Неувядаемый цвет

Глава 1

Илья, устало оглядываясь вокруг, заглушил мотор старенькой отцовской «Нивы». Профессиональный взгляд реставратора с ужасом выхватил ярко окрашенные дома, заборы, ставни. Цвет в богом забытой забайкальской деревне под названием Красный Яр был таким густым, что от него саднило в горле.

Для Ильи, проехавшему триста километров по выжженной, серой степи, семейская деревня выглядела как галлюцинация сумасшедшего художника.

С первого взгляда было понятно, что дома здесь не просто красили, их заливали пигментом. Об этом безумии свидетельствовали ядовито-зеленые заборы, пронзительно-синие ставни, ворота цвета спелой рябины.

Илья не увидел ни одного темного пятнышка, ни одной трещинки или облупившейся доски. Казалось, будто избы покрыли толстым слоем цветной эмали только сегодня утром. Под палящим забайкальским солнцем эта стерильная, режущая глаз пестрота вызывала легкую тошноту.

— С приездом, гостенёк городской, — раздался раскатистый, густой, как патока, голос.

Илья, вздрогнувший от неожиданности, увидел высокого старика с окладистой, идеально расчесанной бородой, наряженного в чисто белую, накрахмаленную косоворотку. Он стоял у калитки ближайшего, окрашенного в невыносимо яркий ультрамарин, бревенчатого дома.

Про себя Илья отметил, что шаги старика по сухой земле были осторожными и абсолютно беззвучными.

— Здравствуйте. Я Илья, из фонда сохранения наследия. Прибыл для работы к Лукьяну Матвеевичу.

— Я и есть Лукьян Матвеевич, — старик сухо кивнул. Его выцветшие до состояния мутного льда глаза, цепко ощупали гостя. — Заходи, только ноги оботри. У нас грязи не терпят.

Внутри двор оказался еще более сюрреалистичным. Илья, работавший реставратором более десяти лет, объездил десятки деревень по всей России, но такого не видел нигде. Земля во дворе была выметена так, словно ее только что пропылесосили, поленница сложена по линейке, каждый срез бревна будто отшлифован. Воздух пах не навозом, не парным молоком и сеном, как положено в деревне, а свежей олифой, скипидаром и чем-то еще приторно-сладким, напоминающим запах увядающих лилий.

— Наличники мои приехал скоблить? — спросил Лукьян, открывая дверь в сени. Дверь скрипнула, но звук был глухим, вязким.

— Почему скоблить? Реставрировать, — с гордостью поправил деда Илья, доставая из багажника сумку с инструментами. — Ваш дом является памятником деревянного зодчества восемнадцатого века. Мы выиграли грант на восстановление его исторического облика, поэтому мы обязаны снять старые слои краски, обработать дерево, что бы люди могли видеть спрятанную под краской уникальную резьбу.

Лукьян остановился на пороге. Его широкая спина напряглась.

— Снимать ничего нельзя, — ровно произнес он. — Подкрасить, где шелушится — крась. Сверху. Счищать не дам.

— Лукьян Матвеевич, мы же по телефону всё обсудили. Краски за двести лет набралось слоев двадцать. Она съела весь рельеф. Дерево под ней не дышит, оно задыхается. Если не снять этот панцирь, наличники просто сгниют изнутри.

Старик медленно обернулся. В его блеклых глазах на секунду мелькнуло что-то первобытное, темное.

— Дерево под ней не дышит, — эхом повторил Лукьян, и губы его дрогнули в странной, болезненной усмешке. — Радуйся, малый, что не дышит. Ты в дом заходи. Ужинать будем.

Зайдя в избу, Илья тут же почувствовал себя неуютно. В доме было очень чисто, практически стерильно, и от этого старые затертые джинсы реставратора воспринимались как святотатство. Аккуратно ступая по блестящему полу, выкрашенному суриком, Илья отметил, что на стенах — ни единой паутинки.

На этом странности не закончились. Усаживаясь за стол, накрытый расшитой скатертью, Илья обратил внимание на муху. Обычная жирная осенняя муха залетела в приоткрытое окно, сделала круг над столом, с жужжанием устремилась к потолку, выкрашенному в белоснежный цвет... и вдруг замерла. Она не села на балку, а застыла в воздухе, в сантиметре от нее. Жужжание оборвалось. Муха просто упала на пол, сухо стукнувшись о доски.

Илья моргнул, решив, что ему показалось от усталости.

Из горницы вышла женщина, представленная Лукьяном как жена. Она была наряжена в традиционный семейский сарафан, подвязанный лентой под грудью, на голове была яркая кичка. Лицо Акулины было гладким, словно натянутый пергамент, а движения плавными, почти механическими.

Женщина поставила перед Ильей глубокую тарелку с горячими щами.

— Ешьте, гостенек, — певуче сказала она.

Илья взял деревянную ложку, краем глаза заметив, что Акулина, отойдя в угол, достала из-за печки небольшую баночку с желтой краской и тонкую кисть. Она присела на корточки у плинтуса.

Присмотревшись, Илья увидел в углу, на идеальном красном фоне пола, чернело микроскопическое пятнышко. Не больше спичечной головки, оно выглядело как плесень, но Илье показалось, что пятнышко едва заметно пульсирует.

Акулина окунула кисть в банку и густо, в три слоя, сильно дрожащими руками замазала черноту.

— Что это у вас? Грибок? — спросил Илья, отхлебывая щи. — От сырости?

Лукьян тяжело опустил кулак на стол. Посуда звякнула.

— Ешь, Илья, — голос старика прозвучал так, что у реставратора волосы на затылке встали дыбом. — И запомни: в нашем селе сырости нет, грязи нет и болезни нет. Пока цвет держится. Завтра будешь работать, мажь сверху. Ковырнешь до нутра - пеняй на себя.

Ночью Илья долго не мог уснуть. Тишина в доме стояла неестественная, ни скрипа половиц, ни мышиного шороха. Словно дом был не деревянным срубом, а монолитным куском застывшего пластика.

Утро в Красном Яре началось с удушающей, звенящей тишины и резкого запаха скипидара. К удивлению Ильи в нем не было ни рваного крика сельских петухов, ни мычания коров, подгоняемых пастухами.

Илья проснулся от невыносимо яркого света, который нещадно бил в окна избы Лукьяна. Солнце отражалось от глянцевых, свежевыкрашенных заборов, превращая улицу в слепящий калейдоскоп. Выйдя на крыльцо с кружкой растворимого кофе, он с удивлением отметил, что Лукьян уже работает. Старик стоял на коленях у ворот и методично, тонкой кисточкой, подкрашивал шляпки гвоздей в кроваво-красный цвет, чтобы они сливались с досками.

— Доброе утро, — крикнул Илья, ежась от утреннего забайкальского холода. — Я после завтрака леса поставлю, начну фасадом заниматься.

Лукьян не обернулся. Мазок, еще мазок.

— Леса ставь. Но скребков чтобы я не видел, — ровно ответил старик. — Только красить. Вон, у сарая, Акулина тебе банок наставила. Синяя, как небо. Мажь густо.

Илья вздохнул, допил остывший кофе и решил для начала осмотреться. Ему нужно было понять, с чем он имеет дело. Если вся деревня так помешана на краске, возможно, удастся найти союзников среди местных помоложе, кто не так строг к традициям.

Он вышел за калитку и пошел по центральной улице. Шаги отдавались гулким эхом. Илья смотрел по сторонам, и с каждой минутой чувство иррациональной тревоги внутри него росло.

Что-то в этом пейзаже было неправильным, иррациональным. И только дойдя до центральной площади, где стояло бревенчатое здание сельского магазина, он понял, в чем дело.

Здесь не было энтропии, не было естественного распада. Деревянные столбы не гнили у основания. На металлических петлях ворот не было ни следа ржавчины. Сквозь землю не пробивалась ни одна травинка, ни один жалкий сорняк, а почва вдоль заборов была плотно утрамбована и, кажется, тоже покрыта тонким слоем прозрачного лака. Деревня выглядела как пластиковый макет, с которого маниакально стирают пыль.

Возле магазина на корточках сидели девочки, одетые в пестрые сарафаны. Но они не лепили куличики из грязи и не прыгали через скакалку. У каждой в руках было по маленькой баночке с краской и кисточке, которыми они раскрашивали камешки, найденные на дороге. Тщательно, совиными, неморгающими глазами следя за тем, чтобы на камне не осталось ни миллиметра природного серого цвета.

Вдруг одна из девочек, потянувшись за кистью, неловко оперлась на руку и содрала кожу на ладони о жесткую землю. Она не заплакала. Она просто замерла, уставившись на свою руку с выражением ужаса.

Илья инстинктивно шагнул к ней:

— Эй, малышка, больно? Давай посмотрю...

Он ожидал увидеть кровь, но в содранной ранке на детской ладони не было ничего красного. Под тонким слоем кожи виднелась темная, почти черная, влажная ткань. И от нее едва уловимо пахнуло погребом.

Не успел Илья подойти, как дверь ближайшего дома с грохотом распахнулась. На улицу вылетела молодая женщина с искаженным паникой лицом. Она отшвырнула Илью плечом, упала на колени перед девочкой, выхватив из кармана передника маленькую баночку. Это была не зеленка и не йод. Это была густая, маслянистая краска телесного цвета.

Женщина грубо, трясущимися пальцами, начала втирать эту краску прямо в открытую рану ребенка. Девочка лишь тихонько скулила, не пытаясь вырваться, пока темное пятно на ее ладони не скрылось под плотным слоем фальшивой кожи.

— Что вы делаете?! — опешил Илья. — Занесете инфекцию! Ей промыть надо!

Женщина вскинула на него глаза. В них не было человеческого разума — только инстинкт загнанного зверя.

— Иди куда шел, чужак, — прошипела она, прижимая ребенка к себе так сильно, что девочка пискнула. — Нет тут инфекции. Пока цвет держим — нет.

Она подхватила дочь на руки и скрылась за синей дверью своего дома. Щелкнул тяжелый засов.

Илья стоял посреди залитой неестественно ярким солнцем улицы, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Списав всё на дикие, сектантские обычаи глухих староверов, он решил зайти в магазин, чтобы купить хотя бы бутылку нормальной минералки, пить колодезную воду в этом химическом царстве ему расхотелось.

Внутри пропахшего краской сельпо царил полумрак. Илья подошел к прилавку и остолбенел. Ассортимент был безумен: полки, предназначенные для круп, макаронов, консервации, были заставлены банками с алкидной эмалью, суриком, охрой, растворителями и олифой. Сотни банок разных цветов, но все неизменно яркие. Никаких пастельных или темных тонов. Лишь в самом углу сиротливо жались несколько коробок с солью и ящик тушенки.

За прилавком стояла тучная женщина с лицом, обильно покрытым пудрой, которая в трещинах на щеках казалась желтоватой.

— Воды? — глухо переспросила она на просьбу Ильи. — Нету воды в бутылках. Колодец есть. Краска нужна? Свежий завоз киновари из города. Отлично берет.

— Зачем вам столько? — не выдержал Илья, обводя рукой стеллажи. — Вы тут ее пьете, что ли? У вас же деревня на сто дворов.

Продавщица медленно наклонилась через прилавок.

— Затем, городской, что земля здесь гнилая. И небо гнилое. И если мы мазать перестанем, оно нас сожрет. Ты в дом к Лукьяну приехал?

— Да, наличники реставрировать.

— Не вздумай скрести, — её голос упал до зловещего шепота. — Глафира вон, на выселках, тоже думала, что под старым слоем чистое дерево найдет. Доскреблась.

— Какая Глафира?

Продавщица отвернулась, потеряв к нему интерес, и начала методично протирать тряпкой и без того идеальную банку с ультрамарином. Больше она не сказала ни слова.

Илья вышел из магазина. Логика подсказывала, что сесть в машину и уехать прямо сейчас, оставить грант, начальство, этих сумасшедших с их манией цвета. Но его держала профессиональная гордость и слова продавщицы про Глафиру.

Прежде чем идти на выселки, Илья решил зайти во двор Лукьяна. Старика нигде не было видно, видимо, ушел на задний двор или уснул после обеда.

Илья прошел к сараю, чтобы взять рулетку. Внутри пахло сухой пылью и неизменной олифой. Вдоль стен ровными рядами стояли банки с краской, кисти разных калибров были аккуратно вымыты и развешаны по ранжиру. Илья потянулся за своей сумкой, лежавшей на верстаке, и случайно задел кусок старого, жесткого брезента, сваленного в темном углу.

Брезент сполз на пол. Под ним оказалось то, чего в этой стерильной, старообрядческой деревне быть никак не могло. Это был современный туристический рюкзак фирмы «Deuter». Выцветший, покрытый слоем застывшей олифы, он выглядел так, словно пролежал здесь несколько лет. Но самое страшное было в том, что одно его отделение было намертво, густо залито суриком, словно кто-то пытался спрятать его содержимое под слоем краски.

Сердце Ильи екнуло. Он оглянулся на дверь сарая, во дворе было тихо. Он вытащил рюкзак на свет и дернул молнию незакрашенного кармана.

Внутри лежал сменный картридж для респиратора, пачка отсыревших сигарет, фонарик с севшими батарейками и общая тетрадь в дерматиновой обложке. Илья открыл ее. На первой странице убористым, нервным почерком было написано: «Денис Воронов. Реставрационная экспедиция студентов этнографов ЗГУ. Июль 2019 года».

Пять лет назад.

Илья быстро пролистал страницы. Первые записи были обычными отчетами: замеры влажности, описание архитектурных элементов Красного Яра, жалобы на неуступчивого хозяина дома Лукьяна Матвеевича. Но чем дальше Илья читал, тем более рваным становился почерк, а смысл записей пугал своей паранойей.

«12 июля. Они больные. Все до единого. Сегодня видел, как мужик красил корову. Клянусь, он замазывал ей бок масляной краской. Корова мычала, но не вырывалась. Я спросил у Акулины, зачем они это делают. Она сказала: «Чтобы цвет не ушел». Какой цвет?!»

«15 июля. Я попытался сделать зондаж на нижнем венце. Лукьян чуть не зарубил меня топором. Сказал, что если я сниму хоть миллиметр, он снимет с меня кожу. Я звонил куратору в город, просил забрать меня отсюда. Связи нет. Телефон ловит, но в трубке какой-то влажный треск, похожий на чавканье».

Илья сглотнул вязкую слюну. Он сам сегодня утром не смог дозвониться до начальства, списав всё на плохую вышку.

«18 июля. Ночью я спустился в их подпол. Я должен был понять, почему нижние бревна не гниют без гидроизоляции. Я отколупнул краску. Господи. Это не дерево. Под краской нет дерева. Там... мясо? Оно пульсирует. Оно черное и пахнет мертвечиной. Из дырки потекла слизь, и эта слизь начала разъедать мой ботинок. Я замазал всё обратно. Я вылил туда полбанки белил, пока оно не перестало шевелиться».

Последняя запись состояла всего из двух строчек, написанных так сильно, что ручка прорвала бумагу:

«Я заразился. На руке черное пятно. Они идут меня красить. Спрячу рюкзак, может, кто-то най...»

Запись обрывалась.

Илья закрыл тетрадь. Руки мелко тряслись. Он посмотрел на закрашенное отделение рюкзака. Достав из кармана канцелярский нож, он с силой вонзил лезвие в застывшую корку сурика и распорол ткань.

Оттуда не выпали вещи. Оттуда выпала мужская штормовка. Правый рукав куртки был изнутри покрыт густой, засохшей черной субстанцией, которая намертво въелась в ткань. И эта субстанция была залита литрами красной краски. Дениса Воронова не просто убили. Его заживо превратили в одну из тех самых идеальных, цветных деталей интерьера, из которых состоял Красный Яр.

— Что ты там ищешь, гостенек? — раздался скрипучий голос у самых дверей сарая.

Илья вздрогнул и резко обернулся, машинально задвигая рюкзак ногой под верстак. В дверном проеме, загораживая солнце, стояла Акулина. В руках у нее была свежая банка киновари.

— Изоленту искал, — стараясь, чтобы голос не дрожал, ответил Илья. Он сжал в кармане рукоятку канцелярского ножа. - Не нашел. Пойду прогуляюсь. На выселки схожу.

Лицо Акулины дрогнуло, глянцевая кожа на скулах натянулась.

— Неча там делать, на выселках то. Там цвет ушел. Скверна там.

Но Илья уже не слушал. Обогнув женщину, он быстрым шагом вышел со двора. Теперь он знал, что это не сектантские бредни. Ему нужно было поговорить с той, кто знает правду, с той, чье имя упомянула продавщица.

Выселки. Окраина. Он пошел туда, куда не вела асфальтированная дорога, туда, где яркие заборы резко обрывались, уступая место сухой степи.

Здесь, на отшибе, стоял один-единственный дом, который разительно отличался от всей деревни. Он был таким, каким и должен быть дом восемнадцатого века. Серым. Почерневшим от дождей, с покосившимся крыльцом и сгнившими нижними венцами.

На крыльце, кутаясь в пуховый платок, сидела старуха.

Она была слепа на один глаз, а ее руки были плотно, до самых локтей, замотаны грязными тряпками.

— Идешь, значит, — прокаркала она, когда Илья приблизился. — Слышу, как кроссовки твои городские пыль поднимают. У нас-то пыли нет. Замазали всю.

— Вы Глафира? — Илья остановился в паре метров от гниющего крыльца. От дома пахло плесенью и грибком. Нормальным, природным тленом. Но почему-то этот запах пугал меньше, чем стерильная химическая вонь в центре деревни.

— Я, — бабка сплюнула на землю. Слюна была темной. — Что, Лукьян краску не дает сковырнуть? И правильно делает.

— Да что у вас тут происходит?! — взорвался Илья. — Дети раны краской мажут, магазины олифой торгуют. Секта?

Глафира засмеялась. Смех перешел в булькающий кашель.

— Когда дедов наших сюда пригнали по этапу, Екатерина-матушка, — начала она певуче, словно рассказывая старую сказку, — тут голая степь была. Ни дерева, ни воды. И земля мертвая. Черная Немочь в ней жила. Злая, голодная. Семя в нее кинешь, оно сгниет за ночь. Человек на нее ляжет, так к утру кости останутся. Вымирал Красный Яр, в первую зиму половина слегла.

Старуха почесала замотанную тряпками руку. Под грязной тканью что-то влажно чавкнуло.

— И тогда старцы договор с ней заключили. С Немочью. Она нам жизнь дает, урожай дает, но мы должны ее прятать. Укрывать. Скверна темноту любит, грязь любит. А боится она только света да цвета. Чистого цвета. Вот и мажем. Двести лет мажем, слой за слоем. И дома, и скотину, и... людей. Кто заразится, того в красный угол ставят. Живьем в краску закатывают. Чтобы внутри него Немочь варилась, а наружу не лезла.

Илья недоверчиво хмыкнул.

— Сказки. Вы просто залили всю деревню свинцовыми белилами и сошли с ума от токсикоза.

Глафира поднялась, подошла к Илье вплотную. Ее единственный зрячий глаз уставился прямо ему в душу. Она резко протянула руки и сдернула тряпку с левого запястья.

Илья отшатнулся, подавив крик.

Под тряпкой не было руки. Там была бесформенная, пульсирующая масса, состоящая из черной, блестящей, как деготь, слизи. Она медленно шевелилась, перекатываясь по обнаженной кости, и от нее исходил невыносимый смрад старого склепа.

— Я свой слой соскребла, городской, — прошептала Глафира. — Устала тяжесть носить. Теперь Немочь меня ест. Медленно. А ты... ты к Лукьяну под нож не лезь. И наличники не трогай. Под ними давно нет дерева. Под ними — только Она. Соскоблишь — выпустишь. И тогда деревня из тебя новую статую слепит.

Старуха отвернулась и, шаркая ногами, ушла в темноту своей гниющей избы.

Илья стоял на краю степи, чувствуя, как мелкая дрожь бьет его по рукам. Мозг рационализатора кричал, что это проказа, гангрена, редкая инфекция, что всему есть медицинское объяснение.

Но когда он посмотрел назад, на деревню Красный Яр, залитую невыносимо яркими красками под слепящим солнцем, он впервые почувствовал настоящий, липкий страх. Эти веселенькие синие и красные дома теперь казались ему не памятниками архитектуры.

Они казались ему гробами. Огромными, тщательно раскрашенными гробами, внутри которых копошилось нечто живое и черное.

Он быстрым шагом направился обратно к дому Лукьяна. В его голове молниеносно сформировалось объяснение происходящему. Судя по всему, рука старухи поражена последней стадией проказы или гангрены, в результате отравления свинцом и красками, которыми они все тут заливают. Сегодня же ночью ему нужно сделать хотя бы зондаж, взять образцы пораженного дерева и краски, чтобы предоставить материалы для санитарной инспекции. Ведь деревню нужно спасать от воздействия токсинов и доказать этим сумасшедшим, что они боятся выдуманных сказок.

Ночью Илья тихо взял фонарик, шпатель и бутылку растворителя. Осторожно открыв окно своей комнаты, выходившее на фасад, он выбрался на улицу. Воздух был холодным. Деревня спала, но в темноте яркие краски домов приобрели зловещий, почти фосфоресцирующий оттенок. Они словно впитывали звездный свет.

Илья подошел к центральному окну. Включил фонарик, зажав его в зубах. Толстый слой синей краски покрывал изящную резьбу. Илья подцепил её краем заточенного шпателя и с усилием потянул вниз. Слой сошел упругой резиновой стружкой. Под синим тут же обнаружился ядовито-зеленый цвет, явный привет из советских семидесятых.

Зеленая краска поддалась тяжелее, заставив навалиться на шпатель всем весом. Она обнажила под собой слой грязно-коричневой половой эмали, затем пошел въедливый свинцовый сурик, а еще глубже окаменевшая от времени дореволюционная охра. Казалось, поколения хозяев этого дома маниакально наслаивали цвет за цветом, десятилетие за десятилетием, даже не пытаясь счистить старую базу. Толщина лакокрасочного панциря достигала почти полутора сантиметров.

Илья работал методично, орудуя шпателем как скальпелем. Краска снималась аномально легко. Инструмент врезался в горячие наслоения, миллиметр за миллиметром освобождая скрытый рельеф от резиновой податливой массы. Мышцы плеча быстро заныли от напряжения, но азарт первооткрывателя гнал его вперед.

Наконец, лезвие скользнуло по чему-то глухому. Основа. Илья взял жесткую щетинную кисть и аккуратно смахнул химическую шелуху. В груди шевельнулась профессиональная радость: он не ошибся. Под вековым слоем краски действительно скрывалась великолепная, тончайшая глухая резьба в виде причудливо изогнутых лепестков.

Но было в этом освобожденном фрагменте что-то глубоко неправильное. Когда Илья машинально провел по обнаженному орнаменту пальцем, «древесина» слегка подалась под нажимом. Она была неестественно теплой. И пугающе мягкой, упругой, как застывший силикон или... живая ткань.

А затем сквозь едкий химический запах плавленой олифы пробился запах. Из обнаженной древесины не пахло старым кедром. Оттуда пахнуло склепом. Запахом застоявшейся воды, гниющего мяса и тысячелетней земли.

Илья поднес фонарик ближе. То, что он принял за потемневшее дерево, не было деревом. Старый кедр был разъеден изнутри. В выскобленной лунке шевелилась густая, похожая на деготь субстанция. Она пульсировала, медленно расширяясь в стороны, пожирая края обнаженной древесины.

Из этой черной жижи донесся звук. Тихий, влажный шепот сотен крошечных ртов.

Внезапно за спиной Ильи вспыхнул свет. Он резко обернулся. В окне соседнего дома, до этого темном, стояли люди. Соседи. Они не спали, молча наблюдая за ним сквозь стекла.

А потом скрипнула дверь за спиной. На крыльцо вышел Лукьян. В одной руке он держал тяжелый кованый топор, а в другой — большое железное ведро, от которого поднимался пар. В нос Илье ударил резкий, тошнотворный запах кипящей олифы и свинцового сурика.

— Я же просил тебя, городская твоя душа, — с бесконечной, тяжелой тоской произнес Лукьян, спускаясь по ступеням. — Не буди её.

Из ведра с вязким бульканьем плеснула ярко-красная краска, оставляя на земле дымящиеся следы.

— Теперь придется тебя закрашивать. В семь слоев.

Шпатель со звоном выпал из онемевших пальцев. Илья попятился, споткнулся о брошенную сумку с инструментами и упал на спину.

Кипящая красная масса тяжело шлепнулась о землю в сантиметре от его ботинка. Сухая, вылизанная до пылинки почва зашипела, принимая в себя горячую олифу. От капель, попавших на джинсы, запахло паленой тканью.

— Вы с ума сошли?! — закричал Илья, отползая, упираясь ладонями в землю.

Лукьян не бежал. Он шагал размеренно, как косарь в поле. Лицо старика ничего не выражало, только по выбеленным луной щекам блестели мокрые дорожки. Он плакал, но глаза оставались сухими. Плакала сама его кожа, выделяя не пот, а прозрачную, густую смолу.

— Держали, — глухо бормотал старик, перехватывая топор. — Двести лет держали. Ни пятнышка, ни трещинки. С утра до ночи мазали, затирали, чтобы Немочь не пролезла. А ты, ирод, взял и расковырял.

Из соседних дворов уже выходили люди. Мужчины, женщины в ночных рубашках поверх цветастых сарафанов, даже дети. В руках у них не было вил или ружей. Они несли кисти, валики, тяжелые чугунные утюги, полные углей, и ведра. От деревни поднимался густой, тошнотворный пар лакокрасочного завода.

Илья вскочил. Бежать к калитке было бессмысленно , соседи, двигаясь плотной, безмолвной стеной, отрезая ему путь к «Ниве». Оставался только дом.

Он рванул вверх по ступеням, влетел в сени и захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь. Щеколды не было, здесь не от кого было запираться. Илья навалился на доски всем телом, судорожно озираясь в поисках засова. Под руку попалось тяжелое деревянное коромысло. Он продел его в железные скобы дверной коробки за секунду до того, как снаружи в дверь глухо ударило что-то тяжелое.

— Закрашивать! — донесся с улицы истошный, визгливый женский голос. — Всю избу в красный! Запечатать, пока не поползло!

Дом содрогнулся. Снаружи в стены полетели десятки литров краски. Илья слышал, как она шуршит, стекая по бревнам.

Воздух в сенях стремительно нагревался. Илья закашлялся от токсичной вони, от которой резало глаза, и бросился вглубь дома, в жилую половину. Ему нужно было окно во двор, на огороды. Там темнота, там можно затеряться в степи.

Он пробежал через кухню. Акулины нигде не было.

Дверь в дальнюю горницу, ту самую, куда Лукьян запретил ему заходить днем, была приоткрыта. Оттуда лился мягкий желтый свет лампад. Илья толкнул ее и замер на пороге.

В нос ударил такой густой запах гниющей плоти, смешанной со скипидаром, что желудок сжался в спазме.

Комната была пуста от мебели, если не считать огромного, выкрашенного суриком постамента в красном углу, под иконами без ликов. На постаменте стояли люди.

Двое взрослых и подросток. Одетые в праздничные семейские наряды, они застыли в неестественно прямых позах. Илья, тяжело дыша, сделал шаг ближе, решив, что это мастерски сделанные деревянные манекены.

Но при свете лампад он увидел фактуру их лиц. Кожа была неестественно гладкой, глянцевой, блестящей, цвета жженой охры. На щеках цвел нарисованный киноварью румянец. Ресницы слиплись от толстого слоя лака. Губы были прорисованы идеальными, но неживыми, резкими линиями.

Это были не куклы. Это были люди, залитые краской. Замурованные в нее слой за слоем, как мухи в янтаре.

Вдруг в идеальной глянцевой корке на щеке женщины-статуи появилась микроскопическая трещина. Раздался тихий, сухой щелчок, похожий на звук лопающейся яичной скорлупы. Из трещины наружу выдавилась капля черной, пульсирующей слизи. Она поползла вниз по нарисованной улыбке, разъедая краску, как кислота.

Статуя дернула закрашенным веком. Под коркой что-то жалобно, булькающе заскулило.

Немочь жрала их изнутри годами, а они стояли здесь, заживо законсервированные, сдерживая ее в себе, чтобы она не перекинулась на остальных.

Доски пола под ногами Ильи задрожали, заставив обернуться. По идеальным, вымытым половицам кухни стремительно ползла черная паутина. Она просачивалась сквозь щели, шла от той самой стены, где Илья снаружи соскоблил краску с наличника. Дерево издавало влажный хруст. Защитный панцирь из сотен слоев старой эмали лопался пузырями, и из каждой прорехи вываливалась черная, похожая на деготь биомасса.

— Не успели... — прохрипел сзади голос.

В дверях горницы стояла Акулина. В одной руке она держала валик, с которого капала синяя краска, в другой — кухонный нож. Ее лицо больше не было гладким пергаментом. На лбу и подбородке кожа лопнула, обнажив не мышцы, а копошащуюся черноту.

— Ты открыл ей дверь, гостенёк, — ласково, совершенно безумным тоном пропела Акулина. — Теперь тебе с ней и лежать. Иди сюда, я тебя в синенький покрашу. Красиво будет. Не больно.

Она бросилась на него.

Илья отшатнулся, схватил с постамента тяжелую металлическую лампаду и швырнул в женщину. Лампада ударила Акулину в грудь. Масло плеснуло на её сарафан, но она даже не пошатнулась, продолжая наступать, оставляя на полу черные, дымящиеся следы.

Илья развернулся к окну, закрытому ставнями изнутри, подхватил тяжелую деревянную табуретку и с силой ударил по раме. Стекло брызнуло во все стороны, ставни выбило наружу. В лицо пахнуло ночной прохладой и запахом полыни.

Не раздумывая, он рыбкой вынырнул в оконный проем, больно ободрав бок о торчащие осколки, упал на землю, перекатился.

Задний двор был погружен во мрак. Здесь не было высоких заборов, только бесконечные картофельные грядки, уходящие в темноту, к спасительной грунтовке.

— Держите его! Он не запечатанный! Поползет! — раздался позади истошный рев Лукьяна.

Илья вскочил и побежал, путаясь ногами в жесткой ботве. Но земля под его кроссовками внезапно начала меняться. Она больше не была сухой и твердой. Она чавкала. Прорвавшаяся из-под фундамента дома Немочь растекалась по почве быстрее, чем Илья мог бежать. Он с ужасом увидел, как зеленые кусты картофеля впереди него на глазах чернеют, съеживаются и опадают в зловонную жижу.

Деревня за спиной превратилась в симфонию разрушения. Идеально выкрашенные дома стонали, как живые существа. Толстая эмаль, державшая скверну двести лет, лопалась с оглушительным треском, похожим на оружейные выстрелы.

Илья оглянулся на бегу. Крыша дома Лукьяна провалилась внутрь. Из окон, из-под сорванных наличников, из печной трубы ударили фонтаны густой, блестящей, как нефть, биомассы. Она сжирала яркие краски, слизывала синий и красный цвета с бревен, оставляя после себя лишь первобытную, гниющую пустоту.

Местные жители метались в панике. В свете фонарей Илья видел сюрреалистичную картину: люди не пытались убежать. Они пытались закрасить прорывающуюся тьму. Женщины плескали на черные пульсирующие лужи белилами из ведер, мужчины отчаянно мазали расползающиеся по стенам трещины валиками. Но краска тут же чернела и вскипала ядовитым паром.

Илья споткнулся, упав на колени в вязкую, смердящую землю, чудом не выронив ключи, и тут же вскочил. До спасительной «Нивы», стоявшей на обочине, оставалось метров тридцать.

Внезапно из темноты наперерез ему бросилась грузная фигура. Это была продавщица из сельпо. Ее цветастый халат был наполовину изъеден гнилью. Правая половина лица сползла, обнажив черный, шевелящийся клубок вместо щеки, но в левой руке она судорожно сжимала огромную малярную кисть, с которой капала густая белая краска.

— Стой, городской! — захрипела она, бросаясь на Илью. — Глаза замажу! Глаза закрой, чтобы не вылезло!

Она попыталась ткнуть кистью прямо ему в лицо. Илья увернулся, краска мазнула его по куртке, оставив тяжелый алебастровый след. Он оттолкнул обезумевшую женщину. Она упала в пульсирующую черную лужу и даже не попыталась встать, лишь начала исступленно, с воем, закрашивать собственную грудь, пока тьма поглощала ее целиком.

Илья добежал до машины. Рванул ручку двери — заперто. Трясущимися пальцами он нажал кнопку на брелке. Сигнализация пискнула, разблокировав двери. Он запрыгнул на водительское сиденье, захлопнул дверь и вдавил флажок блокировки.

Ключ не попадал в замок зажигания. Руки ходили ходуном.

Давай, давай, давай!

В боковое стекло с глухим стуком ударилось что-то тяжелое. Илья повернул голову и вскрикнул. В окно пялилось существо, бывшее когда-то человеком. Это была статуя из красного угла, в котором стояли заживо законсервированные люди. Толстый панцирь охры на ее лице растрескался, из щелей сочилась черная слизь. Существо бездумно било лбом в стекло, пытаясь прорваться внутрь.

Илья провернул ключ. Старый мотор «Нивы» чихнул, закашлялся, но завелся. Он врубил фары.

Свет выхватил центральную улицу деревни. Дороги больше не было. Утрамбованная земля превратилась в бурлящее месиво из грязи, Немочи и разлитой краски десятков цветов, которая плавала на поверхности черной жижи жуткими радужными пятнами.

Илья воткнул первую передачу и нажал на газ. Колеса провернулись, разбрызгивая черную слизь, машина вильнула, но тяжело рванула вперед. Существо, бившееся в окно, отбросило в сторону.

Ему нужно было проехать сквозь всю деревню насквозь, чтобы вырваться на трассу.

Это был путь через ад. «Нива» ревела, пробиваясь сквозь вязкую жижу. Слева и справа от машины рушились заборы. На дорогу выбегали люди. Одни бросались под колеса, умоляя забрать их, другие швыряли вслед машине банки с краской, словно камни. Заднее стекло разлетелось вдребезги от удара чугунного утюга. В салон ворвался тошнотворный запах горячей олифы и гниющего мяса.

В свете фар мелькнул силуэт бабки Глафиры, победоносно воздевшей к небу руки без единого грамма плоти, выбрасывающие в небо чистую, концентрированную Немочь.

Чудом объехав старуху, Илья крутанул руль, машину занесло, борт с противным скрежетом прочесал чей-то синий забор.

Выезд из деревни был уже близко. Но путь преградила фигура Лукьяна.

Старик не бежал. Он стоял прямо по курсу машины, расставив ноги подобно древнему титану. Краска на его лице наполовину облезла, открывая пульсирующую черную язву, но выцветшие глаза горели фанатичным огнем спасителя. В руках он держал огромное железное ведро, от которого поднимался густой пар.

Илья вдавил педаль газа в пол, не собираясь тормозить. Когда до капота оставалось метра два, Лукьян с нечеловеческой силой размахнулся и бросил в машину парящее ведро.

В лобовое стекло ударил водопад кипящего, кроваво-красного сурика. Удар был такой силы, что триплекс пошел густой паутиной трещин. Капот заливало красным, мир исчез за толстым слоем непроницаемой эмали.

Машина с глухим стуком сбила старика. Илью, ехавшего вслепую, бросило вперед на руль, он судорожно дернул рычажок дворников. Резиновые щетки размазали густую горячую массу по стеклу, смешивая ее с черной слизью, залепившей стекло снаружи, превращая обзор в мутное багровое пятно.

Илья ориентировался только по боковому окну. Он выкрутил руль вправо, туда, где должна была быть грунтовка. Машина подпрыгнула на ухабе, пробив хлипкие остатки околицы, и шины, наконец, с характерным хрустом вгрызлись в твердый гравий трассы.

Вырвался. Илья гнал машину сквозь ночь, не сбавляя скорости даже на опасных поворотах. Он не включал омыватель лобового стекла, боясь, что вода только размажет краску, и смотрел на дорогу через узкую щель, которую чудом прочистил левый дворник.

Только через десять километров он осмелился посмотреть в зеркало заднего вида. За сопками не было огненного зарева пожара. Деревня Красный Яр не горела. Над ней в звездное небо поднималось гигантское, фосфоресцирующее всеми цветами радуги облако испарений, внутри которого клубилась абсолютная, непроницаемая чернота. Скверна освободилась.

Две недели спустя. Улан-Удэ.

Илья стоял в ванной своей типовой однушки в панельном доме, опираясь руками о раковину. Вода из крана текла с монотонным, успокаивающим шумом.

Дни после возвращения слились в сплошной туман бессонницы. В полиции дело о нападении заводить отказались в связи с отсутствием подозреваемых. Разбитые стекла и залитый краской капот лейтенант лениво списал на вандализм, ехидно отметив, что Илья сам рассказал о сумасшедших секстантах. Вот они машину и изуродовали, а потом сбежали в тайгу. Ищи теперь ветра в поле.

А черная слизь к утру высохла и осыпалась трухой.

Илья убеждал себя, что это была массовая галлюцинация, вызванная отравлением парами свинца и старой олифы, профессиональная деформация, наложившаяся на усталость.

Он умыл лицо холодной водой и поднял взгляд на зеркало, из которого на него смотрел угрюмый, сильно похудевший мужчина с глубокими тенями под глазами и новыми морщинками на лбу. Илья потянулся за полотенцем и вдруг замер, заметив на шее чуть ниже кадыка маленькое пятнышко.

Мужчина медленно опустил полотенце, пододвинувшись ближе к зеркалу, включил яркий свет бра. Абсолютно черное пятнышко было размером с булавочную головку. И это точно не родинка, не грязь. Оно было матовым, поглощающим свет. Илья прижал к нему палец. Пятнышко было горячим, подрагивающим в унисон с его пульсом где-то глубоко под кожей. Попытался сковырнуть, в нос тут же ударил фантомный запах сырой земли и старого кедра.

Илья, не моргая, долго смотрел в зеркало. Затем он спокойно вышел из ванной, оделся и спустился на улицу.

В хозяйственном магазине на углу было пустынно. Сонный продавец смотрел телевизор. Илья подошел к стеллажу с лакокрасочными материалами. Его руки двигались уверенно, без дрожи.

Он взял самую большую, трехлитровую банку алкидной эмали. Надпись на этикетке информировала его о том, что цвет краски «Ярко красный», она устойчива к истиранию, быстро сохнет. Прекрасно! А еще Илье нужен набор широких кистей с плотным ворсом.

Расплатившись, Илья вышел на улицу. Солнце слепило глаза, расплавляя немытый асфальт.

Дома он расчистит место в углу комнаты, выбросит всю мебель, там не должно быть пыли. Не должно быть грязи!

Он открыл банку еще в подъезде, жадно вдыхая резкий, успокаивающий запах химического растворителя. Ему нужно успеть наложить первый слой до вечера. А потом второй. И третий.

Главное не оставлять ни одной трещинки.