им двухъярусную кровать, а мама с облегчением вздохнула, обустроив, наконец, отдельную спальню.

Первый звонок прозвенел, когда Герман отчитал Лилию за ложку, положенную в отделение для вилок. Он долго и нудно перечислял причины, по которым ложку нельзя класть ни в какую другую выемку, и Женька закатил глаза и со смешком сказал:

- Блин, это всего лишь ложка. Ерунда какая.

Герман очень тихо и раздельно произнес:

- Больше никаких «блин» в моем доме. Иначе твои губы и язык будут вымыты с мылом.

Женька дернулся было, чтобы возразить, но тогда мать остановила его настороженным взглядом. А мыла он все-таки наелся – в следующий раз отчим без разговоров затащил орущего Женьку на кухню и залил ему в рот жидкое средство для мытья посуды. А заодно и Кате, бросившейся отбивать брата. Лилия замерла, как сурок, глядя на извивающуюся дочь, чьи щеки были перемазаны кислотно-зеленым мылом. И с тех пор не меняла свою отстраненную позицию – возвращаться было уже некуда, крыша у барака к этому времени рухнула. И Герман устроил маленький адок в этой хорошей, просторной, светлой трехкомнатной квартире. Но всегда чуточку не дожимал, как будто кожей чуя ту грань, за которой каждый из них троих мог, не выдержав, сорваться.

Все они вошли в мир под названием «нельзя» - нельзя путать отделения для столовых приборов, нельзя вставать в туалет после отбоя, нельзя не доесть порцию на тарелке, нельзя оставить после себя хоть один волос в ванне, нельзя получить никакую другую оценку кроме пятерки, нельзя, нельзя, нельзя. А вот получить побои можно было в любой момент. Отчим бил умело, не оставляя явных следов на лице и не калеча. Это всегда было очень больно, на пределе, но больно настолько, что каждый из них, стиснув зубы, мог вынести.

Женька с Катей упрашивали мать уйти, но она повторяла, как заведенная:

- Куда? Куда мы пойдем? На вокзале хотите ночевать? В детдом хотите?

Детдом Катю пугал до смерти, и она отступила, смирилась с вечным страхом, как смиряются с безнадежной болезнью.

Отчим не то чтобы много зарабатывал, но в том хаосе, в который погрузилась страна, его талант хорошо и много работать руками был как нельзя кстати. Слишком много остались за бортом инженеров, ученых и служащих всех мастей, и Герман, умевший класть плитку и клеить обои, вдруг оказался лучше многих обеспечен своей булкой с маслом. Лилия, бывшая лаборантка умиравшего в агонии завода, цеплялась за него, как за последнюю соломинку.

Катя подмела пол, вытерла остатки невесомой соляной пыли, пересыпала муку в банку.

- Надо соли купить, - вздохнула она. – Обед скоро, если он увидит, что соли нет…

Женька мрачно молчал, глядя в пол.

- Да пошел он к черту, урод. Я могу в несколько секунд ему башку снести! – он сжал кулаки.

Катя кинула на него испуганный взгляд:

- Жень… Даже не думай…

- Потому что мы окажемся на улице, - монотонно произнес Женька.

- Потому что, - кивнула Катя, хотя дело было не только в этом. – Мама говорила, мы ничего не сможем. Они не женаты по-настоящему, а после его смерти квартира достанется его сестре.

- Да наплевать. Хочу посмотреть, как эта мразь кровью будет харкать. Вспомнит еще эти щипцы – возьму его пальцы и…

- Женечка, пожалуйста, не надо – умоляюще перебила его Катя. – Я не хочу, чтоб было, как тогда.

Женька кинул на сестру быстрый взгляд, и ей показалось, что тени под его глазами стали четче, явственней. Она выронила веник и сделала шаг назад.

Наши дни

Евгений закашлялся, нашарил слабой рукой под кроватью банку, сплюнул мокроту. Прохрипел:

- Совсем разваливаюсь.

- Мне нужна чернота, - вдруг, без предисловий, выпалила Катя.

Евгений начал смеяться, но снова закашлялся, с трудом отдышался.

- Как ты это назвала? Чернота? Как-то по-детски.

- Я про себя это всегда так называла.

- Слушай, как странно, что мы это между собой никогда не обсуждали.

Катя высунула руку в форточку и постучала по сигарете.

- Я боялась, и мама боялась. Мы обе думали, что если об этом говорить, будет хуже. Как будто оно… Ну, материализуется что ли.

Евгений покачал головой:

- Эх вы и дуры… Оно поддается контролю.

- Тебе только так кажется, - вздохнула Катя. – Ты же ничего не помнишь из того случая с Андрейкой. А я помню.

- Что ты можешь помнить? Тебя там даже не было.

Но она помнила. Тот день в бараке, когда Женьке было всего десять лет, а ей – пять.

Тогда дверь в их комнату отлетела и ударилась о стену, и запыхавшийся сосед Толик, натягивая куртку поверх майки, крикнул:

- Лилька, иди быстрей, сына там твоего нашли..!

Лилия вскочила и побежала на улицу как была, в тапочках и халате, ничего не понимая, но уже осознавая, что произошло что-то страшное. Женьку принесли, положив на пальто, соседи по бараку – два сидевших брата, синие от наколок. Он был без сознания, лицо и одежда спереди обильно покрыты засыхающей кровью. Лилия семенила рядом с сыном и, не переставая, кричала, закричала и Катя, увидев мать.

Когда Женьку положили на диван, Лилия бросилась расстегивать куртку, но, раздев его до трусов, обнаружила, что на нем нет ни царапины.

- Это Андрейкина кровь, кажись, - сказал старший из братьев, стремительно бледнея.

Андрейку нашли на пустыре – изломанного, словно кукла-марионетка. Берцовая кость пропорола ткань дешевейших брюк из Детского мира, на подбородке и груди застыла рвота с вкраплениями зубов, руки торчали под неестественными углами. Мать Андрейки, непутевая пьянчужка из соседнего барака, кидалась на Лилию с кулаками, потрясая нечесаным колтуном:

- Сука! Твой бляденок убил Андрюшеньку!

Участковый брезгливо отталкивал похмельную бабенку, увещевал:

- Тонька, уймись! Че несешь-то? Как десятилетний пацан может такое сотворить?

- Все дружки его говорят, они вместе на пустырь ушли!

И это было правдой – Женька, как и другие мальчишки во дворе, дразнили Андрейку – за опустившуюся мать, за нелепую одежду, за вечные сопли под носом. Но у затравленной крысы своя смелость, и однажды Андрейка не выдержал и набросился с кулаками на Женьку. Остальные пацаны кинулись ему на подмогу, но тот остановил их и предложил Андрейке схлестнуться честно, один на один на пустыре, чтоб не помешали и не растащили взрослые. Стайка мальчишек осталась около бараков – чтоб все по-честному и чтоб не было соблазна навтыкать сопливому Андрейке в случае его победы. Когда с пустыря не вернулся ни один из них, пацаны пошли их искать, и нашли окровавленного, без сознания, Женьку и изувеченного Андрейку.

Когда Женька пришел в себя, он ничего не помнил, или, по крайней мере, так говорил. Следователь от него так ничего и не добился, а в бараках перешептывались, что убило Андрейку колдовство – мол, кости будто взорвались изнутри.

После случая с Тонькиным сыном Женька как то незаметно пожух, осунулся. Вдруг осел дома, подолгу торчал у окна, а необходимость проделать короткий путь до общей кухни вызывала у него плаксивость и апатию. Катя все чаще всматривалась в него, чуя какую-то еле заметную перемену. Под глазами пролегли тени, брат престал смотреть ей в глаза, часами сидя в кресле, что-то одними губами бормоча под нос. Катя боялась его взгляда – там, за серыми зрачками поселились тени, и иногда она видела их еле заметное движение. Это бесконечно пугало Катю – ей казалось, брат уходит от них, проваливается в запредельное.

На все попытки матери выяснить, помнит ли он что-то из случившегося, приводили к слезам и истерике. Лилия потащила сына к врачу, который, увидев анализы крови, охнул и прямо из поликлиники направил их в больницу. В детской больничке им сразу сказали – все плохо. Женька угасал – лейкоз не подтвердился, и врачи начали гадать на кофейной гуще, не соображая, отчего падает и падает гемоглобин, и лейкоциты при остальных нормальных показателях. Переливание следовало за переливанием, потом Женька пережил остановку сердца, на пару дней забыл, как говорить, а в одно прекрасное утро вдруг воскрес, весело попросив тарелку манной каши.

И все вернулось – вернулся прежний Женька, твердо и прямо смотрящий в глаза, тот самый брат, что мог навтыкать любому мальчишке за младшую сестру. И вроде все подзабылось, ушло, как старый, ставший смешным в свете дня кошмар. До той самой ночи, до того самого ледяного октября.

- Ты все еще думаешь, что это можно контролировать? – усмехнулась Катя, щелчком отправив окурок в полет. – Посмотри на себя. Это похоже на контроль?

Евгений пожал плечами:

- Чем-то приходится жертвовать.

- Ага. Жизнью, например, - парировала Катя.

Она смотрела в окно, как девушка в саду аккуратно катила коляску с совершенно седой старушкой по заваленной листьями тропинке, чему-то улыбаясь.

1995 год

Катя тихонько кралась по коридору в трусиках и майке, ступая на цыпочках. Мать пересолила суп для ужина, а отчим не дал выпить ни чая, ни воды – «Это все блажь, в супе воды достаточно». Он проследил, чтобы ни Катя, ни Женька не глотали воду из-под крана во время чистки зубов перед сном. Женька, несмотря на жажду, быстро уснул, а Катя, поворочавшись в кровати, не выдержала и осторожно прошла на кухню. Она попила прямо из графина, боясь, что стук стакана разбудит Германа, и уже преодолела путь по короткому коридорчику до их с Женькой комнаты, как глаза ослепил свет. Герман стоял в проеме, ухмыляясь.

- Без стакана, прямо из графина, - глумливо протянул он. – Ну и ну.

Катя замерла, пытаясь пониже натянуть майку.

- Я в туалет ходила… - прошептала она. – Правда.

Заворочалась в спальне Лилия, вышла, заспанно хлопая глазами. Высунулся из своей комнаты Женька.

- Еще и ложь… Ну, хорошо хоть во спасение. Ладно, - сказал отчим. – Пойдемте.

Лилия, испуганно тараща глаза, пошла за Германом, испуганно повторяя:

- Что? Что случилось, Герочка? Они тебя разбудили?

На кухне отчим протянул Кате наполненный до половины графин.

- Пей.

- Я больше не хочу, - тихо проговорила Катя, уже понимая, что наказания ей не избежать.

- … спасибо, папа! Повтори как надо! – отчеканил Герман.

- Я больше не хочу, спасибо, папа, - Катя почувствовала, как рыдания сжимают грудь, горячая влага закипает в глаза.

- А придется. Пей.

Катя сделала несколько глотков, остановилась.

- Дальше.

Катя, давясь, выпила всю воду в графине, но отчим не успокаивался. Он наполнил его снова из-под крана, вложил в руки падчерице.

- Давай.

- Я больше не смогу… Тут много.

Лилия было дернулась:

- Гера, может, хватит? Она все поняла, она больше не будет.

Герман смерил Лилию тяжелым взглядом и она отступила на шаг назад, потухла.

- Пей.

Катя пила и пила большими глотками, чувствуя, как булькает в желудке. Она выпила почти весь графин, и вдруг икнула, наклонилась, и ее стошнило водой.

- Отстань от нее, урод! – брат не выдержал, кинулся к отчиму, и тот легким ленивым движением заехал ему в живот. Женька сложился, захлебнувшись болью, упал на пол.

Катя придумала игру: «Ну представь, что мальчишки тебя дразнят, обзывают, и ты выиграешь, если не разозлишься, не закричишь. На выдержку».

И им это почти всегда удавалось. А в этот раз Женька сорвался – может, его подкосило предательство матери. Она и раньше как-то вяло защищала их, то ли парализованная страхом оказаться на улице, то ли просто уставшая от всего и замкнувшаяся на себе. И сейчас Лилия не мешала «воспитательному процессу», как это называл Герман.

Герман схватил Женьку за шкирку и толкнул в сторону туалета.

- Ложиться с полным желудком воды вредно – отеки будут. Поэтому прошу! – он театрально протянул руки к двери с прикрепленной картиной писающего мальчика. Когда Женька с Катей переехали к Герману, эта картинка их неизменно веселила. Почему-то поначалу она казалась символом уюта и настоящего дома после жуткой уличной будки с дырой, всегда облепленной свежим и засохшим дерьмом.

- На ночь стоит помочиться. Так садись и писай. Пока не пописаешь, никто спать не ляжет.

Катя потянула дверцу на себя, но Герман схватился за ручку с другой стороны.

- Не-не, мы должны убедиться, что все хорошо.

Он распахнул дверь, привлек к себе Лилию и дернул за руку Женьку.

- Я не могу, при всех… - изумленно проговорила Катя. Почему-то из всего, что творил с ними Герман, именно этого поразило ее больше всего.

- Тогда будем стоять всю ночь, - пожал плечами отчим. - А нам, между прочим, завтра на работу.

Катя, прикрываясь рукой, спустила трусы и села на стульчак. Сгорая от стыда, она не могла выдавить из себя ни капли под взглядом Германа. Мать и Женька старательно отводили глаза. Катя зажмурилась, старясь хотя бы так отгородиться от отчима, и представила журчащий ручеек, плеск воды в речке. Но мышцы живота окаменели, и сколько бы она ни напрягалась, ничего не выходило.

- Пожалуйста, - взмолилась Катя. – Пусть лучше будут щипцы! Ремень! Что угодно! Я не могу так! – и она бурно разрыдалась, спрятав лицо в ладонях.

Герман подумал и кивнул:

- Хорошо. Обмен, так обмен – завтра у тебя появится новая обязанность. Все могут идти спать. Спокойной ночи.

Утром, заталкивая учебники в рюкзак, Женька напряженным голосом спросил у сестры:

- Че этот упырь придумал? Какие новые обязанности?

- Не знаю. Пока ничего не говорил, - Катя говорила внешне спокойно, но внутри все дрожало, и где-то на донышке трепыхалась надежда, что Герман все забудет.

Но он не забыл.

Уже вечером в их общую комнату вошел улыбающийся Женька, держа перед собой вытянутые руки со сжатыми кулаками.

- Ну, угадай, в какой руке?

Бледная от недосыпа Катя вымученно улыбнулась и ткнула в правую. Женька раскрыл ладони – на левой поблескивало копеечное колечко из ларька: камешек черничного цвета и простенький серебристый ободок, который уже сейчас выглядел так, будто облезет через неделю. Но Катя обрадовалась, взвизгнула, схватила кольцо, и лицо ее осветила такая детская наивная улыбка, что Женька тоже невольно улыбнулся. И тут же помрачнел – то, как она так легко переходила от грусти к радости, почему-то заставляло его ненавидеть Германа еще сильнее.

В комнату заглянул отчим в добротном домашнем костюме – никаких маек с отвисшим воротом и растянутых треников. Осклабился, показав короткие тупые зубы:

- Пора спать. Катюша, я не забыл, будь готова!

И, блеснув слюной на резце, вышел.

- К чему готова-то? – процедил Женька, косясь на сестру.

- Да не знаю! – Катя сглотнула комок страха. – Он не говорил!

Перед сном они обычно болтали, и Женька свешивал руку с двухъярусной кровати, а сестра отвечала ему пожатием. Но в этом раз все было испорчено мерзким намеком Германа, и они, повозившись, затихли каждый в своей постели.

Женьке снились коридоры их старого барака. Соседи приоткрывали двери, смотрели в щели, что-то шептали. Шелест их голосов был еле слышен, и Женька вслушивался, стараясь не дышать, чтоб собственное дыхание не перебивало их шепот. Но они все шептали и шептали, и Женька вдруг осознал, что слышит их наяву. Он приподнял голову с подушки, похлопал глазами и понял, что снизу доносится возня и приглушенное мычание. Женька перегнулся через бортик и тут же в один прыжок, минуя лесенку, спрыгнул на пол.

Потому что около Катиной постели сидел на корточках Герман, запустив одну руку под одеяло, а второй зажав ей рот, что-то горячечно быстро шептал.

Женька, не помня себя от ярости, схватил отчима за волосы, рванул.

-Ты..! Сволочь..! Это твои «новые обязанности»!

Женькины губы тряслись, он хотел обозвать отчима более отвратительными словами, но от злости не смог вспомнить ни одного по-настоящему грязного ругательства.

Герман, потерявший было равновесие, развернулся, оттолкнул пасынка к диванчику у смежной стены. Нагнулся, и с искаженным злобой лицом занес руку для удара.

Перепуганная Катя, замерев в постели, смотрела, как брат перехватил руку отчима, а тот отчего-то не смог высвободиться. Герман застонал и осел на палас, а Женька привстал, нависнув над ним. В детской вспыхнул свет, и в дверях появилась Лилия с открытым ртом. Катя охнула, потому что из спины Германа выстрелил маленький фонтанчик крови, будто внутри взорвалась пуля. Хлопковая ткань торчала кровавыми шматками. Рядом взорвался еще один багровый гейзер, еще один. Герман дергался, но не кричал, и Катя увидела, что лицо его застыло в кривой маске паралитика-инсультника.

Женька взял лицо Германа в свои ладони и закричал, но Катя услышала его крик где-то внутри головы, понимая, что комнате его не слышно. Женькино еще пухлое, полудетское лицо вдруг вытянулось, синева, словно разлитые чернила, проступила под кожей. Герман засипел, вцепился пальцами в Женькины предплечья, засучил ногами в вельветовых шлепках по полу. Катя, открыв рот, смотрела, как истончились и пожелтели и ноги и руки брата, как плоть прижалась к костям. Ввалились щеки, залились желтухой.

Но самым ужасным были Женькины глаза – из провалов под бровями выглянуло нечто, чью смутную тень Катя видела после случая с Андрейкой. Что-то холодное, совершенно нечеловеческое, как будто с любопытством пялилось изнутри. Пожелтевшие Женькины глазные яблоки распухли, задрожали спермацетной гнойной массой, подернулись бельмами, под которыми шевелилась и пучилась тьма. Отчим перестал дергаться, и, завороженный темным сиянием, широко распахнул веки. На лице его легла покойная гримасой идиота, с губ свесилась нитка слюны. И снова маленькие взрывы потрясли его тело – из рук и ног, торса и головы взлетели крошечные гейзеры крови, бедренная кость вдруг поехала где-то внутри ноги и проткнула кожу, ребра, словно обручи рассохшейся бочки, таранили грудь, вспарывая кожу и майку белыми острыми изломами. Исторгнув из глотки поток крови, он рухнул к Женькиным ногам.

Лилия, открывшая рот для крика, захлебнулась им на вдохе, рука ее замерла на косяке. Женька, ступая непривычно тощими ногами, как на ходулях, подошел к матери, прислонил ладонь к ее щеке. На коже вспух багровый, шершавый, словно от ожога волдырь, лопнул, сочась мутной сукровицей. Лилия была совершенно неподвижна, приклеившись к косяку – жили только глаза, страдающие, залитые ужасом.

На лбу, щеках, носу и шее появлялись новые и новые пузыри, и вскоре лицо матери превратилось в сплошную мясную рану, исторгавшую ручейки мутной слизи. С хрустом лопнула кость, и правая рука повисла плетью. Из-под ночнушки в голубых ромашках упали сгустки крови, и тут же тонкая ткань расцвела алыми пятнами. Наконец, голова Лилии с хрупаньем завалилась назад, позвонки пробились сквозь тонкую кожу шеи, и она рухнула на пол окровавленным мешком.

Брат повернулся к ней, и Катя вжалась в стену, закрыла глаза ладонями. Она почувствовала, как холодные руки касаются ее запястий, отнимают ладони от лица. Перед ее постелью присел Женька – почти прежний. Она отползала от него, мотая головой и выставляя руки вперед.

- Катя, ты что? Ты меня боишься? Это же я!

Катя, наконец, разрыдалась – истерично, с подвыванием и икотой.

- Сестренка, да ты что,ты что, не бойся! Иди ко мне!

Женька обнял ее, хотя она и пыталась отбиваться, прижал к себе, не обращая внимания на то, что пачкает ее кровью. Побаюкав сестру в объятиях, он отстранился, посмотрел в распухшее от слез лицо:

- Давай, одевайся… Пошли.

- Куда? – прорыдала Катя.

- В милицию. Ты видишь, что случилось? Кто-то убил наших родителей.

А потом был мокрый тротуар, редкие машины, некоторые останавливались:

- Ребят, что случилось? Помочь?

И любящий брат рядом, который вел ее, держа за руку, и меж их ладонями засыхала кровь.

Наше время

Катя вернулась на стул, подперла щеки руками. Евгений приподнялся на кровати, подложив под спину подушку.

- Когда я маленькая была, мы с девчонками чертили на асфальте классики, и некоторые клеточки раскрашивали. Эдак вразнобой – пустая клеточка, раскрашенная, раскрашенная – путая, пустая, раскрашенная. После этого… этой ночи, ты стал как эти клеточки. Смотрю на тебя – мой брат. А еще через секунду словно окна закрываются, и в твоих глазах – снова чернота.

Евгений смотрел на нее из-под набрякших, полуопущенных век.

- Эта, как ты называешь, чернота спасла тебя от полоумного психопата, сестренка.

Катя глянула на него сбоку:

- Я уж теперь не знаю, что лучше. Психопат или… это. Ты ведь даже отчество поменял, стал Германовичем.

Евгений довольно крякнул:

- А что? Показалось, будет забавно. Заберу и жизнь, и имя.

- Вот-вот, - откликнулась Катя. – Ты и забирал, забирал. Воспиталку ведь ты убил?

- Конечно, - безразлично ответил Евгений. – Достала, все пыталась тебе диагноз впаять. Ну, куда бы ты потом пошла после детдома с припиской «умственная отсталость»?

Катя помолчала, побарабанила по клеенке на тумбочке отполированным ногтем.

-Мама как-то говорила, что она вроде как в медицинском эксперименте участвовала. Думаешь, это могло как-то…

Евгений хрипло рассмеялся.

- «Эксперимент»! Лосьон для тела они там тестировали, тоже мне эксперимент. Нет, экзерсисы нашей придурошной мамаши тут ни при чем. Оно просто выбрало меня. Не знаю почему, когда и как. И выбралось наружу тогда, когда сочло нужным.

- Выбралось... Оно не просто выбралось, оно все заменило. Что бы ты ни говорил, чем бы ни занимался, я видела только его. Оно смотрело из твоих глаз, твоими глазами. Ты думаешь, я не видела, что ты ждешь еще одной такой возможности? Да я тебя боялась больше, чем Германа!

Старик улыбнулся холодной улыбкой, показав ровные безжизненные пластиковые зубы.

- Оно давало мне все. Знала бы ты, какой это кайф был – выпускать его. Ни один наркотик не сравнится… Только со временем надо было чаще… и больше.

Катя вздрогнула и отвела глаза.

- Так кого надо убрать, сестренка? – неожиданно спросил Евгений.

- Почему ты решил, что мне надо кого-то убить? – криво улыбнувшись, сказала Катя.

- Иначе ты бы не пришла. Ты ж меня боишься. Так что?

Катя помялась, сглотнула.

- Мой первый муж, Олег…

- Да помню, сволочь еще та. Мама папа интеллигенты, не нам чета, вшивой детдомовской гопоте. А я тебе говорил, ты еще увидишь, как из него говно прет.

- Он не отпускает Варю.

- Куда?

- Никуда. На отдых ехать за границу ехать – валяюсь у него в ногах. Унижаюсь, и плачу, плачу, плачу. Вадик пока не знает, сколько денег я бывшему в глотку сунула за дочь. А сейчас Вадику предложили хорошую должность в Германии, очень перспективно. Мы хотим переехать совсем на будущий год. А этот… уперся. Ни за какие деньги не отказывается от отцовства. Понятно – такую дойную корову потерять. Помоги мне, Женя!

Евгений снова засмеялся своим надтреснутым сиплым смехом.

- Понятно, убивать плохо, но если бывшего – то хорошо. Двойные стандарты. Молодец, уважаю.

Катя похрустела пальцами. Спросила:

- Помнишь вишню около барака? Мопс ее все охранял, почему-то считал, что она принадлежит ему, а мы с нее ягоды таскали.

- Ну...?

Мопс был толстым пожилым мудаком, который не по-детски бил по заднице, если ловил кого-то, кто рвал ягоды с «его» дерева. Хотя деревце он не сажал и не ухаживал за ним, оно просто росло возле его окна. Тогда Катя увязалась с пацанами за вишней, и именно она замешкалась у штакетника, когда Мопс высунулся из-за занавески и ту же исчез. Мальчишки быстро дали деру, а Катя, зацепившись колготками за занозистый забор, упала в траву. Женька кинулся обратно, когда увидел, что сестренка неуклюже поднимается в палисаднике. Когда он рывком поднял ее за руку, то увидел, что она улыбается.

- Помнишь, ты спросил, почему я улыбаюсь?

- Не помню. А почему ты улыбалась?

- Мне было смешно, что я не могу подняться. Я знала, что Мопс сейчас выйдет из подъезда, но так была уверена, что ты меня спасешь, что даже не испугалась. Я всегда так тебе верила.

- Да чего ты меня уговариваешь. Я все сделаю, сестренка, - Евгений осторожно вытянул ноги под одеялом, застонал, поморщился.

Катя сунулась было его обнять, но он уклонился:

- Ты спасибо еще скажи за братскую услугу.

Говорить было больше не о чем. Катя завела было дурацкий фальшивый разговор об интернате, о лавочках около пруда, но Евгений махнул рукой:

- Иди уже. Нечего тут делать молодым красивым девкам. Тут все мертвое давно.

В осеннем парке Катя остановилась, снова вынула сигарету. Подняла глаза, ожидая, что брат проводит ее взглядом, но в окне было пусто. Она постояла, глядя на новые деревянные лавки, бросила сигарету и уже хотела идти к выходу, когда увидела в окне второго этажа лысую голову Евгения. Опираясь на подоконник, он неподвижно смотрел на сестру. Катя вынула из-за ворота цепочку, на которой болталось дешевое уродливое колечко – серебристый облезлый ободок и черничного цвета глазок, поболтала им в воздухе. Вряд ли брат с такого расстояния мог увидеть, что она показывает, но он вдруг улыбнулся и прислонился лбом к стеклу.

Ползун

Антон осторожно принял из рук жены тарелку, исходящую паром, с удовольствием зачерпнул густого рубинового борща. Люда готовила отлично не в пример его матери, у которой все супы варились по принципу «щи – хоть портянки полощи». И это тоже стало камнем преткновения в ее отношениях с невесткой.

- Все жирное, нажористое, – ворчала мать. – Людмиле не мешало бы хоть немного почитать на тему здорового питания.

Антон старался сдерживаться в такие моменты, старательно поджимая губы, и радовался, что сама Люда никогда не обижалась на свекровь, легко и весело переводила все в необидные шутки.

- А Катюха чего, с осени закормленная? – спросил он, дуя на борщ.

Дочь к ужину не вышла, и Люда не поставила для нее тарелку.

- А! – махнула рукой жена. – Переходный возраст! Влюбилась, может. Заперлась в своей комнате, как из школы пришла, сказала, не голодная.

После ужина Антон подошел к двери Катиной комнаты, деликатно постучал согнутым пальцем по косяку:

- Эй! Дщерь! Тебя тут дожидается кастрюля борща!

Скрипнул диван, послышалось тихое бормотание, но дверь так и не открылась. На заднем фоне еле слышно играла музыка – ему показалось, что-то заунывное, вроде церковного хорала. Антон снова занес руку, чтобы постучать, но тут же передумал. Люда скорее всего права, пятнадцать лет – самый тот возраст, когда любая ерунда воспринимается, как трагедия. Последнее время дочь стала молчаливой и необычно тихой, подолгу сидела в ванной, перестала приводить подруг. И сколько он ни пытался вывести ее на разговор, отводила глаза и бормотала: «Все нормально, пап».

В гостиной Антон щелкнул пультом, упал в плюшевые объятия бежевого дивана.

- Мама твоя приходила сегодня, – сказала Люда, присаживаясь рядом с тарелкой порезанной хурмы.

- Ммм, и что..?

- Без звонка, без ничего. Начала рыться в твоих вещах, сказала, что я плохо стираю и глажу, и ей срочно нужно все перестирать и перегладить.

- Господи боже…

- Да я рукой махнула – ради бога, стирайте, мама, и гладьте на здоровье. На прощанье она сказала, что я испортила тебе жизнь. Я чуть не добавила «и забрала его лучшие годы»!

Люда беззлобно рассмеялась, и Антон приобнял ее за плечи. Он был благодарен, что жена не умножала эти склоки и гасила любые скандалы на корню – у нее был необыкновенно легкий характер. Она, как мультяшная фея, все в его жизни делала простым и беззаботным. Незаметновела хозяйство без надрыва в духе «я все тут одна делаю!»; неплохо зарабатывала, ведя бухгалтерию нескольких небольших фирмочек; гасила скандалы с его матерью, обладательницей тяжелого неуживчивого характера. Единственное, что Людмила не прощала свекрови – это ее попытки приобщить Катю к религии. Жена была сторонницей осознанного выбора и считала, что воцерквиться можно только в зрелом возрасте, поняв и испытав многое в жизни. Мать Антона же выполняла все положенные ритуалы: постилась, причащалась, ходила каждую неделю в храм и проедала плешь и сыну, и невестке, обещая все кары небесные для них, безбожников. Антон верил вяло, без искренней погруженности в религию. Все, что делало его счастливым, было здесь, в небольшой трехкомнатной хрущевке с крошечной ванной и тесной кухней, а не где-то там, в недосягаемых небесах.

К дочери он был сильно привязан, жену просто обожал и нешуточно ревновал ее, ибо к покладистому характеру Люды прилагалась еще и яркая внешность заметной красавицы. Иногда Антон жалел, что дочка не пошла внешностью в маму, а была его точной копией – с носом уточкой и простым скуластым лицом среднего россиянина.

- Слушай, чего с Катюхой-то?

- Пока она была в школе, я потихоньку посмотрела в ее комнате… Никаких пакетиков с каким-нибудь дерьмом. В компе пошарила, переписки с подругами посмотрела – обычная подростковая болтовня, мальчика какого-то новенького они все обсуждают. Я тебе говорю, влюбилась!

- Ну, может быть… – Антон взял кусок хурмы, и рот его наполнился сладким тягучим соком. – Слушай, елку может пора убрать? Середина января все же.

***

Проснулся Антон без будильника в темноте, и не сразу понял, что его разбудило. С кухни доносилось звяканье и бормотание, и он, посмотрев на мирно посапывающую жену, поднялся и спустил ноги на пол. Прошел по маленькому коридорчику на кухню, увидел Катю, сидящую в пижамной маечке и трусиках на табуретке. Она, сложив руки на столе, раздирала предплечья ногтями и бормотала:

- У меня слишком плотное тело. Жесткое тело! Я должна быть помягче! Я жесткая!

Локтем Катя задевала сахарницу, в горле которой болталась и звякала серебряная ложечка.

- Катюня… - пробормотал Антон, которого прошиб холодный пот.

Дочь повернулась к нему:

- Я жесткая, ты что, не видишь?! Ползун! Ему не нравится!

Она схватила сахарницу и сунула в рот полную ложку сахарного песка. Потом еще и еще, крупинки посыпались на пол. Сзади послышались шаги, Антон обернулся – на Катю смотрела огромными, расширенными от ужаса глазами жена.

Утром никто из них не пошел на работу. Бледная Люда варила кофе, он сидел за столом, крутя пустую чашку. Катя все еще спала – жена напоила ее успокоительным после того, как перебинтовала вдрызг расцарапанные руки.

- Это уже ни хрена не спишешь на подростковый возраст, – угрюмо сказал Антон.

Люда ловко подхватила с огня турку, в которой поднималась плотная ароматная пена:

- Мы покажем ее врачу.

- Если она согласится пойти в психушку.

- Мы можем никуда ее пока не тащить, а пригласить спеца на дом. У нас сотрудница одна есть, Тамара. У нее дочь в медицинской сфере работает, у той куча полезных знакомств. Думаю, порекомендует кого-то дельного и не слишком болтливого.

Катя проснулась жутко голодной и очень удивилась, когда увидела свои забинтованные руки. Люда обтекаемо, без подробностей рассказала дочери, что та травмировалась во сне и у нее случилось что-то вроде небольшого приступа летаргии. Дочь это развеселило:

- Боже, я что, ходила во сне? Вот это жесть! А лбом об стену не стучала?

Жена Антона связалась со своей знакомой и после серии перекрестных звонков договорилась о визите практикующего психиатра с двадцатилетним опытом. Катя совершенно не возражала против визита врача – ситуация с летаргией ей казалась забавной и совсем не опасной. Но когда Антон сказал, что в школу она временно ходить не будет, в глазах ее промелькнула тревога:

- Что, так все плохо? Что я, блин, наделала ночью?!

В отсутствие жены и дочери Антон обыскал детскую, особенно внимательно осматривая все мелкие пакеты и сомнительные свертки. Ничего, хоть сколько-нибудь похожего на запрещенку, не нашел. Полистал скетч-бук – дочь неплохо рисовала – обычные для подростка сюжеты с котами, собаками и большеглазыми девочками.

В верхнем отделении шкафа, за стопкой маек и домашней одежды он обнаружил обувную коробку, наполненную детскими игрушками, которые были Кате давно не по возрасту: погремушки, фигурки животных из плюша, была даже резиновая уточка для ванной. Бок одного плюшевого голубого слоненка был запачкан засохшей глиной. И хотя ничего не было странного в том, что дочь хранила игрушки из далекого детства, Антону показалось это странным. Он показал коробку жене тайком от дочери, и та, покрутив погремушку, сказала, что это не Катины вещи:

- Я все ее погремушки выкинула давно или раздала, а такие плюшевые и не покупала никогда, Катя их не особо любила.

Она вынула игрушки из коробки, внимательно осмотрела каждую и у плюшевой свинки поковыряла ногтем крошечную дырку в задней части. Засунула палец внутрь, покопалась в синтепоновых внутренностях, вынула крошечную записку, на которой аккуратным Катиным почерком была написано – «Мальчик в зеленой коляске в парке. Почти не плакал». Они прощупали и потрясли остальные игрушки, но больше ничего не нашли. Люда потрогала дно коробки, поддела картон сбоку и вытащила плотно уложенный лист, под которым оказалось еще несколько записок. Антон взял парочку, прочитал: «Девочка во дворе, голубой сарафанчик, орала как резаная», «Толстая некрасивая девочка, вцепилась, еле вырвала».

- Елки-палки, она что, отнимала у детей эти игрушки? – проговорила Люда, посмотрев на него большими испуганными глазами.

Коробку они положили обратно в шкаф и ничего не сказали Кате. Последующие несколько дней прошли спокойно – дочка больше не чудила, не вредила себе и с удовольствием ходила по кино и кафешкам, куда ее водили родители. Антон с Людой решили развлекать Катю и приносить ей позитивные эмоции, как советовали многочисленные статьи по психологии подростков в сети.

***

Психиатр, которого нарекомендовала знакомая, оказался по-голливудски красивым мужчиной средних лет, одетый не без щегольства.

- Гордеев, – сухо поздоровался он.

Гордеев внимательно выслушал рассказ Люды об ужасной ночи и коробке с игрушками, не выразив ни единой эмоции.

- Вы уже надумали себя наверняка всего, – кивнул он.

- Конечно, доктор! А вы бы как реагировали? – со слезами в голосе ответила Люда.

- Симптоматика конечно настораживающая, но у подростков такое может быть и без серьезных диагнозов. Гормональная буря, перенапряжение по учебе… В общем, паниковать пока рано.

Гордеев постучался к Кате, и услышав слабое «да», вошел. Люда хотела было подслушать, прислонив ухо к двери, но Антон утащил ее на кухню, сделав страшные глаза.

Психиатр вышел минут через сорок, подсел к ним, разложив свои записи на столе.

- В общем и целом диагноз я пока поставить не могу, надеюсь, вы это понимаете. Окончательные выводы можно будет сделать в стационаре, куда я вам настоятельно рекомендую определить девочку. Из того, что мне сильно не понравилось – она продолжает твердить о ползуне, и для того, чтобы понять, является ли ползун полноценной галлюцинацией, необходимо наблюдение в больнице. Кроме того, есть небольшие проявления дурашливости, не свойственной ее возрасту, что дает возможность думать о…

В голове Антона зашумело, и он с трудом ухватывал отдельные фразы психиатра – «гебефеническая симптоматика», «продуктивные расстройства», «амбивалентность».

- Мы должны отдать ее в психушку? – упавшим тоном спросил он.

- Я бы не стал так называть стационар, но да, именно это вам и нужно сделать, – кивнул Гордеев.

- Нет, нет, - вырвалось у Антона, и он посмотрел в испуганные, расширенные глаза жены. – Ей же всего пятнадцать. Как она там будет одна, среди всех этих психов! Да и потом, вы же не уверены, что она… сумасшедшая.

- Да, я не уверен на сто процентов в наличии серьезной психопатологии.

- Тогда, может быть, это как-то можно вылечить дома? – промямлила Люда.

Антон поразился, какой жалкой и пришибленной выглядела жена – куда делась ее железобетонная твердость и спокойная уверенность!

- Затруднительно. Я бы сказал – невозможно, – отрезал Гордеев.

- Нет, – решительно произнес Антон. – Мы не отдадим ее в дурдом. Нашу девочку… В дурдом!

- Что ж… Это ваше решение. Пока рекомендую понаблюдать за дочерью, снизить все учебные нагрузки, по возможности – взять больничный. Записывайте все, что вам покажется странным и тревожным, особенно если она вдруг изменит свои обычные вкусы, привычки и образ действия. Следите за сном – как быстро на засыпает, сколько спит. Пока я вам пропишу вот это… – Гордеев вынул из своей сумки листочек с ручкой и принялся строчить на нем мелким почерком. – Эти препараты – не антипсихотики, не являются серьезными лекарствами, требующими приема под наблюдением врача. Снизит тревожность, мягко расслабит, но не более. В общем, смотрите, будьте начеку, если что – звоните мне. Ну, или в скорую, если симптомы станут угрожающими.

***

От школы они Катю освободили, следуя совету психиатра не нагружать девочку учебой. Антон ожидал, что ее это испугает и дочь только уверится в наличии у нее серьезных проблем с головой. Но Катя обрадовалась неожиданным каникулам, снова начала болтать с подругами по телефону, смотрела сериалы и гуляла по торговым центрам с матерью, выпрашивая себе все новые и новые обновы. Рисовала в скетч буке, который Антон иногда просматривал, но не находил ничего тревожного. Рисунки были милыми – кавайные кошечки с румянцем на пухлых щеках, толстолапые щенки и большеглазые жабы с неизменной подписью «Это среда, мои чюваки». Антон взял административный, Люда, как основной добытчик, продолжила ходить на работу.

Так прошло пару недель, и жена начала поговаривать о возвращении дочери в школу:

- Она так сильно отстанет. Я говорила ей делать домашку хотя бы, но она забила на все.

- Ну еще бы, – усмехнулся Антон. – Ты б на ее месте что предпочла – с подружками встретиться или корпеть над алгеброй?

- Я любила учиться, – странным напряженным голосом сказала жена. – Всегда много читала.

- Да ладно, все подростки одинаковые. Все ж давай еще недельку подождем, и если все будет хорошо, то будем считать, что у Кати был странный эпизод летаргии, помноженный на замотанность по учебе.

Позвонила мать, и Антон позорно прокололся – когда она спросила про Катю, вскользь произнес «ну вот когда в школу вернется..!» Сказал, замер и едва не застонал от досады.

- Что значит вернется? – сделала стойку мать. – А сейчас она что, не учится?!

- Каникулы же, мам, – нагло соврал Антон, надеясь, что мать уже не помнит, когда в школе наступают каникулы.

- Что? Какие еще каникулы в конце января? Ты меня что, за дуру держишь?!

Антону пришлось рассказать о случившемся, значительно смягчив краски и о многом умолчав. По его словам выходило, что Катя стала ходить и разговаривать во сне.

- Вот я так и знала! Так и знала! – взвилась мать. – Это вам за то, что безбожники! А Людка твоя..! Чертиха в юбке! Это вам за нее кара!

Антон закатил глаза и попытался свернуть разговор, но мать уже было не остановить. Она сыпала оскорблениями и проклятиями, сулила им всем скорую смерть, жалела Катю, которую угораздило родиться у таких ни к чему не годных родителей. В конце концов она выторговала у Антона обещание сводить внучку в церковь. Антон знал, что походы в храм доставляли Кате удовольствие – но вовсе не потому, что дочь сильно веровала, просто ей нравилось золото окладов, благостная гулкая тишина, вся эта атмосфера мистической таинственности. Поэтому он решил не препятствовать, но резко сказал матери, что он пойдет вместе с ними и это не обсуждается.

***

В храм собирались тайком от Люды – дочь подхватила игру в конспирацию. Отправились к вечерне, хотя мать Антона настаивала на литургии, которая начиналась рано утром и на которой Катя могла бы причаститься, но утром они не смогли бы уйти тайком от Люды.

Народу вечером было немного, с десяток старух и недовольный чем-то сивый дед с бородищей до груди. Мать Антона крестилась истово, кланялась низко, не забывая шпынять внучку и указывать, какие должны быть поклоны и как сложить персты для крестного знамения. Катя бабке не перечила – у нее был такой же легкий незлобивый характер, как у Люды – но больше стреляла глазами на солею, где задушевно пели несколько хористов. Среди певчих был молодой парнишка лет семнадцати, и он, увидев Катю и ее внимательный взгляд, смутился и покраснел, как свекла. Пахло густо ладаном, священник в своей блестящей парче раскачивал кадилом, распространяя ароматный дымок. В зале царил уютный полумрак – уже свечерело, и церковь освещали в основном многочисленные свечи. Антон крестился и кланялся, сбоку взглядывая на дочь. Лицо ее, освещенное мигающим светом свечи, казалось наивным и полудетским, и не было ни намека на ту сумасшедшую, невозможную Катю, которую он видел ночью на кухне.

Когда они, возвращаясь из храма, подходили к дому, позвонила жена, и Антон соврал, что они гуляли в парке и катались на горках в ледовом городке. Катя была совершенно спокойной и веселой, с аппетитом умяла свою порцию картошки с мясом и попросила добавки. Уже поздно вечером, когда она ушла в душ, Антон сказал жене, что в понедельник отправит дочь в школу. Он потянулся к тарелке с нарезанным с сыром, и в этот момент раздался истошный вопль из ванной. Они вскочили и, столкнувшись плечами в узком проеме, бросились к Кате. Люда рванула дверь, и Антон увидел, как дочь, одетая в пижамные штаны и майку, изо всех сил упирается ладонями в край раковины. Катя завизжала:

- Папа! Он меня схватил, он там!

Антон увидел, что пряди ее влажных волос исчезали в сливе, натянутые так сильно, что Катя едва удерживала голову над краем раковины, из всех сил напрягая шею и спину. Он бросился к дочери и ухватил волосы у самого слива, рванул на себя. Но пряди не поддались ни на миллиметр, напротив, волосы затянуло в отверстие еще на пару сантиметров.

Катя орала, Люда суетливо толкошилась сзади, зачем-то совала ему полотенце. Он крикнул жене:

- Тащи ножницы!

- Папа, он там, он в трубах! – вопила Катя, пытаясь упереться ногами в стойку раковины тюльпана.

Волосы ее были протянуты во всех шесть отверстий слива, будто кто-то их туда аккуратно затолкал. Одна прядь вдруг ослабла и выскочила, и Антон увидел в круглой дырке кончик пальца. Толстого, отвратительного пальца с широким грязным ногтем. Палец ткнулся в отверстие, но не пролез, поскреб металлическую поверхность изнутри. Катя взвыла от ужаса, и Антон сам чуть не выпустил ее волосы, которые отчаянно тянул в свою сторону. Сзади сунулась жена, протянула ему ножницы:

- Держи!

Антон защелкал лезвиями, и Катя, упиравшаяся всем телом в раковину, по инерции едва не отлетела к двери. Она выскочила из ванной, убежала к себе в комнату и забилась в угол кровати. Люда бросилась за ней, и через пару секунд Антон услышал рыдания дочери и утешающий голос жены. Сам он не торопился к Кате – внимательно осмотрел слив, принес с кухни палочки для суши и потыкал в отверстия. Ничего. Пошарил глазами по ванной и едва удержал вскрик – из ячеек вентрешетки свешивалась темно-русая прядь Катиных волос. Антон невольно перекрестился, правда, вместо молитвы с губ едва не сорвался ядреный матерок. Поднял махровое полотенце с пола и уже хотел выйти, когда увидел на зеркале широкую полосу, словно кто-то намазал поверхность маслом. Антон осторожно потрогал стекло кончиком пальца, понюхал – пахло канализацией, тухлыми забытыми тряпками, какой-то тошной мерзостью, которой воняет в квартирах одиноких брошенных старух. Он протер зеркало полотенцем, бросил его в корзину для белья и вышел.

Катя плакала на груди у жены, и та гладила ее по спине и шептала что-то ласковое и бессмысленное.

- Катюня, что это было? Кто тянул тебя за волосы?

- Ползуууун! Ползун! – ответила дочь, заикаясь от долгого плача.

- Кто это?

- Я не знааааю! У него нет ног, он ползает на руках!

- О боже, – Люда покачала головой. – Антон, хватит. Не надо сейчас об этом. Иди чайник поставь, Катюне нужно выпить чаю с мятой.

После того как дочь заснула, всхлипывая даже во сне, они долго ругались вполголоса на кухне. Антон пил крепкий кофе, Люда налила себе рюмку коньяка.

- Антон, это уже не игрушки! У нее серьезные проблемы. Стационара не избежать!

- Какие нахрен проблемы? Ты видела, ее волосы были в сливе?!

- О боже, ты-то не начинай! Да, они были в сливе, и что? У нее длинные волосы, когда она стояла около раковины, они вполне могли попасть в дырки.

- Но ее там что-то держало, ты же видела!

- Я видела только, как она упиралась в раковину, уверенная, что ее там что-то держит. У нашей дочери галлюцинации!

«Но у меня-то нет галлюцинаций», – хотел ответить Антон, но промолчал. Он точно видел палец, но двое сумасшедших в одной семье – это как-то слишком.

Они долго спорили, и у Антона не было аргументов против доводов жены. Остановились на том, что в понедельник Люда звонит Гордееву, и они госпитализируют Катю в психиатрическую больницу. Препятствовать этому Антон не будет.

***

У Антона оставалось три дня до означенного понедельника, и утром, когда жена ушла на работу, он позвонил матери и спросил, не знает ли она кого-то из православной церкви, кто имеет дело с изгнанием всякой нечисти. Мать тут же принялась выспрашивать, зачем ему это нужно, но Антон держался стойко – обтекаемо сказал, что у некоего знакомого возникла проблема. И как мать ни билась, он ничего не рассказал про происшествие в ванной. Мать продиктовала ему контакты священника, отца Викентия, занимающегося отчитками, то есть православным экзорцизмом, и дала ему самую лестную характеристику.

Служил Викентий в селе Гуменки за полтораста километров от города. Антон задал несколько запросов в сети, но кроме сайта нужного ему храма, ничего о священнике не нашел.

Катя сидела в своей комнате перепуганная, прижимая к груди плюшевую подушку. В ванную она отказалась заходить и умывалась и чистила зубы на кухне.

- Мама мне не верит, – сказала она, устремив на Антона красные воспаленные глаза. – Она считает, что я сумасшедшая.

- Нет, что ты! Никто не считает тебя сумасшедшей! – уверил ее Антон и едва не поморщился от своего фальшивого тона.

- Я его видела. Он полз по зеркалу. У него нет ног, – еле слышным шепотом сообщила Катя. – А потом он залез в трубы, хотел и меня затащить.

- А почему, Катюнь? Зачем ты ему?

- Не знаю. Но ему нужна именно я и никто другой.

Антон обнял дочь и погладил по плечу, едва не заплакав от жалости к ней. Такая беспомощная, перепуганная…

- Давай кое-что попробуем..?

Он рассказал ей об отце Викентии и отчитках, думая, что она с презрением отвергнет помощь какого-то попа – верующей Катя никогда не была. Но глаза дочери вопреки его ожиданиям загорелись надеждой, и она поддержала его решение ехать немедленно в Гуменки. Звонить Люде он не стал, уверенный, что жена его не поддержит.

Когда они выехали из города, пошел мелкий, больше похожий на пыль снег, отсвечивая алмазным блеском в лучах солнца; заметно похолодало. По дороге Катя безучастно смотрела в окно на укрытые белым елки и на все попытки отца втянуть ее в разговор отвечала вяло. Она немного оживилась, когда Антон остановил машину на заправке и купил ей капучино с ореховым сиропом.

- Мама ругаться будет, – вдруг сказала она, допивая остатки кофе.

Антон пожал плечами:

- Прорвемся.

- Пап… мне страшно. Это совсем как в фильмах ужасов. Но в фильмах даже забавно, не настоящий страх, какой-то игрушечный. А тут…

Катин лоб на мгновение сморщился, но она не заплакала.

- Дочь, я не знаю, что это за урод был там, в канализации. Но я до Папы Римского дойду, если надо будет, чтоб оно свалило обратно в свою преисподнюю или откуда оно там!

Катя несмело улыбнулась, и Антон тронул машину.

В Гуменки они попали ближе к вечеру, когда за окном автомобиля начали сгущаться сумерки. Село оказалось довольно большим, с хорошими, добротными коттеджами на центральной улице. Мать посоветовала Антону обратиться к женщине по имени Наталья – она привечала богомольцев, которые приезжали к отцу Викентию издалека, сдавала им комнаты и кормила за отдельную плату. Он нашел нужный дом и договорился о постое с Натальей, пожилой полной женщиной с круглыми пухлыми щеками. Она, не спрашивая, принесла Кате чаю с блинами и велела Антону тотчас же идти с храм – там как раз происходила очередная отчитка бесноватых.

Церковь была бревенчатая, будто игрушечная, с окнами в резных наличниках и небольшими куполами-луковками. К удивлению Антона, народу в зале оказалось много, но, как водится, большинство пожилые. Около священника дергалась пожилая женщина с гладко зачесанными седыми волосами, платок ее сбился на шею. Она тряслась крупной дрожью, приподнималась на цыпочках и ударяла пятками в пол. Руки она прижала к груди, оттопырив локти, будто курица, и кудахтала.

Священник, крупный мужчина с короткой черной бородой с проседью, окропил ее святой водой, махнув в лицо кистью, и женщина закудахтала быстрее. Викентий приложил наперсный крест ей к голове, начал читать молитву, и тетка неестественно тонким голосом запричитала:

- Ахххх-хаа, лезет, лезет из живота наверх! Лезет, все нутро исцарапал! Не трожь кишки мои, кишочки, не трожь! Не троооожь!

Теткино лицо дергалось в гримасах – он вращала глазами, высовывала язык, плевалась, выдвигала вперед нижнюю челюсть, показывая желтые лошадиные зубы. Священник, не выказывая никаких эмоций, ровным голосом читал молитву.

Поле кудахтающей тетки к Викентию подошел парень, который, как только священник плеснул в него святой водой, начал выкрикивать одно единственное слово:

- Дранка! Дрррранка! Драааааанкааа! Дранка-дранка-дранка!

Потом была еще одна возрастная тетка, закутанная как капуста, в несколько пуховиков и теплый платок. Она упала перед священником на пол и начала кататься, охая и стеная, будто в роликах для взрослых.

Антон поморщился, глядя на весь этот цирк, и отошел ближе к притвору и входной двери, ожидая, когда закончится сеансы экзорцизма.

Когда изгнание бесов закончилось и прихожане потянулись из храма, Антон подошел к священнику. Около него терлась сухая старушка и что-то быстро и непонятно говорила, шлепая губами. Священник с досадой буркнул:

- Подите домой, Евлампия Кузьминишна, подите. Грехи я вам отпустил, не наговаривайте на себя лишнего. Суету попусту разводите, Бога гневите.

Старушка перекрестилась и посеменила к выходу.

- А у вас какое дело? – устало спросил священник.

- Я приехал к вам по рекомендации. Мне посоветовали…

Викентий посмотрел на него поверх очков и кивнул в сторону:

- Давайте присядем, поговорим.

Они сели на лавочку около входа, рядом с большим баком для святой воды, и Антон, краснея и отводя взгляд, рассказал, что произошло с дочерью. Священник потер бороду костяшкой пальца, когда Антон закончил, задумчиво протянул:

- Мда… интересно. Говорите, психиатру показывали… Что ж в больницу не пробовали?

- Да какая, блин, больница! Палец там был, в сливе! Палец!

- Со страху-то всякое могло примерещиться… Вы ж сами сказали – за дочь переживаете, нервничаете, стал быть.

- Вы же священник! Вы должны верить в…

Антон запнулся.

- В одержимость? – усмехнулся Викентий. – А я и верю. Только за всю свою жизнь я этой одержимости и не встречал. Почти.

- Как это? А вот сейчас что было? Тетки эти вон... Кудахтали.

- Кудахтать-то кудахчут, мноооого чего вытворяют, такой срам порой бывает. Только я же ее вижу, одержимость-то. Меня не обманешь. Я одержимым в лицо не могу смотреть. Вроде вот они – глаза, рот, нос, а все расплывается, как на картинах Пикассо. И за всю свою жизнь я эдакое видел всего два раза. Первый раз на улице парнишку встретил, сначала понять не мог, с катушек я слетел, что ли. Он мимо меня прошел, я оглянулся, смотрю – к затылку и шее присосалось что-то темное, вроде большого черного слизняка, и пульсирует, надувается. А потом как-то ко мне девушку привели причащаться, бабушка ее говорила, неладное с девкой творится. Вот то же самое у нее было – лицо как из осколков собрано, а сзади какая-то дрянь сосет. Я тогда сам им предложил обряд провести, еле уговорил. И не ожидал, что у меня получится. Как начал молитву читать, эту дрянь как судороги сжали. Извивается, орет девчонкиным ртом. Но отвалилось быстро, я его святой водой полил, оно и издохло.

- А эти, из кого вы сегодня бесов изгоняли? Они что?

- Кликуши, – с досадой махнул рукой Викентий. – Истеричность, экзальтированность, помноженные на жажду внимания.

- Зачем же вы тогда этот цирк устраиваете? – поразился Антон.

- Потому что у каждого человека своя функция. Я – врачеватель душ, а у них она всяко нездорова. Да и если я им откажу, другого батюшку найдут и будут одолевать. А так я молюсь за их грешные души и их к этому приобщаю. Да и понял я за свою долгую жизнь, что не стоит быть слишком строгим к людям… Все мы слабы, и всем нам нужна поддержка. А им это помогает.

Священник протяжно вздохнул.

- В общем, сын мой, приводи девочку свою завтра после литургии. Прихожане разойдутся, ты и приводи ее. Представление устраивать не будем, по-тихому все сделаем.

Люда позвонила, когда он наворачивал густую куриную лапшу, которой их потчевала Наталья. Увидев на дисплее ее аватарку, Антон набрал в грудь воздуха и приготовился к неприятному разговору. Люда рвала и метала, узнав, зачем и куда он увез Катю, потом взывала к его критическому мышлению и наконец обматерила свекровь:

- А то я не понимаю, по чьей указке ты туда поехал!

Антон стоял на своем – они не уедут из Гуменок, пока не проведут ритуал.

***

За ночь морозец усилился, и у Кати очаровательно порозовел нос и щеки, когда они дошли до храма. Наталья дала ей цветастый шерстяной платок, и Антон с некоторым удивлением подумал, что его расцветающая первой юностью дочка прекрасно вписалась в образ русской деревенской красавицы. Толстая коса свешивалась из ворота куртки, голубые глаза блестели от холода, простонародный румянец делал ее похожей на иллюстрацию на православном сайте.

Отец Викентий поприветствовал его радостным возгласом, кинул внимательный взгляд на девочку. В церкви было жарко натоплено, и Катя с холода разрумянилась еще больше. Антон вопросительно посмотрел на священника, и тот еле заметно помотал головой.

- А ну, дочка, встань-ка тут пока. Сейчас с батей твоим поговорим и начнем отчитку, – добродушно сказал Кате Викентий.

Он подвел ее к иконе под стеклом на постаменте, стоявшей напротив Царских врат. Когда они отошли, священник тихо сказал:

- Я не вижу у нее одержимости. Но обряд проведу. Посмотрим, как отреагирует.

На отчитку пришел еще молодой парень в рясе, Викентий представил его, как дьякона Александра. Священник смочил наперсных крест в чаше со святой водой, которую услужливо держал Александр, брызнул Кате в лицо, и Антон напрягся. Но дочь только слегка вздрогнула и прикрыла глаза. Викентий приложил крест к ее голове и принялся скороговоркой читать молитву, дьякон неслышно шевелил губами вслед за батюшкой. В храме было тихо и гулко, и негромкие слова священника ясно разносились повсему пространству, устремляясь в вышину купола. Катя стояла тихо, смиренно наклонив голову под рукой Викентия, и не проявляла никакого беспокойства. Напротив, лицо ее было недвижимо и безмятежно. Тишину пустого храма нарушил вдруг какой-то шлепок, и Антон, покрутив головой, увидел тушку голубя на полу. Упала еще одна птица, и еще. Один голубь расправил крылья, несмело вздохнул и завалился на бок, пуская из клюва темную жидкость. Священник скосил глаза на мертвых птиц, зрачки его расширились, но молитву он не прервал. Дьякон же раскрыл рот и тихо охнул. Снова что-то шлепнуло, и снова. Но это явно были не птицы – под куполом больше не осталось голубей. Звук шел ритмичный, ясный. Священник заговорил громче, а Катя так и не открыла глаз; на губах ее замерла легкая полуулыбка.

Антон оглянулся – звук шел откуда-то сзади, и он увидел, как из-за деревянной квадратной колонны выглядывают пальцы руки. Грубые, толстые, широкие. Одна ладонь приподнялась и издала тот самый шлепающий звук. Антон кинул взгляд на священника – тот тоже увидел пальцы, и в глазах его плеснулся ужас. Но он все так же продолжал читать молитву, хотя голос его дрожал и срывался.

Церковь наполнилась скрежетом и Антон, раскрыв от изумления рот, увидел, как металлические оклады на иконах полопались, обрывки закручивались, словно крышки жестяных банок. На его глазах неведомая сила сминала, выдирала оклады, посыпалась позолота с тяжелых рам. Дьякон поставил чашу со святой водой на пол, и, как ни в чем не бывало, прошел на солею и открыл небольшую дверцу справа от Царских врат. Антон вытянул шею и увидел маленькую комнату, где на стенах висели парчовые сияющие облачения священников. На несколько минут Александр скрылся из виду, и Антон хоть и удивился, но подумал, что это какая-то часть ритуала. Вскоре дьякон вернулся в зал, таща за собой какой-то прибор, похожий на большой уплощеный фен; за ним из ризницы волочился толстый шнур. Шел Александр как-то нетвердо, шатаясь из стороны в сторону и несмело протягивая левую руку вперед. Когда он подошел ближе, то стала понятна причина шаткой походки – глаза у дьяка стали мутно-белыми, будто мгновенно покрылись катарактами. Дьякон нажал кнопку на приборе и направил сопло, из которого пошел пар, себе в глаза.

«Это ж отпариватель одежды!» – наконец догадался Антон.

- Господи, что вы делаете?! – закричал он и ухватил Александра за руку.

Тот не сопротивлялся, и Антону удалось легко вырвать у него отпариватель. Дьякон опустился на четвереньки и пополз куда-то вбок.

- Отец Викентий! – крикнул Антон, но священник продолжал читать молитву, не отрывая наперсного креста от головы Кати. Дочь стояла все так же спокойно, с закрытыми глазами.

Александр, широко распахнув свои жуткие незрячие глаза, забился в угол около торца лавки и сжался в комок, словно больная собака. Антон потряс священника за плечо, но тот отмахнулся от него, словно от назойливой мухи и вдруг запел звучным низким голосом:

- Отойди от меня сатана, ибо написано – Господу Богу твоему поклоняйся и ему одному служи!

Викентий, продолжая напевным речитативом читать молитву, оторвался от Кати и пошел по залу, размашисто крестя воздух наперсным крестом. Он остановился около одной из деревянных колонн, уставился на что-то, сделал шаг назад, глаза его расширились, лицо исказило ужасом. Молитва резко оборвалась, словно священника кто-то схватил за горло. Викентий опустился на колени, встал на четвереньки и пополз за колонну. Снова послышалось влажное шлепанье, тело священника обмякло, колени подкосились. Некая сила затаскивал его за колонну, постанывая и издавая сиплые вздохи. Антон на ватных ногах двинулся к священнику, но когда он заглянул за колонну, то не увидел ничего, кроме наперсного креста и влажного, маслянисто поблескивающего следа, будто от огромной улитки.

Он бросился к Кате, потряс ее, и девочка открыла сонные глаза, недоуменно огляделась.

- Я заснула? Все закончилось? Пап?

Убедившись, что с дочерью все в порядке, он подбежал к дьякону, лежащему совершенно неподвижно.

- Александр! Эй! Вы живы?

Он с усилием приподнял его за плечи, и дьяк едва слышно пробормотал:

- Ползун над всем, ползун над всеми.

***

Антон впервые видел жену такой – она кричала так сильно, что на лбу вздулась багровая жила.

- О чем ты думал, господи?! Ты понимаешь, что весь этот религиозный бред мог навредить Кате с ее неустойчивой психикой? Антон, ты со своей полоумной мамашей тоже решил поехать кукухой?!

Тогда, в Гуменках, ему пришлось иметь дело с полицией, писать объяснительные и выдержать натиск местного участкового. Антон не стал ничего говорить про исчезновение отца Викентия за колонной и руки с грубыми пальцами. Он сказал, что по непонятной причине дьякон Александр повредил себе глаза отпаривателем, а священник просто ушел из храма и его место нахождения ему неизвестно. Катя же ничего не помнила из сеанса экзорцизма.

Про ползуна Антон ничего не рассказал жене, и она уверилась, что Антон притащил дочь к сумасшедшим религиозным фанатикам. Впрочем, ему не раз приходило в голову, что Люда не изменила бы своего мнения, даже если он не стал бы от нее ничего скрывать. Но зато ее решимостьотвезти дочь в клинику поутихла – ей казалось, что для девочки, только что пережившей столь ужасное, больница станет жутким стрессом.

Антон же окончательно уверился, что ему нужно искать человека, знающего об экзорцизме несколько больше, чем отец Викентий, проведший на самом-то деле всего лишь одно изгнание за всю жизнь. Он принялся штудировать сайты о нечистой силе и со временем значительно расширил круг поиска, забредая и на площадки, посвященные эзотерике, экстрасенсорике и колдовству. Однажды Антон наткнулся на группу в соцсетях, где подписчики рекомендовали друг другу спецов по потустороннему, отставляя комментарии о результате. В постах был прикреплен опрос с просьбой дать оценку тому или иному магу. У большинства этих колдунов оценки были крайне низкие, но вот у одного, обозначенного как обережника, были только восторженные отклики. Звали его Сварог, и большинство опрошенных поставили ему 5 баллов. Прекрасно осознавая, что восторги можно объяснить накрутками, Антон все же оставил сообщение под постом: «Как найти его контакты?». Через полчаса ему ответила в личку админ группы и сообщила, что Сварог принимает только по рекомендации и дорого берет. Но рекомендацию она может дать, если Антон честно и подробно расскажет, почему ему понадобилась помощь. После того, как он прямо написал все, что случилось с Катей, админка прислала одну фразу: «хорошо, ждите». Ответ от нее пришел через пару дней – она сообщила время и дату, когда Сварог готов его принять, и строго-настрого велела приходить без дочери.

***

Антон толкнул дверь, у притолоки заколыхалась, зазвенела мелодично конструкция из полых металлических трубочек. Магазинчик был совсем маленький, заставленный широкими стеллажами по стенам, составленными из небольших ячеек, каждая со стеклянной дверцей. Прилавок представлял собой большой прозрачный короб, доверху набитый какой-то мусорной ерундой – детские куколки, четки, книги, шкатулки, мотки тесьмы и прочий разный мелкий хлам. Магазинчик «Амулет» походил на чердак, куда хозяева дома сваливали ненужные вещи, с которыми жалко расстаться. Под самым потолком были развешены цветочные кашпо с растениями в разной степени увядания. Откуда-то сбоку и снизу, из под прилавка, высунулась патлатая голова молодого парня. Из шевелюры его торчали несколько коротких косичек с разноцветными бусинами. Он перемигнул выпуклыми саранчиными глазами:

- Чем обязан?

- Вы Сварог?

- Ну..?

- Насчет меня должны были позвонить... – промямлил Антон, чувствуя себя невероятно глупо.

Парень распрямился – он оказался очень высоким, худым, сутулым. На толстовке красовался рисунок пентаграммы с козлиной головой. «О боже» – пронеслась унылая мысль в голове Антона.

- Данила меня на самом деле зовут. Сварог – для этих ваших интернетов, – продавец сунул ему узкую ладонь с длинными пальцами с утолщенными суставами. – Ага, насчет той девочки с одержимостью. Помню.

- Да.

- Вообще-то оберег для одержимых должен изготавливаться индивидуально. У каждого свой случай, вы ж понимаете.

- Не очень, если честно.

- Ну, одержимость она же не просто так появляется. Значит, есть в человеке какая-то слабина, лазейка, благодаря которой демон смог проникнуть ей в душу.

- Да я собственно, не уверен, что он проник. Но вроде бы сильно хочет.

Антон не без запинок рассказал Даниле про палец в сливе, происшествии в сельской церкви и разодранных руках дочери. Глаза эзотерика зажглись:

- Какой интересный случай… Здесь, конечно, диагностику нужно провести.

- Диагностику? – ошарашенно спросил Антон. – Как в поликлинике, что ли?

- Именно, – ничуть не смутился Данила. – Демоны, они ведь разные бывают. Дам вот я вам одну вещичку для изгнания эдакой твари, а он ей всю кровь нахрен сожжет, пока вылезет. Ну теоретически изгнание совершится, но, насколько я понимаю, дочь вам нужна живая.

- Охренеть, тонкости какие, – не удержался от колкости Антон.

- А вы как думали! Болен, человек, к примеру, диабетом. Что, всем одно и то же лекарство назначают? Конечно, нет! Сначала нужно выяснить, какой тип диабета, какой уровень сахара, какие органы пострадали… В зависимости этого и таблетки будем выписывать! – Данила приглашающим жестом указал на стеллажи с прозрачными ячейками.

- Это и есть те самые обереги?

- Именно.

- Вот, смотрите, – эзотерик подошел к ячейке с номер пять и потыкал пальцем в дверцу, где лежала неприметный на вид браслетик из красной нитки с бусиной.

- Ммм, – промычал Антон. – Да, я слышал, красная нить – на удачу.

- Да причем тут удача и красная нить! Обычная нитка, вся суть в том, кому она принадлежала!

- И кому?

- О, это интересная и длинная история, – Данила вынул из кармана толстовки вейп и выпустил струю ароматного дыма. – У всех оберегов интересный путь, но у этого невероятно особенный. Люди, которым вещь принадлежала – самое главное.

Некогда я был знаком с женщиной, назовем ее Нина, работавшей некоторое время горничной в доме отдыха. Назывался он Дубравка и по своему убогому виду и описанию на сайте был обычным пансионатом, куда пенсионеры приезжают кости погреть в минеральных ваннах. Бревенчатые домики плюс один большой корпус в три этажа, на территории – теннисные столы да беседки. Но проживание в Дубравке стоило баснословных денег, и гости там останавливались всего лишь на пару-тройку дней. Дело в том, что пансионат этот маскировал куда как более интересное заведение, и инфа о нем размещалась или в глубинах даркнета, или передавалась из уст в уста заинтересованными лицами. В Дубравке оказывали услуги крайне состоятельным людям с ооочень странными интересами в сфере, так сказать, интимной.

- Понятно, – усмехнулся Антон. – Плетки, латекс, кожаные ботфорты.

- О нет, этого добра и так навалом, и стоит оно недорого. Нет, я говорю о действительно необычных пристрастиях. Например, в заведении этом трудилась девушка, лишившаяся всех конечностей из-за инфекции. Ну, то есть все, что у нее было – буквально торс да голова, и она пользовалась просто невероятным спросом и брала сумасшедшие деньги за свои услуги. Нина рассказывала, что клиенты, к ее удивлению, обращались с ней очень бережно, и девушка та частенько уезжала понежиться на удаленных виллах где-нибудь на Лазурном берегу или греческих островах. Или, например, там была женщина, чье лицо скрывал большой кожаный нарост, гигантская гемангиома, удалить которую хирурги не решались – слишком сильно уж она была пронизана кровеносными сосудами. А еще в Дубравке жила девушка, чей вес приближался к полутонне, и клиентов она принимала ее в специальной небольшой комнате, которую заполняла собой практически полностью, словно медуза.

Антон невольно поморщился.

- Всевозможные аномалии развития костей, кожные наросты, деформации черепа и гениталий. Не поверите, у них была девушка с двойным комплектом – четыре груди, две... сами понимаете, что.

Да, так вот, Нина убирала в номерах после сеансов и получала за это довольно неплохо для обычной уборщицы. Достаточно, чтобы крепко держать язык за зубами. Но только одна вещь не давала ей покоя – это номер 201. Это был отдельный домик в глубине территории, и никому и никогда нельзя было туда заходить. Рядом на столбах были развешены датчики движения и камеры, и даже если какому-то любопытному пришла в голову идея подсмотреть в окно, тут же примчалась бы охрана. Впрочем, окон там и не было – была только их имитация, стекла, прикрепленные к глухой бревенчатой стене. Нина осторожно поспрашивала других уборщиков и работников пансионата, но никто из них не знал, что находится в номере 201, никто никогда там никогда не убирался.

Не сказать, что Нина была чересчур любопытна, но этот домик, стоящий в стороне, вызывал у нее жгучий интерес. Однако ей вскоре пришлось обуздать свое любопытство – Нину вызвали в отдел кадров и очень прозрачно намекнули, что если она будет и дальше совать свой нос в чужие дела, долго она тут не проработает. А так как зарплата горничной в Дубравке была внушительной, Нина закрыла рот на замок и продолжила честно работать, меняя загаженные простыни. А потом у нее внучка родилась, вообще не до таинственных номеров стало, горничная вкалывала в полную силу, часто подменяя товарок – денег непутевой молодой семье с младенцем нужно было много.

Однажды Нина проснулась от шума на улице – персонал в пансионате жил в отдельном корпусе. Она выглянула в окно и увидела, как переговариваются два парня из охраны, вдалеке суетятся и бегают еще несколько мужчин. Территория была погружена во мрак – почему-то большинство фонарей не работали, и только в самой глубине светились пара точек. Охранники скоро ушли, Нина накинула халат, вышла из корпуса и пошла вглубь территории, к домикам гостей, где слышались голоса и шуршание веток. Она дошла до пожарного щита и спряталась за ствол крупной сосны, потому что совсем рядом переговаривались двое человек, одного по голосу она узнала – это была сама хозяйка Дубравки. Второй говорил совсем тихо, но Нине показалось, что это был начальник охраны. Она вслушалась в их разговор и волосы на ее голове зашевелились, и было от чего. Тот самый номер 201 все это время активно принимал гостей, да так активно, что запись туда была на несколько месяцев вперед. Вот только никаких работниц из постоянного состава там не было. В номере 201 работали с совсем особенными клиентами и подбирали девушек по индивидуальным запросам – рост, цвет волос, мордашка… Вот только все они были мертвые. Попробуй-ка подбери мертвую девку под определенный типаж! Помирают-то в основном бабки, а тут еще и внешность надо особенную. Но как-то справлялись, и все у них шло более-менее гладко, пока не притащили они очередному некрофилу девчонку, которая была на все сто процентов похожа на его мечту. Он с неделю из этого номера не вылезал, а потом, когда пришло время красавицу утилизировать, вцепился в нее и не отдает. Говорит, с собой заберу свою любимую. Директриса Дубравки, конечно, охренела от такого поворота и сказала решительное нет, но Ромео-некромант не успокоился. Взял с собой отбитыша из своей службы безопасности и устроил диверсию – вырубил свет в половине пансионата и каким-то образом забрал деваху из холодильника.

В общем, поймать пылкого влюбленного им так и не удалось, а Нина, хоть и обалдела от таких поворотов, все же болтать не стала и продолжила работать в Дубравке. Ее успокаивало то, что никого в пансионате насильно не держали. А мертвые и подавно не возмущаются.

- И чем же эта история закончилась? – спросил заинтересованный Антон.

- Да так бы и закончилась, если б я не наткнулся в даркнете на один видос. В видосе некий мужчина снимал труп молодой привлекательной девушки в течение нескольких месяцев, фиксируя разные степени разложения. Труп он держал в ванне, и когда тело потеряло всякие человеческие очертания, подбавил водички, дождался, когда этот кисель станет достаточно жидким, и утопился к чертовой матери в содержимом. Перед тем как нырнуть в ванну, он наговорил в камеру, что таким образом они с любимой буквально растворятся друг в друге, что и составляет его сокровенную мечту.

- А почему вы решили, что это тот самый некрофил?

- Потому что он сказал, что их любовь началась в номере 201.

- А браслетик?

- Он снял с руки трупа и положил на край ванны. О, как же мне пришлось потрудиться, чтобы его заполучить!

- И что, эта штука теперь оберег? Я думал, оберег это что-то… Ну, блин… Хорошее.

- Вообще оберег – это то, что защищает. И сделать его можно из разного материала – например, здесь сплелись нежная любовь, одержимость, дикая страсть и смерть. Мощный коктейль,не находите? Если эту смесь обработать как следует, придать ей нужную форму и направление, она на многое способна.

- Охренеть, – протянул Антон, отгоняя от себя мысль о ванной, наполненной гадким киселем из мертвой плоти.. – А это вот что?

Он указал на сложенный гармошкой цветной листок, более всего похожий на рекламный флаер. Лист был накрыт круглым колпаком с начертанными на нем затейливыми символами.

- О, это мощнейшая вещь. Я даже накрыл его специальной защитой – пока не знаю, как направить в мирное русло. История его тоже занятная… У одного мужчины, назовем его... Аркадий. Так вот, у Аркадия была дико старомодная мама, которая к тому же очень не любила расставаться с вещами. Стоит древний телевизор Саратов – ну пусть стоит, работает же! Аркадий устал спорить с матерью и оставил попытки всучить ей новую технику и мебель, пусть живет, как знает. У Анны Васильевны, давайте так назовем маму нашего персонажа, был кассетный видеопроигрыватель - видик, как называли его в 90-е. И была коллекция кассет, из которой Анна Васильевна пересматривала в основном выпускной сына да свадьбу племянницы. Однажды женщина разбирала старые вещи в верхних шкафах стенки, желая найти советские новогодние игрушки. Копошась в залежах многолетнего хлама, Анна Васильевна наткнулась на VHS-кассету в футляре без надписей. Она вытащила кассету и увидела сбоку кустарно выполненную наклейку, на которой виднелась безграмотная надпись: «Сеанс от головы». Женщина крайне заинтересовалась – она прекрасно помнила выступления гипнотизера Кашпировского по телевизору, помнила, как ее мама да и она сама выставляли наполненные банки, чтобы зарядить воду энергий он пассов другого кудесника – Алана Чумака.

Анна Васильевна не сильно-то в это все верила, по крайней мере, ни махания руками Чумака, ни бредовые речи другого известного гипнотизера не помогли ее матери избавиться от гипертонии, что и привело ее к инсульту в 60 лет. Но Анне Васильевне было интересно, что за сеанс на кассете и кому из их семьи вообще понадобилось тратить деньги на такую ерунду.

Она загрузила кассету в видик и увидела изображение не очень хорошего качества – по низу кадра шла рябь, картинка расплывалась и постоянно теряла в резкости. На экране была худая тощая женщина с седыми волосами, рассыпанными по плечам, сидела она на стуле на постаменте в небольшом зальчике. Оператор поводил камерой, и стало ясно, что действо происходит в каком-то провинциальном клубе или актовом зале самой затрапезной школы.

Тощая седая женщина прочистила горло и начала говорить:

- Сегодня я проведу сеанс для избавления от головной боли. Не имеет значения, слушаете ли вы меня. Вы можете уйти в свои мысли, можете вообще заткнуть уши или уснуть, главное, быть здесь и внимать вибрациям моего голоса. В конце сеанса я произнесу «мы закончили», тогда вы сможете покинуть зал.

В зале на откидывающихся деревянных креслах сидела немногочисленная публика, человек пятнадцать. Бедновато одетые, потрепанные жизнью женщины и мужчины. Ведущая медленным сонным голосом зачитывала с бумажку какую-то ерунду, которая у Анны Васильевны совершенно не задерживалась в голове. Она попыталась понять смыл ее речей, но выхватывала только отдельные фразы: «тяжелеют руки, голова, ноги, кости…», «радость неотъемлемый атрибут..» «собаки около врат рая…».

Несмотря на всю эту белиберду, Анна Васильевна не могла оторваться от просмотра и очнулась только тогда, когда кадр резко сменился на мультфильм – на экране Том гнался за Джерри. Анна Васильевна чувствовала себя нехорошо – у нее кружилась голова, стучало в висках, и при всем этом она не могла усидеть не месте, ее одолевала странная суета. Женщина принялась ходить по квартире, но тревога только усиливалась. В голове ее звучал голос седоволосой женщины, твердившей про собак у врат рая, а ноги налились тяжестью и болью, но усидеть на месте у нее не получалось.

Аркадий, заехавший проведать мать, нашел ее в неадекватном состоянии – женщина шагала на месте, уткнувшись лбом в стену. Вызвал скорую, в больнице Анну Васильевну обследовали, но не нашли никаких патологий, никакого намека на инсульт или что-то подобное. Напротив, врач сказал ему, что у матери удивительно хорошие анализы и отменное состояние сосудов для ее возраста. Странности Анны Васильевны, тем не менее, не проходили. Она начала уходить из дома, причем на все большие расстояния. Сначала уходила на пару тройку километров и блуждала в своем районе, не способная найти дорогу домой; нередко ее приводили знакомые и соседи. Сын даже навесил на мыть специальный маячок, по которому ее можно было отследить. Аркадий потратил кучу денег на обследования в лучших клиниках столицы, приглашал светил от медицины, но у женщины не находили ровным счетом ничего. Невероятно здоровый и крепкий организм для женщины 60 лет – таков был вердикт всех врачей. Анна Сергеевна же была уверена, что беда ее случилась после просмотра кассеты, смотреть которую она сыну не давала – боялась, что с Аркадием случится то же самое. Он же внимательно осмотрел футляр и на внутренней стороне нашел надпись карандашом «Воркута, 1998 год, сеанс матери Огетты». Задав поиск в сети, Аркадий скоро нашел о ней немного информации на одном воркутинском портале – о бывшей медсестре, ударившейся в эзотерику и организовавшей небольшое сообщество с сектанским уклоном. По паспорту ее звали Амалия Зильберович, и она, как многие аферисты того времени, подалась в целительство. Снимала небольшие зальчики, где несла поток чуши легковерным жителям Воркуты, обещая железное здоровье. Об Амалии поползли нехорошие слухи после того, как на ее сеансе побывала мать какого-то местного бандюка. Мать его ни от каких болезней не исцелилась, зато отказалась от официальной медицины, безоговорочно поверив Огетте. И вскоре благополучно померла от диабетической комы, инсулин ведь Амалия ей колоть запретила. Браток целительницу нашел, отвез на кладбище, убить не убил, но что-то сделал с ней такое, после чего она сплошь поседела и начала заикаться. Братка вскоре после этого завалили в бандитской разборке, и Амалия продолжила свое целительство. Но на сеансах начала нести что-то невероятно странное, похожее на бред шизофреника.

Когда Аркадий задал вопрос на форуме целителей, что ж ему делать, ему посоветовали найти запись того сеанса полностью – все сошлись во мнении, что Анну Сергеевну приглючило из-за того, что сеанс был просмотрен не полностью, ведь концовку кто-то затер мультфильмом. Начались поиски на всевозможных барахолках, на которых торговали старьем советского периода и 90-х годов, на сайтах магов и экстрасенсов. Аркадий даже умудрился созвониться с Джуной, хотя престарелая целительница даже не поняла, что от нее хотят. Ни у кого подобной кассеты не было.

Тем временем Анне Сергеевне становилось все хуже – она уходила все дальше от дома, уезжала в другие районы и даже как-то раз сорвала и выкинула маячок. Аркадий нанял сиделку, но мать сбегала во время прогулок с ней. Иногда Анна Сергеевна приносила из своих эскапад вещи – сумочку, зонтик, портмоне. И хоть сумочка и портмоне оказались пустыми, Аркадий не на шутку встревожился – он был уверен, что мать их ворует. Однажды она принесла невероятно странную вещь – запечатанную упаковку таблеток, на которой был изображен мужчина с широко раскрытым зубастым ртом. Когда вскрыли коробочку и развернули инструкцию, то увидели ряды убористого текста, написанного будто шизофреником. В четыре колонки повторялись одни и те же слова: «мертвые голуби едят глаза». Фабричная упаковка и инструкция были хорошей типографской печати, и было странно думать, что кто-то настолько заморочился, чтобы просто подшутить. Еще мать Аркадия принесла кипу буклетов, на которых был изображен Ленин в своем саркофаге в мавзолее, и в сухом провале его живота копалась не кто иная, как сама Анна Сергеевна.

Однажды женщина пропала навсегда – отыскала ключ от входной двери и уехала на другой конец города. Маячок Аркадий нашел в мокром снегу, рядом с сумочкой матери и ее зимними ботинками, в один из которых были аккуратно уложены ее вставные челюсти.

Конечно, Аркадий заявил в полицию, но несколько месяцев активного поиска ничего не дали. Плакаты в стандартной оранжевой гамме Лиза Алерт с портретом Анны Сергеевны постепенно ветшали и выцветали. Прошел год, и сын ее почти смирился с потерей и уверился, что мать, скорее всего уже мертва. Упала в коллектор, свалилась от сердечного приступа в воду, забрела в лес и погибла от холода – вариантов была масса, выбирай не хочу. Но однажды около входной двери в супермаркет Аркадий увидел объявление с крупно напечатанным именем своей матери, и плакат был свеженьким и ярким, будто только что из типографии. Аркадий подошел ближе и оторопел – на изображении Анна Сергеевна стояла около каких-то бревенчатых сараев с выбитыми окнами, голова ее была неровно обрита. А в тексте объявления значилось: «пропал объект А, нашедшему просьба подать сигнал в окно методом С». Вместо телефона была какая-то нечитаемая абракадабра из символов и знаков. Аркадий сорвал объявление и отправился с ним в полицию, где от него благополучно отмахнулись, сказав, что это была шутка какого-то мерзавца. Вскоре он увидел еще одно объявление недалеко от своего дома, и на этот раз на портрете его мать, обнаженная по пояс, кормила грудью крошечного, невероятно тощего поросенка с торчащими ребрами и выступающей хребтиной. Текст был читаемый: «А ты ведь знал насчет Петьки-визгуна!». Аркадий тогда не пошел домой, он отправился в кабак и набрался там до состояния риз. Потому что Петьку-визгуна он действительно знал – тот был пацаном лет десяти, который отравлял ему жизнь в деревне, куда его в детстве отвозила на лето мать. Петька погиб, провалившись в уличный туалет, и Аркадий тогда слышал, как тот зал на помощь. Но предпочел никому не говорить, потому что натерпелся и от Петьки и от его приспешников. Он был уверен, что Петьку вскоре найдут, но ему нужно было время позлорадствовать, представляя, как недруг глотает дерьмо. Но получилось иначе – мальчишка просто захлебнулся, а тело его нашли уже ближе к осени. И об этом не знал никто, ни одна живая душа. Никому не рассказывал Аркадий свою постыдную тайну – ни матери, ни любимой девушке, а потом жене, ни задушевному другу.

Аркадий вышел на меня, и запрос его был отыскать мать и узнать, кто печатает эти паскудные объявления. Он-то и принес мне буклет с Ильичом. Я провел некоторые изыскания и четко сказал, чтобы Анну Сергеевну он не искал; туда, куда она забрела, живым ходу нет. Так-то.

Антон слушай байки обережника с круглыми глазами – он-то думал, что оберег это всего лишь заговоренный кулон или нитка на запястье.

- Ну а мне ты что дашь?

- Я думаю… Думаю, что вот это!

Данила указал на выпуклую круглую стекляшку в соседней ячейке.

- Это линза от фотоаппарата Зенит-Е. Слушайте внимательно, историю своего оберега нужно знать хорошо. Он будет не просто лежать мертвым грузом у вас дома, он будет работать, соединившись с носителем.

Эта вещь принадлежала одному очень эксцентричному парню. Любил он снимать на этот старинный аппарат, выставки даже устраивал. Был у него правда один большой изъян, огромный, можно сказать. Парень, давайте назовем его Петр, страдал агорафобией, то есть боялся выходить из квартиры. И боролся он с этим одним способом – с помощью фотосъемки. Он делал репортаж из двенадцати портретов, потом устраивал выставку. Выставки его, надо сказать, пользовались большим успехом, а фотографии продавались по баснословной цене.

- Выставка всего из 12 портретов?

- Да, этого было вполне достаточно. После выставки болезнь отступала, и он мог жить в этом мире почти нормально 5-6 месяцев, пока не наступало очередное обострение. Проблемой конечно было и то, что снимал Петр мертвых.

- Кто б сомневался, что Петр был тоже не в себе, – усмехнулся Антон.

- Он может и не занимался бы этим всем, но сидеть безвылазно в четырех стенах Петру очень не нравилось. Кроме того ему приходилось отстегивать немалые суммы похоронным агентам, которые получали от родственников право на съемку. Не все, знаете ли, согласны на то, чтобы его близкого человека разодели в старинные одежды и усадили как живого, чтобы сделать портрет. Петр делал современные пост мортем, и конечно ему были больше интересны портреты более-менее молодых людей, а смерть юной девушки, парня или ребенка взывает среди родни гораздо большее горе, нежели кончина древней бабки. Поэтому с поиском моделей у Петра была большая проблема – один раз агента, через которого он действовал, даже побили. Да и влетало это в копеечку: те, кто соглашался, требовали немыслимые суммы, плюс оплата дизайнеру, которая придумывала сюжеты для фото – одежда, поза, какие-то детали в кадре, аренда реквизита.

У Петра был свой ритуал – когда он заходил в комнату покойника, то просил всех выйти, даже своего помощника, и просил у усопшего разрешения его сфотографировать. Труп, понятное дело, не возражал, но иногда Петр сворачивал съемку, если провидение подавало ему знаки о недопустимости фотосессии. Например, однажды со стены сорвался портрет усопшего, и фотограф наш посчитал, что это нехороший знак. Но это бывало крайне редко.

Петра знали в кругах художников авангардистов, нашлись т те, кто продвигал его творчество за рубежом, откуда стали поступать существенно больше гонорары и даже заказы на серии фотографий в определенном стиле. Получалось у него, надо сказать, потрясающе, я его фото видел, бывал на выставках.

- Кто б сомневался, – пробормотал Антон.

- Так вот. Однажды Петр получил согласие на съемку молодого парня, ему было всего 19 лет. Когда он прибыл, то увидел, что в плане антуража ничего не нужно было поправлять – жил он с бабушкой и дедушкой, те были из старой профессуры, и весь дом был забит антикварной мебелью и предметами старины. Одет он тоже был как какой-то франт 19 века, со старомодным накрученным галстуком и старинного вида пиджаком, так что с агентом они его даже не переодевали. Петр по обыкновению спросил у усопшего разрешения, никаких плохих знаков не увидел и пригласил своего ассистента. Вдвоем они посадили мертвеца в бархатное кресло, закрепили специальными зажимами голову, чтоб не свалился, и нафоткали. Ну и вроде бы все прошло отлично, за эти фотографии Петр получил больше обычного, так как парень был необыкновенно хорош собой и даже посмертие эту привлекательность не испортило.

И в общем-то в жизни Петра к этому моменту начало все более-менее налаживаться, у него даже появилась девушка из богемной среды, которую занятие парня не испугало. Петр к тому же нашел психиатра, который специализировался на лечении агорафобии, и у него появилась надежда, что портреты мертвецов со временем он сможет, наконец, отставить, его больше интересовало архитектурное проектирование.

Но однажды Петр зашел в кофейню, подошел к стойке и увидел, что бариста – тот самый парень из антикварной квартиры. Ну просто один в один: и едва заметные пробивающиеся усики, и родинка рядом с левым ухом, и стремительные, вразлет, брови. И даже ссадина на костяшке большого пальца была такая же, как у усопшего. Петр вздрогнул, промямлил что-то и пулей выскочил из кафе. Но потом отошел и сам же себя успокоил – сходство, конечно, поразительное, но чего только в этом мире не бывает. Жуткое совпадение. Дома он рассказал о случившемся девушке да и забыл об этом благополучно. Но через пару месяцев он снова увидел человека, как две капли воды похожего на того парня – на этот раз в супермаркете за стойкой с мясом, тот, облаченный в белый халат и колпак, рубил мясо. На этот раз Петр окликнул двойника, тот обернулся и уставился на него с вопросительным выражением – чего, мол, надо? После этого случая Петр встретил еще одного двойника – на этот раз в поликлинике. И потом еще раз и еще, и снова. Это уже точно нельзя было назвать совпадением, и Петр с ужасом решил, что он просто чокнулся после всех этих свистоплясок с мертвецами. Масла в огонь плеснула и его девушка – оказалось, что ее слова любимого встревожили, и она пошла в ту самую кофейню, узнала, кто работал в тот самый день и тайком сфоткала баристу. И это оказался совсем другой парень, совершенно не похожий на усопшего из антикварной квартиры.

- Там наверняка не один бариста работает, – попробовал Петр объяснить тот факт, что на фото, сделанной его девушкой, совсем другой человек.

- Их там всего двое, один по будням, другой в выходные, – сказала она, и показала доску, на которой были вывешены фотографии всех сотрудников. – И нет, никто в последнее время не увольнялся, я выяснила.

Петр решил рассказать все на сеансе со своим психиатром, но когда настроил видеотрансляцию, то увидел на экране все то же лицо. Изящное лицо молодого парня в старомодном галстуке.

Скоро все мужчины, которых он встречал, обрели лицо того самого усопшего, чьего имени он даже не запомнил. И его ассистент по съемкам, и лучший друг, и случайный прохожий, и даже его отец. Терапию Петр забросил, фотографию – тоже. И вскоре агорафобия настигла его снова, чтобы уже никогда не покинуть. Он осел в своей квартире, перебивался случайными заработками в сети и подачками от родителей, девушка от него очень быстро ушла. То, что поначалу было довольно мистическим и даже романтичным, быстро превратилось в нечто отвратительное и совершенно неизящное. Петр перестал бриться, забывал мыть посуду и целыми днями просиживал за играми и сериалами – люди на экране сохраняли свою нормальную внешность. Даже доставщикам еды он не открывал, через дверь прося их оставить продукты у двери – он просто не мог больше видеть это тонкое аристократическое лицо с редкими юношескими усами.

- И что с ним было дальше? – спросил Антон.

- Ничего хорошего. На жизнь ему не хватало, и он начал распродавать вещи. Фотоаппарат Зенит я и заприметил на сайте-барахолке. И купил.

- Ну а почему ему постоянно мерещился этот парень? Петр сошел с ума?

- С ума он, несомненно, сошел. Но усопший ему мерещился вовсе не поэтому. Когда я купил фотоаппарат, меня очень заинтересовала история Петра. Да, я выспросил, почему он продает такую замечательную вещь, и Петр, разумеется, не очень-то хотел рассказывать. Но я сказал, что доплачу, если расскажет. Я пошел к родителям того парня, но они отказались со мной говорить. Даже на порог не пустили. Зато, пока я топтался там на лестничной площадке и вел переговоры через приоткрытую дверь, меня заприметила соседка, оказавшаяся очень любопытной особой. Она и позвала меня, когда я уже собрался уходить, несолоно хлебавши. И рассказала, что внук этой четы, звали его кстати, Владислав, был очень слабого здоровья. И умер в свои 19 после долгой и изнурительной болезни. Что это была за болезнь, соседка не знает – чета была крайне нелюдимой и ни с кем хоть сколько-нибудь приятельских отношений не завела. Но соседка, когда Владик был маленький, часто встречала их в детской поликлинике, куда они приходили с внуком. А последнее время к ним часто ездила скорая помощь и забирала Владика в больницу.

Это было довольно интересно – по крайней мере понятно, почему дед и бабка Владислава согласились на съемки, видимо, они сильно поиздержались за время его болезни. Я отправился в нужную мне поликлинику и просто и нагло предложил взятку регистраторше. Дело близилось к вечеру, страждущих около регистратуры не было, и молодая прыщавая девка без лишних уговоров взяла мои деньги и через какое то время выдала ответ – у Владислава была редкая сосудистая патология, а из-за нее – крайне высокое давление; кроме этого у него постоянно образовывались тромбы, и уже была операция по удалению тромба из ноги. Но это еще не все. У Владислава был ишиопаг.

- Чего?

- Вот и я тоже не знал. Паразитический близнец. Из грудной клетки Владика торчали недоразвитые ножки его брата, а под волосами на шее сзади виднелось ухо и часть скулы. Видимо этим и объяснялись сосудистые патологии Владислава и его слабое здоровье. И тогда стало понятно, почему на Петра легло проклятье – ведь он спросил разрешения на фотографию только у самого Владика, но не у его брата. Мертвые умеют мстить, знаете ли.

Об этом я написал Петру и предложил свои услуги – зная все это, можно было попробовать снять проклятье, но фотограф к тому времени совсем стал скорбен духом и не поверил мне. Потом я узнал, что родственники Петра определили его в какое-то учреждение, интернат, где он прятался в комнате, завешенной плотными шторами, и отказывался общаться с мужчинами наотрез.

- Отличная вещица, – пробормотал Антон. – И что мне с ней делать?

Данила открыл дверцу, забрал линзу и отправился за свой прилавок. Там он вынул инструменты и ловко вставил ее в металлическую затейливую оправу на цепочке.

- Вот. Отдадите дочери, пусть носит на шее. Можно, конечно, в шкафчике держать поближе к себе, но лучше, чтобы было соприкосновение с телом. Так будет быстрее и действеннее. Линза выявит то, что сокрыто, и мы узнаем, почему ползун преследует Катю. Когда выясните, придете ко мне. Девочку сюда не приводите, если за ней что-то волочится, оно тут натворит делов!

***

Оберег Катя надела без особого энтузиазма, но согласилась носить его втайне от матери.

- Отчитка совсем не помогла, – уныло сказала дочь. – Думаешь, эта стекляшка будет лучше?

После поездки в Гуменки она впала тихую тоску – перестала звонить подругам, мало ела, смотрела один за другим сериалы и почти не выходила из дома. Хоть Антон и не рассказал ей всего, что случилось в храме, Катя сама чувствовала, что надвигается что-то плохое:

- Пап, он рядом. Не знаю, как объяснить, но я его чувствую. Он что-то ждет…

Первые несколько дней Антон плохо спал, постоянно ожидая, что оберег как-то спровоцирует ползуна. Он вставал ночью, осторожно открывал дверь в комнату дочери и слушал ее тихое мирное дыхание. Но все было спокойно, и ничто не нарушало привычного хода жизни их маленькой квартирки. Счастья, правда, будто и не бывало – Люда стала отстраненной, холодной, не обнимала его в постели. Ужин теперь проходил в молчании, и Антон старался быстрее проглотить свою порцию и сесть к телевизору в гостиной. Он вернулся на работу, которая теперь тоже не приносила удовлетворения. Иногда Антон, припарковав машину, сидел по полчаса в машине, пялился в телефон, не желая подниматься в квартиру.

В один из таких вечеров, подходя к подъезду, Антон привычно скользнул взглядом по своим окнам и увидел, что свет включен в обеих комнатах и на кухне. В этом не было ничего странного, но Антон сразу встревожился и на этаж поднимался, прыгая через ступеньку. Квартира встретила его тишиной и почему то влажностью и духотой, будто на кухне долго кипела большая кастрюля с водой. Антон, не снимая пальто и зимних ботинок, сунулся к Кате в комнату. Она сидела на кровати, безучастно глядя на ковер, на котором были разложены коричневые куски чего-то, в чем Антон не сразу опознал печень. Рядом валялся разбитая линза из кулона-оберега и погнутая оправа.

- Катя… – помертвевшим голосом позвал он.

Дочь не отозвалась, и Антон крикнул, повернув голову:

- Люда! Ты дома? С Катей неладно!

В гостиной послышалось движение, но ему никто не ответил. Антон с колотящимся сердцем направился в их с женой комнату, где он увидел Люду, сидящую на диване к нему спиной вполоборота. В одной руке она держала моток ниток, в другой – пучок каких-то мелких палочек.

- Катя… Она странная… – пробормотал он, понимая, что происходит что-то ужасное.

Жена отложила свое странное рукоделие, сгорбилась, спина ее вздрогнула.

- Люд…

- Что ты наделал, Антон… Я же просила, не занимайся всей этой мракобесной херней, не ходи ни к каким экстрасенсам!

Она обернулась, и Антон невольно сделал шаг назад. На него смотрела совершенно чужая женщина, которая не имела с его женой ничего общего. Знакомым было только домашнее плюшевое платье с большим карманом спереди и роскошные темно-русые волосы, собранные в хвост. Все остальное было просто чудовищным: маленькие, заросшие жесткой кожей с уголков глаза, перекошенное лицо, будто сумасшедший бог легонько сжал ее череп, почти отсутствующая, задвинутая куда-то к шее нижняя челюсть, которая делала ее похожей на злого хомяка, тонкие ножки с синими утолщенными суставами. В вырезе платья было видно большое коричневое родимое пятно, поросшее черным волосом, которое наползало на шею и ключицу.

- Кто ты нахрен такая? Где Люда? Где моя жена? Ты что-то с ней сделала?!

Он сжал кулаки и шагнул к ней, и женщина выставила вперед руки в защитном жесте:

- Я и есть твоя жена! Посмотри фото!

Антон бросил взгляд на полку с фотографиями – тот самый кадр, на котором они так счастливы, где маленькая трехлетняя Катька есть мороженое, сидя в коляске, а рядом с ним – колченогое чудовище с перекошенными лицом и жуткими поросячьими глазками. Одетое в любимый сарафан его жены – голубой, летящий, такой женственный.

- 21-й век на дворе, фото подделать не проблема…

- Я – твоя жена, – тяжело вздохнула уродина. – Ты совсем меня не помнишь?

- Где Люда? Как ты вошла? Я тебя прикончу!

- Когда ты кончаешь, то сжимаешь мне мизинец, ты ненавидишь винегрет, но ешь, когда я готовлю, чтобы не обидеть, а я готовлю, потому что ты врешь, что тебе нравится. Тебя до сих пор мучает тот случай в детстве, когда ты зажал электронный тетрис, который тебе дал лучший друг.

Антон окаменел. Какие-то подробности его жизни можно было узнать из соцсетей, но мизинец? Тетрис ушастого Димана, и его вина перед ним? Это знала только Люда. Если только…

- Ты узнала это у нее, – процедил Антон.

- Я твоя жена! Боже, неужели ты совсем-совсем меня не помнишь?! Мы же учились в одном классе!

- У меня не было в классе таких… как ты.

- Я была на домашнем обучении, но приходила в школу сдавать экзамены и писать некоторые контрольные в конце четверти. Из-за состояния здоровья…

И тут Антон вспомнил. Колченогую, уродливую до отвращения девчонку, которую даже не травили – была она слишком легкой добычей, да и в школе появлялась тогда, когда о ней все успевали забыть. Стоял конец весны, жаркий душистый май – окна в коридоре школы были распахнуты, и в воздухе витал аромат цветущих яблонь из школьного сада. Он спускался с лестницы, мечтательно улыбаясь: впереди было целое лето, а на математике ему улыбнулась черноволосая красавица Цуканова и на перемене сунула записку, которую он медлил прочесть – ему хотелось немного помечтать. И тогда он машинально подхватил эту колченогую девчонку, которая споткнулась на первой же ступеньке и точно разбила бы себе нос, если бы он ее не поймал. Она щенячьим взглядом посмотрела на него снизу, а Антон сказал ей что-то шутливое и тут же ушел. И не увидел изумленного и восторженного взгляда, который она бросила ему в спину.

- Ты меня поймал налестнице. Знаешь, в домашнем обучении есть хоть и сомнительный, но все-таки плюс – у тебя просто прорва времени. Я перечитала все книги у родителей, записалась в несколько библиотек, скупала все, что мне казалось хоть сколько-нибудь интересным. Однажды я увлеклась эзотерикой, прочитала сотни, сотни изданий. И неожиданно для себя поняла, что из крупиц истинного знания вдруг проявилась картина реального положения дел. Я поняла, как пробиться в темный мир, я собрала эту информацию, словно осколки, разбросанные в пыли. Я сложила из них полную картину. И вызвала Ползуна.

- Ты! – выдохнул Антон.

- Он запросил самую маленькую цену за тебя – родителей и моего первенца. И дал мне знание, как провести приворот. Вот я и провела, и вместо убогой, звбитой, колченогой инвалидки ты видишь красивую и обаятельную женщину. У Кати пришли первые месячные, время расплачиваться. Знал бы ты, чего мне стоило выносить и родить ребенка с моим-то здоровьем! – зло выдохнула Людмила. – Я чуть не сдохла! Но я была готова на все ради тебя! А чего мне стоило не привязываться к дочери! Я вырвала эту любовь из себя, я сломала свой материнский инстинкт к чертовой матери! И если б ты не сунулся с этим оберегом, то не увидел бы меня... такой! И Ползун просто забрал бы Катю и все, ты забыл бы ее сразу же! Что мне теперь делать, если ты все узнал, господи!

- Нет, нет, нет, – бормотал Антон, пятясь назад. – Я не отдам ее!

Он рванулся в комнату Кати, и его встретил страшный смрад на пороге. Дочь лежала на полу, окруженная кусками гадкой студенистой печени, а над ней, опираясь на мощные руки с толстыми корявыми пальцами, руки, стоял лысый урод с кожей, испятнанной красно-розовыми пятнами, похожими на ожоги. Он поднял голову и улыбнулся Антону беззубым ртом, оголив бледные мерзкие десны. Ног у него не было – из обрубков бедра по полу волочились какие-то ошметки, будто выдранные из живота кишки.

- Не смотри на него, – произнесла ледяным голосом Люда, подошедшая сзади. – Не смотри. Я сделаю так, что ты забудешь.

Она вскинула руку с зажатыми в ней палочками, которые при ближайшем рассмотрении оказались мелкими куриными косточками, и воткнула ему в шею. Это было почти не больно, но у Антона сильно закружилась голова, и он сполз на пол, цепляясь ладонью за косяк

***

Антон протянул жене рожок с черничным мороженым и в который раз полюбовался ею – она, одетая в легкий сарафан в цветочек, сама была похожа на весеннюю розу. Распущенные пышные волосы чуть кудрявились, сияли льдисто-серые глаза. На них оборачивались, и Антон самодовольно улыбался, понимая, что ему завидуют.

В парке было шумновато для буднего дня, шло какое-то детское представление, гремела музыка, кричала в микрофон ведущая.

- Ну и дурдом, – протянула Люда. – Пошли в парк тишину послушать, называется.

Они свернули в тенистую сосновую рощицу, где грохот музыки не так бил по ушам, и Антон приобнял жену за талию и поцеловал в холодные губы, у которых был вкус черники.

-Я так тебя люблю, – прошептал он.

Она прижалась щекой к его груди:

- Я тебя тоже. До смерти.