Незадавшийся праздник

Часть I

Бескрайние пойменные болота, особенно в середине октября, зрелище не из весёлых. Озираясь беглым взглядом можно и не понять, почему подобные просторы служат местом возникновения великих городов. Однако здравый смысл находит очень простой ответ на такой детский вопрос – в оборонительных целях. То же самое можно сказать и про Святолужицу. Построенная воеводой Бесовецким, она не раз спасала жителей сих берегов от заморских гостей, очень желавших принести сюда свой язык и свои порядки. Чтобы образовывать дикарей, разумеется.

Помимо встречи послов мира и добра, место для основания крепости Бесовецкий выбрал из культовых соображений. Именно здесь древний богатырь Радован девять дней и ночей вялил горы поверженных им морских гадов, которых забавы ради послал на землю царь Дагон. По окончании заготовок, осталось множество чёртовых пальцев. Самые мелкие из них рыбаки растащили на обереги, а другие, самые огромные, благодарные потомки прочно поставили в качестве эдаких своеобразных обелисков.

Нетрудно догадаться, что Святолужица стала со временем не только богатым городом, но и местом проведения большого праздника – Радованова пира. В свете особого почитания Радована в народе, сюда на праздник съезжаются люди со всех городов и весей.

Таковым заезжим гостем был и сельский паренёк Лёха, также известный как Лёха Гвоздь. Он не особо любил городских (особенно тех, что побогаче), однако его безмерное уважение к героям былых веков и склонность к праздному веселью были намного больше неприязни к заносчивому мещанскому сословию. Более того, увидеть останки поверженных гадов, что по сей день стоят в Святолужице, должен каждый уважающий себя человек. Особенно если он склонен к поиску сути вещей, как наш Алексей Егорыч.

По приезде в Святолужицу, Лёха первым делом отправился в само её сердце – к Скале Торжества, где и были расположены останки поверженных врагов Радована. Возле каждого из обелисков Лёха принёс соответствующие дары.

Из всей гряды чёртовых пальцев двое возвышались над всеми остальными. Локтей по сорок каждый, они смотрелись издали как два огромных рога. Это были скелеты офицеров морского царя, внешне напоминавших огромных каракатиц. Можно лишь представить величину их щупалец, если все четыре были способны лично вершить свою тираническую волю во всех морях, им предоставленных.

Дагон-аххе-эриб, что властвовал в южных морях, при жизни заслужил славу творца разнообразных чудовищ. Он создавал их дабы развеять своё болезненное одиночество. Возникло это чувство у него неспроста, ибо ему одному из первых морских духов удалось в общих чертах осознать хаос Мирового Океана и всю его довлеющую мощь. Разум Дагон-аххе-эриба пошатнулся, посему он стал искать спасения в создании себе новых друзей и детей, непохожих ни на кого и ни на что в этом мире. То количество химер, что он натворил из проплывающего мимо планктона и кусков своего тела, сравнимо, разве что, с числом ужасных сыновей Урана. Дабы и после смерти он не возобновил свои беснования, возле его многострадального скелета рассыпают головы чертополоха.

К северному, Апиль-Сину, люди, скорее, проявляют сочувствие, ибо он был самым честным и доблестным, и вышел против Радована один на один. Ему воскуривают полынь.

Помимо чёртовых пальцев, здесь находится ещё один великий враг богатыря Радована – неумолимый аббу-хаши. Внешне напоминавший огромного гротескного рака, он был генералом самой подводной тьмы, исполненным лютой ненавистью ко всем земным тварям. Зная всю мощь морского царя, он присягнул ему на верность, ибо после успешного похода на берег хотел подстрекать Дагона на погружения в кромешный ад всего, что есть под солнцем. В назидание живым и мёртвым, его пустой панцирь бросили к самому подножью скалы. К этим останкам каждый паломник бросает по жменьке соли. Являясь символом земной стихии, она означает торжество над захватчиками с моря. Со временем на этом месте образовались целые соляные глыбы. Особо ушлые паломники скалывают с них небольшие кусочки и хранят их в качестве оберега от злых духов. Таковым был и Лёха Гвоздь.

Обойдя всех, Лёха пустился в отрыв. Он прекрасно знал, что в весельях не имеет никакой меры, однако это его нисколько не останавливало. Наоборот, лишь подстёгивало. В конце концов, далеко не каждый день (да и не каждый месяц) выдаётся хоть немного развеять по сто раз уже забродившие мысли. Да и работу можно забросить не как обычно, а на вполне законных основаниях.

– Это дело надо начинать со стопарика, – справедливо заметил Лёха. – А лучше с двух.

С этой мыслью он пошёл в кабак, о котором ему говорил батя, побывавший на прошлом Радовановом пиру. Здешний хозяин, в отличие от многих прочих, человек понимающий, и шибко много за огненную воду не заламывает. Да и вообще, традиции он уважает как никто другой, посему на еду, в особенности на морских гадов, в сей праздник не скупится.

На фоне остальных гостей Лёха сильно выделялся. Если все были хоть и в праздничном, но, тем не менее, простом платье, его наряд выделялся дороговизной и щёгольством, присущим разного рода барчукам, но уж никак не простым сельским ребятам. Прежде всего бросалась в глаза огромная шапка с большой меховой опушкой и причудливым султаном на ней. На плечах было нечто напоминающее камзол, но только больше, длиннее и пышнее. Лазоревого цвета, расшитая птицами и басурманскими вьюнами, такая вещица могла принадлежать хоть наследнику царя царей. В таком-то прикиде и Лёхой-то представляться не солидно. Уж никак не меньше, чем Алексеем Егоровичем! Однако, надетая нараспашку, она не скрывала простой холщовой рубахи, подпоясанной простецким кушачком, посему кабацкая публика всё-таки приняла нашего дорогого друга за своего, и не стала бросать в его сторону косых взглядов.

– Хозяин, будь добр, налей стопарик! – сказал Лёха. Огненная вода не заставила долго ждать, и прогремел первый залп за Радована. Как свойский парень, Лёха быстро занюхнул рукавом и тут же взбодрился. – Надо бы повторить!

– Не часто к нам сюда заходят благородные, – усмехнулся хозяин, поставив новую стопку. – Да ещё и при параде!

– Да это ж какой я благородный, мил человек? Э’т ж где ты, любезнейший, видел, чтоб благородные ходили в таком затрапезном виде? – Лёха приподнял локоть и указал на огромную заплату в бочине, наспех пришитую толстой грубой нитью. – А вещицу эту мне мастер дал, из своих собственных, за труды, о как!

– Благое дело, однако. В Персии таких работничков С РУКАМИ ОТРЫВАЮТ, – очень толсто съязвил хозяин кабака. – Дыра-то хоть откуда?

– Шальная. Разбойная. Пуля, – по-солдатски отчеканил Лёха и вновь принял на грудь.

Конечно же он слукавил. С разбойниками Гвоздь не враждовал, да и на городских хлыщей никогда не работал (больно много чести). Да и что уж говорить, никакой буржуй, как бы богат он ни был, никогда не будет настолько щедр, даже если его работник и вправду невероятно умел и честен. Этот наряд достался Лёше по счастливой случайности, которая настигла его по дороге в Святолужицу.

Кто бы что ни говорил, по земным делам расплата всё-таки приходит. Что любопытно, довольно часто она настигает ещё при жизни. Так однажды случилось и с молодым дворянином, прожигателем жизни и отцовского имущества. Во время уединённой поездки по лесной дороге почтенного нобиля неожиданно настигла свора бродячих собак, что расплодились в округе. Услышав вблизи себя громкий лай, скакун встал на дыбы, сбросил ездока и умчался, гонимый к оврагу, где его всё-таки настигли. Дворянина ждала та же участь, однако есть его не стали – слишком уж много желчи в нём скопилось при жизни. Собаки ограничились лишь перекушенным горлом, разодранными камзоле и голенищами сапог. Доподлинно неизвестно, скольким людям он успел причинить зло, но мы точно знаем об одном его добром поступке – безвозмездном пожертвовании своего лучшего наряда простому паломнику Лёхе Гвоздю. Благо, последний подоспел вовремя, кровь ещё можно было отстирать в ближайшей речке. Ну а заплаты он поставил какие смог. Благо, толстый кошелёк был собакам не интересен, посему и остался цел. Вдобавок ко всему Лёша, как человек любопытный, пошёл по следу конской крови и обнаружил, что череп скакуна начисто обглодан. «Неплохая штука, в хозяйстве пригодится», – решил он и положил белую голову в свою бездонную суму.

Тем временем в кабаке была осушена уже третья стопка.

«– А теперь надо немного пиву», – сказал Лёха Гвоздь.

– Может быть, тобе уже и хватит, дружище? Молод ещё, чтоб градус понижать, зелен. Авось и не осилишь?

– Твоя правда, хозяин, пожалуй и хватит. Но токма после пиву. А ты, чем осаждать, сказал бы лучше, что за дела творятся, где чаго найти… А то я ж человек тёмный, газет не читал никогда, академиев не заканчивал…

– Хе, будто бы я заканчивал.

– А то! Ты вона какой, умудрённый опытом, так сказать. И башка у тебя большая, умная.

– Полно те заливать, чёрт языкастый… А происходит-то у нас странное, неладное. Сумасбродов много стало. Бредят уж прямо на улицах. Помнится, один такой мне про царя Дагона что-то затирал. Вроде и одет-то он был прилично, а весь оборванный, да всякой дрянью блестящей увешан. Говорил, мол, игру он какую-то готовит… Я тут у себя, конечно, всякого видывал, чай и не первый год кабак держу, но от этих у меня прям дрожь по спине идёт. Побаиваюсь я их, в общем.

– Да пёс с ними. Мало ли на свете сумасбродов да юродивых? Святолужица большая, значца, и народу здесь много всякого разного. Как вчера народился, ей богу!

– Да тьфу на тебя, паскудник ты эдакий! Говорю ж тобе, боюсь я их, не было их столько раньше, да и не бредили они про игры дагоновы! Не хочу я о них разговаривать. На, бери своё пиво.

Хозяин протянул Гвоздю кружку холодного тёмного пива. Греющий душу приятный хлебно-карамельный запах, доносящийся сотнями лопающих пузырьков, тут же заставил Лёху пригубить. Первый глоток был настолько сладким, что нега тут же разлилась по всему телу, усмирив язвительный настрой нашего героя.

– Эх, хорошо… Будто архангел по спине погладил… И, опять же, видно хорошего человека: почти без пены налито.

– Ещё б! Мы своё дело знаем.

– Кстати об играх…

– Я ж сказал, что не хочу об этих бесноватых речи вести. Забыл?

– Та не про них! Где здесь какой-нидь дом игорный найти?

– Ох, дружище, лучше уж пропей всё, что осталось. И то больше толку выйдет. Здесь у нас в карты играть – себе дороже.

– Был опыт?

– А то! По младости-глупости. А ты, как я погляжу, и меры-то не знаешь. Таким-то там более всего и рады.

– Ну, значца, желанным гостем буду, плохо ли?

– Мда, дела… Ну, если и правду говорят, что дуракам везёт, то слушай. Не считая закутков всяких напёрсточников и прочей базарной шушары, есть три места: возле Арсенальной башни, на Липовой горе и в порту. В первом ещё по-божески, там даже служивые играют. Единственно, что они все там как индюки расхаживают, да ищут, кому зубы выбить. Про вторую ты и думать забудь, там не то что без денег – без башки оставить могут. А про третью мне и самому забыть охота. Даже не спрашивай, почему.

– Воздержусь.

Поняв, что более ему выведать нечего, Лёха перестал донимать своего собеседника. Он молча добил кружечку, а затем заплатил за выпитое и поблагодарил за гостеприимство.

На улице Гвоздь почти сразу же заметил толпу, скопившуюся возле небольшой ватаги скоморохов. Собравшиеся распевали его любимые матерные частушки, посему Лёха тут же вклинился посреди остальных. Подпевал он громче всех, хоть и выдающимся голосом не обладал. Однако такое пение не раздражало, а наоборот, только раззадоривало гуляк.

После любимых всеми куплетов про шило и гвоздь скоморохи начали созывать ещё больше людей, ибо готовился театр. Народу собралось прилично, даже несмотря на то, что такое зрелище во Святолужице – не редкость. Помимо простого люда здесь собрались и те, кто таковыми себя не считают. Конторские, служивые, титулованные – всех их можно было увидеть ожидающими представления. Пришло даже два молодых попа, вчерашних семинариста. Вдобавок ко всей пёстрой публике прибавилось и с десяток заезжих фрягов, не смысливших ни слова ни из частушек, ни из народных драм. Конечно, дворяне и богатые заморские купцы наверняка посещали постановки профессиональных лицедеев, более искусные и патетичные. Тем не менее, это обстоятельство не убавляло желания поглядеть на скоморошьи игрища. Всё-таки в театре народном есть что-то наивное и вместе с тем мудрое, унаследованное, по всей видимости, от первых людей.

Ставили «Лодку». Лёха видел её, наверное, раз десять, но был совсем не прочь глянуть и одиннадцать. Как то водится, в роли самой лодки выступали скоморохи, игравшие разбойников: они сидели прямо на мостовой по две стороны и качали руками подобно вёслам. Меж этих «гребцов» важно расхаживал Атаман с огромной деревянной саблей на поясе. Борода с усами и копна волос, сделанные из пакли, были столь густыми, что из-за них виднелась лишь пара глубоко посаженных глаз. При пристальном взгляде создавалось впечатление, что они издают едва уловимое свечение. Наверное, в силу обмана зрения. Наверное.

Атаман говорил очень зычно, нарочито низким голосом, дабы у зрителей не оставалось сомнений относительно его персонажа. Однако за этой игрой Лёха Гвоздь как будто слышал нечто знакомое. Это ощущение сопровождало его вплоть до окончания спектакля.

Представление подходило к концу. Удалые разбойнички бросились грабить Богатого Помещика, устроив на сцене драку. Затем вперёд вышел Есаул и громогласно заявил: «Всё». Посыпались аплодисменты. Хлопали даже фряги, которые не поняли ни слова.

– Театр наш, почтенна публика, кончается, а ахтёрам с вас на поесть полагается, – произнёс Есаул и пошёл собирать благодарность с народа. В скором времени он сумел собрать несколько шапок, доверху наполненных деньгами. Благо, в свете праздника люди были особо щедры.

Когда толпа потихоньку начала расходиться, Лёха решил проверить свои догадки. Тот скоморох, что играл Атамана, стоял несколько поодаль от всей ватаги, почти что за углом. Любопытно и то, что он, в отличие от остальных, совсем не спешил снимать своей причудливой маски. Более того, эта маска как будто бы совсем не мешала ему нюхать табачок, источавший довольно странный запах. «Уж эту вонь я ни с чем не спутаю», – подумал Гвоздь. Он подошёл и хлопнул скомороха по плечу.

– Ну, как жизь, разбойничек?

– А по-божески, барин. Вчерась в Индиях гостили, сёдня от чуди вернулись, а завтра на Каспий пойдём.

– Всё-то ты остришь, старый…

– А по-другому и не можем.

Ряженого звали Халява. Постоянной труппы у него не было, ибо он мог ни с того ни с сего свинтить на другой край ойкумены по ему одному известным делам. Однако на это скоморохи закрывали глаза, так как Халява был прирождённым актёром, благодаря которому у них всегда водились деньги. Настоящего его имени никто не знал, а некоторые полагали, что такового и вовсе нету. Что любопытно, почти никому не удавалось увидеть его без маски, в том числе и Лёхе. Это была одна из тех причин, по которой особо набожные старые люди приписывали ему бесовскую природу.

– Как сам-то? Что любопытного видал, чего нашёл по дороге?

– Жить можно, Лексей Егорыч. Видал я то, видал я сё. Любовался долго, но немного. Нашёл купцов караван, лещей продавали. Любезно мне предлагали, да только я отказался.

– Темнишь, Халява, ой темнишь…

– И вовсе нет. Оно ж всегда так водится: каков вопрос – таков ответ. Уж должен знать, чай пешком под стол уже не ходишь.

– Не переживай, уже давно не хожу.

– А ты ведь, насколько помню, и сам что-то такое искал? Не напомнишь ли, мил друг?

– Да брось, я ж это… просто сдуру тогда ляпнул, да.

Гвоздь поменялся в лице и голосе, от его ехидства почти ничего не осталось. Нет, не потому, что Халява обыгрывал его во взаимные насмешки (в этом деле Лёха уже давно признал его мастером). Суть в том, что старый окрутник напомнил ему об одном давнишнем вопросе, на который никак не находилось ответа. Дошло до того, что Лёха однажды решился как бы невзначай полюбопытствовать, что думает об этом Халява, ибо подозревал, что тот является не вполне человеком, а значит наверняка знает нечто недоступное смертным. Правда, в тот раз Халява так и не сказал ничего вразумительного.

– Эх, Лёха, зря ты так говоришь. Я был о тебе лучшего мнения. Думал, что в коем-то веке толковый человек попался, а ты всё туда же.

– Да брось, Халява! Как бабка заладил, ей богу.

– Ну и пусть, как бабка. И что с того? Разве ж неправда?

– Да так-то оно так, – вздохнул Лёха. Он не особо любил признавать свою неправоту, но ещё больше он не любил терять лицо в нелепых попытках оправдаться. – Ты ведь тоже пойми, трудно что-то искать, если даже не знаешь, где. Да и есть ли оно на свете.

– Херня. Вона, товарищ твой, Стопарь, по-прежнему бодр духом, и на всяку мелочь не разменивается.

– Так говоришь, будто сегодня с ним виделся.

– Ну не сегодня, конечно. Вчерась вечером. В игорном дому.

– Хочешь сказать, Стопаря занесло в Святолужицу?!

– Я вот никак в толк взять не могу, то ли ты не слушаешь, то ли не слышишь?

Глаза Лёхи выдавали в нём неподдельное любопытство. Уже который год про Стопаря не было никаких вестей. В деревне доподлинно известно было лишь то, что он подался в анархическое казачество, и, вроде как, его даже приняли. Дальнейшая судьба новоявленного казака оставалась тайной, но большая часть сельчан уже не рассчитывала увидеть его снова. Всё-таки на севере поживиться особо-то и не чем, а чтобы нести миру свет свободы нужно разжиться хотя бы порохом и солониной. В довершение ко всему прочему Гвоздю, как его старому другу, было известно, что Стопарь с малых лет желал найти Правду, о которой ему довелось слышать из рассказов прадеда. И Гвоздь как никто другой понимал, что поиск такового не сравним даже с поиском иглы в стоге сена. По крайней мере, как выглядит и что вообще из себя представляет швейная игла понятно всем.

– Где ты его видел?!

– Дык в игорном дому, том, который рядом с портом.

– В кабаке меня заклинали туда ходить.

– Мало ли, что в кабаках рассказывают? Мне вот клялись, что в Мангазее слоны под землёй родятся. А местечко-то в порту приличное. Стопарь, поди, и уходить не желает, а ты тут как баран стоишь.

– Занятное дельце выходит… Только вот есть мнение, что ты мне здесь мо́зги конопатишь. Может быть, правду про тебя бабки шепчут?

– Хозяин-барин. Ты же, Гвоздь, сам потом локти кусать и будешь.

– Ну Халява, твоя совесть!

Лёха отстегнул Халяве на чай с пряниками, развернулся и быстрым шагом направился к морю. Скоморох только и успел его окликнуть:

– Слыш, Егорыч, а как же табачку занюхнуть?

– Знаем мы твой табачок, в прошлый раз чуть не помер.

Выведав у прохожих короткую дорогу, наш герой вскоре вышел к пристаням. Октябрь месяц давал о себе знать, посему смеркаться начало довольно рано. Тусклое свечение окон, отдававшее какой-то странной зеленью, и невнятные хриплые голоса из закоулков заставили Гвоздя проверить, на месте ли ножичек, который он припрятал в сапоге. Нож украсть не успели, и это доставляло спокойствие.

Во время поиска игорного дома Лёха мало-помалу начал понимать, о чём ему говорил хозяин кабака. Ему и раньше доводилось общаться с наглыми уличными бродягами, но эти были из ряда вон. Чего только стоил их видок. Подобно тому, как сорока тащит в гнездо всё блестящее и шумящее, так и они цепляли всё что ни попадя, кто во что горазд. Из одних лишь раскуроченных жестяных коробок и битого стекла особо ушлый юродивец мог сложить себе доспех более вычурный, чем у Октавиана Августа. Особо они любили ложки, вилки и прочую утварь из металла. Каким-то неведомым образом они просверливали насквозь ручки, нанизывали на нити из распущенных неводов и вешали на шею. Любопытно и то, что все эти цацки блестели так, будто каждый из юродивых специально начищал своё барахло ворованной наждачкой.

От тех, кто выглядел ещё более или менее обнадёживающе, Лёхе удавалось отбиться лишней копеечкой. Однако были и те, для кого деньги и праздные увеселения уже потеряли всякую ценность. «Нету хода… Кон пуст… Царь говорит», – раздавалось от сумасбродной толпы. Ничего из этого бормотания нельзя было понять. Одно было понятно точно – кабатчик нисколько не лукавил.

Поначалу Гвоздь старался не замечать юродивой толпы, идущей за ним словно хвост. Всё-таки праздничный день омрачать не хотелось, так же как и не хотелось держать зла на больных людей. Но к этому времени весь хмель уже вышел, а сумасброды становились всё настырнее. Число их уже явно перевалило за двадцать пять, чего было вполне достаточно, чтобы затоптать одиноко идущего путника. Лёху уже было начали хватать за рукава и полы, но тот быстро сообразил, что от него требуется. Он отпрыгнул, насколько мог вперёд, развернулся к толпе и зарычал как раненый кабан. В далёком детстве, когда Гвоздь, собственно, и научился этому рёву, у него получалось не вполне убедительно, зато сейчас пёрло как никогда. Эта нелепая картина явно озадачила сумасшедших, что позволило выиграть немного времени.

Лёха достал из сумы коробку со спичками, поджёг её и бросил под ноги преследователям. Спички были старого производства, из белого фосфора, посему горели особо весело, с особо лютым запахом. Когда толпа сумасбродов отшатнулась назад, Лёха поднял над головой найденный им лошадиный череп и закричал:

– А ну разбежались по норам, сучье семя! Конь бледный едет! Сатана коня погоняет, головы в суму собирает.

Спектакль подействовал. С неподдельными криками ужаса юродивые кинулись врассыпную, убегая от грядущего антихриста. Остаток пути Гвоздь доходил в уединении. А тем временем в нём боролись два противоположных чувства: с одной стороны – молодецкий задор и радость от собственной смекалки, с другой – пробудившаяся совесть, корившая Лёху за издевательство над убогими, пусть даже способными затоптать насмерть.

Неожиданно послышались голоса, не похожие на простудные хрипы. Доносились они с одной из пристаней.

– Любезнейшие, где здесь игорный дом? Всё найти никак не могу, – спросил Гвоздь у двух слегка подвыпимших лохматых мужичков, игравших в карты. По всей видимости, это были грузчики, отдыхавшие после тяжёлого рабочего дня. Не успевший слезть чёрный загар и борозды морщин делали их лица похожими на варёные сморчки. Седеющие, измученные, со впалыми глазами, почерневшими от многочисленных ушибов ногтями и жёлтыми от цинги зубами, они не растеряли удали, их глаза ещё источали жар юности и радости жизни.

– Да вон там, мил человек, прям за нами переулочек, там во дворах и найдёшь. Токма я в толк взять не могу, на кой оно тебе сдалось. Содом с гоморой там пьянку устроили, точно те говорю. Давай лучше с нами, да в дурачка, а? Что скажешь?

– Отчего бы и нет! Только вы не боитесь, что все карты ветром сдует?

– Да какой там ветер… Второй месяц штиль голимый.

– Ну давай тогда, раскладывай.

– Переводного?

– Переводного.

Лёха уселся на лежащий рядом ящик и чуть не ударился затылком, когда тот развалился прямо у него под задницей. Со злости он пнул сгнившую тару подальше и решил, что лучше всего просто сесть на голые доски пристани, как и два его собеседника.

Как и принято, каждый получил по шесть карт. Солнце ещё не совсем зашло за горизонт, и карты ещё было видно.

– А ты, парень, какими судьбами здесь, в Святолужице?

– Да я просто ко дню Радована… Погодь. Э’т как ты понял, что я не отсюда?

– Дык а запросто. Тут ведь у всех неместных жабры отрастают.

– Как жабры?!

Лёха стал судорожно ощупывать шею, чуть не выронив карты из рук. Мужики не смогли сдержать смеха и раззявили рты так, что было видно все их недостающие зубы. Они никак не думали, что эта шутка может сработать столько раз.

– Да не дрейфь, пошутили мы. А вот врать – не хорошо.

– Где это я соврал?

– А кто тут мне только что сказал, что нету у него бубновой шестёрки?

Взглянув на руки, Гвоздь только сейчас понял, что держит все карты напоказ. Тут уже и он рассмеялся до слёз. Не каждый день его осыпали градом подколов, при этом совершенно беззлобных.

– Ладно, давай сюда. Перераздам.

В этот раз Лёхе опять попалась козырная шестёрка, однако он решил не юлить. Заполучив козырного короля, и растратив весь мусор, он было почувствовал вкус победы, но под конец обнаружил, что карт у него всё-таки больше.

– Держи, мил человек, на погоны, – сказал мужичок, кидая две десятки.

– Дай отыграться! Щас должно попереть.

– Ради бога.

Вторая партия была проиграна снова, также, как и третья. Когда мужички предложили морошковой настоечки, Гвоздь согласился, тем более, в его краях морошки не водилось.

– Эх, не везёт мне в азартных играх.

– А кому в них везёт? Дело-то преходящее.

– Так-то оно так. Но ведь не раз за разом. Уж и не вспомнить, когда и выигрывал.

– Ну вот, а ты в этот гадюшник полезть хочешь.

– Да вот, вишь, удачу попытать хотел. Думал, день уж больно хороший выдался, праздник всё-таки. Ещё и вещицу вот припрятал, на счастье.

Лёха вытащил из-за пазухи какую-то карту. В общем и целом, она напоминала карту игральную, но не была ни одной из известных широкой публике. Знакомые с покером буржуи и дворяне могли бы сказать, что она похожа на джокера, но это было не вполне так, ибо дурак на ней в своём дурацком колпаке был с котомкой и шёл по скалам навстречу пропасти, а наверху красовался знак, который учёные люди называли «ноль».

– Любопытно. А с чего бы она в играх помогала?

– Честно говоря, не знаю. Я её украл. Украл у одной паскуды. Был средь наших разбойничков в Чёртовом лесу один хлыщ, Водемаром себя называл. Говор его был странным: вроде и по-русски чесал, а словечки – мама родная! С ляшского на хранцузкий, с латынского на угорский… Заморца корчил. Терпели его только из-за пистолей, стрелял он метко. А меня-то тамошня братия с отрочества знала, я им тогда сапоги чинил, благо платили щедро. И ведь всё бы ничего, только вот этот Вовуня борзеть уж больно начал. Особо бахвалялся игрой в фараона. А я дурак и повёлся, обыграть захотел гниду. Всё просадил, даж крест свой нательный. Так досадно стало, что я сгоряча суму его подрезал, а там акромя моего добра вот эта штука и лежала. Остальное он, по всей видимости, очень хорошо прятал – разбойнички так этот схрон и не нашли, после того как мокруху ему устроили.

– Мокруху? За что хоть?

– Да говорю ж, выкобенивался много. Да и за колоду краплёную.

– Да, братец, я терь понял, на кой тебя туда тянет, – сказал мужичок, ткнув пальцем в сторону зловещего переулка.

– Просвети-ка.

– Клеймёный ты, нету у тебя пути другого.

– Э’т ж чем меня заклеймили?

– Дык а вот – чем тебе не метка? Неужели думаешь, что ты настолько мастерский щипач, что вот так вот запросто смог обокрасть бывалого пройдоху и вора? Нет парень, всё куда сложнее.

– Это что ж я, закончу как та сволочь?

– Если как и он попробуешь обмануть судьбу. Мыслится мне, ты не так глуп. Хотя чёрт его разберёт; какая метка – такое и тягло. Для юродивых наших так ты вообще теперь – апокали́псис, причём во всех смыслах.

Лёха было хотел спросить, откуда они знают о случившемся, но поняв, что при абсолютном штиле на почти безлюдной улице слышимость особо хороша, не стал задавать такой глупый, как ему показалось, вопрос. Он задал другой.

– То бишь апокали́псис?

– А сам как думаешь? Им если свечки и ставить, то токма за упокой. Я ставил. Он тоже, – мужичок кивнул в сторону товарища. – Человек без души есть мёртвая плоть. Тут дохтур уже не поможет.

Слова мужичка заставляли голову трезветь быстрее обычного. Пара новых глотков морошки замедлили сей процесс, но не сильно. Гвоздь хотел было как его батя, Егор Трифонович, самому для себя махнуть рукой на всё, что видел и слышал, но не мог. Как будто бы он это всё уже знал, но не мог выразить словами даже в уме.

– Почему же этого всего не произошло раньше?

– Время сейчас такое. Ты на небо давно ли глядел? Оно-то не соврёт. Вон, вишь, Марец на небо вышел!

– Какой Марец? Где?

– Вон там, глянь!

Мужичок указал пальцем в небо, примерно на юго-запад. В той стороне горела звезда, от всех прочих отличная. Она как будто была больше и круглее остальных, а свечение отдавало рыжиной.

– А, Марс… Да, вижу…

Солнце уже совсем скрылось. Скрылись даже последние его лучи.

– Пошли мы по бабам своим. На работу завтра.

– А я, значица, в содомогомору…

– Значица так, – усмехнулись мужички, ощерив по двадцать пять жёлтых зубов каждый. – Храни тебя Господь!

Когда два товарища-грузчика скрылись из виду, Лёха Гвоздь всё ещё сидел на пристани. Ему не давал покоя Марец, которого он по какой-то неведомой причине не смог заметить раньше. Помимо прочего Гвоздь осознавал, что не только его, но и всё в жизни он пропускал мимо внимания, как бы сильно оно ни бросалось в глаза.

Всё-таки дурак – это судьба. Только Гвоздь всегда наивно полагал, что дурака он лишь играет. Ему было невдомёк, почему же эта игра выходит столь живой и убедительной для других.

Лёха решил, что пока морошка всё ещё греет душу, надо идти. Чем больше сидишь и смотришь вдаль, тем больше мыслей лезет в голову. В таком положении это нежелательно и даже опасно, ведь мысли о некоторой схожести с теми портовыми юродцами подкрадывались к Лёхе всё ближе и ближе. Того гляди, он бы и сам увидал бледного коня.

Во дворе игорного дома было подозрительно пусто. Тем не менее, признаков жизни было предостаточно: от свежего мусора до намешенной грязи при входе, усеянной следами ног. Изнутри доносился гомон, среди которого можно было расслышать уже знакомые простудные хрипы, но Лёха предпочёл их не замечать. И снова эта странная зелень из окон. Поначалу герой наш списывал это на особые богатые оконные стёкла, но каково было удивление, когда он вошёл и заметил, что лампы, освещавшие залу, издавали всё тот же тусклый зеленоватый свет. И что самое любопытное, никого вокруг это совсем не смущало. Гвоздь невольно прошептал: «Допился. Щас черти мерещиться будут». Стоило только произнести, как возле уха возник неестественно высокий голосок:

– Не желает ли барин отдохнуть в приятной компании?

– Не желает. Пардоньте, – Лёха не обернул головы в сторону голоса.

– Отчего же?

– Да, знаете, барин подумал, что нос ему ещё понадобится.

Гвоздь прошёл вперёд и принялся глазами искать Стопаря. Зала была небольшой, но искать было трудно, так как народу за столами было много, и сидеть приходилось довольно тесно. Вскоре был осмотрен каждый угол, но Стопарь так и не нашёлся. Лёха взгрустнул, подумав, что тот уже успел направиться в тёплые края. «Ну ты и гусь, конечно, Василий Иваныч», – сказал он вполголоса своему незримому другу. – «Хоть бы подождал немного».

Идти уже никуда не хотелось. От скуки Гвоздь нашёл свободное местечко за столом, где играли в очко, и сделал свою ставку. В конце концов, деньги были чужие, и потерять их было не жалко. На первой же раздаче выпали десятка с тузом. От такой удачи у Лёхи загорелись глаза. Поднятые четыре рубля дали ему понять, что он явно здесь задержится.

Игра шла с переменным успехом. Не сказать, что положение Гвоздя было чересчур выгодным, но выигрышей было достаточно, чтоб держать азарт на должном уровне.

Всё время, пока Гвоздь был в зале, на лестнице, ведущей ко второму этажу, стоял некий тип и наблюдал за происходящим. Особое внимание он заострил на Лёхе, так как тот своим новым нарядом производил впечатление богача, а своим простоватым крестьянским лицом – человека, которого легко обмануть. Понимая, что сей странный посетитель на пике азарта, тип двинулся к нему.

– Ставлю двадцать! – торжественно заявил Лёха, и тут же почувствовал дружелюбный хлопок по плечу.

– Добрый вечер, молодой человек! Разрешите на пару слов, – сказал тип.

– Да какое пару слов, тут только масть пошла!

– Ну, возможно, я, как хозяин сего заведения, могу предложить времяпровождение более подходящее для почтенного мужа?

От любопытства Гвоздь даже повернул голову. По правое плечо от него переминался с ноги на ногу смуглый престарелый хрен в пёстром фрязинском наряде, который был явно не по его размеру, да и не по его роже. Кое-как побритый, сгорбленный, с чёрными завидущими глазёнками и маленькими ручками, он напоминал огромного слепня со скрюченным носом-хоботком. Хотелось бы знать, сколько крови он может выпить.

– Теряюсь в догадках, о чём речь. Неужели о распитии портвэйнов?

– Вполне вероятно. Также я говорю об истинной игре всех титулованных особ. Более того, я заметил, что вы кого-то искали. Быть может, я окажусь полезным в этих нелёгких трудах.

Лёха Гвоздь оказался в некотором замешательстве. Вроде бы его привлекала возможность выпить на халяву и найти старинного друга, но дурная слава игорного дома и вид заискивающего хозяина-слепня давали понять, что ничем хорошим всё это не кончится. «Ладно. Как-нибудь, с божьей помощью», – подумал Лёха.

– Ну подём поглядим на портвэйны, раз уж такое дело.

Лёха вышел из-за стола, а хозяин дал знак, чтоб игра спокойно продолжалась без него.

Разговор продолжили за отдельным столом у дальней стены залы. Гвоздь решил не медлить с вопросом про Стопаря:

– Ну, значица, если говорить о насущном, то я ищу Василия Ива…

– К чему такая спешка? Нам же ещё не подали выпить.

– Тоже верно.

Вскоре на столе оказалась бутыль и две чарочки к ней. Хлопнув первый глоток, Лёха сморщился, будто ему в глаза кинули песок. Он сразу понял, что никакой это не портвейн, а просто вино, замешенное с водкой, и то не ясно, чего там было больше. Однако на этот счёт было решено промолчать, дабы раньше времени не шугнуть слепня. Тем более, спокойно говорить с ним без огненной воды было тем ещё испытанием.

– Прекрасный портвейн, не правда ли?

– Амброзия. Так вот, мне довелось услышать, что здесь у вас был Василий Иванович Стопин, также известный как Стопарь. Есть соображения по этому поводу?

– Я что-то припоминаю… Кто-то из наших гостей точно произносил это имя… Впрочем, об этом позже.

– Как позже? Зачем же я тогда здесь?

– За игрой титулованных особ, не забывайте!

– Да… Что хоть за игра-то?

– Зовётся она «фараон», либо же «штосс».

– О, в фараона… – тут же в памяти стали проноситься воспоминания того, как он проиграл всё движимое имущество.

– Что-то не так?

– Да, честно говоря, совсем не питаю доверия к этой игре. Она меня однажды чуть по миру не пустила.

– Помилуйте!

– Да я, собсна, никого и не приговаривал. Но больно уж широкий простор для мухлежа, не находите ли?

– Уверяю, на мою честность можно рассчитывать. Во всём свете не найдётся человека, что смог бы обвинить меня в шулерстве.

– Ну давай посмотрим.

– Предлагаю первую игру без ставок. Согласны?

– Согласен.

Престарелому слепню принесли изящную колоду из пятидесяти четырёх карт. Такую Лёха видел только у бывшего разбойника Водемара. Но его карты были довольно грубой двухцветной печати, шершавые и потрёпанные временем. Эти же отличались своей гладкостью и жёсткостью, а каждая из картинок словно была написана кистью какого-то художника-академиста. Довольно странно было видеть столь красивую вещицу в подобном месте.

– На что держим пари? – спросил слепень с явным подражанием фряжскому говору.

– На десятку пик.

– Воля ваша.

Слепень принялся метать колоду. Делал он это с особым смакованием, посему сей процесс занял время. В итоге десятка пик оказалась по выигрышную сторону.

– Победа за вами. Продолжим?

– Продолжим. Ещё пару игр без ставок.

– Как желаете. Ваша карта?

– Крестовый валет.

Гвоздь прекрасно понимал, что сейчас слепень будет пытаться усыпить его бдительность, а значит эти бесставочные партии пройдут без всякого обмана. Посему он стал наблюдать, как именно ведут себя эти когтистые сухие ручонки при честной игре. За многие годы картёжного ремесла слепень блестяще отточил все манипуляции с колодой. Трудно было найти кого-либо, кто бы мог столь же ловко и изящно обращаться с игральными картами, однако и его движения не были молниеносны, и отследить их оказалось вполне возможно. Наученный горьким опытом, Гвоздь почти не моргал всякий раз, когда подозрительный тип чесал колоду.

Бесставочных партий прошло штук пять: три победы – два поражения. Гвоздь посчитал это достаточным, чтобы убедиться в честности и случайности каждой из игр.

– Даже не знаю, сколько партий вам ещё нужно для пущего душевного спокойствия…

– Этих вполне достаточно.

– Замечательно, – елейным голосом протянул слепень. – Ну что ж, пришло время делать ставки!

– Три рубля против… чарочки «портвэйна». На червовую семёрку.

– Весьма странное условие… Ну да не мне судить.

На удивление Гвоздя, семёрка оказалась выигрышной картой. Можно было бы предположить, что три рубля – это не те деньги, ради которых слепень стал бы мухлевать, только и всего. Тем не менее, глаза Лёху не обманывали – все было чин по чину.

Второй раз Гвоздь поставил на кон свою шапку. Эта ставка явно обрадовала слепня. Мало на свете людей, что не захотели бы поносить такую красоту хоть один денёк. Да и стоила она не малых денег, раз уж на то пошло. Увы, но лёхина крестовая девятка оказалась в проигрыше. Гвоздь очень неохотно расстался с новой шапкой, пышной, меховой, да ещё и с пёстрым султаном. Тем не менее, иначе он поступить не мог, ибо игра по-прежнему оставалась честной. Никакого намёка на заложение мизинца посреди колоды, сброс листов под стол или в рукав, метание двух карт за один раз и прочие уловки всё так же не было. Такой расклад несколько озадачил Лёху.

– Ещё повезёт! Делайте вашу ставку.

– Играю на сведения про Стопаря! Что же за них может потребовать хозяин игорного заведения?

– Я? А я сыграю чисто на интерес!

– Ну допустим… Держу пари на бубнового короля.

Лёху уже порядком утомила вся эта канитель, поэтому без глотка той мешанины, что находилась в чарке, было не обойтись. Перекрестившись и хлопнув вина с водкой, Гвоздь обнаружил бубнового короля в проигрыше. «М-да, больше я здесь ничего не поймаю», – подумал он и, лениво раскачиваясь, поднялся из-за стола.

– Эх… Ну ладно, пойду я уже. Вечером фокусы обещали показывать.

– Подождите, пожалуйста, молодой человек! Не так быстро!

– Ну что опять?

– Карточный долг полагается оплачивать!

– Какой ещё долг, ты же на интерес играл! Тебя уже память подводит?

– Хе, сразу видно человека, незнакомого с языками… С латынского «inter esse» переводится как «во все тяжкие». А для меня «во все тяжкие» – это никак не меньше ста тысяч рублей. С учётом тяжести вашего кошелька и стоимости вашего костюма, для погашения долга вам придётся работать на меня… семь лет. Ну, может быть, чуть меньше.

В этот миг что-то перещёлкнуло в мозгу у Лёхи Гвоздя. Его будто бы стеганули кнутом по голой спине. Конечно, он ожидал всякого, но такого сволочного поступка он не видел даже в исполнении хлыща Водемара. Глаза Лёхи налились кровью, а руки сами сжимались в кулаки.

– Мы латынские помним, ничего такого там отродясь не было, – Лёха поднялся со стула, швырнул чарку с «портвейном» в хозяина и направился к выходу. – А шапку можешь хоть в жопу себе запихать, отыгрываться не буду.

Гвоздь уже было вышел на улицу, но слепень на удивление быстро подбежал и вцепился когтями ему в руку.

– Э-не, мил друг! Так дела не делаются…

– А я и не хочу с тобой никаких дел иметь, сука ты драная.

Гвоздь не был наделён богатырской силой, но даже ему удалось одним махом руки уронить назойливого слепня на спину. Взмах получился настолько лихим, что во время падения старая паскуда задела угол пустующего стола своим теменем.

Оставив позади богомерзкий переулок, Лёха стал пробираться к площади, где последний раз встретил Халяву. Шёл он исключительно по наитию, посему пришлось немного поплутать в лабиринте проходных дворов, тупиков и узких улочек.

Наконец показалась площадь. Народу здесь было куда больше, чем днём, не протиснуться. Однако недалеко стоял наспех собранный помост, где выступали скоморохи. Также почти рядом с Лёхой выступал с фокусами и жонглёрством какой-то ловкач, одетый в причудливый красно-белый жилет и шаперон на фрязинский манер. Благо Гвоздю было всё прекрасно видно. Есть он не хотел, пить тоже, и он решил покамест остаться на углу и наслаждаться представлениями.

Когда заезжие факиры стали запускать в небо фейерверки, радости народа не было предела. Повсюду стоял гул толпы, который заглушал лишь пороховой грохот.

Засмотревшись на разноцветные огни, Лёха Гвоздь почувствовал, как кто-то схватил его за патлы. Не успел он понять, что произошло, как его тут же дёрнули и поволокли по уличной грязи за три поворота. Только сейчас он сообразил, что нужно кричать, но его уже никто не слышал. Вместо помощи Лёха получил сапогом по печени.

С десяток ударов руками и ногами обрушились ему по голове, грудине и почкам. Когда удары стихли, Лёха перестал ёжиться и только сейчас смог взглянуть на тех, кто его уволок. Это были два амбала, которые с лица чем-то напоминали того старого слепня. Что любопытно, для двух тупых увальней они выглядели какими-то слишком уж лощёными. Как только Лёха выглянул из-за скрещенных локтей, ближний к нему амбал заговорил:

– Сам догадаешься, или тебе подсказать?

Естественно, Гвоздь понимал, почему пришли по его душу два этих уродца. Единственное, что он понять не смог, так это то, почему его настигли столь быстро. Не желая становиться ни рабом, ни покойничком, Гвоздь решил применить всё красноречие, что у него ещё осталось перед лицом опасности.

– Знаю, виноват! Тяжкий груз на мне висит, всё верну, до копеечки!

– Вот и замечательно…

– Кто бы знал, что я связался со столь уважаемыми людьми…

– Очень уважаемыми, опытными и мудрыми. И как старшие товарищи, мы обязаны заняться твоим перевоспитанием. Ещё раз двадцать по почкам, и урок закончен, можно идти к новому хозяину.

– Правильно, правильно! Строгость необходима, наказание должно быть соразмерно проступку!

– Вот, понятливый малый попался. Ну давай что ли, приступим…

– Погоди, к такому делу надо подходить основательно! Вы ж меня воспитывать будете, правильно?

– Ну…

– Вот, вишь! А воспитатель должен быть наилучшим. Самый умный, самый сильный…

– Да…

– … и с самым длинным хреном!

– Ну дык тут и думать ничего не надо!

Амбал уже было замахнулся ногой, как вдруг напарник решил осадить его приступы тщеславия:

– Стоять! Это с чего бы у тебя самый длинный хрен?

– А у кого, у тебя что ли? – с усмешкой спросил амбал.

– Ну уж явно не у тебя.

– Да спроси у любой бабы!

– У какой у любой? Из снов из твоих похотливых штоль?

– Да не, из твоих! Я и там всех проворачивал. И тебя тоже вертел.

Напарника явно задело такое заявление. Он угрожающе хрустнул шеей и потянулся рукой куда-то за левый лацкан кафтана. Ближний к Лёхе амбал не оставил это без внимания и сделал то же самое. Они тут же встали друг напротив друга с выставленными вперёд взведёнными пистолетами. Нервы у обоих были ни к чёрту, поэтому у одного из них довольно скоро дрогнул палец. Пуля попала прямо в сердце. Второй меньше чем через мгновение выстрелил тоже, и его пуля поразила напарника прямо в лоб. Оба упали навзничь.

На выстрелы не обратили внимания, ибо их звук полностью растворился в грохоте фейерверков.

На своё счастье Гвоздь вовремя додумался отползти и не испачкаться ещё и в крови. Его лицо расплылось в глупой недоумевающей улыбке во все зубы. Ему и раньше удавалось проворачивать нечто подобное, но он никак бы не подумал, что сейчас всё выйдет настолько здорово. Теперь у него при себе были ещё два кошелька, две почти полных пороха и пуль патронташа и два замечательных пистолета, явно у кого-то ранее украденных. Также при нём теперь была одна задорная мыслишка, к воплощению которой Гвоздь приступил без промедлений.

«Новый хозяин говоришь… Ну подём проведаем, жив ли ещё», – почти в полный голос бормотал Лёха, пока по свежей памяти шёл обратно к содомическому переулку. Наконец он подошёл к ненавистному дому. Напролом идти было бессмысленно, посему Гвоздь стал искать обходные пути. Благо у игорного дома был небольшой задний дворик, а в нём – дощатая лестница, ведущая на верхний этаж. Оттуда доносился тусклый мерцающий свет, будто бы кто-то судорожно искал потерянную вещицу со свечкой в руке. «Суетится, сучонок… Ничего, щас перестанешь. Не дал мне фокусы поглядеть, дык я те щас сам фокусы показывать буду», – еле слышно прошептал Гвоздь. Из своего прихода он решил сделать настоящее представление. Он достал оба пистолета, зарядил их на всякий случай, и как лихой разбойник взял их в обе руки, а затем принялся подыматься по лестнице с громким топотом, слегка приплясывая и громко напевая:

– Эх, яблочко, да с голубикою; Подходи, буржуй, глазик выколю…

Во время подъёма копошение наверху стало ещё более судорожным. Гвоздь был уже на последних ступеньках, когда свет перестал маячить, а шаги прекратились. Он отодвинул носком приоткрытую дверь и вошёл внутрь.

– Привет, паскуда! Знаешь, шапочку я всё-таки заберу…

Слепень явно успел натерпеться за последние минуты жизни. С окровавленной башкой, пыльный и оборванный, он будто бы ещё больше сгорбился, трясясь как осиновый лист. От былой смуглости не осталось и следа: в сиянии свечи его побледневшая рожа выглядела белой как мел. Он был не просто напуган, им овладела настоящая паника, и паника эта явно была обусловлена чем-то ещё, помимо нежданного визита Гвоздя.

– Как?! Ты тоже! – только и успел прохрипеть слепень, прежде чем его хватил удар. Старая паскуда тут же рухнула, впечатавшись рожей в пол.

– Ну и пёс с ним, – подытожил всю его жизнь Лёха Гвоздь. – Хотя бы руки марать не пришлось.

– Жаль. Вот мне бы очень хотелось, – послышался голос из тёмного угла комнаты.

Часть II

Тёмная фигура, которую Гвоздь заметил только сейчас, вразвалочку шла навстречу. В мерцании свечи удалось разглядеть одеяние этой фигуры: большая цилиндрическая шапка серой овчины с чёрной лентой на опушке и шерстяной кафтан, накинутый на плечи. Затем свет озарил лицо, курносое, с огромными скулами, спутанными усами и надбровными дугами, которыми, пожалуй, можно колоть орехи. Гвоздь тут же сменил жажду мести на несказанную радость. Уж эту харю он ни с чем не спутает.

– Васька, ты штоль?!

– Ну конечно я!

– Да ну! Ох и потрепала тя жизь, Василий Иваныч!

– Не ори ты так, вдруг кто ещё внизу остался! Прежде всего надо шашку мою найти. А то вижу, пистоли мои ты уже забрал…

Гвоздь, словно очнувшись от ступора, незамедлительно протянул Стопарю пистоль. Он было стал протягивать ему и второй, но Стопарь, подумав, отказался.

– Оставь себе. С одним мне, конечно, не столь сподручно, но и тебя обезоруживать нельзя.

Поскольку хозяин комнаты уже был мёртв, шашку пришлось искать наугад. Везде, где бы Гвоздь ни сунул свой длинный острый нос, он находил деньги, причём деньги немалые. Только то, что он попросту не смог бы унести и сотой доли всего, худо-бедно сдерживало его загребущие лапы. Кроме серебра здесь было довольно много ассигнаций, но даже они бы не поместились во все сумки и бездонные карманы. Зато по пути он вернул себе шапку, что уже было весьма неплохо. Стопарь же сгребал гроши куда охотнее. Вскоре обе его штанины весело позвякивали при ходьбе.

В третий раз пройдя мимо письменного стола, Стопарь споткнулся о странный предмет, который, как выяснилось, подпирал одну из ножек. Взяв свечу и посмотрев поближе, он увидел, что это ножны.

– Вот говна кусок, – выпалил Стопарь и от души харкнул на плешь мёртвого слепня. – Всякое про буржуев слышал, но чтоб настолько бесчестной ублюдиной прожить, да до седых волос…

Будь его воля, он бы тут же опрокинул этот несчастный стол. Однако, понимая, что излишне шуметь не стоит, Василий Иванович аккуратно приподнял ножку, вынул из-под неё многострадальные ножны и стал повязывать их на пояс. Свою задачу они выполнили – шашка осталась невредимой.

– Ну всё, Лёха, пошли!

– Да ну какое «пошли»? Авось тут у него чего любопытного спрятано, а мы и не взяли. Помнится, он карты хорошие себе в карман сунул…

Рыться под плащом у слепня – занятие сомнительное, но не для вороватого сапожника Гвоздя. Немного пошарившись, горе-игрок таки достал трофейную колоду. Вместе с ней вывалилась маленькая книжица. Повертев книжицу в руках, Лёха спросил Стопаря:

– Как думаешь, что такое?

– А кто его разберёт? На молитвенник похоже.

– Молитвенник?! И кому он там молится, велиалу? Взгляни-ка.

Гвоздь развернул книжицу обратной стороной и указал на человеческое ухо, торчащее посреди корочки. Стопарь перекрестился. Неподдельное любопытство заставило Лёху взглянуть на текст сей странной книги. Написан он был курсивом, ибо за подобное не взялись бы ни печатники, ни монастырские каллиграфы.

– Что там?

– На, сам посмотри. Я это богохульство вслух читать не буду.

– Дык а я ж это…

– Дубина ты безграмотная, помню-помню. За столько-то лет мог бы и научиться.

– Ага, попробуй тут научись! Тебя-то, небось, янычарам не продали, да апельсины эти сраные собирать не заставили!

– Ладно-ладно, извини, не знал. Так уж и быть, зачитаю. Собсна, тут у нас следующая ботва:

«… И да восславится имя твоё в веках, аббу-хаши,

Ибо ведёт оно за собою второе пришествие,

Ибо прежде семи ангельских труб есть пучина морская.

И да несут озарение очи твои душам потерянным,

Ибо сын человеческий есть соль земли, а ты есть сама земля и вода…»

– Сектантство?

– Сумасбродие. Посиди-ка здесь с недельку безвылазно – и сам нечто подобное напишешь.

– Дык я ж не умею.

– А это тебя и не остановит.

Закрыв книжицу, Гвоздь машинально положил её в карман. Теперь ему уже не хотелось шариться в этой бесовской коморке.

– Ладно, я нашёл больше, чем желал. Всё, идём!

– Погодь, чуть не забыл, – Стопарь опрокинул подсвечник в кучу разбросанных по столу бумаг. – Вот теперь пошли.

Пока огонь занимался, Лёха со Стопарём добрались до той пристани, где ранее сидели два грузчика, дабы немного отдышаться.

– Вот и рожа болеть начинает, – прокряхтел Гвоздь, садясь на пристань. – Скоро опухну как пчёлами покусанный.

– На-ка вот, держи, полегчает, – Стопарь протянул пузырь зелёного стекла. – Скифский бальзам. Лечебный, на травах.

– Ох, если я и дальше буду так лечиться, на кладби́ще жить перееду.

Сделав один целебный глоток, Гвоздь поморщился, а затем принялся смотреть на морскую гладь рассеянным взглядом. Ему хотелось расспросить Стопаря обо всём, что успело случиться с ним за последние годы, но нужно было хотя бы немного переварить произошедшее. Когда Лёха перевёл взгляд на рдеющий Марец и неожиданно спросил:

– А как хоть тебя к туркам угораздило в рабство попасть? В плен взяли?

– Да если бы! Всё этот есаул Таврицкий, рвать его мать!

– А что с ним?

– Обманул он меня. Даже говорить не хочу об этом ублюдке. Не обессудь. И ведь само обидно дело, что стоило от турок сбежать, как здесь, в Святолужице, в погреб засадили. Благо хоть ты на себя этих уродцев отвлёк, да ещё и в ад их отправил, – Васька ободряюще хлопнул Гвоздя по спине. – Тебя бы к нам, да в казачество, какой бы атаман вышел лихой, хитрый!

– Да брось. Какой из меня казак, какой атаман, если ж я вояка никудышный? Шило – мой кинжал лукавый, вилы – шашка точёна, а коса – лошадка удалая. Порожняк…

– Господь рассудит. Я токма одного в толк взять не могу, на кой ты в этот крысятник полез? Как будто тебе вовуниных фокусов не хватило.

– Так а я Халяву встретил на площади, он мне про тебя и обмолвился. Сказал, мол, там вчера тебя и видел, мол, место хорошее, тебе и уходить не охота…

– Постой… Халява?

– Ну да, что в этом такого?

– Дык эта кляча старая меня туда чуть ли не за руку привела. Я как на Каспии на него напоролся, так до Святолужицы с ним и доехал. Всю дорогу мне про какое-то оружие глубинное рассказывал. То ли пуля какая волшебная, что насквозь всегда проходит, то ли хлыст особо ядрёный. Не помню.

– Э’т как можно пулю с хлыстом перепутать?

– Ну там он как-то смутно лепетал, мол, «бичом правды сечёт, сквозь всех проникает». Так я ничего и не понял.

– И пошёл за ним, искать незнамо что. Узнаю Василья Стопаря, каким всегда и помнил.

– Так говоришь, будто бы меня что-то держало.

– А атаман твой прежний?

– На восток подался, Шамбалу какую-то искать. Его топерь не догонишь. Да и не знает никто, жив он чи мёртв. А в отчем доме меня, отщепенца, и не ждёт никто. Тут-то хоть какая-то надежда появилась. Быть может, старый дурак и Правду бы найти помог.

– Как бы он помог тебе Правду найти, если он даже голову мне отыскать не помог? Даже подсказки не дал, собака.

– Слышь, Лёха, ты опять за старое? Опять свои упадницкие речи толкать будешь? Вот она, голова твоя, на плечах сидит, где и положено. Откуда хоть этой дури и понабрался!

– Да уже и не знаю. Вот сколько себя помню, столько и обмозговывал всё это дело. Так-то тут твоя правда, голова у меня на плечах и сейчас сидит, и сидела там всегда, не поспоришь. Однако это правда лишь отчасти.

– Боюсь спросить, в чём заключается другая часть.

– Да было бы о чём спрашивать. Сам же знаешь, как меня мать называет.

– Безголовым.

– Ну вот, сам всё помнишь.

– Да мало ли как кого мать называет? Нас вон отец бесенятами звал, что ж мне теперь, рога молочные нащупывать?

– Если б только мать. Все так звали. И ты тож как-то раз обмолвился.

– Ну я ж не со зла, не взаправду. Ты прям как баба судишь! Или уж ты всегда такой спьяну, да я позабыл?

– Хотелось бы мне верить, что только спьяну, – Лёха Гвоздь глубоко вздохнул. Солёный воздух слегка обдал негой и немного развеял наступающую тоску. – Всю жизнь будто в тумане брожу. Мог бы и выйти, а как? Да и зачем оно мне? Будь у меня голова, такой бы дурью не маялся. Вот что бы ты подумал, если б узнал, что на тебе клеймо чернокнижное?

– Да пёс его знает… Испугался бы, да подумал, где бабку найти, чтобы снять помогла.

– Вот, вишь! Это потому что у тебя голова есть. А я даж не зачесался, да и что уж там, даже обрадовался.

– Обрадовался проклятью?

– Вот именно. А как тут не обрадоваться, ежели кроме него у меня ничего и нету? Отчего, как ты думаешь, я здесь, а не где-нибудь ещё?

– Судьба такая.

– Верно. Так хоть я знаю, что она у меня есть.

– У всех живых есть. Или ты мне щас скажешь, мол, ты и не живой вовсе?

– Кто знает. Быть может, не вполне.

– Ну это уж ты, брат, совсем загнул…

– Что поделать. Иначе не объяснишь.

– Ты меня так не пугай, не хватало ещё, чтоб ты как Халява болтать приучился! Что хоть ты там объяснять собрался?

– А вот смотри. Ты юродивых здесь в порту видал?

– Конечно видал. Где они сейчас, хотелось бы знать…

– Так. А что они тебя попросили?

– Копеечку.

– А я им рубли сувал, не взяли! Только по пятам ходили и ухватить пытались.

– Очень любопытно, – Стопарь, потупив взгляд, снял шапку, дабы почесать затылок. Противоречий стало слишком много, чтоб все они спокойно могли поместиться под кубанкой. – И какие у тебя на этот счёт соображения?

– Они просят о помощи у кого-то с подобной бедой, но ещё способного к самообладанию. Хотят вернуть души.

– Значца, души, – тут Стопарь и сам приложился к скифскому целебному бальзаму. К нему подкралась пугающая мысль о нависшей волне сумасшествия, которая вот-вот поглотит Гвоздя, точно также, как и тех несчастных, что выпрашивали у него милостыню. Но находя слова своего друга всё более и более правдивыми, Стопарь мотнул пару раз головой, сплюнул три раза, постучал по пристани, перекрестился и хлопнул ещё разочек. Теперь он уже гнал любые мысли о потерянных головах, душах и о любом сумасбродии, как бы пугающе любопытны они ни были. Чем дольше смотришь вниз с высокого моста, тем больше хочется спрыгнуть.

Тем временем Гвоздь, протрезвев уже в который раз за сутки, смотрел стеклянными глазами на воду и вдыхал всё новые морские испарения. Ему чудилось, будто бы море, уже два месяца не подававшее признаков жизни, источало всё более тяжёлый дух, будто бы и оно из последних сил просило о помощи.

Уже не в силах ощущать на себе гнёт моря, Гвоздь перевёл взгляд в небо. Опять Марец. Он тоже хочет что-то сказать, но богам не пристало говорить с людьми на равных. Однако Гвоздь понял, что до него хотят донести. По крайней мере, он так посчитал.

– Слышь, Василий Иваныч… Ты говоришь, мол, Халява тебя привёл, так?

– Он самый.

– То бишь это он чуть не загнал тебя в очередное рабство. Точно также, как и меня. Смекаешь?

– Да ну, бредишь! Ну не мог Халява так поступить. Он ж наш человек! Сбрендивший, конечно, но ведь наш, добрый старый дурак. Он ж не шавка цепная, не сука какая реестровая, как Таврицкий, чтоб за тридцать серебряных с потрохами сдавать!

– Тю, – Гвоздь громко усмехнулся, оскалив зубы и блеснув глазами – Думаешь, он денег поиметь хочет? Нахер ему деньги, он же бес, двоедушник! Он этой сатанинской побрякушкой сам вертит как пожелает.

Лёха ловил на себе ужасно знакомый ещё с детства взгляд Стопаря. Неандертальские брови выдавали метание казака меж возражением и принятием очень странной и горькой для него правды. Именно сейчас, в момент смятения, Гвоздь, словно заядлый фокусник, вытащил пикового туза – книжицу с человеческим ухом, и затряс ею над головой. Как будто бы позабыв о том, что говорил ранее, он спросил:

– Как тебе мыслится, Василий Иваныч, кто бы ещё мог навязать этому крохобору нечто подобное? А уж выдумать такое даже пещерники донские бы не смогли! Точно тебе говорю, всё этот богохульник, питомец сатанинский, он всё устроил.

– Погодь. Ну допустим, что богохульник, что нас двоих этой паскуде сдал… Но он ж как-никак человек, с чего бы ему бесом оказаться? У них ведь даже и рожа не такая.

– А ты хоть раз рожу его видал? Нету у бесов лица! Надо будет, они и твоё заберут.

Этот довод не оставил шансов сомнениям Стопаря. Он по старой памяти чуть было не схватился за шашку, но вовремя сдержался.

– Ну, старый хрыч, спуску я тебе не дам.

– Найти бы его ещё…

– Дык чего ты здесь, так и будешь сопли на кулак наматывать? Пошли искать!

– И где ты его искать собрался? Думаешь, он нас на площади дожидается, или в погребе в том самом? Свинтил он уже, а куда – только сам чёрт и знает.

Стопарь невнятно выругался и со злости кинул пузырь в воду. Тот как назло не хотел тонуть. Васька чуть не швырнул в него попавшейся под руку связкой пакли, однако свежее еле уловимое воспоминание остановило его. Стопарь пригляделся, а затем спросил Гвоздя:

– Узнаёшь?

– Узнаю.

Пряди из пакли складывались в гротескную бороду, усы и копну волос. Это была старая маска Халявы, та самая, в которой он играл Атамана. В глаза Стопарю бросилось и то, что возле пристани явно не хватало одной лодки, предназначенной для берегового патруля.

– По воде удрал, собака. Лёха, давай, полезай! – воинственно крикнул Стопарь. Через пару мгновений оба товарища сидели за вёслами ближайшей лодки. На их счастье, там оказалась пара рабочих уключных пушек, а также несколько ядер и бочек с порохом.

Два воина света, мелкий вор и благородный разбойник, покинули пределы Святолужицкой гавани. Одна часть гарнизона буйно праздновала в каптёрках, другая сбегалась к содомийскому переулку, дабы ограничить пожар лишь игорным домом, посему на уплывающую вдаль посудинку никто не обратил внимания. Когда лодка оказалась на относительно безопасном расстоянии, Гвоздь со Стопарём остановились немного полюбоваться своей работой. Всё-таки огромные синеющие клубы дыма над великими городами вдохновляют людей на стихосложение. Жаль только никто из них к поэзии склонен не был.

– Хорошо горит. Как думаешь, Вась, нам это на том свете зачтётся?

– Думаю, да. Ермак вон и пил, и гулял, и колдовал, и с чертями якшался, и торгашей по миру пускал, а вишь каким праведным человеком оказался!

– Куда уж нам до Ермака Тимофеича…

– Да пусть даже и не до него. Разве не помнишь, что нам всем Нафаня сказал? Одной заблудшей овце на небе рады больше, чем ста вернувшимся. Или одной вернувшейся, чем ста оставшимся… Ну ты понял.

– Да понял, конечно. Кстати странно, уж столько лет попу нашему, а все его Нафаней величают. Как хоть его полностью звать?

– Кто его знает. То ли Нафанаил, то ли Агафангел, я уж и не помню. Да мне кажется, он и сам позабыл.

– Скорее всего…

– Погодь… А плыть-то нам куда? Море-то ж всё не обшарить.

– А сам-то что думаешь?

– Сам-то я думаю лишь то, что плыть надо вдоль берега, и всё тут.

– Ошибаешься, Василий Иваныч.

– Раз Лексей Егорыч шибко мудрёный, быть может, он нам и скажет, куда грести будем?

– Прямо. Никуда не сворачивая.

– Тьфу, пьянь ты несчастная! Я уж ждал, что ты чего дельного скажешь.

– А чего ты плюёшься?

– А ты чего херню здесь порешь?

– Оно только кажется хернёй. Ты ведь сейчас рассуждаешь как человек, а любой человек, дабы сбежать, конечно же, поплыл бы вдоль берега и шмыгнул в самые топи. Я этого двоедушника знаю слишком хорошо – он не человек, и мыслит он не по-человечески. Халява бы точно поплыл напрямик. Он прекрасно знает, что там никто искать не будет.

– А ведь правда. Напрямик даже беглых каторжан никогда искать не поплывут. Думаешь, догоним?

– Догоним. У него два весла, а у нас – все четыре.

– А если ж он на парусе?

– Брось. Мужики говорят, месяца два никакого ветра не было.

– Тогда вперёд.

И они поплыли напрямик, навстречу убывающей луне. Близилась смерть светила старого, посему в небе сияла лишь тоненькая полоска бронзового серпа. Надвигался туман, который напоминал сгустки прозрачной белёсой тины. Если бы не всплески вёсел, можно было бы услышать стук собственного сердца, ибо даже чайки не кричали вслед. А Марец продолжал бдеть.

Около получаса Гвоздь со Стопарём гребли более или менее размеренно, в довольно неплохом темпе. Однако потом не только Лёха, но и привыкший к длительной гребле Стопарь, начали подозрительно быстро выдыхаться, и лодка стала продвигаться непродолжительными рывками. Позже дошло и до того, что оба совсем перестали грести слаженно. Приходилось всё время выравнивать курс, отчего лодку стало постоянно мотылять.

По мере отдаления дышать было всё тяжелее, глотки воздуха приходилось делать всё больше и больше. Тишина звенела в ушах, а прерывающие её всплески вёсел стали чересчур громкими.

– Кто там говорил, что Халява на двух вёслах далеко не уедет?

– А никто и не говорил. Говорил, что догоним, не более. А уж когда догоним – вопрос десятый.

– Десятый – не десятый, а я уже выдохся.

– Ух ты погляди на него! Выдохся он! Я ж ведь сам ни разу не выдохся.

– Мне теперь и поругаться нельзя?

– Нельзя.

– Да ты, собака, совсем страх потерял! На друга свово ситного зуб он точить собрался!

И тут Лёха поймал себя на мысли, что он начал стремительно дуреть. Стопарь тоже заметил, как постепенно теряет самообладание, что не происходило с ним даже под палящим солнцем Анатолии во время нескончаемого сбора проклятых апельсинов. Тогда, в дни турецкого плена, были и невыносимая жажда, и невероятный жар палящего солнца, и мерзкие родственнички хозяина-янычара. Ни что из этого не пошатнуло Стопаря. В конце концов, своего врага и прочие причины страданий он знал в лицо, прекрасно понимал, что из чего исходит. Здесь же напротив, не было видно ничего, что могло бы ни разозлить, ни даже просто немного смутить. Впрочем, это обстоятельство лишь усугубляло нарастающий гнёт.

Оба словно по команде прекратили грести. Каждый по наитию взглянул на небо, дабы хоть кто-нибудь объяснил то, что творится вокруг. Однако вышло так, что объяснять было совсем некому. Не было в небесах ни одного видимого светила, лишь густая сине-зелёная мгла. Человеческий ум списывал это на обыкновенные тучи, но полагаться на него в подобных случаях – занятие пустое. Куда больше смысла вспахивать поле ударами топора, потому что даже так может получиться хоть что-нибудь толковое. Люди, конечно, способны к познанию вещей, стоящих много выше них, но такому не учат ни в академиях, ни в семинариях.

– Луна погасла, – задумчиво процедил Стопарь. Ранее он в тайне надеялся, что хотя бы луна кое-как подтверждает правоту лёхиных слов, но теперь она исчезла словно ушлый карманник, втёршийся в доверие к сердобольной женщине.

– Да… – Гвоздь как никто другой понимал сейчас, что значат эти странные слова своего товарища. На месте красного как сама кровь Марца, что зовёт всех земных тварей идти на смерть, зияла пустота, и пустота эта съедала Лёху изнутри.

– Плывём дальше?

– А разве у нас есть выбор?

– Был. И мы как два дурака выбрали плыть в ёбаное никуда.

– Да, твоя правда. Но оно всегда так кажется. Разве ж было такое время, когда дела вершились по-другому? Разве ж царь синарский знал, где искать бессмертия? Разве ж Ермак Тимофеич с картами по сибирским тропам расхаживал? Или по-твоему Радован читал-высчитывал да жезлом фельдмаршальским помахивал, а не шёл в атаку без дружины и без доспеха? Да даже дед Трифон сначала подумал, что без трёх пальцев ему топерь житья не будет, а вишь, до сих пор где-то шастает.

– Тоже Шамбалу что ли ищет?

– Не исключено.

– Стой, так его ж вроде как медведи по весне задрали…

– А ты батю мово больше слушай; он и тебя уже похоронить успел. Я-то уж деда знаю, его так просто не возьмёшь.

Вновь наступила тишина, словно обоим надо было перевести дух. Мысли как будто стекались в большую кашу, из которой не так-то просто извлечь хоть немного съедобной гущины. Путь был один – вперёд, но ни Гвоздь, ни Стопарь никак не могли к нему подступиться, хотя каждый из них понимал, что надо. Однако даже в минуты отсутствия всяких сил и надежды хоть на что-либо спасает то самое, что положило начало всему сущему – песня. Так вершилось всё великое, и так выигрывали все войны, особенно если приходилось бросаться в неравные схватки. И кто как ни казак Стопарь понимал такую простую, но далеко не самую очевидную вещь. Он запел:

– Вниз по мату-ушке-е по Во-о-олге…

– По ши-ро-ко-ому раздо-о-о-олью…

Лодка снова рассекла морскую гладь. Теперь воины света и добра не стремились как можно быстрее настигнуть Халяву, они просто гребли, медленно и бессуетно. Не зная, что будет дальше, они просто пели и продолжали плыть.

К середине осени светает поздно, но, тем не менее, не так, как на зимний солнцеворот. К тому же, рассвет приходит постепенно, и его худо-бедно можно предугадать. Гвоздь же со Стопарём наблюдали совсем другую картину: час за часом, когда уже в скором времени ожидался восход солнца, тьма совсем не рассеивалась, и более того, становилась только плотнее и тяжелее. Гребцы уже не удивлялись подобным чудесам, хотя упустить из виду они этого, конечно же, не могли.

– Слышь, Лёха, а если Халява был прав?

– На чей счёт?

– Что если это его чудесное оружье и вправду существует? Сумасбродие-то оно да, но ведь дыма без огня не бывает. Не знаю как ты, но меня уже будто насквозь изрешетило. Вдруг эта чёртова цацка давно уже прямо под нами?

– Если и так, то я, кажись, всё понял.

– Про Халяву?

– Про всё. Вообще про всё. И про юродцев тех несчастных тоже. Они же как рыбы в чешуе во всей ходят, чтоб море за своих приняло, чтоб умереть спокойно, без голосов в голове.

– Э’т ты про чьи голоса говоришь? Про бесовские что ли?

– Шут его знает, может быть, самого Дагона.

– И куда Господь смотрит, когда здесь такое творится.

– Быть может, на море и смотрит. Кто этого Дагона знает. Это ж ведь сатана супротив Христа всё норовит сделать.

– А этот разве не сатанинского семени?

– Так говоришь, будто бы свечку держал. Мы того знать никак не можем. Быть может, он и вправду способен чью-то душу вернуть.

– Выбросил бы ты эту книжицу. Гляжу, до добра она не доводит.

– Как пожелаешь.

Как только книжица оказалась в воде, она сразу же пошла ко дну, подозрительно сверкнув человеческим ухом на прощание. И если на мгновение очи могут и подвести, то второй взгляд должен расставить всё по своим местам – она действительно утонула, что с бумагой, вроде как, происходить не должно. Лёха с Васильем перекрестились три раза и вновь взялись за вёсла.

Солнце так и не появилось, и двое гребцов совсем потеряли счёт времени. Часом больше, часом меньше – всё равно. Их больше не мучали ни тяжёлый воздух, ни время от времени возникающая жажда; был лишь звон в ушах. И пустота. Пустота, леденящая сердце и впивающаяся в мозг тысячами тоненьких игл. Как в закрытой тёмной комнате беспокойный ум начинает искать источники странных звуков, так и они стали слышать какой-то едва различимый гул, не похожий на что-либо знакомое. «Наверное, именно так звучит полная тишина, как потоки крови, текущие по жилам», – подумал Лёха. Когда гогот бездны перестал быть чем-то необычным, во сгустке бессмысленных дум отчётливо раздалось: «Опять. Как в старь. Очень любопытно». Это совсем не было похоже на очередную глупую мысль, что может возникнуть сама по себе и уйти незамеченной. Нет. Кто-то отчётливо сказал несколько осмысленных слов, и воля его очевидно была велика, если он смог послать их прямо в мозг, минуя уши. От испуга Стопарь даже выронил вёсла из уключин. Он знал, что вскоре обязательно должно произойти подобное, но когда именно – было загадкой даже для самого Христа. Гвоздь же тем временем в оцепенении, не моргая, смотрел на нечто такое, чего уж совсем не ожидал никто увидеть – небольшой остров, локтях в двадцати от лодки. Тьма не позволяла разглядеть его как следует, однако он, предположительно, был покрыт морской тиной. Но чего уж точно нельзя было отрицать, так это синего пламени возле крутого берега. На глазах это пламя разрослось до размеров купола с макушки небольшой часовни. И что самое любопытное, огонь спокойно продолжал гореть и под водой. Синий свет несколько прояснил черты чёрно-зелёного острова, и на нём стали видны поля еле заметных, отдающих перламутром прозрачных чешуек, взятых со всякой мёртвой рыбы. Затем остров принялся лениво раскачиваться, а по бортам лодки ударили два огромных тяжёлых крюка, возникших из-под воды. Крючья эти были очень толстыми и сравнительно лёгкими. Такие бы вряд ли создали люди, ибо ни на суше, ни на судне струменты такой формы не оказались бы полезными.

Стопарь, толком не отошедший от внезапных речей незримого собеседника, понял, что сейчас решается его судьба. Он никак не тягался с Радованом ни по силе удара, ни по силе духа, но гибель без боя была бы оскорблением памяти великого богатыря былых веков. Тем более то, что предстало пред его взором, наверняка хоть что-нибудь знало о Правде. Василий Иванович воскликнул:

– Назови своё имя, о мятежный дух!

Гогот бездны усилился. По-прежнему стоял абсолютный штиль, но языки бездымного синего огня обернулись в сторону гребцов. Пламя заглянуло каждому из них в самую душу. Прямо в головах, минуя уши, раздался уже знакомый голос:

– Я – Апиль-Син, преданный слуга царя Дагона.

Тем временем Гвоздь сидел и молча следил за происходящим, боясь даже подумать что-то лишнее.

– Моё имя – Василий Иванович Стопин, прозванный Стопарём, ничьим слугой не являюсь и рабов за собой не имею. Ты, Апиль-Син, посмел атаковать наше судно! Изволь объясниться, зачем ты это сделал, и по чьей воле!

– Святая простота. Василий Иванович Стопин, прозванный Стопарём, не может даже представить моих атак; это было не более чем приветствие. Я здесь по велению царя Дагона, переданного мне его верным слугой, превосходительством генерал-адъютантом. Мой долг – сразиться с тем, кто дерзнёт отправиться сюда.

– Оставь свои шутки, Апиль-Син! Ты уже был сражён однажды, и память тому – Скала Торжества в Святолужице.

– Совершенно верно, мой юный друг, останки мои покоятся там, в наставление грядущим поколеньям. Только ты позабыл, что смертна лишь плоть. Небесный Отец приносил себя в жертву, Христос вывел праведников из преисподней, Святой Николай победил Эзраила и сломал его меч, а мои верные соратники с радостью отдали свои тела во имя исполнения нашего общего долга.

– Как видишь, я не Радован, и даже не его наследник. Своим вызовом ты обрекаешь нас на верную гибель.

– Тем не менее, мы должны сразиться. Если так надо, можешь собираться с мыслями сколько потребуется. Я милосерден, и не держу зла на ваше племя.

Лёха Гвоздь, молча наблюдавший за всем происходящим, постепенно осознавал, в каком жалком положении находится: тот, кто ещё несколько часов назад поднимал стопку за Радована, сидит в оцепенении перед одним из его величайших врагов, будто бы так оно и должно быть. Эта мысль нарастала всё больше и больше, пока в глаза Лёхи не вернулся огонь жизни. «Нет, так нельзя. Это недостойно мужчины, пусть даже такого, как я», – подумал он и подорвался к ближайшему фальконету. Благо, в лодке ещё оставались бумажные пушечные патроны, один из которых Гвоздь незамедлительно схватил и стал заряжать. Заметив это, Стопарь оттолкнул друга от уключины.

– Отставить артиллерийский огонь! Сражение будет честным, один на один! Пусть апельсины уже в который раз не дают мне житья, всё до́лжно быть чин по чину.

– Ты совсем сбрендил, какое один на один?! Да он же в два прихлопа потопить может!

– В нём уже нету былой силы. А ты нужен на других рубежах, где мне уже никак не добыть победы. – слегка пошатываясь, Стопарь поднялся в полный рост и направил шашку в сторону чудовищного огня. Затем он достал пистолет и добавил. – Пусть Никола будет тебе подмогой.

Стопарь выстрелил в одну из бочек с порохом. Раздался взрыв, мгновенно оглушивший Гвоздя. Багряное зарево в его глазах стремительно почернело. Лёха Гвоздь погрузился во тьму.

День, когда Солнце впервые встретило маленького мальчика Алёшу. Чудесно. Гвоздь вспомнил его столь ясно, будто бы он прямо сейчас вернулся на много лет назад. На пороге смерти вся жизнь проносится за несколько мгновений, но Лёха будто бы сознательно не желал видеть ничего другого и оставался там.

Он вспоминал, как Алёшенька проснулся прежде всех в избе, но не заплакал, а молча выбрался из люльки и впервые сам зашагал к двери. Дверь с ночи закрыть позабыли, посему он спокойно вышел из дому и уселся на последней ступеньке. Солнце ещё не показалось, но небо уже переливало рыжими, голубыми и розовыми полосами. Алёша никогда такого не видел. А вот уже и сам Господь Солнце стал восходить по небосводу. Всё это было настолько прекрасно, что Алёшенька сидел словно заворожённый в полной тишине, как бы боясь спугнуть светило, которое видел впервые. «То, что вверху подобно тому, что внизу. Запомни, если хочешь узнать, что там», – вполголоса проговорил дед Трифон, внезапно оказавшийся по правую руку.

Никто не знает, что есть на самом деле мрак. Более того, никто не знает даже того, как он выглядит, ибо людям зачастую мешает его разглядеть темнота. Гвоздь же, по всей видимости, узрел мрак таким, какой он есть, стоило только вновь открыть глаза. Сказать, что мрак иссиня-чёрный, каким его чаще всего представляют, Гвоздь не мог, ибо здесь не было ни света, ни тени. Мрак обволакивал глаза подобно воде. Мрак обжимал череп подобно огромным кузнечным клещам.

Лёха было подумал, что лежит на дне морском, что черти скоро утащат его прочь, однако ничего не происходило. Совсем ничего. Он попытался подняться, но, когда зашевелил ногами, на удивление заметил, что шагает словно по земле, во весь рост. «Что ж, будем считать, что под ногами всё-таки низ», – решил Гвоздь. Он понимал – сейчас не стоит пробовать выяснить, так ли это на самом деле, ибо немного оставшегося рассудка так или иначе должно пригодится.

Сделав пару шагов, Гвоздь осмотрелся. Пусто. По крайней мере, так показалось. В голову стали приходить мысли, что здесь можно насовсем потерять свою разодранную на части душу, словно те дурачки с замашками соро́к. Надо было отыскать хоть какой-нибудь якорь, который бы не позволил насовсем уплыть за берега человечности. И якорь нашёлся.

Пошарившись в бесчисленных карманах, нашитых за пару лет на обе штанины, Лёха Гвоздь нашёл нечто такое, что всегда приносило ему радость – маленький бронзовый варган. Этот струмент был необыкновенно живучим, ведь Гвоздь играл на нём ещё будучи семи лет от роду. Когда он приложил варган к зубам, мотив пошёл сам по себе. Во время игры Лёха даже пустился в пляс и юлил будто на шабаше.

По мере наращения темпа Гвоздь всё более отчётливо слышал странные вкрапления в общее звучание. Если там, на земле, звук отражался от всего на своём пути, то здесь единственным резонатором была лёхина голова. Это могло значить лишь одно – во мраке определённо что-то скрывалось. Тут Гвоздь остановился и мало-помалу вспомнил, как когда-то давно, в детстве, до него дошёл прелюбопытный слух, якобы летучие мыши видят не глазами, а ушами. Он всегда считал это предположение довольно сомнительным, однако сейчас готов был поверить. Так или иначе, других способов искать дорогу не было, а идти прямо, когда не до конца уверен даже в том, где верх, а где низ, вряд ли кому-то захочется.

И Гвоздь пошёл туда, откуда доносилось наиболее раскатистое эхо. Сколько времени занял путь, он не стал даже прикидывать. Не раз ему приходилось играть снова, дабы сверить дорогу. В конце концов, во мраке Лёха отыскал такое место, где отзвуки варгана напоминали разноголосый хор. Правда, источника отзвуков совсем не было видно. Даже на ощупь ничего не нашлось.

Это обстоятельство следовало хорошенько обмозговать. Безголовый Гвоздь загорелся азартом: он подумал, что скорее всего находится посреди сонма неприкаянных душ, от которых хоть что-нибудь, да можно выведать. Важно было найти какой-нибудь способ заговорить с кем-то из них. Удачного решения долго ждать не пришлось – оно было прямо под мышкой, в старой холщовой суме.

Гвоздь достал лошадиный череп и стал его рассматривать. Чего-то здесь явно не хватало. Тогда он перекусил ножки у пары больших стеклянных пуговиц со своего кафтана – зелёной и сиреневой, и плотно посадил их в пустые конские глазницы. Череп заклацал зубами:

– Вор. Падальщик. Проклинаю тебя, собаку безродную.

– Опоздал ты, воронеюшек. Меня, собаку безродную, уже прокляли.

Лёха вынул пуговицы, а затем раскрыл конскую челюсть насколько было возможно. Дух изошёл, ледяной стрелой пронёсшись сквозь сердце.

Немного переведя дыхание, Гвоздь сверил при помощи варгана нахождение самой плотной толпы и отправился ловить языка. Через стеклянные пуговичные глаза в лошадиную голову вселилось аж три вытрепанные души. За ними было последовали и другие, но они не поместились.

– Как твоё имя? – спросил Гвоздь.

– Моё? У меня нету имени.

– Нельзя без имени, ни живым, ни мёртвым.

– У меня нету. У нас есть.

– У тебя нету, но у вас есть?

– Совершенно верно.

– Назови же его!

– Дагон-аххе-эриб. И тебя тоже так звать будут.

– Э не, меня Алексеем звать. Имя моё от мово святого покровителя, и Дагон им никогда не числился.

– Пустые слова, братец. Ты скоро всё поймёшь.

– Э’т как я, по-вашему, понять смогу?

– Запросто. Вишь, уже на одном месте кружишься.

Тут Лёха и сам заметил, как стал вращаться вокруг своей правой стопы. «Дурная голова ногам покоя не даёт», – подумал он. Однако эта мысль его не остановила. Напротив, чем больше Гвоздь хотел прекратить кружиться, тем больше наращивал темп. Когда ум помутнел, а нутро попросилось наружу, Лёха побрёл в неизвестность, всё так же вращаясь словно волчок.

Прошёл час, два. Или три. Или все девять. В безвремении об этом судить довольно трудно. Лёха перестал думать. Теперь он пережёвывал лишь одну мысль: «Надо есть глину. Из неё всяка тварь земная». В разном порядке слов, с разной интонацией и самыми разными вразумительными доводами он повторял это. Подозрения возникли как только в уме эхом пронеслось: «Надо-надо. Так сказал аббу-хаши, он ошибиться не может». Да, аббу-хаши, самый злейший враг Радована, только что сделался правым. Здесь Лёха уже не сомневался – мысли эти принадлежат совсем не ему. Он теперь осознавал, о чём ему говорили души, и кем они некогда были. От этого осознания его помутило ещё сильнее. Он теперь в полной мере узнал, что такое тревога, безмолвная, разъедающая изнутри.

На мгновение в голове мелькнуло воспоминание, как сосед Химера однажды поймал зайца, что застрял посредь его забора. Тот схватил его за уши и хотел уже было совершить нехорошее, как заяц быстро смекнул, что к чему, и с лягнул обидчика что было сил. От удара сломалась грудина и пара рёбер, и на третий день Химера скопытился.

Гвоздь решил, что он ничуть не хуже того зайца, победившего Химеру. Хоть природной отваги у Лёхи было куда меньше, куда ударить половчее он тоже прекрасно знал.

Дагон-аххе-эриб не знал страхов, присущих людям и младшим духам, кроме одного – ужаса бездны и пустоты, непознаваемого. Когда же аббу-хаши однажды поведал ему, что некий Хаос день за днём поедает всё сущее, подобно тому, как съел его нерождённых братьев и сестёр, Дагон-аххе-эриб утратил остатки рассудка. Он, и так проживший во тьме почти целую вечность, потерявший всех родичей, почувствовал себя совершенно ничтожным пред лицом неминуемого растворения. Единственное успокоение он нашёл в создании из кусков собственного мяса, планктона и разных морских ошмётков новых друзей и братьев. Уж если и выступать против этого самого Хаоса, то только со множеством личин. Ныне же ему, потерявшему всю собранную плоть, предоставилась куда более умопомрачительная возможность – делать себе подобных из покалеченных земных душ. Благо для его израненного разума, таковых ему в избытке предоставили двуногие слуги аббу-хаши.

В первую очередь Лёха через большие усилия стал вращаться в другую сторону. Оборот за оборотом ноги постепенно возвратились в его власть, и Лёха зашагал спиной вперёд, туда, откуда, предположительно и пришёл.

Во мгновение резко зазвенело в ушах, так сильно, что Гвоздь согнулся пополам и схватился за голову. Звон становился тише и реже, и Гвоздь различил в нём слова: «Снова. Снова. Не могу».

Стало понятно, что заяц наконец разбил вражескую грудину с двух копыт, и самое время ему бежать. Но куда? Да и зачем? Ведь прямо сейчас вокруг него нависло чудовище прямо из древних преданий, которые он так любил в детстве и любит по сей день. Гвоздь спросил:

– О чём ты говоришь, мятежный дух? Что тебя вновь тревожит?

– Смерть.

– Брось, я ведь тоже смертен.

– Я, Дагон-аххе-эриб, единственный, кто способен даровать любому смертному счастие вечного сияния души. Но я чувствую – что-то посмело отвергнуть подлинную жизнь.

– Что есть подлинная жизнь, если не Царство Христово?

– Бесценный дар, что открыло мне видение аббу-хаши, да минует его скверна.

– Твой братец?

– Глупец. Как может быть моим братом дух, не рождённый ни от матери, ни от отца?

– Э’т как-так? быть такого не может.

– Значит, ты глупец ещё больший, чем я думал.

– Сдаётся мне, думки твои тебя подводят.

– Если кому и судить, что явно не тебе. Я не могу видеть, ибо всё что осталось от моей плоти давно уже на службе нашим врагам. Но я чую, кем был этот огрызок души. Не следует спорить тому, чей род много младше меня одного.

– Слова твои, Дагон-аххе-эриб, полны сомнений.

– Слишком смелое заявление. Говори за себя, огрызок.

– Быть может, я и огрызок, но и ты не в лучшем положении. Такой же огрызок, как и я, токма чутка побольше. Ужели не ясно, зачем здесь все эти души?

– Для спасения от той скверны, что они успели зачерпнуть, предаваясь Хаосу. О, Мать-сыра Земля, что так чтит ваш брат… Он даже представить не в силах, какое зло его божество беспрерывно производит на свет. Какой же глубинной ненавистью нужно обладать, чтоб отрывать куски всепрекрасного эфира, дабы обречь их на страдания?

– Неужели ты хочешь спасти их, прилепляя ко столь же израненным прожилкам своего духа? Подумай-ка ещё раз. Разве можно спасти, запирая в беспросветном погребе?

– Ещё как. Разве неправильно пеленать несмышлёных младенцев по рукам и ногам, не позволяя им преждевременно умереть?

– Правильно. Вот только ты, Дагон-аххе-эриб, уж слишком рано стал мнить себя воспитателем. Хоть ты и старше, и мудрее всех собранных в этом месте, какой с тебя прок? Кому ты можешь подсобить, если сам барахтаешься, как тщедушный кутёнок в ушате с водой?

Ответа не последовало. Вместо этого стал проступать холодный пот, сначала на лбу, а затем на шее и по всей спине. По первой Гвоздь не придал этому какого-то значения, ибо с ним буквально только что происходили вещи покруче. Да и если тому и была какая-то весомая причина, то явно не страх – мятежный дух уже перестал быть для него чем-то величественным и непознаваемым. Но позже чувство, будто бы с потом уходят и жизненные силы. Гвоздь засмеялся.

– Даже не думай, что твой жалкий блеф сработает. Для тебя здесь все игры окончены.

– Разумеется. Играешься здесь токма ты, Дагон-аххе-эриб. Уж сколько лет мёртвый, а мудрости так и не набрался. Ты с упоением сдавливаешь пока ещё бьющееся сердце своими призрачными хоботами, и тем самым лишь облегчаешь моё бремя. Спасибо тебе, хозяин южного моря.

– А ты всё не успокоишься…

– Отнюдь, теперь я совершенно спокоен. Здесь моё бытие будет не жизнью и не смертью. В ад ты меня не отпустишь, а от гнетущей тьмы я избавлюсь с прекращением дыхания и сердцебиения. Я буду ждать пришествия Господа здесь, без всяких тревог.

– Большая ошибка с твоей стороны!

– С твоей – ничуть не меньшая. Хаос тебе…

Тут Гвоздь истратил последний вздох, которого бы хватило на хоть сколько-нибудь внятные речи, и стал погружаться в оцепенение. Дагон-аххе-эриб уже не мог хранить даже тени от былого напускного хладнокровия. Если на протяжении всей беседы он ещё отмахивался от неприятной для себя правды (а она казалась ему как никогда близкой), то на последних двух словах он понял – этот огрызок, что почти уже задохнулся, может стать последним, кто осмелится вступить с ним в спор и донести свежих мыслей. Быть может, мыслей спасительных.

Дагон-аххе-эриб поспешно стал запускать маленькое угасающее сердце вновь. Сжимая сердце раз за разом, хозяин южного моря выводил Гвоздя из мертвецкого сна. Вскоре, вместе с дыханием, к Лёхе вернулся и азарт спора.

– Скажи-ка, хозяин, это ли не доказательство моей правоты?

– Полно язвить, огрызок! Говори, что хотел, ни то поселю в твой чердак морских чертей.

– Я говорю: «Хаос тебе дарует освобождение».

– Лжёшь. Дагон мне свидетель, ты лжец, коих ещё поискать.

– Не пойми меня превратно, хозяин южного моря, но из всех здесь томящихся наибольший лжец здесь именно ты. Одно дело обманывать торгашей на базаре, и совсем другое – обманывать себя самого.

– Даже если в твоих речах и можно сыскать правду, это лишь капля в море, коего ты даже не сможешь вообразить. Все те, что нашли приют в моём мире – те самые великие обманщики, сотканные из низменных желаний и тошнотворного раболепия. Неужели ты, Лексей Егорыч, столь глуп, что якшаясь со всякой мразью не пришёл к этой мысли сам?

– Твоя правда. Но ты не учёл одного, мятежный дух, а именно – себя самого. Собака живёт дай бог лет пятнадцать, человек – за шестьдесят, и каждый, кого ты помянул недобрым словом, не более чем упряжь из четырёх собак. Как бы то ни было, этим несчастным отведено слишком мало, чтобы отвергнуть большую часть искусителей. Ты же великан. Тебе дарована жизнь вечная, и её для этого более чем достаточно. Но даже лишившись плоти ты так и не понял, кто твой настоящий враг.

– Я знаю, к чему ты ведёшь. К последнему, что у меня осталось… Прежде бы я, наверное, выскреб твою голову изнутри. Но раз ты, Гвоздь, столь искренен и твёрд в своих речах даже невзирая на собственное незавидное положение и глубокую душевную болезнь, говори. Но следи за каждым словом! У тебя, знаешь ли, очень мягкий родничок…

– Это мне в отро́честве бесов изгоняли. Забавно, что я даже не почувствовал, как мне сверлили голову.

– Вернись к делу! До второго пришествия у нас слишком мало времени.

– Да я, по сути, уже всё рассказал: «Хаос дарует тебе освобождение». То, от чего всё пошло, вот оно и поможет. Само бескрайнее море, твой дом и твоя суть, и есть тот самый хаос. Даже творец Земли и Неба, Атум, изошёл из его вод. Ты клянёшь земных жителей, что поклоняются Земле как всеобщей матери, забывая о том, что в конце времён она одной из первых обретёт покой в родительских объятиях космоса.

– Как же всё в твоих речах всё просто, меньшой братец! Хоть я и был на берегу лишь один раз, но с людьми знаком прекрасно. Особливо мне известна их склонность урывать умные словечки, а затем ставить их на службу собственной глупости. Есть тут один превесёлый печерский епископ, утаивший на чёрный денёк два пуда полновесных талеров со святым Егорием. Так весело лепетал, мол, у Соломона-царя и больше деньжат было, и золотом египетским, да й ничего в том греховного нету. Забавный старик. Есть ли у тебя чего получше, чем то, что тебе довелось однажды услышать?

– Есть, и охотно с тобой этим поделюсь.

– Странно, что не поделился ранее, как я тебе и сказал…

– Ты сам, могучий Дагон-аххе-эриб, хозяин южного моря. Я знаю, что тебе и самому всё известно. Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что аббу-хаши – это обманщик, но его сладкая ложь стала для тебя дурманом, что хоть немного, но утоляет твою непомерную боль за мертворождённых братьев и сестёр, за поражения и за то, что и в море, и на суше, и в небе, все глухи к тихим просьбам о помощи, об указании правильной дороги. Даже от морских дьяволов.

Наступило молчание, но вскоре оно сменилось тугой протяжной мыслью хозяина южного моря:

– Аббу-хаши. Он давал нам волю к жизни. Он давал нам смысл. Война с людьми, пожалуй, имеет смысл, ибо это игра. Но не презрение несчастных искалеченных душ.

– Отпусти их, хозяин! Они будут тебе благодарны.

– Ныне я отпускаю всё на свете. И тебя, Лексей Егорыч, дурак, живущий столетия спустя после моей смерти. Ступай. Я отказываюсь от смысла. Братья и сёстры, что ушли прежде жизни, я иду к вам.

Более Гвоздь ничего не услышал. Ничто не промчалось мимо его взора. Лишь сердце перестало давить тугими жгутами и укалывать сотнями игл, что несли ему орды неупокоенных духов.

Что ему было делать теперь, Гвоздь по-прежнему не знал. Уверен он был лишь в одном – идти надо прямо. Уверенность эта была столь огромна, что попросту не оставляла места сомнениям. На душе воцарился неведомый доселе покой.

У многих людей случается обман зрения, когда в кромешной тьме перед глазами как бы проблёскивают белёсые огоньки. Случается он настолько часто, что ему и не придают никакого значения. Алексей Егорович спокойно шёл далее, но позже всё-таки осознал, что один из этих тусклых огней постепенно становился ярче, а очертания его всё чётче напоминали небольшой шарик.

Лёха тут же вспомнил слова Халявы, переданные Стопарём: «бичом правды сечёт, сквозь всех проникает». Глубинное орудие. Уж ни оно ли?

Гвоздь ускорил шаг. От былого покоя не осталось и следа, было лишь искреннее первобытное любопытство, которое перемежалось мыслями о том, что же стало со Стопарём и Апиль-Сином. С одной стороны, в речах обоих, насколько можно было судить, отчётливо улавливалась готовность к битве. С другой же – говорили они совсем не как враги… «Да и пёс бы с ним», – думал Гвоздь – «Как же взрыв, который Васька сам же и устроил? Ужели он стал для него погибелью? Не, Василь Иваныч не такой, он бы не стал убегать» …

Однако и эти мысли прекратились, когда тот крохотный светящийся шар оказался в трёх шагах от Гвоздя. Никогда он подобного не видел. Странные чувства возникали при виде сей вещицы, странные и во многом противоречивые. Подозрение вместе с исходящей из груди теплотой (не той, что возникает от большого любовного волнения, а подобной, скорее, теплу, исходящему от гниющей плоти) соседствовало с неистовым интересом и желанием дотронуться; тревога и мелкая дрожь по всему телу, в свою очередь, вовсе не препятствовала твёрдой воле к тому, чтобы наконец-то проверить Халяву на вшивость, и всё-таки узнать, про что же он на самом деле наплёл доверчивому Стопарю.

Ступор резко сменился тремя уверенными шагами, после которых Гвоздь таки схватил подозрительный шарик. При ближнем рассмотрении он напоминал некое уродливое подобие глаза. На ощупь же он не показался никаким, словно меж пальцев ничего и не было.

Перед тем, как взять светящееся подобие глаза в руки, Лёха Гвоздь твёрдо себя убедил – нельзя поддаваться страху, словно бы ему казалось, будто сейчас придётся вступать с кем-то в контры. И некоторое время ему действительно удавалось хранить невозмутимость ампиратора Марка Аврелия. Однако ампиратором Лёха не был, а та стойкость, в коей он пытался держаться, была лишь напуском, который давался Лёхе Гвоздю с великим трудом. В конце концов, плотина дала трещину, и та мелкая дрожь, что сдерживал Лёха, обрушилась на него безудержным порывом. Он размахнулся и хлёстким ударом вогнал шарик на место своего правого глаза.

Лёха сморгнул пару раз, дабы смыть с глаз кровавые взбрызги, и затем заметил, что оба глаза прекрасно видят. И что видит даже тот, что вроде бы должен был оказаться размозжённым.

Самым страшным для Гвоздя оказалось полное равнодушие к произошедшему, будто бы так и должно быть, будто бы к этому его всю жизнь и готовили. Когда пришло осознание, Лёха почувствовал, что медленно проваливается в обморок. Но окончательному падению воспрепятствовало внезапно возникшая фигура во тьме.

То было единственным, что удалось увидеть Лёхе за всё пребывание в сём леденящем душу месте, имеющим чёткие контуры, размеры и расцветку. Оно было ясным словно при свете дня, и столь ярким, что при первом взоре заболели глаза. Огромное гротескное нечто, со множеством лапок и клешней, больших и малых, а таких цветов, будто бы сам Дагон выпил снизошедшую в море радугу, перетёр её меж зубов и выплюнул на сие ужасное создание. Такие цвета, что получаются, чаще всего, из тяжёлых ядовитых металлов, по первой обескуражили Лёху Гвоздя, однако в нём свежи были воспоминания о святолужицком паломничестве, и эти безумные очертания он бы уже не перепутал ни с чем. Пред ним предстал аббу-хаши.

Аббу-хаши, во всём своём великом и ужасном обличии, таковым, каким увидел его древний богатырь Радован. Таковым, каким запомнил его Дагон-аххе-эриб, таковым, каким запомнил его Апиль-Син.

Гвоздь понимал, что если сейчас и пришла пора его гибели, то встретить её надо с достоинством. Из-за пазухи он достал осколок святолужицкой соляной глыбы. Тот оказался относительно свежим, потому довольно неплохо раскрошился в ладонях. Этой щедрой жменей соли Гвоздь, хорошенько размахнувшись, зарядил прямо в глаза морскому чудовищу, древнему и нерождённому. Каково же было его удивление, когда вместо желаемой ярости со стороны аббу-хаши он увидел лишь задорное шевеление всеми его усами. Ещё через мгновение Лёха Гвоздь ощутил в своих глазах невероятное жжение, будто бы кто-то легонечко полоснул по ним ржавым серпом.

– Как же ты глуп и безумен, о мой новый колесничий! Уже ли неведомо тебе, как больно бывает сыпать соль себе в очи?

– Себе? Я бросил её в тебя, морской чёрт! Да и какого ты здесь колесничего увидал, паскуда?

– Родное сердце, какая же я паскуда? Я то, что ты желал найти, но даже не знал, где искать. Я – недостающий кусок души. Твоей души. Нашей души. Не пугайся, будто бы ты стал одержимым бесами. Нет, напротив! Именно сейчас ты обретаешь подлинную жизнь.

Гвоздь хотел было ему возразить, но не мог – его ярость уже иссякла, и на смену ей пришёл смертельный ужас, от которого он не мог выронить ни слова. Он осознал, что столкнулся с настоящим сатанинским отродьем, которому чуждо любое сомнение, и которое, что самое страшное, видит его насквозь. Гвоздь также очень быстро понял: аббу-хаши вовсе не раздосадован выбыванием своих ненадёжных союзников, словно он только и ждал, когда они наконец освободят дорогу заклеймённому дурачку.

– Как я погляжу, ты недавно побывал на моей земной могиле. Замечательно. День Радована – прекрасный праздник, ибо он посвящён единственному достойному человеку, когда-либо рождённому. Можешь не задавать вопросов, скоро ты и сам это поймёшь. Знаешь ты или нет, но прямо перед Святолужицей был Шуруппак. Мои ценные советы, переданные сначала Дагону, а затем и всему сонму богов были приняты к сведению, однако никто из них так и не понял изначальное уродство своих нерадивых детишек. Все они дали людям добро на спасение от моря. А старого безумца Утнапишти и вовсе избавили от земной юдоли. Быть может, ты меня клянёшь всем, на чём свет стоит, но моё вещее зрение, что ты сейчас обрёл, покажет, кто на самом деле твой союзник. Да ты и сам об этом догадывался, догадывался задолго до личной встречи со мной, кротким аббу-хаши. В глазах своих глупых и жестоких собратьев ты оторванный потрох, и наблюдая за всем со стороны, ты прекрасно видишь, как земные царства обратились в одно сплошное блудилище. А чего стоит тот самый слепень из игорного дома! Он – великан среди коротышек, и посему в нём сразу видна вся суть людей и их ценностей. Что же ты с ним сделал? Ты напугал его до смерти, а затем издали спокойно смотрел, как чертоги скверны обращаются в пепел. Красиво, не правда ли? Но одного такого мало. Скоро ты это поймёшь, дорогой колесничий. Сейчас же надо отправиться в путь.

И они отправились. Лёха Гвоздь и подумать не мог, что его ноги в состоянии так быстро бежать. Бежать по морскому дну, как позже выяснилось. Дыхание его стало прерывистым и невероятно тяжёлым, благо пузыри воздуха всё же доносились из-под неведомых донных пещер. Сердце же стало биться невыносимо, настолько, что Лёха очень хотел его скорейшего разрыва. Но на его горе, сердце всё ещё было целым и невредимым.

Сколько длилась эта поездка – не знает, пожалуй, даже сам морской чёрт.

Тем не менее, Гвоздь всё-таки пришёл в себя. Он оказался на берегу одной из многочисленных святолужицких пойм. Лежал Лёха Гвоздь не на голой земле, а на чьей-то старенькой шинели, а под головой была его верная сума. Гвоздь оглянулся: шагах в десяти от него сидел над чугунком с каким-то варевом некий человек, одетый по-солдатски. По всей видимости, именно он и постелил шинель под лёхину спину. Радовало и то, что содержимое сумы и карманов осталось нетронутым.

Небо было в свинцовых тучах, однако дождя, по всей видимости, не ожидалось. Гвоздь пристально поглядел на того загадочного человека, сидящего к нему спиной. То ли от пережитых событий, то ли от оптической иллюзии, но вдоль по спине этого человека проходили очень редкие отблески чистого света. Лёха вздохнул, а затем спросил:

– Послушай, служивый, а чего ты здесь один сидишь? Уж времени-то, поди, заполдень, а ты не в гарнизоне…

– Не, одиннадцать ещё, – с изрядной хрипотцой ответил мужичок – Да и гарнизон сейчас не весь в городе. Вот и я тоже. Щас вот роздыху дали немного. Потом опять за работу.

– Это что ж у вас за работа? Бастионы готовите, врага встречать будете?

– Та если бы… Жмуриков вывозим. Хоронить-то некому. Вчерась вона, на Портовой, все сумасшедшие – как один замертво легли, сразу! Ну и, как вишь, девать нам их и некуда. Я уж было грешным делом подумал, что и ты из них, ан-нет, ты-то ведь ещё дышишь, храни тебя Господь. Да и глаза у тебя не такие ошалелые. По крайней мере, левый так точно.

«Значит, не причудилось», – подумал Гвоздь. Значит, аббу-хаши был самым настоящим, и теперь он вновь вышел на берег. Одному можно было обрадоваться – несчастные души, вечно просившие у прохожих помощи, наконец-то обрели покой, точно так же, как и хозяин южного моря Дагон-аххе-эриб. От осознания ли произошедшего, в воздухе, несмотря на ветер, улавливался странный запах. Запах светлой тоски, будто бы исходивший от сотен маленьких очагов. Лёха встал на ноги, поднял с земли шинель и повесил на плечи солдатику.

– На-ка вот, мил друг, возьми свою вещицу. Век тебя помнить буду, добр человек!

– Да какое там… Идти надо…

Солдат поднялся в полный рост, забрав с собой чугунок пустой гречневой каши, и побрёл восвояси, весело позвякивая пригоршнями серебряных рубликов, которые Гвоздь успел тайком насыпать в каждый карман старенькой шинели.

Лёха Гвоздь обернулся и в первый раз после пробуждения обратил свой взор на море. Оно было не таким, как в прошлый раз: от воды дул холодный бриз, а волны отчаянно выбрасывались на берег, будто бы так и хотели облизнуть лёхины сапоги. Этому мешали лишь гряды глухих зарослей тростника, камыша и рогоза. Где-то на горизонте волна разыгралась особо сильно, словно сюда, в далёкие холодные воды, пожаловал сам лихой индейский бог Хуракан. Ну и пусть. Пусть повеселится, чего в этом плохого? Однако с приближением волны стало ясно – то совсем не порывы ветра, и более всего это волна походит на брызги, идущие от корабля, что сечёт водную гладь при всём парусном вооружении. Лишь когда всплески пошли через пойменные заросли и стали близиться к берегу, Лёха Гвоздь увидел его, чудесного зверя, при виде которого слёзы наворачиваются от радости. То был огромный горбатый кит, и не простой, а белый, словно снег.

Заплывать в морские поймы, да ещё и так близко к берегу – совсем не в обыкновении столь дивных зверей, и тем этот белый великан был ещё более особенным на фоне своих сородичей. Не доплывая до топкой прибрежной гряды каких-то локтей двадцать, кит выплеснул фонтан солёных брызг, а затем насколько смог широко разинул пасть. Лёха Гвоздь присмотрелся и тут же бросился к киту, громко чавкая новенькими сафьяновыми сапогами. В пасти могучего зверя лежал любимец превратной судьбы Васька Стопарь. Лежал он смирно, подобно мертвецу, но был при этом поживее многих, да ещё и при полном параде.

Гвоздь немедленно принялся вытаскивать Стопаря под руки, отчего тот плюхнулся в воду и тут же стряхнул мертвецкое оцепенение. Радости Гвоздя не было предела. Однако через мгновение к радости добавилось ещё и искреннее недоумение, ведь из китовой пасти стал вылезать ещё один ездок – неунывающий скоморох, старый чёрт Халява.

– Иди с миром, родной, далече мы сами, – ласково сказал Халява, погладив кита по гладкому белому затылку. Тот же издал пару строк своей китовой песни и, высоко прыгнув через себя, стремительно уплыл, туда, где людям дороги нету.

И вот все трое уже сидели на берегу. Лёха Гвоздь теперь уже прекрасно понимал, что Халява скрывает куда больше, чем можно было подумать ранее, и помыслы его постичь очень трудно. Гвоздь унял свою спесь, и как прилежный ученик тихо сидел в ожидании рассказа. Стопарь же, по всей видимости, и так успел всё узнать и понять.

– Как ты уже успел понять, Лексей Егорыч, ты заполучил глаз аббу-хаши. Можешь не страшиться, вне родной стихии, даже в опасной близости к солёной воде, он не властен над твоей волей. Однако же будь стоек, мил друг. С тем зрением, с тем обострением ощущений ты рискуешь и сам стать похожим на этого огромного варёного рака.

– Этого мне охота менее всего… Но нужно знать, о чём ты говоришь, старый. Ранее я с изрядным снисхождением слушал твои речи, но теперь я готов им внимать. Говори же!

– Аббу-хаши слишком много видел насквозь, и потому слишком много знал. Даже сам морской царь Дагон опасался, не раскроет ли тот остальным богам его тайн. Но знания не переходят в мудрость, а многое знание при малой мудрости и огромном коварстве. Уж не знаю, много ли в тебе того другого и третьего, но будь уверен, при недостатке сострадания к ближним ты из мелкого воришки превратишься в ублюдка, похлеще Цицерона. А стать таковым, видя все чёрные души как на ладони, очень просто.

Лёха Гвоздь сидел и пытался переварить всё, что на него только что обрушилось. Немного погодя, он всё-таки смог из себя выдавить несколько слов:

– А ты, Васька? Ты победил?

– Если бы! Но Апиль-Син – очень сильный и благородный морской дух, и потому принято от него поражение было мне только за честь. Та ведь и не об этом сейчас! Нельзя же твой новый глаз оставлять без дела; уж я тебя знаю, ты сдуру да со скуки уж точно чего натворишь…

– Это я полностью доверяю Халяве, храни Господь его душу.

– Вот и прекрасно, – ехидно улыбнулся Халява через свою новую паклевую маску. – Не придётся вас уговаривать, и замечательно. В три часа по полудни отправляемся на казацком кораблике, на далёкий Восток!

– В страну-Мангазею? На слонов посмотреть поедем!

– Я бы и рад, но не до того. Наш путь – до Колымского острога. И да, договоримся на берегу, дабы нас не спалили: покамест я для вас не Халява!

– Ишь ты! И кто ж ты теперь бушь?

Халява достал из-за пазухи заломленную новую кубанку серой овчины, гордо надел её на голову и чинно процедил:

– Есаул Гузнодёрский я.