Неурядица
Глава 1
Меня вновь разбудил этот звук: из темного коридора, становившегося тихим и чужим, будто перенесенным сюда из другого дома, в ночном мраке раздавались шаги. Аритмия их то отдалялась и почти пропадала в дальнем углу за поворотом, возле комнаты старухи- хозяйки, то вновь нарастала, превращаясь в топот у закрытых дверей столовой. С вечера, перед сном, я всякий раз подставлял спинку стула к дверной ручке, дергая ее по нескольку раз, и с трудом веря в систему этой хлипкой защиты, начал подумывать о том, чтобы сдвигать и упирать углом к двери громоздкий бельевой шкаф. Однако, несколько дней шагов не раздавалось, и тревога моя отступила. Как часто мы корим себя за несовершенные вовремя поступки! Теперь кошмар вернулся, он вновь гуляет возле моей узкой комнатушки, разнюхивая запахи, прислушиваясь к идущим на стене в столовой часам, к храпу старухи. Он слеп и он ищет мою дверь. Липкими от пота ладонями я хватаюсь за ночник, но в нем нет масла и его не разжечь. Чугунная печь полна сырыми дровами, из заслонки сочится влага, зольник уже полон ею, капли скатываются на пол, образуя лужу. Голова моя кружится, тело бьет дрожь, я стараюсь не дышать, стараюсь обратиться всем естеством своим в слух и молить, чтобы комната моя, доселе незамеченная, и теперь растворилась в коридорной тьме. Наконец, шаги стихают, но это не приносит облегчения, более того, замерев на кровати и вытянув шею, я слышу (а может, мне только кажется, что слышу) сбивчивое дыхание возле двери. «Он нашел путь сюда, еще секунда - и я буду обнаружен, и тогда… последняя надежда». Гибельным дурманом мысль въедается в рассудок, причиняя гудящую назойливую боль. Я нахожу силы, чтобы подняться и на подкашивающихся ногах подойти к окну. Узкая улочка спит. Спит и дом, стоящий напротив моего настолько близко, что, кажется, распахни я раму – с легкостью дотянусь до его камней. Двумя этажами выше, сквозь мутное стекло проглядывает свет. Он настолько одинок в этом серо-черном уличном мирке, в этом погрязшем в тишине доме, что кажется чем – то совершенно чуждым и опасным, но от этого не менее спасительным. «Сестра, - шепчу я. – Помоги, прошу, Сестра…» Дыхание за дверью становится частым и хриплым, теперь сомнений быть не может – я разгадан. И тотчас круглая ручка начинает хаотично вращаться, спинка стула – жалобно поскрипывать. В окне, на которое я смотрю с мольбой, возникает длинная тень, через секунду оборачивающаяся молодой женщиной. Она открывает форточку, протягивает в нее руку и раскрывает кулак, будто стряхивая хлебные крошки, сметенные секундой раньше со стола. Из печной трубы идет дымок – дрова «разошлись» и перестали чадить. Сквозь безысходность ночного кошмара, мне, вдруг, врезается в мысли картинка уютного очага и кастрюли, стоящей на нем, с поднимающейся от пара крышкой. Наконец, женщина замечает меня, но лицо ее становится хмурым и недовольным, словно после встречи с докучливым соседом. «Помоги, Сестра, помоги.» - шепчу я, прижавшись к стеклу. На дверь напирают изо всех сил, она вот-вот поддастся. В квартире стоит грохот, и я не могу понять, почему до сих пор не загорелось ни одного окна, почему никто не проснулся. Женщина на миг пропадает из виду, но тотчас возвращается, держа в руках горящую лучину. Она смахивает тыльной стороной ладони огонек, он вылетает в открытую форточку и, плавно угасая, стремится вниз. Я становлюсь на подоконник и протягиваю руку. Огонек недоверчиво садится на мой трясущийся палец, и я боюсь, что он вот-вот погаснет, поэтому тут же бережно отправляю его в ночник. Комната освещается едва-едва и все разом смолкает.
***
Сон этот не отступал от меня уже несколько недель. Казалось, что черным пауком таится он в узком пространстве между шкафом и стеной, выжидая вечера, чтобы тогда, в сумерках, явиться вновь. Я встал и взглянул в сырое, едва начавшее сереть утро. По улочке раздавались глухие голоса – мясник наверняка уже открыл свою лавку, рубит и раскладывает товар. Отодвинув стул от двери и взяв полотенце, я шагнул в коридор. День начался.
***
Несколько месяцев тому назад желток солнца войны в последний раз закатился за горизонт. Игра была сыграна и люди – небритые, усталые и пустые начали расходиться, исчезать во все еще пропитанном порохом воздухе. Весть о наступившем мире вместе с ноябрьским снегом отыскала нас в лесу возле погасших костров и гниющей листвы. Месяцем ранее я покинул грязный шатер госпиталя, приняв в вечные спутники хромоту. Вдыхая ледяной воздух жухлых полей, я брел к городку, робко стоявшему на границе. Вот, из тумана выплыла колокольня, деревянный мост через реку, за ним – нестройная вереница серых домов. Все стояло тут, опутанное молчанием. Боязливое и кособокое. Такое затишье часто случается после большой непогоды: присмотрись внимательно и увидишь, как из-за дверей хлева медленно высовывается чье-то лицо с испуганными, все еще ждущими беды глазами. От главной, вымощенной камнем улицы, минуя «пятак» полупустого рынка, я скользнул в объятья ремесленного квартала. Пахнуло сеном и навозом, звонко и монотонно запели молот и наковальня, рождая один на двоих звук. Волчок закрутился и тут же кто – то схватил меня за руку.
- Чудесная комната в квартире со всеми удобствами, господин солдат! – рядом со мной, почти вприпрыжку вышагивала старуха в грязном чепчике и синем изношенном пальто. Она лукаво улыбнулась. - Извольте посмотреть, пока есть возможность! Комнаты набирают в цене, господин солдат, пропавшие без вести возвращаются домой!
Не дожидаясь ответа, старуха потянула меня за собой и мы, минув закрытую лавку мясника, вбежали в темный подъезд. Поднявшись на второй этаж, я оказался в настолько густой темноте, что невольно замер. Однако, почти тут же, где- то рядом щелкнул замок и заскрипела дверь, выпустив в подъездную мглу узкую полоску пыльного света.
- Прошу вас, господин солдат. – раздался голос.
Квартира больше походила на часть муравейника, откопанного, возведенного в степень и вклиненного в пространство дома. Узкий коридор с кривыми стенами, ручейком меж камней водил, казалось, наугад по ассиметрично раскинутым комнатам: справа столовая, смежной дверью уходившая в чулан; дальше, по той же стороне кухня, после туалетная комната («вот- вот вернется супруг и повесит зеркало на эту стену, а подле крючок для полотенец» - отметила, выглядывая из-за моего плеча хозяйка), затем, после поворота направо – спальня старухи. С другой же стороны, прилепленные друг к другу, стояли три комнаты для жильцов, ближняя из которых была предложена мне. Узкая и длинная, походящая на вагон, с окном, выглядывающим на улицу, с которой мы пришли, она встретила меня пылью и ветхой мебелью: кровать, стул, старый шкаф для белья с приоткрытой дверцей и торчащим из нее ключом.
- Вот-вот вернется супруг и поставит вам комод, что сейчас находится в чулане. Он хоть и громоздкий, но уверяю – преполезнейший, господин солдат! – Черные усики над губой старухи растянулись вместе с улыбкой, высвободив на мгновенье мелкие желтоватые зубы. – Когда изволите заезжать?
Я оглянулся. Под сапогом скрипнула половица. Котомка соскользнула с плеча на пол.
****
Рихар обладал пышными с проседью усами, превосходным ароматным парфюмом и текстильной фабрикой. Он был немногословен и вечно задумчив, оттого образ его был настолько выверен и правдив, что будь он последним дураком, при этом, конечно, помалкивающим – уважения бы не растерял. Март обнаружил себя земляными прогалинами на снегу и густым вечерним туманом. Мы спускались с холма, на котором стояла фабрика, мотор мерно гудел, колеса месили грязь, и я ехал неспеша, ловя петляющую дорогу желтыми лучами фар. Рихар, как всегда, молчал и курил, провожая взглядом тонущий закат. Грунтовая дорога сменилась городским камнем, улочки проглотили автомобиль, запив ужин туманной моросью. Давно ли я работаю шофером у Рихара? С тех пор как стал квартировать у старухи? Или до войны? Волчок закружился и уже ничего не понять. В фонарном свету показалась стая собак, юрко скользнувшая между машин и дилижансов на другую сторону улицы. Я открыл окно: воздух был мягок, но тяжел, полон тумана и болезни. Мне почему- то подумалось, что такая погода рождает усталость; человек чувствует ее, не оттого, что изнуряется, а потому, что она уже заведомо есть во всем: в домах, в запахах, в коричневых лужах и брани, что издают силуэты возле закрытой лавки, в лицах. И Рихар болен этой усталостью, его тонкие губы иногда вздрагивают, и он прикрывает их рукой в черной перчатке, стараясь скрыть перед собой нервную дрожь. А всему виной эта ранняя весенняя ночь. Грузная ночь и долгий путь домой.
- Г., - Вдруг сказал он. – Завтра с утра едем в городскую канцелярию. Обер-инспектор не любит ждать. Каждая минута его внимания чрезвычайно дорога.
Лишь на миг мне удалось поймать в зеркальном отражении его пустой взгляд. Рихар поправил шарф и тут же отвернулся к окну.
Все произошло быстро, случившись, как часто случается любое другое несчастье, из ниоткуда. Возможно, он стоял в той черной кляксе, что всегда образуется меж зажженными фонарями или в самом узком и неприметном уголке, о каком знает только кот (которому, впрочем, знать о нем и положено). Я отпустил ногу со сцепления, машина дернулась и заглохла. И тут же все замерло, связанное молчаливым любопытством; так, тихо и осторожно, подступает к истерзанному болезнью, но наконец-то уснувшему ребенку мать, она склоняется над его бледным личиком, поблескивающим от пота, стараясь понять, отступила ли хворь и одновременно пугаясь сделать лишний вдох, дабы не спугнуть чуткий, только – только залезший под одеяло сон.
Вокруг человека, лежавшего рядом с автомобилем собралась людская масса. Я выглянул из-за капота, поскольку дальше было не протиснуться. Бесцветные лица, нарастающий шепот, пекарь, выскочивший поглазеть если не на покойника, то, по крайней мере раненного, Рихар, пытающийся растолкать толпу и пройти к сбитому, полицмейстер, срочным порядком спешившийся, привязавший к кованному столбу похрапывающего черногривого мерина, одернувший мундир, совершенно растерянный и беспомощный. «Кажется, насмерть задавил», – сказал кто- то еле слышно. Все оглянулись на меня, совершенно забыв о пострадавшем, даже отступив от него и принявшись стапливаться с новым усилием, теперь уже вокруг виновного.
- Господин, позвольте Вам сказать, что… - откашлявшись, начал полицмейстер.
- Не волнуйся, Г., оставь это мне. – Вмешался тут же Рихар. Он взял смущенного полицмейстера под руку и отвел к тротуару, близ хлебной, про которую начисто забыл втянутый по уши невежливым любопытством в историю пекарь. Люди заметно оживились и принялись обсуждать происшествие, а именно: быстро ли ехал шофер и был ли туман настолько густым, чтобы в должной степени перекрыть обзор и навлечь беду; бежал или же шел пострадавший, и если шел, то как он мог не заметить ехавшего автомобиля, а если бежал, то от кого. Словом, теории разрослись немыслимые, некоторые даже имели фантастический уклон. Все в одну минуту перетекло в совершенно другое русло, имевшее уже весьма отдаленное отношение к случившемуся. Собравшиеся теперь разделились на фракции, что весьма характерно для больших компаний, собранных одним событием, но имевших совершенно разные интересы, и принялись обсуждать то, к чему имели действительный интерес. Для них уже не было Рихара, доказывавшего что- то синемундирному полицмейстеру, практически касаясь своими пышными усами его уха, не стало погибшего (раненного) лица, которого я так и не смог разглядеть до сих пор, а главное – все забыли про меня, ухватившегося за боковое зеркало, прижавшегося к двери и умирающего от вновь нахлынувшего страха. Меня, смотревшего на лежавшего на земле человека и вспомнившего смерть, что ходила по полю вдоль окопов.
Все, вдруг, так закружилось, будто мне завязали глаза, раскрутили за плечи, а потом сорвали повязку и заставили шагать. «Увидеть бы сейчас, хоть на мгновенье, кусок синего неба». – подумалось мне.
- Г., очнись, садись и поехали! – Рехар тряс меня за плечо. Я залез в машину. Задняя дверь хлопнула. – Обо всем удалось договориться. Завтра же иди в инспекцию к судебному чиновнику Шверу. Ему доставят дело сегодня ночью. Завтра он выдаст постановление о невиновности. Ну, что ты замер? Езжай же!
Я завел мотор, сдал назад и развернулся, решив объехать толпу по проулку. Обогнув несколько вставших экипажей, взглянул в зеркало. Улица была пуста. Пропали зеваки, пекарь, видимо, вновь принялся за работу, исчез полицмейстер. Только погибший (теперь уже бесспорно) все также лежал посреди каменной дороги.
****
Только что пробило восемь и я стоял у дверей инспекции. Ночью ударил заморозок, с рассветом же распогодилось и утро стояло наряженное искрящимся инеем, полное свежим воздухом, словом, торжественное. Здание инспекции представляло собой старый каменный дом, который, как говорили, некогда был собственностью одного графа, влюблявшегося в каждый порок, который мог постичь, и как следствие, то ли прогулявшего, то ли проигравшего этот дом в карты. Долго не решаясь войти, страшась, вопреки уверениям Рехара своей участи, я все же открыл тяжелую дубовую, лакированную, а потому блестевшую на солнце дверь и вошел внутрь. Передо мной возник тесный коридор с красным, изрядно выцветшим ковром, чертой разделивший кабинеты, расставленные друг против друга; то и дело скакали между ними люди, шелестя желтоватой бумагой, хлопая дверьми или же напротив, аккуратно засовывая голову в дверной проем, силясь заглянуть внутрь и остаться незамеченными. Движение это было настолько сумбурным, «броуновским», отрицающим любое правило порядка, что я, будучи втянутым в него, оказался застигнут врасплох, а потому оказался растерянным, сбитым с толку, блуждающим без ясной мыли и плана. Также судорожно, как и все, я принялся вышагивать вперед, назад, затем снова вперед и по диагонали, дергая за холодные металлические ручки и пытаясь «нащупать» таким образом след чиновника Шверта. Ноги несли меня по коридору, вокруг поднялась страшная пыль, раздражавшая нос, заставлявшая бесконечно доставать платок и вытирать им лицо. Белые воротнички и черные сюртуки плясали вокруг меня в свете ламп, отбрасывая на стены тонкие тени, пахло потом и чемоданной кожей, повсюду раздавался стук печатных машинок. Наконец, я настолько выбился из сил, что, хромая, вбежал в первый попавшийся кабинет, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В комнате за столом сидела женщина. Угольные волосы ее были собраны и подколоты, длинное черное платье скрывало тело, но обнажало формы, на правом запястье обсидиановыми глазами блестел браслет-змея. Оторвав взгляд от лежавших неровной стопкой на столе листов, она перевела его на меня. Совершенно обескураженный, я попытался сказать что- то простое и пустое, чтобы как-то завязать разговор.
- Не подскажете ли вы, где тут можно напиться воды? – вымолвил я и тут же сконфузился от сказанного, потому как собирался произнести совершенно другое.
Женщина сидела несколько секунд недвижимо, словно обдумывая услышанную фразу, затем указала в сторону комнаты, смежной с той, в которой мы находились. Дверь в нее вела прямиком из этого кабинета. Ведомый стыдом и неловкостью, я кивнул головой и спешно захромал прочь.
- Господин Г., задерживаетесь! Я уж было подумал, что и вовсе не придете. – Голос отразился от пустых стен, и, стараясь убежать от преследовавшего его эхо, влетел в уши.
Яркий утренний луч скользил сквозь распахнутое окно и падал на паркет. По вербе, что ветвями своими почти доставала до подоконника, порхали и шумели воробьи. В центре комнаты стоял человек в исподнем и коричневых туфлях, с осторожностью зачерпывая из чугунной печи уголь и заполняя им утюг. На столе перед ним лежал серого цвета сюртук, стоял графин с водой, которая, безусловно, была необходима для процедуры проглаживания. Бледное лицо, очки, сползшие на «птичий» нос и крайне истощенный вид – все выдавало в нем человека упорного, но в тоже время нерешительного, берущегося за дело с усердием, но настолько не верящего самому себе, что дело это в итоге становилось «сизифовым» камнем, тянувшим за собой в пропасть и грозящим бессонными ночами, упорной внутренней борьбой и, в большинстве случаев, проигрышем и спасением бегством.
- Проходите, господин Г., - воскликнул он, бросив утюг на сюртуке. – Право, как же не неловко. Видите ли, я ждал вас с утра, получасом ранее, а потом решил… знаете, переезд – сущее испытание! Ведь всему нужен учет и систематизация, а иначе, беда! Времени совершенно не остается, и я решил, что…да бог с ним… куда же я дел портфель?
С этими словами, человек начал беспокойно бегать по комнате, осматривая пустые углы, то и дело подбегая к окну и выглядывая на улицу, замерев на мгновенье, а затем, словно что – то вспомнив, вновь начинал метаться и причитать. Придя в себя, я отметил, что в этом дальнем, может быть даже тайном кабинете настолько холодно, что изо рта идет пар. Это вернуло мне некоторое хладнокровие, а вместе с ним сразу обнаружился стул с черным портфелем на нем. Он расположился рядом со столом, на котором лежал теперь уже прожженный насквозь сюртук.
- Господин Шверт, - голос, немного дрожащий сорвался фальцетом на первой гласной, затем стремительно «рухнул» обратно. Чиновник встал, как вкопанный. – На стуле… Ваш портфель на стуле.
Чиновник в сердцах ударил себя ладонью по лбу и тотчас подбежал к нему.
- Какая забывчивость, боже мой, право, господин Г., примите мои глубочайшие извинения за эту заминку. Столько навалилось разом, столько нужно успеть, но как мало времени! А возможность? Ведь она практически отсутствует! Она…она как птица…она….
Шверт продолжал что – то бубнить в извиняющемся, плаксивом тоне, но я его теперь не слушал. В руках я держал постановление за подписью самого Обер - инспектора, на нижней строчке которого красным грифелем обведенное в круг стояло: «виновен».
- Что же теперь мне делать? – прошептал я.
Чиновник Шверт замолчал и бросил на меня сквозь стекла очков пристыженный взгляд. Солнце ушло с пола, укрывшись облаком, не желая наблюдать за происходящим.
- Как что? – прошептал он в ответ. – Ожидайте завтрашнего дня. Вас арестуют. А затем казнят.
****
Двери инспекции остались за спиной. Пошатываясь и хромая, я брел, зябко кутаясь в пальто. Погода резко переменилась, таков уж март: ветер нагнал снеговые тучи, день посерел, свет его таял на подвальных ступеньках, в комнатах с окнами на запад, за пыльным витринным стеклом. Галки слетелись с окраинных полей и расселись на кронах голых деревьев, в надежде согреться теплом, сочившимся из приоткрытых форточек. Дорогу до рыночной площади, и, следовательно, до дома, можно было значительно сократить пройдя сначала проулком, а затем маленьким двором меж трехэтажных домов. От мороза голова моя немного прояснилась и тут же в грудь ударила паника: «Я оставил службу. Рихар уволит меня, и я останусь совершенно без средств. Чем я буду платить за комнату? Кому нужен в работники калека? Сколько шансов дает судьба?» И следом другое: «Это какая – то ошибка. Нужно идти обратно, в инспекцию. Объясниться со Швертом, а если придется, просить аудиенцию у высших чинов! Да, да! У тех, кто властен над судом, кто имеет влияние. При случае же, при определенных картах, возможно, удастся дойти до самого Обер…» Страшная догадка поразила меня. Трясущимися руками я полез за пазуху и вытащил измятое постановление. Я не ошибся, взглянув на него впервые еще там, в кабинете этого малахольного чиновника! На бумаге красовалась подпись самого Обер- инспектора! Как наивен я был! Теперь все стало на свои места. Рихар приказал ехать с самого утра в инспекцию, Рихар сказал, что проблема решена, Рихар лично знаком с Обер – инспектором! Дышать стало тяжело, в горло будто насыпали песка. «За что?». В глазах задрожало, и тут же слеза обожгла щеку. Обида ранит тяжелее пули. Ее уколы тонки, но ядовиты, и если не заметить этого вовремя, если не выдернуть отравленного жала, то смерть разглядит ваше лицо раньше положенного. Я сам не заметил, как оказался во дворе возле рынка. Он был совершенно пуст, и если бы сюда забрел иногородний человек, бывший здесь впервые, то он бы наверняка сказал, что двор скорее даже не пуст, а оставлен. Покинут людьми. В ветхих строениях его отражалось заброшенное уныние: сорванные бельевые веревки обвисли и были грязны, деревянная пристройка была лишена части кровли и в целом, вид имела чрезвычайно пропавший; в середине всей этой убогой простоты в луже лежало разбитое надвое корыто. Среди остального, взор мой приковала поленница, сколоченная в углу между домами. На размокшей земле, перед ней, лежал чей – то тулуп. Я подошел ближе, и теперь увидел, что возле трухлявых дров, на боку лежит человек, уткнувшись головой в грязную землю. Мне, вдруг, представилось, что если бы, к примеру, удалось немедля бежать от закона (что, конечно, вряд ли, ибо каждый знает, что руки его чрезвычайно длинны), то ждет меня участь подобная той, что есть у этого бедолаги, вероятно захмелевшего, упавшего здесь, забытого всеми и умершего задолго до своей смерти, только не знавшего еще об этом. «А жив ли он?» - мелькнуло в голове. Я склонился над лежавшим. Пахнуло дурным вином и в эту же секунду, человек обернул голову и схватил меня за руку цепкими ледяными пальцами. «Чего тебе, еще?! - взревел он, уставившись на меня гноящимися глазами. - Не уступлю! Мое место! Я отыскал, пошел прочь! Пошел прочь, собака!» От внезапности происходящего, я потерял равновесие и чуть было не упал в грязь рядом с ним, однако, все же вырвал руку из его цепкой хватки и принялся хромать к арке, сквозь которую виднелась рыночная площадь.
«…Прочь! Пошел прочь...» - раздавалось за спиной и мне было страшно обернуться, узнать, что он мог гнаться следом, норовя ухватить за рукав и утащить обратно вглубь двора.
Задыхающийся, я очнулся посреди торговых рядов, в кругу каменных лиц незнакомцев. Каждый норовил толкнуть меня плечом, ударить, словно ненароком, корзиной с продуктами. Они знали мою тайну, знали, что я беглец и насмехались надо мною. Гулко забил колокол и все закружилось вокруг меня вместе с метелью, посыпавшей сквозь распахнутые свинцовые створки туч. Может быть, где-то снова началась война.
*****
Комнатную дверь подпирал стул. Я лежал в кровати не раздевшись, не стянув насквозь промокших от мокрого снега ботинок. В печной трубе голосил ветер, забирая с собой остатки тепла. Кто- то вскрикнул на улице, а затем раздался смех. Голосистый, заливистый, полный жизнью и беззаботностью и оттого такой ничтожный, несуразный, чуждый всей этой улице, прозябшему городку, галочьей стае, мяснику, у которого темным утром уже горит свет, коридорам, лестницам, битым окнам на чердаках, потрескавшимся, грубым пальцам землепашца, чахоточной рабочей с текстильной мануфактуры. Их напугал этот смех, и они возненавидели его, налегли плечами и задушили там – в проулке, из которого вечером кинулся под колеса человек. Крупный озноб овладел моим телом. Каждый вдох мне казалось, что вот- вот раздастся низкий, вибрирующий звук двигателя и покажется Рихар, обеспокоенный неожиданным для него развитием событий. Он выскочит из автомобиля первым и распахнет заднюю дверцу. Обер-инспектор не покидает своего кабинета без крайней надобности. Поговаривают, что на шее его висит ключ, выданный ему под строжайшую ответственность кем- то из Столицы (кем именно, уж и предположить боязно), открывающий любую дверь; что иногда, разумеется только в исключительных случаях, пользуется он этим ключом во благо Закона. Но тут ли не особый случай? Кем был тот, погибший под моими колесами? В чине? Определенно в чине. Вероятно, даже, что в высочайшем. И Рихар понял это, стоило ему один лишь раз взглянуть на тело. Он знал игру. Позволь он полицмейстеру забрать меня сейчас же, карта его была бы бита, и он оказался бы со мной в одной упряжи. «Каков шофер?» - воскликнули бы они, собравшись в кабинете с камином. «И ведь на кого работает? И сколько времени!». Такой удар Рихару было бы не сдержать. Совсем же иной представлялась картина добровольного, а главное личного подношения виновного правосудию. Такая преданность и искреннее содействие могли значительно смягчить удар, дать шанс устоять на ногах… К ночи у меня начался жар. Он был предвестником, я ждал стука в дверь. И он раздался. Еле слышный в холодной тишине. Волчок крутился.
В свете лампы передо мной стоял старый араб. Седая борода его легла на грудь, черные глаза пытливо изучали комнату. Сняв тюрбан, он шагнул через порог.
- Что вы наделали? – воскликнул он тонким, но хриплым голосом. – Вы погубили ее счастье!
Я стоял не шелохнувшись. Мне, вдруг, подумалось, что если сейчас затушить огонек лампы - араб исчезнет.
Он взглянул на меня сердито и обиженно, как глядит ребенок, не получивший то, чего хотел.
- Отвечайте! Моя дочь убита горем! И в этом виноваты – вы, - он на мгновенье замялся, вспоминая. – господин Г.
- В чем же я виноват перед ней?
- В смерти человека, за которого завтра она должна была выйти замуж! – Араб склонил голову и закрыл лицо руками. В этом жесте была некая трагичная театральность, квинтэссенция наигранных эмоций, повторяемых, а посему отточенных, как выпад рапиры фехтовальщика. Теперь в комнате стоял день, вместо меня перед убитым горем отцом находился другой человек, насупившийся свидетель зацикленной сцены.
- Разве он не особый чиновник из Столицы? – собственный голос возвратил меня обратно. В коридоре, шаркая разношенной обувкой бродила старуха. Хлопнула дверь в ванную. Раздался стук молотка.
- Чиновник? Какой, к дьяволу, чиновник? – Закричал он, широко раскрыв глаза. – Господин Г., вы больны? Вы задавили молодого врача!
С трудом сдерживая себя, старик продолжил:
- Мы познакомились в Египте, куда его отправили служить после окончания срока обучения. Там они и встретились с моей дочерью. Сюда мы приехали только ради свадьбы. Он желал обвенчаться на родной земле.
Шоры вдруг упали. Нет никакого заговора, уловок Рихара и Обер – инспектора с ключом на шее! Ситуация обрела резкость и стала прозрачна и больна. Я погубил невинного человека. До чего же любим мы себя, пытаясь до последнего вздоха освободиться от невыносимых гирей виновности и стыда. Лопата вонзилась в сырую землю и принялась раскапывать могилу совести. Оборвать чужое счастье и скрыться, обернувшись шалью трусости. Упав на кровать, я дал волю чувствам. Из глаз покатились слезы.
Ветер и стук молотка. Два звука. К ним третий – ведущим. Голос араба.
- Прекратите себя корить, мой милый господин Г. – шептал он, мне на ухо и дыхание его было горячо. – Я не затем сюда пришел. Есть выход из этого омута.
- Какой же? – спросил я срывающимся голосом, вытирая краями ладоней глаза.
Пальцы его, ухватили меня за подбородок, заставили взгляды наши встретиться.
- Завтра утром вы женитесь на моей дочери и в этот же день мы покинем страну, вернемся в Египет. Таким образом, счастье ее не будет окончательно разбито, вы же сможете уйти от наказания. Одевайтесь. – Сказал он, не давая мне опомниться. – Переберемся на эту ночь к нам. Полиция может прийти с минуты на минуту.
Араб взял меня за руку и помог подняться с кровати, застегнул пуговицы на все еще мокром от метели пальто.
Ступая по коридору, я повернулся и взглянул в проем ванной комнаты. На стене висело большое новое зеркало, отражавшее мой размытый темнотой силуэт. «Неужели вернулся?» - подумалось мне.
****
Распогодилось. Щербатый диск луны бросил ртуть свою на свежий, пока еще чистый снег. Спутник мой шел быстро, выверенными шагами, ныряя из проулка в проулок, так, что я за ним едва поспевал. Я бежал за его еле уловимой тенью, обжигая легкие морозным воздухом, краем глаза улавливая очередной поворот, смену курса. Двор, узкая улица, выбитая доска забора, хриплый лай собаки у изгороди и звенящий звук цепи, окна без света, густой дым, косовато уходящий к небу, черные ветви деревьев с белым искрящимся налетом краткосрочной, было уже забытой зимы, лошадиный храп где – то вдалеке. Каково же было мое изумление, когда я – слепой щенок, давно заплутавший, поверивший чужеземцу, утирая платком испарину со лба вновь смотрел на окно своей комнаты. Мы вернулись обратно. Поднявшись на этаж, араб открыл ключом дверь квартиры, которую, еще час назад, как мне казалось, я покинул навсегда. Минув мою убогую обитель, старик подошел к следующей по этой же стороне комнате и принялся открывать замок.
- Постойте, - вырвалось у меня. – так вы тут живете?
- Уже несколько недель. – ответил он, не оборачиваясь. –Ожидали, пока разрешится ситуация с венчанием.
- Но зачем же мы плутали столько времени по морозу? Зачем мы покинули квартиру?
Замок щелкнул и дверь, наконец, поддалась. Он взял меня за плечи. Только сейчас я ощутил, насколько он выше меня.
- Друг мой, дорогой мой господин Г., скоро здесь будет полиция и по вашему следу пустят ищеек. Представьте же реакцию стражей Закона, когда собаки приведут их обратно! Нонсенс, невозможно! Такое будет означать лишь одно – псы потеряли тропку запаха и вернулись назад, туда, где этот запах родился. – уголок рта его дернулся, обозначив ухмылку. – Лучше всего спрятано то, что лежит под носом.
Старик продолжил:
- Ждите здесь, не вздумайте покидать этих стен. Я должен идти в церковь, утвердить последние детали свадьбы, а затем бежать на вокзал – билеты нужно купить немедля…
- Где же невеста? – перебил я его.
- В последней, угловой комнате. Она спит. Не вздумайте тревожить ее. Дождитесь утра.
С этими словами он вышел. Только теперь я обратил внимание, что ночная обитель моя совершенно пуста. Потолок, стены, подрагивающее от ветра окно, паркетный пол. Как жил здесь этот темнокожий чужестранец? Где спал? Почему ни разу мы не столкнулись в коридоре или столовой? Нестерпимый интерес овладел мною. Кого же он прячет в дальней комнате? С кем, через несколько часов я разделю свою участь? От мысли этой сердце забилось чаще, дрожь волнения пробежала по спине. Я ступил в коридор. Старуха- хозяйка давно спит. Теперь, судя по всему, постель ее не так холодна. Кто мог повесить зеркало в ванной кроме него? Мне представилась широкая кровать и большие мягкие подушки, запах давно вышедших из моды духов, старуха, лежавшая на ближней к стене стороне и державшая за руку супруга своего…белобородого араба.
Ручка не поворачивалась, дверь угловой комнаты была заперта. Прищурившись, я взглянул в замочную скважину. Мебель, стоявшая внутри, напоминала мою, за той, только разницей, что шкаф находился на другой стороне, а кровать примкнула к стене с окном. Поначалу, казалось, что комната пуста, но вот лунный луч, крадучись, вылез из – за облака и скользнул по ней. Глянцевое тело огромной змеи, свернувшейся огромными кольцами, сверкнуло чешуей. Закричав, что было силы, я отпрянул от ключной скважины и упал на пол. Раздалось шипение и тут же последовал удар в дверь. «Спасайся, спасайся!» - било в виски, а коридор порастал землей и становился погостом. Аметистовые змеиные глаза на браслете женщины из инспекции стояли передо мной. Все обнажается ночью: души, помыслы, личины. Туман рассеивался и в его исчезающей синеватой дымке показался напуганный до безумия молодой человек, узнавший тайну своей суженной и попытавшийся скрыться от смерти, но наганный ею в обличии автомобиля, а может искавший ее во избавление от ужасного знания своего; оборотень, затаившийся в дальних кабинетах инспекции, сидящий неподвижно в ожидании очередной обреченной души; игра, паутиной заплетающаяся вокруг оказавшегося в ней случайного игрока и вектором стремящаяся к одному лишь исходу. Наощупь я добрался до своей комнаты и путь этот стоил мне всех оставшихся сил, которых не хватило даже для того, чтобы приставить стул к двери и выиграть еще несколько драгоценных секунд. Ноги подкосились и как - только щека коснулась ледяного паркета, в коридоре раздались шаги. Из печи, тонкой струйкой текла вода, ледяной воздух обнимал за грудь, заставляя дышать мелко и часто, терять тепло, забывать о последнем, что остается у заблудшего – об огоньке лампады. Я полз к окну и губы мои шептали: «Сестра, прошу помоги…Сестра, выручай...», но шаги раздавались уже позади меня, а окна были так темны. Есть ли у меня выбор? Есть ли шанс? Никакого. Сейчас все будет кончено. Я обернулся.
*****
День стоял теплый и пасмурный. С утра моросил дождь, переставший к обеду и терпеливо дождавшийся, когда развесят белье, чтобы пойти с новой силой. Под козырьком подъезда, возле лавки мясника двое мужчин нашли укрытие от непогоды: первый – преклонных лет господин с гладко выбритым круглым лицом и выпуклыми бледно – синими глазами сворачивал зонт, попутно стряхивая капли с рукава, второй – в широкой черной шляпе, из –под тени которой виднелись роскошные с проседью усы, напротив, зонт свой раскрывал, готовясь шагнуть в дождь.
- И все же жаль его! Супруга в нем души не чаяла. Все утро плакала, да толковала, что лучшего жильца, чем господин Г., бог ей вовек не даст. – Говорил круглолицый. – Какая внезапная утрата для всех нас. Представьте же, каково мне было, обнаружить его таким…беззащитным. Разве утро божье может начинаться с такой беды? Я и поднялся - то всего за тем, чтобы посмотреть, не покосилось ли за ночь зеркало в ванной. Заметил, что дверь его приоткрыта, и тут уж не вините меня за любопытство – взял, да и заглянул в щелку. Удар, говорю вам, не иначе удар! Бедняга даже не успел к кровати, так и свалился на пол. Какое горе, какое горе!
Человек в шляпе глубоко вздохнул и покачал головой:
- Нервы, что не говорите, а тут все налицо. Больные, расстроенные войной нервы. Впрочем, как у каждого из нас. – он достал портсигар, вынул папиросу, покрутил ее в пальцах с мгновение решая, что с ней делать и положил обратно. – Не далее, чем позавчера, случился с ним небольшой инцидент: под колеса нашей машины угодил какой – то пьянчужка. Я договорился с полицмейстером, чтобы делу не давали ход. А дальше, представьте себе, какова воля случая! В инспекции перепутали постановления и выдали господину Г., совершенно не его бумагу, даже не с его фамилией на ней, но ужаснейшего содержания! Чиновник, сбивчиво рассказал мне, что недосмотрел, что ворох дел накопился, что будто он куда –то переезжает и потому совершенно не спит, а все хлопочет, все мается…вот в итоге и сунул ему не тот документ. Спохватился через минуту, а господина Г. уже как и не бывало. Какая досадная и глупая случайность! И какие серьезные, какие трагические последствия!
- Позвольте, а что со сбитым? – Спросил супруг старухи- хозяйки.
Собеседник махнул рукой:
- Ровным счетом ничего! Мертвецки был пьян, мерзавец! Куда его девать? Отволокли к обочине, да оставили на дороге. Пекарь говорит, что полежал он с четверть часа, очнулся, да зашатался в сторону питейной.
Постояли немного молча.
- Ну что же, пора идти. – Нарушил паузу человек с раскрытым зонтом. – Передавайте мое почтение супруге и крепитесь. В нелегкое время живем!
- Непременно, господин Рихар, непременно передам. Милости просим к чаю, как только выдастся вам свободная минутка. – ответил старик. – Ведь каким жильцом был! Исключительным! Ваша правда – в тяжелое время живем.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
