Невозвратное

Глава 1

Пробивалась искра рассвета, обещая иную долю.

Иду к озеру по тропинке, что тянется через лес. Предрассветная прохлада ласкает волосы, бодрит сосновыми ароматами.

На озерном берегу ребята постарше ставили цветные палатки, заменяя родительский надзор веселыми песнями. Встречали восходящее солнце парочки, обнявшись среди камышей у кромки воды.

Вот я подрасту чуток и тоже буду уходить на ночь с палатками, жарить на углях посоленный хлеб и тревожить ночную тишину игрой на гитаре. Может, даже научусь аккордам!

И, конечно же, я влюблюсь. Безусловно, быстрее Настьки. Будет эта любовь большая-большая, мы даже немного обнимемся. Только пусть этот мальчик будет не сосед Павлуша. Он в меня непременно влюбится, но обниматься я буду не с ним.

О любви фантазия куцая, мазнула слегка и растаяла, уступив восторгам от катания. Полетим мы с Настькой на велосипедах! По неровным лесным тропинкам, по пологим холмам близ озера. И не будет такого крутого спуска, что меня испугает! Буду мчаться на зависть всем деревенским. Безусловно, быстрее Настьки!

Рисовались картины яркие, наполняясь штрихами новыми. Но запнулась кисть воображения о реальность - велосипед не купят!

***

Спотыкаюсь о случайную кочку, получаю по щеке от пропущенной ветки. Обидно! И пожалеть некому… Вот был бы папа, другое дело. И приласкал бы и смыл расстройство веселой шуткой. И велосипед бы он точно купил! Самый-самый лучший, чтобы все завидовали.

А у отчима на меня никогда нет денег. Зато на своего ребенка всегда находятся. Еще не родился, а ему уже все самое лучшее!

Перед глазами расстилается белым листом одеяльце в оборочках, купленное в дорогом магазине.

Собравшая уже было уходить ночь, толкает в спину холодом. Как же зябко и неуютно. Оборачиваюсь назад. На фоне тающего заката чернела деревня, обрамленная решеткой сосновой рощи.

Это бабушке все равно. Без сына скатилась на обочину жизни, закуклилась в парах вонючей браги. А вот мама не разрешает так поздно гулять. Пугает волками. Дескать нехороших детей утаскивают. Павлуше родители детдомом всегда грозятся, когда провинится или напакостит. Ни разу не отправили даже на денек.

Может мама и сейчас стоит у калитки и ее голос разносится над деревней, зовя меня домой? Не впервой же от бабки сбегаю.

Прислушиваюсь… Угрюмые ясени шепчутся со скрипучими соснами. Маму не слышно.

Никогда не боялась гневного зова мамы. Поругает и успокоится. Еще и конфеткой угостит, моей любимой, с черничной начинкой.

Да и без конфетки эмоции от вечерней прогулки с друзьями всегда перевесят! За такие приключения даже оплеуху от отчима потерпеть можно.

Сегодня мама молчала... Все еще злится?

Воспоминания бьют наотмашь свистящим ремнем — больнее, чем в исполнении отчима.

— Чтоб тебя волки сожрали! — мама раздраженно сжимала губы. Бросила на давно не метеный пол испорченное одеяло. Стала растирать поясницу, которая в последнее время все чаще напоминала о скором пополнении семьи, — теперь только выбросить!

Присутствие отчима не дало разрастись радости даже под маской напускного раскаяния. Отчим не пугает волками. Отчим пугает собой.

Чужой мужчина, который так и не заменил папу, тянул за руку, оставляя на предплечье синяк обиды. Переросшая забор малина, вслед шуршала голосами соседей: “Какой непутевый ребенок!”. Отчим вел привычным маршрутом, туда, где на южной границе деревни разваливался бабкин домишка.

У других детей бабушки да бабулечки. В их домах пахнет пирожками и разливается по мискам варенье. В доме моей бабки пахнет брагой и сигаретами. Разливаются по стаканам, столу и полу алкогольные напитки.

На задворках памяти еще хранится ее образ, как бабушки, что держала пестрый цветник в палисаднике. Вроде бы лилии, а может и не они. Но точно очень яркие. И на ночь бабушка читала сказки, шурша пожелтевшими страницами старой книги, где вместо закладок встречались сухие листочки. Они их вместе с папой собирали, когда он был моего возраста. Еще помню цветастую брошь в форме бантика, которую бабушка хранила в особой шкатулке и надевала по праздникам.

Сгинула за годы брошка, разменной монетой утонув в очередной бутылке.

Вместо пестрых лилий теперь у бабки в палисаднике только пестрые бока консервных банок. Павлушина мать говорила как-то, что моя бабка плодит розочки. Я сколько ни всматривалась, ни разу их не увидела. Только о крапиву обожглась, да стеклом от бутылки порезалась.

Вместо сказок по вечерам - гомон бабкиных собутыльников. У них мутные взгляды и громкие голоса. В бабкином доме грязное и липкое все — мебель, полы и люди. Эти люди постоянно что-то роняют — то вещи, то слова. Вещи подбирать можно. Слова нельзя. Отчим пару раз ремнем объяснил, что они плохие.

Я от этих грязных людей с их плохими словами пряталась в чулане, словно мышка в спасительной норке. Но больше от мозолистых рук одного мужика. Я не знаю его имени, бабка, скорее всего, тоже.

В чулане томилось любимое папино кресло, плетеное еще его прадедом. Слишком ценное, чтобы выбросить. Слишком бОльное, чтобы оставить в поле зрения.

Перебирала пальцами по прутьям.

Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы…

Шептала тихо напев, чтоб не услышали.

Раскачивалась в темпе невидимого вагона, глядя на темную стену, как в окошко. Убежать бы от них всех куда-нибудь. Уехать на поезде.

Раньше сбегала к Настьке, как только алкоголь усыплял шумящих. Пока отчим не вылупил.

Небо заволокли давящие тучи, задушили желанный рассвет. Озеро опостылело. Хочется домой настолько, что готова снова просить прощение и сколько угодно каяться. Даже готова пообещать, что в последний раз. Очень-очень искренне, как в предыдущий.

Черное пятно растекалось по белому одеялу, заползая под тонкие рюшечки. В пузырьке чернила хорошие, воды не боящиеся. Еще от папы остались, не зря не дала маме их выкинуть. Такие точно не отстираются!

Но я все же попрошу прощение.

Мама, наверно, волнуется. Может, даже к бабке пойдет неуклюжей своей походкой. А там сигаретный дым, грязные полы и такие же грязные люди. И тот мужик, с мозолистыми руками.

***

Несусь в сторону деревни, над которой темнота смешивается с ароматом прокисшей бражки.

На пути вырастают кусты, преграждая дорогу к дому. Колючки мелкие, но кожу саднят больно. Один куст с шершавыми ветками цепляется намертво в платье. Кое-как вырваюсь из приставаний буйного растения под скрип равнодушной ели, синеющей на краю дороги.

С досадой осматриваю порванный подол. Папа бы помог зашить или бы купил новое платье, чтобы старое не мучило воспоминаниями. Кусту бы поломал обнаглевшие ветки.

Мама с отчимом лишь пристыдят. Навесят клеймо врушки.

Может, к Настьке зайти, заштопать платье, авось не заметят родители, что было порвано?

Очень хочется к подружке.

Родители будут ругать, что ушла от бабушки и ночью по деревне шастаю. Дважды виноватая. Давно к этому привычная.

Настькина бабушка пустит переночевать. Даже накормит ужином. Она добрая! Только строгая - днем Настьку постоянно припахивает огород полоть. Зато вечером всегда угощает вкусными булками и сказками из книжки с красивыми иллюстрациями.

Моя бабка не заставляет полоть сорняки. У ней уже и грядок-то с цветниками не отыскал бы даже сыщик — так все заросло на участке! Книгу тоже не нашел бы, никакую, не то что с картинками.

Хорошо б у Настьки переночевать, раз мама все равно не ищет. Но родители потом обругают, что чужих беспокою, навязываюсь. Стыдобище, а не ребенок! Буду трижды виноватая. А это уже серьезно.

Стыд перевесил желание, шагаю дальше.

За спиной, в темноте потеплевшей, глухо щелкает. Шуршит испуганно малина обвисшими вялыми листьями. Смотрю по сторонам, ничего не вижу. Заборы теснят дорогу, с двух сторон сжимая ее обросшими малиной тисками. Запах бражки, обнявшись с ароматом дешевых сигарет, расползается по округе. Першит в горле, слезятся глаза. Ни то от сигаретного дыма, ни то от жалости к себе.

Снова щелкает. Где — непонятно.

С окраины деревни, окруженной решеткой сосен, доносится слабый вой. Совсем не собачий, уныло-протяжный.

Двигаюсь по аллее тише мыши, чтобы соседи не услышали. Опять ведь расскажут родителям, разозлив пересудами отчима.

Нет у нас в лесах волков, чего их бояться. Это мама пугает просто.

Ехал поезд запоздалый…

Покосившиеся заборы ползли вдоль садовой аллеи, разрываясь то и дело калитками, словно станциями. Переглядывались с зеленой тропинкой по центру укатанной колеи, что щекочет брюхо машин одуванчиками.

С папой мы часто ходили по железной дороге в сторону большого леса. Собирали в корзинки, плетеные еще его прадедом, грибы, ягоды и веселые истории, которые папа умел находить за каждым деревом, вынимать из ощерившегося дупла и подхватывать со случайных травинок.

И никаких волков никогда там не было!

На юге поднимался закат, разгоняя прохладу ночи. Заливались лаем собаки, наполняя тревогой багровые блики.

Гулом по спящей деревне разносится топот десятков лап. Под острыми когтями трещит гравием и редкими ветками укатанная колея. Все ближе…

Перехватывает дыхание. Слезы текут ручьями по разгоряченным щекам.

На заборе уселась костлявая кошка, черной шкурой сливаясь с ночью. Провожала меня зеленым взглядом. Избивала хвостом посеревшие доски забора, скашивая пылинки.

Волки рыскают где-то рядом, окружая прожорливой стаей. Пылающей ненасытностью дышат мне прямо в спину.

Расплываясь пятном невнятным, показалось наше оконце, что греет спасительным светом. Только бы успеть до калитки! Забор хлипкий, не перелезешь. Иссохшие доски скрипят надрывно, не пускают к родному дому.

Черная кошка кралась следом, костлявыми лапами ступая по шпалам забора.

— Мама! Выйди на крылечко, встреть свою доченьку. Я буду хорошая!

Настороженно отворилась дверь, выдохнув в ночь горькой полынью. От яркого света защипало глаза. За порогом стояла мама, обнимала другого ребенка.

Из глубины когда-то родного дома вылетел тараном отчим.

— Уходи! Здесь нет тебе места!

Дверь закрылась, отрезая надежду.

Трескуче завывают угольно-черные волки, обступая меня по кругу.

— Мама, мамулечка! Впусти, пожалуйста!

Я уже на знакомом крылечке. Дергаю за ручку двери. Не открывается. Колочу, что есть силы, сквозь слезы.

— Пожалуйста!

Раскаляется волчья стая, встав на след долгожданной добычи.

“Не уйдешь!” — рычит утробным гулом из темноты.

Замерла на заборе кошка, выгнув серпом напряженный хвост.

Дом, ставший чужим, обдирает руки иссохшей краской, обжигает рассыпанной солью. Неверие раскаленной наждачкой гуляет по телу, кипящим маслом бурля в груди.

Жирная, удушливая копоть расползается по коже липким чернильным пятном. Таким, что уже не отстирается.

— Меня ты тоже выбросишь?

***

Рассвет лениво разливался над озером, теплым лучом лаская цветные палатки и уставшую за ночь гитару. На берегу меж камышей сидели, обнявшись, Паша и Настя. Хихикали над понятными лишь им шутками. Загомонила проснувшаяся детвора, криками и смехом раздражая любителей поспать до обеда. От согретых солнцем заборов и крыш поднимался пар, развеивая по ветру ночные кошмары.

Борясь с головной болью, женщина подмела пол от осыпавшегося веника чертополоха, что висел у двери. Протерла от пыли блюдце с черничными конфетками. Взяла таз с постиранным бельем — коли не спалось, чего время терять? Руки тряслись, развешивая белые простыни.

Она опять приходила. Стучала в двери, скрипела забором, царапала стекла.

Из дрожащей руки выскользнула простынь. Упала на землю, перестав сразу быть чистой. Отстирается.

Муж давно говорит — переедем, продадим этот дом и забудем. Только как уехать? Снова ее бросить?

За забором остановились две женщины.

— У этой дочь сгорела вместе с бабкой! Столько лет прошло, а все не отойдет, - значительно сказала одна женщина, понизив голос до шепота.

— Трагедия! — отозвалась вторая.

Вздохнули тяжко и, стряхнув с себя пылинку чужой беды, зашуршали юбками в сторону магазина. Надо успеть к открытию, пока свежий хлеб не разобрали.