Неупокоенные

1. Не говори с мёртвыми

Ноги скользят по дороге. В кармане у пояса поёт телефон. Голова гудит, чудная, пустая. Раздавили с другом пол-литра самогона. Он — отрубился. А я решил идти. До своей деревни. Рядом же — двадцать километров.

Почему его так развезло? Меня — нет. Старею, что ли?

Бред лезет в голову непрошеным гостем. По сторонам — белые поля. Мертвые. И из этой черноты полезли дурные мысли. Волки. Маньяки. Луна светит неестественно ярко. Почти как днем. Виден каждый камешек, торчащий из-под корки снега.

Тепло. Но это самогон греет изнутри. На градуснике у друга было минус двадцать. Конец ноября, а снега — кот наплакал.

Иду. Смотрю под ноги, на луну, снова под ноги. И вдруг — краем глаза. Белый силуэт. Кто-то стоит на обочине.

Подхожу ближе. Музыку в телефоне убавляю.

Девушка. Длинное белое платье. Босиком. Переминается с ноги на ногу, дышит на ладони. Длинные, до пояса, черные волосы колышутся в такт слабому ветерку.

— Что вы тут делаете? — вырывается само собой.

Я в ступоре. Она же замерзнет насмерть. Здесь, на дороге. Совсем скоро.

Она поворачивается. Ее глаза — две черные дыры, бездонные, вбирают в себя лунный свет и не отдают ничего.

— Помогите мне добраться до дома, — голос жалобный, почти детский.

— Конечно.

Снимаю с себя куртку, накидываю на ее плечи. А ноги? Босые ноги на снегу?

— Только не бойтесь.

Поднимаю ее на руки. Она невесомая. Словно полая внутри. Сухая береста, а не человек.

— Где ваш дом?

Молча указывает пальцем вперед. В сторону моей деревни.

— Хорошо.

Иду быстрее. Осталось десять километров. Девушка не издает ни звука. А я, оставшись без куртки, начинаю коченеть. Пронизывает до костей. С ее-то легкостью можно и бежать... но дорога скользит, предательски уходит из-под ног. Упасть сейчас — последнее дело.

Давящую тишину нужно разорвать. Что угодно.

— Как долго в нашей деревне живешь? Я всех знаю, а тебя... впервые вижу. И как тут оказалась, на дороге-то?

— Уже год.

Снова тишина. Ни слова о том, зачем она здесь, в белом платье, на ночной дороге.

— Теперь ясно, — выдавливаю я. — Я осенью прошлого года тут был. Потом учеба, дела. К бабушке никак не вырвешься. С головой ушел. Даже летом за книжками сидел. А ты учишься? Работаешь?

Смотрю на нее. Лицо бледное, почти фарфоровое. Лет двадцать. Не больше.

— Работаю, — голос тихий, почти шепот. — Фельдшером у вас в деревне. Нравится помогать старикам.

Она улыбается. И в тот же миг по ее щеке, сверкая в лунном свете, скатывается слеза. Хочу стереть, но руки заняты. А она... она будто не чувствует ее вовсе.

— Хорошая работа. Я и сам в меде, на последнем курсе. Завтра — обратно в город.

Деревня уже близко. Видны первые огни.

Ветер усиливается, впивается в спину ледяными иглами. Ясно одно — болезнь неизбежна. Завтра температура, жар. Но я не пропущу учебу. Ни за что.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Надо говорить. Нельзя дать ей уснуть. Иначе — конец.

— Аня.

Слово повисает в воздухе и тает. Игра в одни ворота.

— Я Вадик. Приятно познакомиться. Хоть и не при самых...

— Спасибо, — перебивает она. — Я согрелась. Забирай куртку, а то сам замерзнешь.

— За меня не переживай. Во мне самогон... не даст замерзнуть.

Но самогон уже выветрился. Голова прочистилась до ледяной, мучительной ясности. Холод обжигает оголенную шею. Ладно. Главное — Аня.

— Где твой дом?

Она указывает на первый дом на въезде. Большой, темный.

Подходим. Калитка закрыта.

— Ты одна живешь?

— С родителями.

Стучу. Тишина. В окнах — ни единого проблеска света. Подношу ее к лавочке, сметаю рукавом снег. Сажаю. Сам — через забор. Засов со скрипом поддается.

Поднимаю ее вновь и подхожу к крыльцу. Замок на двери дома.

— Ключ где?

— Не знаю.

Что делать? В голове — пустота.

— Ладно. Переночуешь у нас. Утром разберемся.

Несу ее к бабушкиному дому. Вхожу, опускаю на пол. Заглядываю в спальню. Бабушка спит.

Вешаю куртку. Снимаю обувь. Провожаю Аню в свою комнату.

Она садится на кровать. Я сажусь у ее ног. И замираю.

Ноги. Ее босые ноги... они идеально чистые. Сухие. Розовые, будто она только что из теплой ванны, а не брела по снегу. На них нет ни грамма грязи, ни корочки льда, ни признака обморожения.

Смотрю на нее и не понимаю. Ничего не понимаю.

Аня молча ложится. Я накрываю ее одеялом, движения механические, разум отказывается работать.

— Сейчас согреешься.

Сам падаю в кресло. Глаза слипаются. Вижу, как Аня медленно моргает. Ее глаза в полумраке — совсем как у зверя. Блестящие, неотрывные.

Отворачиваюсь, чтобы не смущать. Закрываю глаза. Проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от первого луча в окне. Все кости ноют. Поднимаюсь, тянусь. Смотрю на кровать.

Пусто.

На кухне гремит посуда. Бабушка у печки. Стол ломится от блинов.

— Баб, а где девушка?

— Какая девушка? — она оборачивается, всматривается в меня.

— Вчера... я девушку принес. Дом ее был заперт. Легко одета...

— Я с семи на ногах. Никого не видела.

Значит, ушла. Надеюсь, родители вернулись.

— Ну-ка, расскажи подробнее, что за девушка-то? — бабушка садится за стол. Я сажусь рядом и рассказываю.

Словно током бьет. Она хватается за голову.

— Горе-то какое!

— Что?

— Мертвого домой принес!

— Я не понимаю...

— Эту девушку четыре месяца назад машина на том самом месте сбила. С тех пор она там и стоит. Домой просится. Подвозили ее... у тех людей потом горе случалось. Родители ее сбежали, не смогли здесь оставаться. А старик один... впустил ее к себе. Через неделю его нашли холодного. — Бабушка всхлипывает. — А я ведь еще пожить хотела...

— Да что за бред! — отмахиваюсь.

И зря.

***

Проходит неделя. Я стою в этом же доме. Передо мной — гроб. Внутри — бабушка. Смотрю на нее и понимаю: это я виноват. Это я принес смерть в дом.

После похорон иду по той же дороге. В руке — бутылка. В груди — такая боль, что не передать словами.

И вижу.

Знакомый белый силуэт. Аня. Стоит в лучах лунного света.

— Как ты посмела?! — подбегаю, кричу ей в лицо. — Ты виновата! Из-за тебя моя бабушка мертва!

— Прости, — ее голос пустой, отстраненный. Будто из глубокого колодца.

— Я тебя никогда не прощу! Исчезни, тварь!

Хватаю ее за плечи. Трясу. Костлявое, холодное тело под тонким платьем.

— Отпусти!

Она толкает меня. Легко, почти небрежно. Я лечу и падаю на спину. Поднимаюсь и поворачиваю голову.

Свет фар. Ослепительный, неумолимый.

Удар.

Тишина.

Я стою рядом с Аней. Смотрю на дорогу. Там, в луже крови, лежу я. К телу подбегает испуганный мужчина. Достает телефон.

— Что ты наделала? — говорю я с ужасом, на грани безумия.

2. Призрак в деревенском доме

Полночь. Я сижу перед экраном ноутбука, и тут на почту приходит письмо.

«Прошу вас о помощи. В моем доме живет призрак. Пожалуйста, избавьтесь от него. Адрес…»

Ни имени. Ни подробностей. Одно лишь холодное сообщение, брошенное в цифровую пустоту. И как я, экстрасенс в третьем поколении, должен что-то понять?

Пальцы сами выстукивают ответ:

«Расскажите подробнее. И еще — я не работаю бесплатно. Бесплатна только консультация».

Ответ приходит мгновенно. Словно кто-то ждал, уставившись в экран.

«Приезжайте. Все расскажу на месте. Призрак уже рядом…»

На этом — обрыв.

Шутники. Должно быть. Какая глупость — ехать в богом забытую дыру из-за чьего-то больного розыгрыша.

Телефон вибрирует в тишине. Загорается уведомление из банка. Зачисление. Сумма заставляет сердце пропустить удар. Она больше моей стандартной ставки. Внизу, мелким шрифтом:

«Скорее приезжайте!»

И вот я уже тянусь за курткой. Деньги — вот что цепляет по-настоящему.

Тридцать минут по навигатору. Дорога кажется вечностью. Глаза слезятся от встречных фар и дико хочется спать.

Приезжаю.

Дом. Одинокий, темный. Но в одном окне — щель света, тусклая, как предсмертный вздох.

Открываю калитку. Скрип железа режет тишину. Подхожу к двери. Стучу.

— Открыто, — доносится изнутри женский голос. Сдавленный, до боли знакомый страх в его тоне.

Я вхожу.

Девушка. Лет двадцати пяти. Сидит за кухонным столом и вся дрожит, будто в лихорадке. В ее белых пальцах — нож. Лезвие ловит отсвет лампы.

— Вы целы? — мой голос звучит тихо. Делаю осторожный шаг.

Осматриваюсь. Никого. Только наша двойная тень, пляшущая на стенах. Подхожу ближе. Заглядываю в комнату — зияющую провалом кромешной тьмы. Оттуда веет холодом. И становится жутко.

Настоящий призрак? Если да — пора уносить ноги. Я с таким не работаю.

Я — мошенник. Не экстрасенс. Я прихожу, стучу в бубен, разбрасываю соль и ухожу с деньгами. Номера клиентов блокирую. Чтобы не кричали, что я жулик. Я и сам это знаю.

Но есть исключения. Если клиент — красивая девушка… Грех не закрутить роман. Месяц, два. Пока не надоест. Пока не найдется кто-то повеселее.

В общем, я не только мошенник, но и бабник. Да, грешу. Но другой жизни не знал.

Отец этим занимался. Водил меня с собой. Так я и научился — обманывать чужие страхи.

А в шестнадцать он исчез. Оставил меня с матерью, прикованной к инвалидному креслу. Нужно было на что-то жить. Я и пошел по его стопам. Брал копейки — подростку больше не дадут. Работал на окраинах, чтобы не встретить старых клиентов.

Я не верю в призраков. Людям просто мерещится. А нам, фальшивым экзорцистам, это только на руку. Хороший заработок.

Мама, когда узнала, кричала. Потом смирилась. Мы ведь не выжили бы без этих денег. Но она заставила меня поклясться. Заработаю на учебу — и завяжу. Выучусь. Стану законопослушным.

Я не сдержал слово. До сих пор вру, стоя у ее могилы.

Плохой сын. Но за годы этой легкой работы понимаешь — это не работа. Это мечта.

Так я думал. Пока не переступил порог этого проклятого дома.

— Расскажите, что случилось? — сажусь напротив, не сводя глаз с ножа.

— Я купила этот дом неделю назад, — она говорит, не поднимая головы. — Шум по ночам. Думала, мыши. Наставила ловушек. Ни одна не сработала. А сегодня… сегодня я сидела за компьютером и услышала голос. Женский. Он назвал меня по имени. Я вышла — никого. Вернулась… и тут началось.

Она поднимает глаза. Смотрит в черноту комнаты.

— Дверцы шкафов захлопали. Мебель поползла по полу. Словно ураган ворвался в дом.

— Призрак сейчас там? — перебиваю я.

— Не знаю. Я выбежала, схватила нож. Свет заморгал. Потом все стихло. И тогда… тогда я увидела их. Глаза. Во тьме. Смотрели на меня. Секунды две. И пропали.

Ее рассказ обжигает. По моей спине бегут мурашки.

— Я помогу, — говорю я, и голос предательски дрожит.

Достаю из сумки бубен. Начинаю ходить по дому, отбивая нервный ритм. Подхожу к порогу комнаты. Страх сжимает горло. Включаю свет — ничего. Щелкаю выключателем снова и снова. Темнота. Лишь тусклый свет монитора выхватывает из мрака очертания мебели.

Бью в бубен. Сыплю соль. В конце — окропляю все «святой» водой. Из-под крана.

Возвращаюсь к хозяйке.

— Я прогнал его.

— Правда? — она поднимает на меня свои карие глаза. В них — надежда, смешанная с ужасом.

Я улыбаюсь своей самой обаятельной улыбкой. Подхожу. Беру ее за руки. Холодные, дрожащие пальцы.

— Не бойтесь. Вы в безопасности. Если хотите, могу остаться до утра. Оберегать ваш сон.

— Тогда прошу, останьтесь.

Внутри все ликует. Эта ночь сулит быть яркой. Я уже предвкушаю. Еще один роман обеспечен.

Девушка, так и не назвавшаяся, отходит к шкафу.

— Можете оказать мне небольшую услугу?

— С радостью.

— Выкрутите лампочку в комнате. Я принесу новую. Без света там... жутко.

Беру стул. Иду в комнату. Встаю на него. Пальцы нащупывают лампочку. Выкручиваю.

Она возвращается. Вручает мне новую. Вкручиваю. Свет вспыхивает, режет глаза ослепительной болью. Я зажмуриваюсь, поворачиваюсь к ней.

— Ну вот и...

Снизу на меня смотрит обезображенное лицо. Кожа сползла, обнажая почерневшую кость.

— Спасибо, — звучит хриплый, проржавленный голос.

Сердце останавливается. Я отшатываюсь, падаю со стула на диван, прижимаюсь спиной к стене.

— Что ты с ней сделала?! — кричу я.

— С кем?

Внезапно — лицо снова нормальное. Та самая девушка. Смотрит на меня с наивным недоумением.

— Ты... — я тычу в нее дрожащим пальцем.

— Даже не понял, с кем разговаривал. Посмешище! — ее смех — звук бьющегося стекла. И снова — мерзкая маска смерти на ее лице.

— Изыди! — нервно кричу я.

Она делает шаг. Потом еще один. Пахнет тлением и старой пылью.

— Я тебя убью, — ее шепот обжигает ухо. Она запрокидывает голову. Будь она живой, свернула бы себе шею.

Я смотрю, загипнотизированный.

Она поворачивается ко мне спиной. Смотрит на меня глазами, налитыми черной кровью.

Противный, булькающий смех пробирает до костей.

Адреналин. Я отталкиваюсь от стены, делаю рывок к двери. Надо бежать. СЕЙЧАС ЖЕ.

Не успеваю. Ее рука, холодная и сильная, как стальной прут, хватает меня за воротник. Она швыряет меня через всю комнату. Я лечу. Бьюсь о край компьютерного стола. Сбиваю своим телом монитор. Падаю на стул, он ломается подо мной, и я скатываюсь на пол.

— Ты не уйдешь отсюда живым.

Поднимаюсь, цепляясь за стол. И вижу ее. Она сидит на столе. Ее лицо — в сантиметрах от моего.

Я дергаюсь назад. Бьюсь затылком о стену. Она сползает вниз, садится на меня верхом. Ее пальцы сжимают мое горло. Дышу с хрипом.

— Станешь моим мужем? — ее язык, длинный и шершавый, как у кошки, облизывает мою щеку. Холодная слюна.

Вот же извращенка.

— Отпусти, — шепчу я.

— А твой папаша был куда сильнее. Но и он — всего лишь мошенник. Вам, трусам, никогда не справиться со мной...

— Где мой отец?! — я хватаюсь за ее запястья. Ледяная плоть. Не разжать.

— Я тебе покажу.

Она отпускает мою шею. Резко встает. Хватает меня за волосы и тащит по полу. На кухню.

Открывает подполье. Толкает меня к черной дыре.

Я заглядываю внутрь. И вижу скелет.

— Тварь! — я вырываюсь. Клочок волос остается в ее пальцах.

Бросаюсь к столу. Хватаю нож. Разворачиваюсь для удара.

И замираю.

Передо мной — отец. Улыбается. Разводит руки для объятий.

— Сынок. Как там наша мама? — обнимает он меня.

— Она умерла два года назад.

— Прости, что оставил вас, — говорит он, и его лицо искажается ужасной усмешкой. — Скоро я отправлю тебя к ней!

Громкий смех раскалывает череп. Я пытаюсь оттолкнуть его, но его хватка мертва.

Это снова она. Одурачила.

Рука нащупывает край стола. Пальцы впиваются в рассыпанную соль. Горсть. Я швыряю ее в ногу отца.

Он с воем отшатывается. И снова — девушка. Она корчится, держится за ногу. Оттуда валит едкий черный дым.

Рефлексы, которых у меня никогда не было, берут верх. Окунаю лезвие ножа в соль. Подбегаю. Втыкаю.

Сталь входит в ее грудь с глухим чавкающим звуком.

Крик. Не ее. Тысячи голосов. Детей, стариков, мужчин.

— Выродок... — ее голос шипит, как вода на раскаленных углях.

Грудь призрака дымится, пожираемая изнутри невидимым огнем. Пламя вспыхивает — ослепительная, чистая вспышка — и поглощает его за мгновение. Нож с грохотом падает на пол. Тишина.

Спускаюсь в подполье. Аккуратно, почти благоговейно, поднимаю скелет. Несу его к машине, чувствуя тяжесть костей.

Открываю багажник.

— Вы что, уже закончили?

Резко оборачиваюсь. Из сумрака возникает девушка. Лицо в тени.

— Кто вы? — спрашиваю я.

— Хозяйка дома. Это я вам писала. А потом... потом увидела её и побежала к соседке. — Она делает шаг, и свет луны выхватывает испуг в ее глазах. — А зачем вы... запихиваете моего анатомического скелета в багажник? Воруете?

— Это... мой отец, — тихо говорю я.

Провожу пальцами по ребрам скелета. Пластик. Холодный, бездушный пластик.

— Вот же... Обманула, — шепчу я, и горькая усмешка подступает к горлу. — Простите. Призрак оказался сильнее, чем я думал. Он играл с моим разумом до конца.

Поднимаю муляж. Мы молча идем обратно к дому. Входим внутрь. Воздух все еще пахнет озоном и страхом. Кладу скелет на стул. Он сидит там, как пародия на жизнь.

Девушка осторожно осматривается. Видно, как вздрагивает от каждого скрипа половиц.

— Не бойтесь, — говорю я, и на этот раз в моем голосе нет фальши. — Теперь тут безопасно.

— Спасибо вам, — она выдыхает. — Я тут всего неделю, а уже была на грани. Повезло, что нашла ваш сайт. И еще... Можете остаться до утра? Я доплачу.

— Не надо денег.

— Я Маша, — она протягивает руку.

— Леша, — мои пальцы касаются ее ладони. В них теплится живое человеческое тепло.

Месяц спустя.

Стою у двух могил. Рядом с матерью теперь лежит отец. Нашли его неделю назад. Вернее, то, что от него осталось. Старая история — обманул не тех людей.

Камни холодные под пальцами.

— Я сдержал слово, — говорю тихо, глядя на мамину фотографию. — Бросил все это. Устроился на работу. И встретил девушку. Машу. Она... добрая. Скоро придем вместе. Хочу, чтобы ты ее увидела.

Поворачиваюсь и ухожу. Не оглядываюсь. Впервые за долгие годы впереди — не обман, а жизнь.

3. Лесоруб

— Жуткая деревня, — вырвалось у меня само собой.

Слова повисли в воздухе, липкие и неуместные. За лобовым стеклом, призрачные скелеты изб тонули в буйстве крапивы и лопухов. Казалось, сама земля не приняла их, выталкивая на поверхность.

— Не то слово, — Костин голос прозвучал тихо, будто он боялся потревожить молчание, что окутало это место.

Я сглотнул комок в горле.

— Может, ну его? Поедем домой.

Солнце пекло крышу машины, но внутри меня будто подтаял лёд. Холодок заструился по позвоночнику. Я чувствовал на себе тяжёлый, неподвижный взгляд сотни невидимых глаз. Здесь что-то было. Что-то, что наблюдало.

— Какой домой?! — Костя фыркнул, но в его глазах мелькнуло то же напряжение. — Контент нам нужен. Сам видел, как нас закидали упоминаниями об этом месте. Умоляли снять! Нельзя зрителей подводить.

Он был прав. Комментарии плодились, как грибы после дождя. Легенда о призраке с топором, бродящем по деревне, будоражила умы. Я покопался в архивах. И нашёл.

Дело было в 1989-м. Не просто убийство — бойня. Резня.

Выжившие, а их были единицы, всё и рассказали. Генка-лесоруб. Ушёл в чащу одним, вернулся... другим. Будто изнутри его кто-то выел, оставив одну чёрную сердцевину. Зверем стал. Рычал на всех, кто попадался на пути.

А потом наступила ночь. Первой он зарубил жену. Потом пошёл по избам. Не стучал. Двери не держали — он выламывал засовы одним ударом плеча. Входил. Наступала тишина, взрыв крика, и он выходил, весь в том, что когда-то было жизнью. Обходил всю деревню, каждый дом. Пока горстка ребятишек не смогла добежать до ближайшего городка, до милиции.

Те примчались на рассвете. Застали его посреди села, у почерневшего столба. Он стоял, не двигаясь, и облизывал лезвие топора. Медленно, с наслаждением, будто сладкий мёд. Увидел милиционеров — кинулся. Но против пистолета не попрёшь. Застрелили его. Вот только тела не нашли. Будто сквозь землю провалился. Или его забрало то, что вселилось в него.

История на этом кончилась. А мы с Костей решили приехать. Но сейчас, в этой стальной капсуле, легенда пахла не экшеном для хайпа, а холодным потом и смертью. А что, если Генка не умер? Что если он всё ещё здесь? Холодная игла прошла по моим рёбрам.

Я взял камеру и вышел. Воздух был густым и сладковато-прелым. Костя, покряхтывая, повозился с запасной батареей и последовал за мной.

— Ладно, — он окинул взглядом улицу-призрак. — Сначала крупным планом заснимем самые убитые дома, потом внутри. Может, пятна крови остались. Я направо, ты налево.

Он ушёл, его шаги быстро растворились в гнетущей тишине. Я послушно отснял фасады, облупленные, слепые. Подошёл к первому дому. Калитки не было — лишь груда трухлявой щепы.

Дверь висела на одной петле. И на её выцветшей древесине, как шрамы, зияли удары топора.

Я щёлкнул фонариком и переступил порог. Пыль заклубилась, заставив меня закашляться. Внутри был хаос — мебель перевёрнута, вещи разбросаны. В спальне... я застыл. Повсюду, на стенах, на полу, на кровати — чёрные, бархатистые пятна. Пыль пыталась их скрыть, но они проступали сквозь неё, жирные и вечные. Это была не просто грязь. Это была сама смерть, въевшаяся в дерево.

Я отступил. Давила не пыль — давила сама атмосфера этого места. В следующие избы я не пошёл. Не было нужды. Я знал, что найду там то же самое.

У машины я прождал друга минут десять. Костя вернулся. Лицо его было серым.

— Тоже видел? — спросил он, не глядя на меня. — Эти пятна?

— Видел, — я сглотнул. — Даже представлять не хочу, что тут творилось.

— Почему он это сделал? — Костя уставился в сторону деревни.

— Кто его знает. Может, с головой проблемы были. А может, нечисть какая в него вселилась.

— Нечисть — для сказок, — Костя мотнул головой, но в его глазах читалась неуверенность. — А вот сдвиг по фазе — дело житейское. С виду тихий, а внутри... чёрное что-то зреет. Проснулось оно в нём. Понюхал крови, зверь внутри ожил... и понеслось. Ладно, — он резко выдохнул. — Пошли на погост. Говорят, всех тут и похоронили.

Тракторами вырыли братскую могилу — длинную, бесформенную яму — и закопали. Сколотили кресты, пригвоздили фотографии и на этом всё.

Мы подошли к кладбищу, и меня охватило чувство, будто мы нарушаем тишину могил. Оно было не заброшенным, оно было... проглоченным. Земля затягивала его, как болото. Больше половины крестов вросли в почву по самую перекладину, остальные стояли, покосившись, готовые рассыпаться в труху от порыва ветра. От фотографий не осталось и следа — солнце и ливни десятилетиями стирали лица в небытие.

Я включил камеру. Тяжелая, холодная, она стала моим щитом. Двадцать минут я водил объективом по этому месту забвения, а Костя за моей спиной бубнил для будущего закадрового текста — о спешке, о равнодушии, о том, как быстро хоронят чужие трагедии.

— Пойдем, — сказал я. — Надо по светлоте до города добраться.

— А может, останемся? Переночуем. Снимем ночью. Чтобы зрители потом обделались от восторга.

— Нет уж, — я резко обернулся к нему. — Я тут не останусь. У меня уже от этого места поджилки трясутся. Да и вдруг этот урод жив? Сидит в какой-нибудь конуре и точит свой топор, ждет, когда стемнеет.

— Бредишь. Ему тогда сорок было. Даже если выжил чудом — дряхлый старик. Топор не поднимет, — фыркнул Костя, но усмешка вышла кривой.

Мы вернулись к машине. Я бросил последний взгляд на дом, что стоял чуть в стороне, крепкий, будто время его не тронуло. И застыл.

В окне, на фоне пустоты, стоял он. На его плече лежало длинное, тяжелое лезвие топора.

— Ты... ты его видишь? — прошептал я, тыча пальцем в стекло.

Я боялся моргнуть. Моргнул — и его не стало.

— Кого увидел? — Костя подошел ближе, всматриваясь в пустую раму.

— Я его видел! В том окне! — мой палец все еще дрожал, указывая на точку в темноте.

— Не гони волну! Слишком глубоко влез в историю, вот мозги и пляшут, — он хлопнул меня по плечу.

— Я не шучу, — прошептал я, не отрывая взгляда. — Ты в тот дом не заходил?

— Нет. Он слишком целый. Зрителям нужна разруха. Но если хочешь... Может, это его дом? Генкин. Мы же так и не выяснили. Схожу, проверю.

— Может, не надо? — голос мой дрогнул.

Но Костя уже не слушал. Он взял камеру и твердым шагом направился к избе.

— Я с тобой! — крикнул я и бросился вдогонку, предательски радуясь, что не останусь один.

Мы подошли вплотную. Трава у крыльца была сильно примятой, будто тут регулярно ходили.

— Костя, смотри... Тут кто-то живет.

— Какое-нибудь животное... Лежбище устроило, — его голос потерял прежнюю уверенность.

В этот миг позади нас раздался оглушительный, яростный лай. Я подпрыгнул на месте, впиваясь пальцами в Костино плечо. Трус. Я всегда был трусом.

Костя вздрогнул, увидел бродячую собаку, выскочившую из-за угла, и перешел в наступление.

— А ну пошла вон!

Он нагнулся, сделал вид, что поднимает камень, и пес, поджав хвост, умчался обратно в заросли.

— И откуда она тут? — мое сердце все еще колотилось где-то в горле.

— Из другой деревни, наверное. Или выбросили... Люди ведь сволочи, — он бросил взгляд на примятую траву. — Ладно, теперь понятно. Идем внутрь.

— Я не пойду. С меня хватит, — сказал я.

Костя бесстрашно толкнул дверь, и она со скрипом отворилась, выпустив из себя запах тлена и пыли. Прошло десять невыносимо долгих секунд. И вдруг — его голос, возбужденный, торжествующий:

— Ого! Да нам везет! Это его дом! Фотографии нашел! Сейчас покажу.

Он вышел на крыльцо.

— Смотри! — он протянул руку с пожелтевшим снимком.

Я сделал шаг. И замер.

Прямо за ним, из густой тени, выплыла фигура. Высокая, темная, беззвучная.

— Сзади... — прокричал я, и вся кожа мгновенно покрылась ледяными мурашками.

— Хватит уже стебаться...

Раздался тот звук. Тот самый, от которого сжимается все внутри. Тупой, влажный хруст, как когда раскалывают полено. Но это было не полено.

Топор вошел в затылок Кости, и его череп разлетелся на части.

Фотография и камера выпали: руки безвольно повисли. Я не мог пошевельнуться. Я мог только смотреть.

Фигура рывком выдернула топор, и тело моего друга, грузно свалилось с крыльца в траву.

Теперь я видел его ясно. Лесоруб. Ростом под два метра. Лицо — месиво из шрамов. Глаза — два тлеющих угля в красных прожилках. На грязной, посеревшей рубахе зияли дыры. От пуль. Да, от тех самых.

Но он не постарел. Совсем.

Он делает шаг. Мое тело сковано параличом. Мозг кричит: «БЕГИ!», но ноги — это куски свинца, вмурованные в землю.

Вот он уже в метре. Пахнет сырой землей, прелыми досками и чем-то еще — медью, выветрившейся из старой крови. Он заносит топор. Длинное лезвие поймало последний луч солнца. И в этот миг ноги сами подкашиваются — я падаю, и над моей головой, с шелестящим свистом, пролетает сталь.

Я отползаю, путаясь в траве, вскакиваю и бегу к машине. Спиной чувствую его взгляд. Оборачиваюсь уже у авто — он не бежит. Он идет. Медленно, неспешно, как жнец, знающий, что я никуда не денусь.

Заскакиваю в салон, захлопываю дверь. Рука с ключом дрожит, никак не попасть в скважину. Втыкаю. Поворачиваю.

Тишина.

Мертвая, беспросветная тишина. Ни щелчка, ни ворчания стартера.

Пока он далеко, я выскакиваю, открываю капот.

Аккумулятора нет.

На его месте — лишь срезанные клеммы. Пока мы ходили, он это сделал.

Солнце уже купается в макушках деревьев. Скоро ночь. Его ночь.

Решение приходит одно — бежать. К дороге. Она там, за лесом. Может, успею, может, встретится машина.

Пулей пускаюсь мимо дома, в чащу. Воздух становится холодным и густым.

Внезапно — свист. Оглушительный, рассекающий воздух. Я инстинктивно падаю на колени. Поднимаю голову — топор торчит в стволе сосны в сантиметре от моего лица, и рукоять еще вибрирует. Оборачиваюсь. Он идет. Всё так же медленно. Потом его фигура мерцает, как плохая телепередача, и он появляется на десять метров ближе. Не бежит — телепортируется. Прямо как в худших кошмарах.

Я отползаю, упираюсь ладонью в землю, чтобы подняться, и чувствую под пальцами что-то гладкое, твердое, неестественно круглое.

Смотрю вниз.

Из-под слоя листвы на меня смотрит пустыми глазницами человеческий череп. Сметаю листву — передо мной полный скелет. И в костяной руке — топор. Близнец тому, что воткнут в дерево.

Значит, он и правда мертв. Это его кости. А то, что преследует меня — призрак. И если я ничего не сделаю, я навечно останусь здесь, следующей легендой для искателей острых ощущений.

Но что я могу? Я не Винчестер. Они бы знали, что делать. Облили бы кости бензином, спалили дотла. А у меня... ничего. Даже зажигалки нет.

«Прости, Костян... — мысленно говорю я. — Но я отомщу. Сожгу эту нечисть, отправлю ее обратно в ад».

Я вскакиваю и бегу, не оглядываясь. Лес, на удивление, быстро редеет. Через несколько минут я вываливаюсь на асфальт, задыхаясь, падаю на колени.

Позади — хруст ветки.

Он стоит возле дерева. Его красные глаза горят в сгущающихся сумерках. Он замахивается и снова бросает топор.

Тот летит прямо в меня, смертоносная стальная птица, и вдруг — БАМ! — с сухим стуком отскакивает в сторону, будто ударился о невидимое стекло. Падает на землю.

Генка подходит, поднимает свое оружие. Пытается сделать шаг на дорогу — и натыкается на ту же невидимую преграду. Он не может покинуть пределы деревни. Я спасен.

До города я шел, кажется, вечность. Когда совсем стемнело, меня подобрала фура. В полицию я пошел сразу.

Утром мы приехали в деревню. Нашли тело Кости. Нашли мою камеру. Его — нет. Наверное боится оружия.

И только запись на камере спасла меня от обвинений. Хорошо, что она была включена. Я показал им и скелет в лесу. Я умолял их не хоронить, а сжечь. Предать огню. Надеюсь, это сработает.

Полиция, конечно, не поверила в призрака. Они до сих пор ищут маньяка. Но кости... кости все-таки кремировали.

Прошел месяц. Я выложил видео — в память о Косте. И в комментариях пошли истории. Сначала одна, потом другая:

«Был в той деревне ночью. Вы не поверите... Видел Костю. Он ходит между домами и что-то ищет...»

«Я тоже его видел! Даже сфоткал, вот...»

«Не верил, пока сам не поехал. Призрак Кости и правда там...»

***

— Мне тебя жутко не хватает, — говорю я.

— Понимаю. Но ты должен жить дальше, — отвечает Костя.

— Прости, что не отговорил тебя. Если бы мы не пошли в тот дом...

— Не вини себя, — перебивает он. — Это был мой выбор. Мне надо было тебя послушать.

— Тебе нельзя остаться?

Он качает головой, печальная улыбка тенью пробегает по его лицу.

— Нет. Так нельзя. Прощай.

Он отступает назад, вглубь тумана. Его очертания тают, растворяются, пока от него не остается лишь воспоминание.

Я стою еще несколько минут, слушая, как бьется мое сердце. Потом поворачиваюсь, сажусь в машину и уезжаю из деревни, в которой погиб мой друг.

4. Покойный дед спас внука

— Бабуль, я приехал!

Голос гулко отдается в доме. Бросаю сумку на пол. Скидываю кроссовки. Из спальни доносится шарканье, скрип половицы, и вот она возникает в дверном проеме. Опирается на трость. Те же огромные очки, которые пожирают ее лицо, делая глаза бездонными, как два черных озера.

— Иди скорее, обниму. Год почти не видела.

Подхожу. Обнимаю. Она пахнет старой древесиной, сухими травами и временем.

— Совсем большой. Выше меня. Скоро взрослым станешь, забудешь.

— Не забуду. Каждое лето буду приезжать.

Она хмыкает. Ее пальцы, легкие и костлявые, как птичьи лапки, сжимают мое запястье.

— Чай пить будем. Расскажешь про родителей. Когда уже ко мне соберутся? Совсем в своем городе закопались.

— Садись, я сам.

Беру заветные кружки из серванта, ставлю на стол. Заварка густая, как смола. В холодильнике — банка с прошлогодним клубничным вареньем и стопка блинов. Пахнет детством.

Излагаю новости ровным, отрепетированным голосом: у папы повышение, у них ремонт, приедут, как только закончат. Бабушка слушает, прищурившись за своими стеклами, и я вижу, что она не верит. Не верит, что они приедут.

— В школе как?

— Тяжело. Эта программа новая... Девятый класс впереди. Хоть бы его одолеть. Про одиннадцатый я даже не мечтаю.

— Не волнуйся так, — отпивает она чай, обжигаясь, но не показывая виду. — Люди и с девятью классами жизнь строят. Главное, чтоб дело по душе было. Определился?

— Повар-кондитер... или программист. Или, может, после армии по контракту.

— Нет, — отрезает она резко, и в голосе впервые слышится сталь. — На повара. Всегда в тепле, и голодным не останешься. А эти компьютеры... мишура. Игрушки. — Она отставляет кружку. — Но тебе решать. Тебе с этим жить.

Я киваю. Ее слова падают в меня, как зерна, но почва внутри — моя. Мне решать.

После чая она идет печь пирожки. Ну, как идет... Я настаиваю.

Спускаюсь в подполье. Воздух густой, спертый, пахнет землей. Набираю картошки. Помогаю месить тесто — густое, живое, теплое. Прямо как тогда, при деде. Он всегда стоял тут, у стола, большой и умелый. А я лишь смотрел. А потом его не стало. Сердце. Вроде бы сердце. Никто толком не сказал. Завтра схожу на кладбище. Навещу его.

Пока бабушка возится у раскаленной плиты, подхожу к баку с водой. Заглядываю. На дне плещется мутная лужица. Пусто.

Натягиваю кроссовки. На улице беру два жестяных ведра. Иду к колодцу.

Вечерний воздух неподвижен и прозрачен. В огороде царит идеальный порядок, солдатский порядок, который бабушка поддерживает одной лишь силой воли, хотя ходит, опираясь на палку.

Подхожу к колодцу. Закат — кроваво-багровый, размазанный по краю неба, как варенье по стенке кружки. Завораживает. Не оторваться.

Солнце гаснет. Беру ведро. Цепляю к кольцу на толстой, скрученной из жил цепи. Скрип железа режет тишину. Опускаю его в черную глотку сруба. Слышен отдаленный плеск. Тяну. Мышцы спины и плеч наливаются свинцом. Тяжело. Выливаю воду в ведро. Опускаю снова.

Ведро цепляется за что-то внизу. За старый, сгнивший сруб. Его бы поменять. Кто его будет менять? У отца нет времени.

Дергаю сильнее. Наклоняюсь над черным провалом, вглядываюсь в мрак.

И тут нога скользит по влажной траве. Подкашивается.

Провал в груди. Тихий хруст в щиколотке.

И я падаю.

Кровь в висках взрывается молотом. Адреналин, кислый и резкий, заливает глотку. Руки инстинктивно хватаются за скользкую, мокрую цепь. Пальцы скользят, не удерживая. Металл срывает кожу.

Я лечу.

Вода. Черная, как дегтярная жижа. Ухожу на дно. Ноги упираются в землю. Отталкиваюсь. Всплываю.

Тело пронзает судорога. Огненная игла входит в икры, в бедра. Холод. Не просто холод, а ледяной шок. Сковывает грудь, сжимает легкие. Цепляюсь за цепь. Сердце колотится в горле.

— Помогите!

Крик разбивается о сырые стены. Глохнет в этом деревянном гробу. Кричу снова. И снова. В ответ — давящая, абсолютная тишина. А сверху, через круглое отверстие, на меня медленно сползают густые, бархатные сумерки.

Надо было сказать бабушке. Глупец. Но если я не вернусь, она выйдет. Будет искать. Услышит. Позовет соседей. Этот слабый лучик надежды согревает изнутри.

Пытаюсь карабкаться. Руки дрожат, мышцы одеревенели от холода. Поднимаюсь на метр. Может, меньше. Сил нет. Цепь скользкая. Не удержаться.

Упереться в стены? Нельзя. Колодец слишком широкий. А сруб старый, трухлявый. Тронешь — и он сложится, как карточный домик. Похоронит заживо. Эта мысль обжигает.

Кричу. Голос срывается в хрип. Паника поднимается по позвоночнику, тошнит от страха. Слезы сами текут из глаз, смешиваясь с колодезной водой. Губы дрожат. Руки трясутся. Все тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь. Держусь за цепь из последних сил.

Горло сжато в тисках. Кричать уже не могу. Только хриплый, собачий шепот. Никто не услышит.

— Прошу... помогите...

Ноги онемели. Стали тяжелыми, как из чугуна. Я их больше не чувствую.

Шаги.

Легкий скрип гравия наверху. Кто-то там есть. Подходит к краю. Темный силуэт заслоняет угасающий свет. Мужчина.

— Спасите... — прошу я, и в горле ворочается комок.

— Держись за цепь.

Голос. Глубокий, прокуренный, знакомый до боли. Голос деда.

Я из последних сил впиваюсь в металл. Цепь натягивается. Он тянет. Медленно, неумолимо. Я поднимаюсь из воды. Руки предательски разжимаются. Не могу...

Падение. Снова ледяной удар. Всплеск.

— Встань ногами в ведро! — кричит он сверху, и в голосе слышна тревога. — Обними цепь!

Бултыхаюсь в воде. Нога натыкается на жесть. Вставляю обе ноги в одно ведро. Прижимаю цепь к груди, обвиваю ее руками. Это мой единственный шанс.

Он тянет. Медленно, мучительно. Я поднимаюсь. Метр. Еще. Вот он, край сруба. Его рука — живая, теплая, сильная — хватает мою. Он вытаскивает меня.

Обнимаю его. Прижимаюсь к груди.

— Всё, успокойся. Не плачь, — его ладонь лежит на моей голове. — Беги в дом. Согрейся.

— Пойдем со мной, — смотрю на него, умоляю.

— Нельзя, — он гладит меня по мокрым волосам. — Иди.

Отступаю назад. Стараюсь впитать каждую черту его лица — морщины, складки, добрые глаза. Обернулся на секунду, чтобы не врезаться в забор. Оборачиваюсь назад.

Его нет. Только пустой колодец и наступающая ночь.

Бегу к дому. Бабушка стоит в ограде, к ней уже сбегаются соседи.

— Господи, где ты был?! — её голос — чистый ужас.

— В колодец упал...

Она издает короткий, надорванный звук. Ноги подкашиваются. Сосед, мужик с бородой, ловит её.

— Скорую! Надо вызвать скорую! — она лихорадочно роется в кармане.

— Не надо, бабушка. Все в порядке. Просто замерз.

— В дом, скорее... Родители убьют... — бормочет она, и в ее глазах читается панический страх. — Старая, недоглядела...

Помогаю ей подняться на крыльцо.

— Спасибо, добрые люди... Уж извините, побеспокоила, — говорит она соседям.

— Да что вы... Лишь бы с мальцом все хорошо было, — отвечает соседка, и все расходятся.

— Бабуль, только родителям не говори, — шепчу я, когда дверь закрывается. — Ты же знаешь, я у них один. Больше не позволят приехать.

В доме скидываю мокрое. Она закутывает меня в толстое шерстяное одеяло, как в кокон, усаживает за стол.

— Ешь. Горячее. Согреет изнутри, — сует мне пирожок. — И как ты умудрился? Зачем пошел?

— Точно... — в памяти всплывает ведро. — Воды я так и не принес.

— Сиди уж. Завтра сама принесу.

Делаю глоток горячего чая. Смотрю на нее.

— Бабуль... Ты только не пугайся. Я деда видел.

Ее лицо застывает, становится хрупким, как старый фарфор.

— Это он меня вытащил. Сказал идти домой. И исчез.

Она тихо опускается на стул, и по ее лицу катятся беззвучные слезы.

— Хоть бы мне... Хоть бы одним глазком его увидеть...

Наутро — чудо. Ни температуры, ни насморка. Здоров, как бык.

В обед беру пирожки и иду на кладбище. Кладу их на холодный камень.

— Спасибо, дед, — говорю я. Улыбаюсь, хотя на душе тяжело и пусто. Больше я его не увижу.

Но он здесь. Навсегда в моём сердце.

5. Холодная месть

В заснеженном лесу, утопая по щиколотку в сугробах, стояли три подруги. Перед ними, стоя на коленях, вымаливала прощение Лиза. Кровь из разбитого носа добралась до губ и окрасила их в ярко-красный цвет. Слёзы, едва достигнув щёк, превращались в льдинки. Белые длинные волосы девушки местами потемнели от вылитого на них напитка.

Холод был такой, что казалось, сам воздух вот-вот расколется. Но Лиза его не чувствовала. Единственное, что имело значение сейчас — выжить. Заставить их сжалиться.

— Простите меня! — выдохнула она, пытаясь понять, какая из них Катя.

Девушки были похожи, как три отражения в кривом зеркале. Пухлые губы, чёрные, как уголь, широкие брови, занимавшие пол-лба. Ресницы, взмахом которых можно было задуть свечу, казались неестественными, кукольными.

— На меня смотри! — произнесла та, что в центре, в розовой шубе, дорогой и бесчувственной, как её хозяйка. — Зачем ты пялилась на моего парня? Кто тебе дал право?

— Я не знала… Он такой красивый, я просто… — Удар ногой в грудь от Маши прервал её. Лиза склонилась к земле, давясь кашлем.

— Знай своё место, бомжиха! — Даша пнула в неё ком снега своим ботинком на высоченной подошве. Снег забился за воротник, холодными иглами впиваясь в кожу.

— Ну и что мне с тобой делать?

— Простите, — прошептала Лиза, не поднимая головы. Боялась двигаться.

— Нет. Ты должна умереть, — слова Кати прозвучали тихо, чётко, как щелчок предохранителя.

В голове у Лизы что-то щёлкнуло. «Беги или умрёшь». Она рванулась, но Маша и Даша были начеку. Их руки впились в неё.

— Держите её. Я сейчас, — Катя направилась к чёрному «Гелендвагену», открыла багажник и достала монтировку. Железо блеснуло тускло, как мёртвый глаз.

— Ты серьёзно? — спросила Даша, и в её голосе впервые прозвучала трещинка.

— А что? Кто мне запретит? Ты? — Катя монтировку в руках, привычно, будто дирижируя.

— Нет, — Даша отвела взгляд.

— И не бойтесь. Нам ничего за это не будет. Вы же знаете, кто мой отец. Через три дня в Лондон улетим. — Катя на секунду подняла глаза к безоблачному, равнодушному небу.

— Не надо… Вы же не убийцы! — Лиза закричала. — Я никому не скажу! Клянусь!

Мысленно она уже жалела, что согласилась на ту дурацкую поездку, на улыбки незнакомок, предложивших подвезти и подружиться. Мир иногда преподносит такие сюрпризы — маленькие, бытовые ловушки, ведущие в кромешную тьму.

Катя смотрела на неё, как на вещь. Монтировка в её руке замерла. Она шагнула и замахнулась. Маша и Даша отпустили Лизу, и её тело грузно рухнуло в снег, который тут же начал жадно впитывать алое.

— Закидайте её. Чтобы не нашли, — распорядилась Катя, а сама принялась тереть орудие убийства, стирая с металла следы.

Потом они уехали. Смеялись в машине, будто только что смотрели комедию. В клубе Катя рассказывала историю про «одну дуру» — со смехом, с блеском в глазах. Ей поддакивали. Боялись. Отец-губернатор, связи, власть — невидимая, но прочная сеть, оберегающая своих от последствий.

Под утро, развозив подруг, Катя уже почти забыла о лесе. Включила музыку на полную, заглушая тишину. Но когда до дома оставалось чуть-чуть, её пронзил холод. Такой, будто всё тепло мира внезапно иссякло. Она выкрутила печку, но стоило убрать руку, как в салоне запорхали снежинки. Они кружились над пассажирским сиденьем, складываясь в силуэт.

Это произошло за мгновение. Снежинки сплелись в фигуру. Лиза. Сидела, смотря в никуда. Кожа синяя, глаза белые, без зрачков, только губы — ярко-алые, как в тот последний миг.

— Как ты… — начала Катя.

— Пришла за тобой. Я твоя смерть. Холодная смерть.

Ледяная рука схватила её за запястье. Холод пополз вверх, неумолимо, как селевой поток. По руке, на плечо, к шее. Катя кричала, чувствуя, как кровь в её венах кристаллизуется, превращаясь в миллионы острых осколков. Лёд сковал её навсегда, оставив на лице маску чистого ужаса. А потом Лиза исчезла, и на сиденье осталась лишь горсть снега.

Машина, неуправляемая, понеслась к перекрёстку. Водители в пробке коптили, не подозревая о ледяном аде за их спинами. До столкновения оставались метры, когда перед «Гелендвагеном» выросла — из ничего — стена льда толщиной в метр. Удар. Замёрзшая фигура Кати вылетела через лобовое стекло, проскрежетала по асфальту и замерла на «зебре».

Люди бросились помогать. Их крики смолкли, когда они увидели тело. Девушка выглядела так, будто её только что извлекли из глубины векового ледника.

А в это время Маша и Даша спали в своих тёплых постелях. Месть ещё только набирала силу.

***

Маша проснулась вечером от звонка Даши.

— Включи новости. Срочно.

На экране — разбитый «Гелендваген», сдержанный голос диктора: «Трагическая авария… одна погибшая…»

— Я же говорила ей такси вызывать! — голос Даши дрожал.

— Не в этом дело. Надо убираться. Пока о том, что мы сделали не узнали. Ты поняла?

— Поняла.

Маша положила трубку. На кухне родители пили кофе.

— Опять до утра? — мама смотрела с укором.

— Не придирайся. Пусть погуляет перед отлётом, — защитил отец. — В Лондоне учёба, там не до клубов.

— Может, улетим завтра? — села за стол Маша.

— К чему спешка? — насторожилась мать.

— Так… Надоела зима. Хочу уже в новый дом.

— Улетим в четверг, как и договаривались. Сегодня ведь вторник, верно?

— Вторник, — Маша почувствовала, как холодеют её пальцы.

Родители ушли. Маша решила принять ванну. Горячая вода, пена, музыка — на минуту стало легче. Она почти расслабилась, почти забыла.

Свет мигнул. Потом погас. Вода в ванне вдруг стала ледяной. Маша открыла глаза.

Перед ней стояла Лиза. В том самом белом пальто, в крови, с лицом сине-мраморного оттенка.

Маша попыталась закричать, вырваться, но тело не слушалось.

— Не кричи. Никто не придёт, — прошептала Лиза.

Вода вокруг Маши с хрустом превратилась в лёд. Девушка дёрнулась раз, другой, и замерла, с широко открытыми от ужаса глазами.

В это время в квартире щёлкнул замок. Вошёл водитель отца, Дмитрий.

— Маша? Отец просил проведать… — он снял обувь, прошёл в гостиную. — Он только что узнал про вашу подругу Катю. Приношу соболезнования.

Тишина. Его взгляд упал на дверь в ванную. Она была покрыта густым инеем. Он дотронулся — обжёгся холодом. Дёрнул ручку.

Маша сидела в ванне, закованная в прозрачный ледяной саркофаг.

***

Даша проснулась под утро от тихого шёпота родителей на кухне.

— Как ей сказать? — беспокоилась мать.

— Что случилось? — Даша вошла.

— Маша… её нашли в ванной. Замёрзшей. Как будто её… вынесли на сорокаградусный мороз, — отец говорил с трудом.

Даша подошла к столу, и её руки затряслись.

—Ты что-то знаешь? — в голосе матери прозвучала тревога.

— Я следующая! — Даша схватилась за голову. — Она мстит! Та девушка из леса! Она уже убила Катю и Машу!

— Какая девушка? Говори! — отец вскочил, лицо его стало каменным.

Она выпалила историю — про парня, про лес, про монтировку.

— Почему не остановили?!

— Боялись! — всхлипнула Даша.

— Всё. Собираемся. Сейчас же улетаем, — отец уже набирал номер телефона. — Даже мои связи не спасут от тюрьмы, если это вскроется.

— От призрака не убежишь, — простонала Даша, и по её спине пробежал ледяной мурашек.

Через три часа они были в аэропорту. С ними — двое охранников. Только когда самолёт оторвался от земли, Даша позволила себе расслабиться. Она пошла в туалет, чтобы прийти в себя. Перед зеркалом, пытаясь подрисовать тушью глаза, она увидела в отражении за своей спиной ещё одно лицо.

Косметичка выпала из онемевших пальцев. Крик застрял в горле, превратившись в ледяной пузырь. Даша замерла. Стала скульптурой, памятником собственному страху.

Когда стюардесса открыла дверь, все увидели ледяную статую девушки. На заиндевевшем зеркале кровью, которая не успела замёрзнуть, было выведено: «Месть всегда подаётся холодной».

***

Весной, когда снег сошёл, в лесу нашли тело восемнадцатилетней Лизы. Ни родных, ни друзей. Она исчезла, и мир этого даже не заметил.

Но мир иногда возвращает долги. Особенно холодные. Особенно страшные. И за каждой историей, о которой не пишут в газетах, стоит другая — тёмная, леденящая, которая ждёт своего часа. Просто чтобы напомнить: ничто не исчезает бесследно. Даже в снегу.

6. Покойник в зеркале

День был серым и застывшим, будто весь мир притих в немом ожидании. Сорок лет для Тамары пронеслись как один долгий, выцветший день — и вот этот день подошёл к концу. Гроб с Василием, её Василием, мужем, другом и любовью всей её жизни, стоял посреди комнаты, и от него веяло холодом, который проникал глубже, чем зимний ветер.

Похоронная суета казалась Тамаре отдалённой, будто происходила за толстым слоем льда. Она кивала, пожимала руки, принимала соболезнования. Слова «держись», «крепись», «он в лучшем мире» пролетали мимо, не задерживаясь в сознании, опустошённом горем и оглушающим одиночеством, которое гудело в ушах, как набат.

И вот пришло время последнего пути. Четверо мужчин подошли к гробу, чтобы вынести его. Тамару, поддерживаемую под локти, подвели к двери. Она смотрела, как деревянный ящик уносят из дома, который теперь казался всего лишь склепом воспоминаний.

Гроб качнулся, задел косяк. От толчка дрогнула старая выцветшая накидка, висевшая на большом зеркале в прихожей. Ткань соскользнула и упала на пол бесшумно, словно призрак. Никто, кроме Тамары, этого не заметил.

В тот же миг гроб проносили мимо зеркала. И Тамара увидела. Не просто отражение деревянного ящика и несущих его людей. Она увидела его лицо — бледное, с закрытыми глазами, плывущее в глубине старого ртутного стекла. Оно было там лишь мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы время остановилось. Взгляд её прилип к отражению, и по спине пробежали ледяные мурашки.

Похороны завершились. Дом наполнился, а потом опустел от людей, их голосов, звона посуды. Она осталась одна. Тишина ударила по ушам, густая и тяжёлая. Она бродила по комнатам, касаясь вещей, которые больше некому было трогать. Его очки на тумбочке, зачитанная книга, тапочки у кресла. Каждый предмет кричал о его отсутствии — тихим, настойчивым криком.

Ночь наступила тяжёлая, беззвёздная. Тамара не могла уснуть. Встала, чтобы попить воды. Маршрут лежал через прихожую. Она шла, глядя в пол, но краем глаза поймала движение в углу. Сердце ёкнуло, как от удара током. Она осмотрелась. Никого. И тогда её взгляд упал на зеркало. Накидка всё ещё лежала на полу свернутой тряпкой.

И он был там.

Василий стоял в глубине зеркала, бледный, в своём лучшем костюме, в котором его и похоронили. Глаза были открыты и смотрели на неё — взгляд полный бездонной, безмолвной тоски. Он не был призрачным или размытым. Он был реален, как сама Тамара, только отделённый от неё холодной, непреодолимой гладью стекла.

Она вскрикнула и отшатнулась, зажмурилась. Когда снова посмотрела, в зеркале была лишь она сама — испуганная, осунувшаяся пожилая женщина в ночной рубашке. Но по спине у неё полз ледяной пот, и воздух пах озоном и старостью.

Уснуть после этого она долго не могла. А когда сон всё же сморил её, он принёс с собой кошмар.

Она стояла в темноте перед тем самым зеркалом. Из его глубин доносился голос Василия, знакомый, но с новыми, жуткими нотками — звук, похожий на шелест сухих листьев и скрип старого дерева.

— Тамара… Тамка… Выпусти меня. Мне тесно. Мне темно. Выпусти, прошу тебя.

Она пыталась отойти, но ноги были прикованы к полу. Лицо мужа возникало перед ней, искажённое мольбой.

— Я не там, где должен быть. Зеркало — это дверь, а она закрыта. Помоги мне. Выпусти.

Она проснулась в холодному поту, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.

Так начинались её сумерки. Дни были пустынными и тихими, а ночи наполнялись ужасом. Каждую ночь, проходя мимо прихожей, она видела его в зеркале. Он не угрожал, не делал резких движений. Он просто стоял и смотрел на неё тёмным, умоляющим взглядом. А потом приходил сон. Один и тот же. Слова «выпусти меня» звучали в её голове даже после пробуждения, становясь навязчивой, сводящей с ума мантрой.

На четвертый день Тамара почти не могла подняться с кровати. Она не ела, не пила. Руки дрожали. Отражение в зеркале днём пугало её больше, чем ночной призрак: это была измождённая, седая старуха с безумными глазами. Она понимала — так жить больше нельзя.

Вспомнила про Розу. Старую Розу, которую в селе за глаза называли знахаркой, а то и колдуньей. К ней шли, когда медицина была бессильна, когда теряли скот или любовь, когда болели дети. Тамара, женщина советской закалки, всегда сторонилась её, считая пережитком тёмного прошлого. Но сейчас это прошлое стало её единственной надеждой.

Она кое-как доплелась до крайней хатки на окраине села. Роза открыла сама. Маленькая, сгорбленная, с лицом, испещрённым морщинами, и пронзительными, карими глазами, которые видели слишком много.

— Заходи, Тамара. Чайку попьём, — голос у неё был хриплый, будто простуженный, но в нём чувствовалась сила.

— Не к чаю я, Роза, — голос Тамары предательски дрогнул. — Беда у меня.

Она рассказала всё. Про зеркало, про сны, про леденящие душу слова «выпусти меня». Роза слушала молча, не перебивая, и её глаза становились всё серьёзнее, темнее.

— Это он не упокоился, — наконец вымолвила знахарка. — Душа зацепилась. Не за вещи, нет. За тебя. Сильная была связь у вас, хоть и нелёгкая. Зеркало — оно граница. В тот миг, когда накидка упала, а гроб мимо несли, он в эту границу и глянул. И застрял. Ни там, ни тут. Мука для него, и для тебя погибель. Надо отпускать.

— Как? — простонала Тамара.

— Ночью всё сделаем.

Роза собрала свою сумку: несколько свечей тёмного воска, пузырёк с маслом, пахнущим полынью и ладаном, пучок засушенных трав, старую, истёрзанную книгу с обложкой из потрёпанной кожи.

Ночь была особенно тёмной и безмолвной, будто мир затаил дыхание. Они вдвоём сидели на кухне при выключенном свете. Тикали только часы да потрескивала свеча, которую Роза зажгла первой и поставила на стол. Пламя отбрасывало пляшущие тени на стены.

— Скоро время, — сказала Роза. — Когда он явится, ты ничего не бойся. Стоять должна, где скажу.

Тамара кивнула, сжимая в ледяных пальцах подол своего халата.

И он пришёл. Сначала воздух в прихожей стал густым и холодным, как в склепе. Затем в зеркале, в кромешной тьме его глубин, появилась бледная точка. Она росла, принимала форму, очертания. И вот он уже стоял там, как и прежде. Его глаза в этой ночи горели немым страданием.

— Сейчас, — шёпотом скомандовала Роза и толкнула Тамару вперёд, к самому краю зеркала. — Смотри на него. Не отводи глаз.

Сама же знахарка встала сбоку, зажгла ещё две свечи и поставила их на табуретки по обе стороны от зеркала, так что свет падал прямо на стекло, озаряя застывшую фигуру покойника. Она открыла книгу и начала читать. Это была не знакомая церковная молитва, а что-то древнее, на непонятном языке, полное гортанных звуков и тягучих интонаций. Воздух загудел, задрожал, словно заряжаясь незримой силой.

Василий в зеркале не шевелился, но выражение его лица начало меняться. Тоска сменялась болью, боль — надеждой. Стекло задрожало, заколебалось, как поверхность воды под ветром.

— Тамара! — крикнула Роза. — Скажи, что ты его отпускаешь!

Тамара, парализованная страхом, смотрела в глаза мужу. Она видела в них всю их совместную жизнь: ссоры и примирения, радости и горести, рождение детей, молчаливые вечера, его последнюю улыбку на больничной койке. И любовь. Да, там была и любовь — запутавшаяся, израненная, но настоящая, живая.

Слёзы хлынули из её глаз. Голос, который она сама не узнала, вырвался из уст:

— Иди, Вася! Иди, милый! Я тебя отпускаю! Не держу! С Богом! Спи спокойно, мой хороший.

В тот же миг Роза крикнула последние слова молитвы и резко дунула на свечи. Пламя погасло, и прихожая погрузилась в кромешную тьму на несколько секунд — тихих, абсолютных, всепоглощающих.

Тамара зажмурилась. Когда она осмелилась открыть глаза, Роза уже включила свет.

В зеркале отражались только они сами. Никого больше.

Но в ту последнюю секунду, перед тем как погасли свечи, Тамара успела увидеть, как лицо Василия прояснилось. Вся мука с него ушла. Он выглядел спокойным и молодым, каким она помнила его давным-давно. И он улыбнулся. Легкой, светлой, благодарной улыбкой. И растворился, не оставив и следа.

Тишина в доме была уже не давящей, а мирной, умиротворяющей, как после долгого дождя.

— Ушёл, — выдохнула Роза, убирая свечи. — Теперь и он свободен, и ты.

Тамара легла в постель и впервые за много ночей уснула сразу, без сновидений. А утром, проходя мимо зеркала, она накинула на него новую, свежую ткань. Не из суеверия, а как символ. Символ того, что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Чтобы живые могли жить, а мёртвые — наконец-то обрести покой.

7. Безликий напал на девушку

Лена лежала под одеялом, затаив дыхание — за дверью, на балконе, кто-то был. Это знание жило у неё в животе, холодным и тяжёлым комом.

Сердце колотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться на волю. Каждый удар отдавался глухой болью в висках. Лена чувствовала кожей: если она дрогнет сейчас — всё кончено. Всё. Жизнь, которая только-только началась в этой дешёвой квартирке, купленной всего неделю назад. Новая жизнь, тупая надежда на счастливое будущее, которое теперь казалось наивным розыгрышем. Теперь эти стены были не укрытием, а ловушкой.

Чёрный силуэт, будто вырезанный из самой сердцевины ночи, медленно повернулся в сторону кровати. Его движения были странными, неестественными — рывками, будто кто-то дёргал невидимые ниточки, заставляя двигаться куклу со сломанным каркасом. Он начал просачиваться сквозь застеклённую дверь. Не открывал, нет. Он словно втискивался в щель между мирами. Стекло и дерево для него были не препятствием, а водой.

Это было похоже на тот старый фильм про жидкого металлического убийцу, который так любил её бывший. Она тогда смотрела, прижавшись к его тёплому боку, и чувствовала себя в безопасности. Ирония была горькой, как пепел.

Когда лунный свет упал на его лицо, а точнее, на то, что от лица осталось, Лена сдержала крик только чудом. Лицо было пустым. Ни глаз, ни рта, ни носа — лишь бесформенная, влажная масса, покрытая засохшими каплями чего-то тёмного. Грязь? Кровь? Волосы свисали грязными сосульками. Он протиснулся внутрь, и в комнату вполз запах. Запах гнилой плоти, старой смерти. Чем-то забытым, разложившимся и бесконечно одиноким.

Лена судорожно сжала в ладони иконку, подаренную батюшкой, и беззвучно зашептала молитву, в которую уже почти не верила. Сердце бешено колотилось, угрожая разорваться. Кровь гудела в ушах, заглушая всё, кроме одного примитивного, животного импульса: «Не подходи!»

Он уже был внутри. В её комнате. Его шаги — прерывистые, шаркающие, будто каждое движение причиняло невыразимую боль — приближались. Ночник у кровати мерцал, его слабый свет пульсировал, как испуганное сердце. В этом дрожащем свете Лена увидела больше, чем хотелось бы. Тёмные, почти чёрные разводы на синем спортивном костюме. Пятна. И не только на костюме — он весь будто был пропитан ими.

И тогда она заметила деталь, от которой сознание попыталось съёжиться и убежать: кожа на его голове не просто болталась — она была содрана. Весь скальп, лоскут мяса и волос, сполз вперёд, наполовину прикрывая ту ужасную пустоту, которая должна была быть лицом.

Лена сжалась в комок.

Его рука — бледная, неестественно длинная, с тонкими пальцами, которые слишком напоминали кости, обтянутые пергаментом, — потянулась к краю одеяла. Лена замерла. Полностью. Даже сердце, казалось, застыло в ледяной тишине на долгую, вечную секунду.

— За что? — выдохнула она, обращаясь в пустоту, к Богу, которого, возможно, не существовало, к вселенной, которой было всё равно. — За что мне всё это?

Воспоминания, яркие и беззаботные, пронеслись в сознании, как стая птиц, вспугнутая выстрелом. Институтские годы, первая работа, первая зарплата, от которой пахло свободой. Первая любовь. Высокий, со смеющимися зелёными глазами. Когда он улыбался, мир вокруг расцветал. Они были счастливы. По крайней мере, ей так казалось. Это длилось полгода. Пять месяцев и двадцать дней. А потом — медленный, неизбежный холод. Молчание за ужином. Его ночные уходы «к друзьям», её слёзы в подушку. И наконец — пустота.

И вот она здесь. В этой дешёвой квартире на окраине города, которую купила на все свои сбережения, надеясь начать с чистого листа.

Дискомфорт появился почти сразу, как только она начала обживаться. Вроде бы всё идеально: транспорт рядом, район тихий, маленькая «однушка» с милыми обоями. Но соседи… Особенно старики. Они перешёптывались, глядя ей вслед, кивали головами, обменивались многозначительными взглядами, полными мрачного знания.

Однажды Лена, не выдержав, обратилась к одной из бабушек у подъезда:

— Скажите, пожалуйста, почему вы все так странно на меня смотрите?

Старушка лишь отмахнулась, сложив руки на груди этаким немым укором:

— Девочка, тебе показалось.

Шёпот прекратился. Но его сменили другие вещи. Более ощутимые.

Каждую ночь, ровно в час, её будил странный звук. Не скрип, не шум ветра — глухой, влажный стук, будто кто-то мокрой тряпкой бил по дереву. Он доносился с балкона. Лена просыпалась в холодном поту, замирала и слушала. А когда решалась подойти — наступала мёртвая тишина.

Это длилось неделю. Человек ко всему привыкает, даже к ежевечернему ужасу. Но то, что случилось потом, уже нельзя было списать на воображение или ветер.

Лена легла спать в десять, смертельно уставшая. Около часу ночи её разбудили шаги. Чёткие, тяжёлые шаги по деревянному полу балкона.

Включила свет. На балконе — пусто, дверь заперта. Выключила — шаги начались снова. Увереннее, ближе.

И тогда она увидела.

Через запотевшее стекло, в отражении ночника, маячил силуэт. Высокий, до болезненности худой. Он не просто стоял — он наблюдал. Его пальцы, тёмные и неясные, скользили по стеклу с противным, липким звуком. Он пытался открыть дверь. Медленно, настойчиво.

Сердце Лены сжалось так, будто ледяная рука схватила его изнутри. Она рванула к выключателю. Когда комната вспыхнула светом, силуэт исчез. Будто его и не было.

Остаток ночи она просидела, закутавшись в одеяло, с телефоном в дрожащих руках — жалким талисманом против тьмы.

Так повторялось ещё две ночи. Шаги. Шуршание. Давление этого немигающего, невидящего взгляда из темноты.

На четвертую ночь, собрав остатки мужества, она схватила мощный фонарик и, едва заслышав знакомый звук, ударила лучом в стекло.

Свет выхватил из мрака фигуру. И лицо. Вернее, его отсутствие. Лишь гладкая, мокрая кожа, натянутая на кости черепа, без глаз, без рта, без намёка на что-то человеческое.

Крик вырвался сам, прежде чем она это осознала.

Полиция отнеслась с вежливым скепсисом. Они обыскали балкон, проверили замки. Ничего. И тогда один из них, с усталыми глазами цвета старого асфальта, задал вопрос, от которого кровь застыла в жилах:

— Вы в курсе, что тут произошло? В этой квартире?

— Нет, — ответила Лена.

— Год назад. Мужик с крыши этого дома спрыгнул. И, знаете, так бывает… траектория дурацкая получилась. Приземлился он не на асфальт, а прямо сюда, на ваш балкон. И… — полицейский замялся, потирая переносицу. — …лицо у него срезало, как бритвой. А скальп… он, понимаете, слез, как чулок. Дочка прежних хозяев утром нашла. После этого тут никто подолгу не задерживается. Кто заболеет, кто просто сбежит, даже вещи не забрав.

Они уехали, оставив её наедине с этим знанием. Слова «лицо срезало» и «скальп как чулок» засели в мозгу, как наждачная бумага, шелестя при каждом движении мысли.

В ту ночь она уехала к родителям. Но страх поехал с ней. Он прятался в скрипе их старого дома, таился в узорах на обоях. И Лена, вопреки всему, решила бороться. Не могла позволить какой-то тени отобрать у неё её угол. Она пошла в церковь.

Батюшка выслушал её. Его лицо стало серьёзным.

— Это не просто неприкаянная душа, дитя. Это — месть. Гнев, который не ушёл вместе с телом.

Он дал ей икону, склянку с водой, щепоть соли. Инструкции были просты: свет, молитва, вера.

Лена всё выполнила. Свеча горела, слова молитвы шептались в тишине. И ровно в час — скрип. Шаги. Он пришёл, несмотря ни на что.

Она, собрав всю ярость отчаяния, плеснула в него святой водой. Капли брызнули на гладкую кожу и исчезли, не оставив и следа. Соль, брошенная дрожащей рукой, рассыпалась по полу мелким белым дождиком. Он даже не замедлил шаг.

Его руки, холодные и склизкие, как внутренности только что вскрытого гроба, обхватили её горло. Пальцы впились с такой силой, что хрустнули хрящи. Он легко поднял её, как ребёнка, и швырнул в угол. Голова ударилась о тумбочку — и мир взорвался болью. По затылку потекла кровь.

Он шёл к ней.

Лена, с трудом фокусируя зрение, выставила перед собой иконку, захлёбываясь словами молитвы. Он просто наклонился, схватил её за ногу и потащил к балкону. Её пальцы, стиснутые в судороге, царапали по полу, оставляя розоватые полосы.

Холодный воздух ударил в лицо, когда он распахнул балконную дверь. Он потянулся к створке окна, ведущего в ночную пустоту. Ручка не поддалась. И тогда его бесстрастие лопнуло. Его охватила немая, слепая ярость.

Он начал бить её. Швырять об стены, о пол, о железные перила. Мир превратился в карусель из боли, грохота и хруста ломающихся костей. Последнее, что она помнила — чувство бесконечного падения.

Очнулась она от солнечного света, бившего в глаза. Утро. Но оно не принесло облегчения, лишь чётко очертило масштаб разрушения: тело, превращённое в одну сплошную боль, сломанная нога, лицо, распухшее от ссадин и синяков, засохшая кровь в волосах. Она проползла до телефона и набрала скорую.

В больнице провела месяцы. Переломы, сотрясение, шок. Врачи качали головами, полицейские вели бесконечные допросы, но её история про существо без лица лишь вызывала вежливые, сочувственные взгляды. Дело закрыли. Не нашли преступника.

После выписки Лена больше не вернулась в ту квартиру. Просто вычеркнула тот адрес из жизни.

Но страх вернулся с ней. Он поселился внутри, тихий и живой. Особенно ночью. Особенно когда взгляд невольно цеплялся за балкон — любой балкон. Ей чудилось, что там, за стеклом, во тьме, стоит он. Смотрит своей безликой пустотой и ждёт. Просто ждёт, когда она снова окажется в пределах досягаемости.

8. Женщина в красном

Январский холод обжигал лицо и руки Максима, словно ледяная наждачная бумага, пока он пробирался обратно из «круглосуточки» к дому Вадима. Он гостил у друга вторую неделю, и уже начал привыкать к этому спальному району, к его сонным утренним перешёптываниям и вечерним голосам. Подъезд был уже близко — бетонная коробка, уродливая и родная, — и сердце его толкнула в грудь волна жара от одной мысли: вот сейчас, ещё двадцать шагов, и будет тепло. Будет свет. Будет нормально.

Он сделал эти двадцать шагов, сократил их до десяти, до пяти. И тут позади него раздался плач. Не рыдания, не всхлипы — а тихий, отчаянный, женский стон, будто кто-то резанул ножом по тонкому льду. От неожиданности Максим вздрогнул всем телом, будто его ударили током, и обернулся.

Рядом с лавочкой, на которой летом коротали дни пожилые соседки, стояла женщина. В красном платье. И это было не «платье», нет. Это было нечто красное, лёгкое, летящее, немыслимое для лютого января. Её черные волосы, сплошь покрытые инеем, как паутиной, спадали тяжёлым, мёртвым шлейфом до пояса.

— Вам помочь? — выдавил из себя Максим.

Женщина не обратила на него внимания. Она плакала, глядя куда-то сквозь него, сквозь стены, сквозь сам этот мир.

— Что случилось? — он сделал шаг, ещё шаг. Рука его, почти без его воли, потянулась и коснулась её плеча.

Прикосновение было подобно удару. Не холод — это было слишком мягкое слово. Это было ощущение вечного, космического нуля, вакуума, высасывающего жизнь и тепло.

От его прикосновения женщина перестала плакать. Она замолкла. И медленно, с тихим скрипом, будто ломающийся лёд, повернула голову.

Максим отшатнулся. Её лицо было маской из засохшей, замёрзшей крови, скульптурой ужаса. А глаза были не просто чёрными. Они были пустыми, как угольные ямы, как окна в заброшенном доме в полночь.

Свет фонаря моргнул.

Он не видел, как она двинулась — её просто не было перед ним.

Он почувствовал ледяное дыхание на своей шее, уловил запах — сладковатый, гнилостный, как мёрзлая земля.

— Он убил меня! — прошептал голос. И этот шёпот был не снаружи, а внутри его черепа.

Тело Максима затряслось в конвульсивной дрожи, будто каждая клетка, каждая мышца пыталась вырваться и убежать отдельно от него. Казалось, сама Смерть, костлявой рукой, легла ему на плечо и прижалась щекой к его щеке. Он повернул голову, всего на сантиметр, и снова встретился с этой бездной. В следующий миг её не было. Она стояла уже в трёх метрах, босая, и медленно шла к детской площадке. Снег под её ногами не скрипел.

Как только она коснулась заиндевелого металла горки, спазм отпустил Максима. Он рванулся к подъездной двери, трясущимися, не слушающимися пальцами набирая код замка. Щёлк. Он ворвался в тёмный, пахнущий кошкой и старой штукатуркой подъезд. Лестница. Третий этаж. Он бежал, не оглядываясь, но на спине у него ползал мурашками холодный, уверенный взгляд. Он знал — она смотрит. Из темноты. Из самого воздуха.

— Открывай! Вадим! — Он колотил в дверь кулаком, давил в звонок, слышал, как внутри что-то падает, и наконец дверь распахнулась.

На пороге стоял Вадим, сонный, в растянутой футболке. В его глазах читалось раздражение, переходящее в озадаченность.

— Что с тобой?

Максим втолкнулся внутрь, захлопнул дверь.

— Она неживая! — выпалил он, и его зубы выстукивали дробь. — Она мертвая, Вадим, прямо там!

— Кто «она»? — друг прислонился к косяку, скрестив руки.

— В красном! Женщина в красном платье! — голос Максима сорвался на визгливый шёпот.

Лицо Вадима изменилось. Озадаченность стёрлась, уступив место странной, плоской усталости. Он вздохнул.

— А… Ясно.

— Что ясно? — Максим почти крикнул. — Там призрак! Там, блин, сама смерть в красном платье стоит!

— Успокойся. Она никому не мешает. В подъезд не заходит, — Вадим повернулся и пошёл вглубь квартиры, поманив за собой.

— Ты знаешь? — Максим поплёлся за ним, ощущая себя идиотом.

— Иди на кухню. Расскажу.

Вадим налил в две кружки крепкого, чёрного чая — не той бледной жижи, что пьют днём, а настоящего, ночного, горького топлива. Сесть за стол Максиму стоило огромных усилий — ноги всё ещё не слушались.

— Её нашли три месяца назад, — начал Вадим без предисловий, глядя на пар в кружке. — Возле нашего же подъезда. Изрезана в лоскуты. Так, что белое платье стало красным. Все тогда перепугались. Полицию вызвали.

Убийцу нашли быстро — какой-то маргинал, сосед с пятого. Признался во всём, сидит теперь. Но она не ушла.

— Значит, не он! — перебил Максим, жадно глотая обжигающий чай. — Раз не ушла, значит, убийца на воле! Она хочет мести!

— Все бабки на лавочке то же самое говорят, — Вадим махнул рукой. — Но парень сознался. Детали рассказал, какие не знал бы, если б не он. А призраки… они, бывает, задерживаются. Место проклятое, или ещё что. Главное — с ней не связываться. Ночью не выходить. Не смотреть ей в глаза.

— Но она ко мне обратилась, — прошептал Максим. По спине снова пробежали ледяные мурашки. — Она сказала: «Он убил меня». Может, с ней поговорить? Спросить?

Вадим медленно поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Была только тяжёлая, каменная серьезность.

— Ну, если охота — иди. Поговори.

— Не… не сейчас. Надо подумать. Я в это никогда не верил, понимаешь? — Максим опустил взгляд.

— Струсил? — в голосе Вадима прозвучала лёгкая, кривая усмешка.

— Нет. Хочу понять. Если она не ушла — на то есть причина. Может, правда, не того посадили?

— Делай что хочешь, — Вадим отпил чай и встал. — А сейчас давай выпьем. Ты ведь от страха не забыл за чем ходил.

Утром Максим проснулся с тяжёлой, свинцовой головой. Первая мысль — о красном. Он выполз на кухню, надеясь на кофе, на глоток нормальности.

За столом, уткнувшись лицом в сложенные на столешнице руки, сидел Вадим. Он не двигался. Рядом стояла пустая, опрокинутая на бок кружка.

— Вадим? — позвал Максим.

Друг не ответил.

— Вставай, — голос Максима прозвучал громче.

Вадим застонал, не открывая глаз. Голова у него была не просто больной — она чувствовалась отдельным, пульсирующим чудовищем, привинченным к плечам.

— Уже утро? Чёрт… Череп сейчас треснет.

— Я ж говорил — мера нужна, — сказал Максим. Он сидел на краю стула, прямой и бодрый, будто и не ложился. В его глазах стояла неестественная, натянутая ясность.

— А ты чего такой, будто и не пил? — Вадим с трудом оторвал голову от стола и поплёлся к холодильнику, двигаясь как зомби из старых фильмов.

— Я вчера три рюмки выпил. А потом три часа слушал, как твоя бывшая — исчадие ада, пожирательница душ и вообще главная причина всех бед в твоей жизни, — Максим криво улыбнулся.

— Опять я эту… — Вадим схватился за виски, будто боялся, что голова отвалится. — Забудь, что говорил. Пьяный бред. Сам знаешь, — он вытащил из холодильника бутылку воды.

— Да всё нормально. Я в курсе. Слушай, мне надо отлучиться. Вернусь к вечеру.

— Валяй. Я тут с водой и телевизором в симбиоз войду. Только когда назад подешь, заскочи в аптеку.

— Договорились. И… машину твою возьму? На такси — лишняя трата.

— Бери. Ключи на тумбе, — буркнул Вадим и, прижимая к груди бутылку, как спасательный круг, поплёлся к телевизору.

***

Благодаря адвокатскому удостоверению и нескольким грязным, но полезным знакомствам в московских коридорах власти, Максим к полудню держал в руках дело. Тоненькую папочку. Он читал сидя в кафе, за чёрным кофе, и с каждой страницей январь за окном казался теплее, чем ледяное спокойствие фактов. Он изучил всё. И только потом, с этим холодным комом в желудке, поехал обратно к Вадиму.

— Купил? — друг высунулся из-под одеяла на диване, как тролль из-под моста, едва Максим переступил порог.

— Чёрт. Забыл. Сейчас, — Максим развернулся и снова вышел в подъезд. Снаружи уже сгустились настоящие, непроглядные сумерки. Ночь пришла рано и без спроса.

Возвращаясь с пивом и таблетками, он взглянул на детскую площадку. И замер.

На качелях сидела она. И плакала. Тот же тихий, леденящий душу стон. Дрожь пробежала по его позвоночнику, быстрая и знакомая, как удар хлыста. Но на этот раз он не отшатнулся. Он сделал шаг. Ещё один. Казалось, он движется сквозь густой, невидимый сироп.

Ты выглядишь как полный идиот, — пронеслось у него в голове. Идиот, который идёт на переговоры с призраком.

— Я… хочу помочь, — выдавил он, остановившись в двух шагах. Его собственный голос показался ему писклявым и чужим.

Плач не прекратился, но в нём появились слова. Они шуршали, как сухие листья по асфальту.

— Он должен сидеть. В тюрьме. Он должен.

— Кто? — прошептал Максим.

— Калашников. Депутат. Это он, — в голосе мёртвой женщины вспыхнула такая чистая, такая нечеловеческая ненависть, что Максиму стало физически душно.

Мозг адвоката заработал мгновенно. Калашников. Фамилия упала в память, как отмычка в замок. Пять лет назад. Первое дело. Изнасилование. Обвиняемый — тот самый Калашников. И проигрыш. Слишком уж убедительным был «доброволец», взявший вину на себя, слишком точны его показания.

— Всё повторяется, — пробормотал он вслух. Холодная логика сложилась в ужасающий пазл.

— Помогите, — она впервые подняла на него взгляд. Эти угольные ямы, полые и бездонные, были теперь обращены к нему. — Он виноват. И я могу доказать. Я была больна. ВИЧ. Он заразился. Я знаю.

Мысли в голове Максима завертелись, складываясь в план, острый и опасный, как обломок стекла.

— Понял вас, — сказал он твёрже. — Не волнуйтесь. Он сядет. Обязательно.

Он не был уверен, что улыбка получилась, но попытался.

***

Следующие два дня растворились в кофе, бессонных ночах и давлении на все доступные рычаги. Ему удалось-таки, ценой нескольких старых долгов, добиться пересмотра дела. Он взял под защиту того самого «признавшегося» — жалкого, затравленного человека по фамилии Семин. На суде Максим выложил всё, что накопал на Калашникова: пять эпизодов, пять раз, когда тот выходил сухим из воды, оставляя за собой шлейф из сломанных судеб и замолчанных дел. Но судья — женщина с лицом, как из гранита, — оставалась непреклонной.

И тогда Максим разыскал единственную улику, которую нельзя было подделать, купить или замолчать. Медицинскую карту Екатерины Стулиной.

Когда второй суд клонился к бесславному концу, Максим встал.

— Ваша честь, есть один нюанс. Убитая, Екатерина Стулина, состояла на учёте. Она была тяжело больна. Прошу приобщить к делу её медицинскую карту.

Он передал документы секретарю. Его взгляд скользнул на Калашникова. Тот сидел, как и полагается важному человеку, слегка развалившись на стуле. Но когда папка легла перед судьёй, его глаза — эти маленькие, свиные глазки — вдруг округлились.

Судья пробежалась глазами по бумагам. Подняла голову. Взгляд её перешёл с Максима на депутата.

— Получается… у потерпевшей был ВИЧ? — её голос был ровным, но в зале повисла тишина, густая и звенящая.

— Именно так, ваша честь. Учитывая, что одним из элементов преступления было изнасилование, я ходатайствую о назначении медицинского освидетельствования как моего подзащитного, так и гражданина Калашникова.

Депутат попытался отшутиться, скинуть на клевету, но его голос срывался. Гранитное лицо судьи было обращено к нему, и в нём читалась уже не просто непреклонность, а холодное, профессиональное отвращение. Ходатайство удовлетворили.

Результаты были ожидаемыми.

Тогда Максим надавил на Семина.

На третьем заседании Семин, не глядя в сторону бывшего покровителя, выдавил из себя правду:

— Я по уши в долгах был. Он сказал: «Возьми на себя, я всё улажу. Через год выйдешь». Пообещал… пообещал, что семью мою обеспечит.

***

Максим ворвался в квартиру Вадима, хлопнув дверью.

— Вставай! У нас сегодня праздник!

Он выложил историю, как фокусник — карты, одну за другой: болезнь, суд, падение депутата.

— Слушай, а может ну её эту Москву, — сказал он наконец. — Ты же тут родился. Будешь город от всяких преступников защищать.

— Подумаю, — Максим кивнул. — Я на минуту.

Он вышел.

Подошёл к детской площадке. Качели были пусты. Горка блестела под одиноким фонарём.

— Всё, — сказал он тихо в холодный воздух. — Кончено.

И тогда рядом, не из тени, а будто из самого мороза, проступила она. Но платье было уже не кроваво-красным. Оно было белым. Чистым, как первый снег. Она посмотрела на него, и в тех бездонных глазах не осталось ни ненависти, ни боли.

Её губы дрогнули в беззвучном «спасибо».

А потом её просто не стало. Не было вспышки, не было исчезновения. Только лёгкая рябь в воздухе, как от упавшей на воду капли.

9. Кровавая месть

В гробовой тишине ночного леса, той самой, что звенит в ушах предвестьем беды, внезапно взрезал тьму отчаянный крик. Не вопль, а именно крик — короткий, обрывистый и мокрый от животного ужаса.

— Помогите!

Звук пронзил мрак, словно тупое и ржавое лезвие. Пётр и Иван вскочили на ноги с той неестественной, сонной резкостью, на которую способно лишь тело, разбуженное адреналином. Руки сами потянулись к ружьям, холодному металлу, ставшему продолжением ладоней. Иван щёлкнул выключателем фонаря. Ослепительный луч, белый и хирургический, вскрыл толщу темноты, и в его пыльном цилиндре замерла фигура. Девушка. Она стояла на коленях, и всё её тело билось в мелкой, бесконтрольной дрожи, будто по нему пропускали ток. Глаза, огромные и влажные, блестели, как у загнанной в угол косули.

— Наташа? — имя вырвалось у них одновременно, шёпотом, полным неверия.

Они подбежали, подхватили её под мышки — тело было легким, как у пташки, и так же беззвучно трепетало. Повели к костру, где огонь, этот древний страж, плясал свой вечный танец, обещая тепло, который на поверку всегда оказывается лишь отсрочкой. Ей не было и двадцати. Лёгкий платок не спасал от пронизывающего ветерка, гулявшего меж стволов, и она содрогалась уже не только от страха.

Пётр прищурился, и морщины у его глаз легли веером тревожных дорожек.

— Что ты в лесу ночью забыла? — прохрипел он.

Девушка подняла на него взгляд, будто продираясь сквозь вату паники. Голос её был тонок и хрупок, как первый осенний ледок.

— Утром... за грибами пошла. Заблудилась. — Она сделал глоток чая из походной кружки, и пар на мигом окутал её бледное лицо призрачным шлейфом. — Всюду лес. И конца ему нет. Всё шла и шла...

Слова оборвались, и по её грязной щеке, отсвечивавшей в огне, скатилась единственная, идеально круглая слеза. В ней отражалось всё: и усталость, и безнадёга, и та особая, щемящая пустота, которая остается, когда надежда уже сгорела дотла.

— Места тут нехорошие, — тихо, почти ласково, сказал Иван. Его глаза не отрывались от темноты за кругом света. — Медведь. Или волк. Нашёл бы тебя, и всё. Ни косточки.

Пётр тяжело выдохнул.

— Повезло, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала странная нота — не облегчения, а скорее досадливого удивления. — Прямо к нам вышла. Чудом зверя миновала. Хотя... — Он обменялся быстрым, скользящим взглядом с Иваном. — Мы тут недавно кабанов постреляли. Распугали всех... Отдыхай. С рассветом в деревню двинем.

Наташа прошептала «спасибо». Сердце её забилось от иррациональной, пьянящей радости: они были охотники, они знали лес как свои пять пальцев, их в деревне уважали за крепкую хватку и щедрость. Они были солью этой земли, её костями и сухожилиями.

Мужчины ненадолго скрылись в чаще — по делам, сказали они. Их шаги быстро растворились в треске сучьев.

А когда они вернулись, небо уже налилось свинцом. Первый удар грома, низкий и гортанный, прокатился по верхушкам сосен. Но он не смог заглушить крик Наташи. Он был высоким, чистым, бесконечно долгим, пока не сорвался в хриплый, булькающий визг, полный понимания того, что есть на свете вещи куда страшнее медведя.

Через час она ещё дышала. Лежала обнажённая у костра, лицо превратилось в кровавую маску. Шёпотом, сквозь разбитые губы, она звала Бога, мать, кого угодно. Потом начала проклинать. Проклятия лились тихо, густо, как чёрная смола.

— Вы... и ваши дети... сгниёте... — прошипела она.

Мужики молча слушали. Потом Пётр взял канистру с бензином для генератора в зимовье. Жидкость вылилась на неё с тихим шуршащим звуком. Иван чиркнул зажигалкой.

Она вспыхнула быстро и ярко, ненадолго превратив ночной лес в гигантскую, пульсирующую погребальную свечу. Они собрали вещи и пошли домой, словно ничего не было.

Первые лучи рассвета, бледные и беспомощные, застали их на околице. У колодца теснились люди. Охотники приблизились, и им без лишних слов сообщили: Наташа не вернулась.

Лицо Петра окаменело. Он опустил глаза, будто разглядывая что-то очень интересное на своих потрёпанных сапогах. Его голос, когда он заговорил, был низким, глухим и окончательным, как звук земли, падающей на крышку гроба.

— Нашли её разодранную одежду. Рядом следы медвежьи. Девочки нет. Искать бесполезно.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как приговор.

— Пусть так! — взвыла мать. — Пусть одни кости! Я должна её предать земле! Умоляю!

Она рухнула на колени в грязь, схватив Петра за ногу.

Он медленно, почти нежно, высвободил ногу из её пальцев.

— Будем искать, — сказал он без интонации. — Но не обещаю что найдём.

— Спасибо, — прошептала мать, глядя им вслед, когда они пошли к своим избам. Она смотрела на их широкие, надёжные спины, на ружья за плечами и верила в них.

Утром, едва первые косые ленты света пробились сквозь густую кровлю леса, охотники тронулись в путь. Официальной целью были поиски останков. Но истинная цель, та, что гнездилась в их молчаливом согласии, была иной. Они шли к зимовью.

В бревенчатых, пропахших сыростью и мышами стенах, хранились сокровища их черного труда. Не золото, а нечто более ценное в этих краях: пушистые, шелковистые шкурки. Белки, соболя. Аккуратно снятые, вычиненные, они лежали тюками — мягкая, жестокая валюта. Их нужно было вывезти сейчас, немедленно. Продажа сулила деньги, а деньги — это всё что их интересовало.

К шести часам, когда солнце, бессильное под пологом хвои, начало клониться, они добрались до места. Сперва — отдых, кисляк из фляги, хлеб с салом. Ритуал. Потом, не говоря ни слова, собрали тюки. Тяжелые, живые на вес. И пошли дальше. Оба знали следующий пункт маршрута. Не обсуждали. Мысли текли параллельно, как две темные реки: надо закопать то, что осталось. Не из жалости. Не из угрызений совести, а потому, что любой путник, наткнувшись на почерневшие кости и пепел, поднимет волну. А волна эта дойдет до егерей, до участкового, и тогда пойдет разматываться клубок, ниточка за ниточкой, прямо к их дверям.

Место встретило их тишиной — той особой, вязкой тишиной, что повисает после крика. Воздух все еще пах гарью и чем-то сладковато-протухшим. Они увидели не кости, а обугленные, причудливо изогнутые черные палки, смутно напоминавшие о каркасе того, что когда-то было девушкой. Память услужливо подкинула другие образы: начало той ночи. Её сопротивление. Их смех, грубый и захлебывающийся. Петр резко сплюнул, чтобы прогнать картинку.

Лопата вонзилась в мягкую лесную подушку с приглушенным хлюпаньем. Они сгребли черные останки в кучу — они хрустели и ломались — и сбросили в яму. Закидали землей, притоптали, сверху набросали валежнику.

Развели огонь. Пламя, этот вечный союзник и свидетель, облизывало котелок. Оно согревало озябшие пальцы, но душ не грело. Покой был временным, хрупким, как лёд на ноябрьской луже. Впереди была ночь, а в ней — встреча с покупателем. Вести добычу в деревню было равносильно признанию. Рисковать нельзя.

Особенно из-за Виктора Николаевича. Егерь с лицом, как измятая пергаментная карта, и глазами стального цвета. Он отслужил в лесу больше, чем иные живут на свете. Охота ради шкур была для него мерзостью, грехом против самой сути тайги. За этим он следил зорко и беспощадно. Но у старика была своя ахиллесова пята — кабан. Несезонный кабан. За тушу, принесенную ему под крыльцо, он умел смотреть в другую сторону. Его принципы гнулись под тяжестью мяса.

Сумерки сгустились, превращая лес в чернильную кляксу. Петр неспешно свёртывал лагерь. Иван, кряхтя, удалился в чащу по малой нужде, за живой стеной елей. Он отошел ровно настолько, чтобы не видеть лица друга, но мерцание костра еще маячило сквозь стволы.

Когда он застегивал ширинку, тишину разрезал шорох. Не звериный. И не ветра. А четкий, влажный звук шага по мху. И всхлип. Короткий, как укол. Иван замер, кровь застучала в висках. Медленно, позвонок за позвонком, повернул голову.

Луч фонаря выхватил из тьмы фигуру. В трех шагах. Платье, обугленное и разорванное. Лицо было пепельно-серым, но глаза… Они были живыми. И полными. Не слез, а густой, темной крови, которая медленно стекала по щекам, как слезы ада. Это была Наташа. И в ее взгляде кипела та холодная, абсолютная ненависть, от которой воздух леденеет в легких.

Ноги Ивана подкосились. Он рухнул на колени, и сухая ветка больно впилась в ладонь.

— Вы позабавились, — проскрежетало нечто её голосом. — Теперь и я… позабавлюсь.

Петр услышал короткий, обрывистый крик, будто человеку резко и навсегда перекрыли воздух. Схватив фонарь и ружье, он рванул в чащу, сердце колотилось где-то в горле.

Он нашел его. Ивана. Но не на земле. Его друг висел на низком суку старой сосны, будто гроздь преступного плода. Толстая ветка, как клык, выросла у него из груди, выйдя лопатками. Он был пригвожден на трехметровой высоте. Жив. Глаза, полные ужасом, встретились с Петром.

—Бе… ги… — прохрипел Иван.

Но было поздно. Петр почувствовал ледяное дуновение в затылок. Запах гари и свежей крови. Он рванулся за ружьем, но мир вдруг опрокинулся. Невидимый кузнечный молот ударил его в грудь, отшвырнув от земли. Он полетел, беспомощно и нелепо, и с глухим стуком врезался в соседнее дерево. Что-то хрустнуло внутри. Он повис в воздухе, вцепившись в кору, ноги бессильно болтались. Теперь они висели напротив друг друга, как два грешных распятия.

Они захлебывались, давились кровью и собственной плотью. Но сознание не покидало их. Это была первая часть милосердия, в котором им было отказано.

Потом пришел огонь. Он не вспыхнул, а пополз. Из-под земли, по мху, живыми синими языками. Лизал сапоги, пожирал ткань портянок, впивался в кожу. Крики сорвались с их губ — нечеловеческие, гортанные визги. Они молили, проклинали, обещали что угодно. Огонь был глух.

Он пожирал медленно, с чудовищным любопытством. Через пять минут от их лиц остались обугленные, дымящиеся маски, сквозь которые по-прежнему светились дикие, понимающие глаза. Они чувствовали каждый сгорающий нерв, каждую испаряющуюся каплю влаги. Пока не остались лишь два скелета, скрепленные почерневшими сухожилиями. Тогда ветви, державшие их, сломались с сухим треском, и кости рухнули в золу костра. Земля под ними шевельнулась и мягко, беззвучно, поглотила их. Ни уголька. Ни кости. Только темное, сырое пятно.

Свершив месть, Наташа помчалась за их семьями. Ярость, черная и всепоглощающая, вела ее. Она материализовалась у окна дома Петра, готовая впустить ужас внутрь. И увидела его жену, которая, не зная еще ничего, штопала ему рубаху. И мальчика, лет пяти, который катал по полу деревянную машинку.

Злость вдруг схлынула. Осталась пустота, огромная и горькая, как это ночное небо. Они не были ее убийцами. Ее мщение, совершенное и ужасное, оказалось точечным. Она не могла. Не хотела.

Она очутилась снова у того дерева. Прислонилась лбом к обугленному, все еще теплому стволу. И зарыдала. Звук плача призрака не слышен живым; его слышат только деревья, да земля, да вечный ветер.

Перед возвращением в лес она заглянула в свое окно. Увидела мать. Та сидела, сгорбившись, держа в руках фотографию улыбающейся дочери — девушки, которой больше не было. Женщина не плакала. Она просто сидела, и ее тихая скорбь была страшнее любого вопля.

Сердце Наташи, которого у нее уже не было, разрывалось от тоски. Как она хотела назад, к той утренней росе, к корзинке для грибов, к жизни. Но путь назад был завален пеплом. Ее удел теперь — вечное блуждание в межсезонье, между миром живых и забытой могилой, в лесу, который помнит всё. И будет помнить всегда.

10. Покойная невеста пришла за мной

Она скоро заберёт меня. Поэтому, пока я ещё здесь, в этой клетке с мягкими стенами, где пахнет отчаянием и дезинфекцией, я должен рассказать вам правду. Всю правду. О том, как я здесь оказался. И о том, почему моя жизнь скоро оборвётся. Может, тогда, когда вы прочитаете эти строки, вы наконец поверите. Поверите в то, во что отказывался верить я сам, пока не стало слишком поздно.

Я родился в маленькой деревушке, где соседи знали о тебе всё, даже то, о чём ты сам не догадывался. Летом там стоял густой, пьянящий запах скошенного сена и сосновой смолы — запах детства, который теперь кажется приманкой, сладкой ложью. Школу окончил, не спотыкаясь, но с одной мыслью, жужжавшей в голове, как шершень в банке: убраться отсюда. Компьютеры стали моим билетом. Мне нравилась их холодная логика, их послушность. Ты нажимаешь клавишу — и мир за экраном меняется. Это давало иллюзию контроля. О, эта иллюзия.

После университета всё покатилось, как по маслу. Работа, деньги, амбиции, толкающие в спину. Я парил над городом на крыльях собственной грандиозности. Через год взял кредит на квартиру — аккуратную коробочку на пятом этаже. Переступил порог и почувствовал: вот он, рубеж. Ты больше не мальчик. Ты хозяин.

Новоселье отметили, как положено: грохот музыки, алкогольный туман, чужие лица, расплывающиеся в улыбках. Кто-то привёл девушек. И среди них была… она. Ксения. Её волосы были не просто чёрными. Они были как провал в пространстве, поглощающий свет. А глаза… зелёные, как болотная тина на рассвете. В них светилось что-то трепетное, да. Но иногда, краем глаза, я ловил в этом свете что-то другое. Что-то внимательное и выжидающее. Она вошла в мою жизнь не стремительно. Она в неё просочилась. Как холод в щель под дверью.

Мы сблизились. Разговоры до хрипоты, её смех, от которого по спине бежали мурашки — мурашки восторга, я тогда думал. Через месяц её вещи уже лежали в моём шкафу. Я был счастлив. Счастлив, как дурак на краю пропасти, любующийся видом.

Через несколько месяцев я решился. Ресторан, свечи, дрожащие руки. Кольцо. Она заплакала. Сказала «да». Её «да» прозвучало как щелчок затвора, закрывающего ловушку.

Эйфория той ночи была настоящей, жаркой и липкой, как пот. Мы уснули под утро, выдохшиеся. Мир был идеален. Но мир — обманщик.

Телефон разбудил меня. Он вибрировал на тумбочке, как раненый шмель. Я, зарывшись лицом в подушку, пробормотал: «Ксюш, ответь…» Тишина в ответ была густой и значимой. Я открыл глаза. Её половина кровати была пуста. Простыня холодная.

Я взял трубку. И голос, который я услышал, не был голосом. Это был звук разрываемой плоти, вопль, оформленный в слова. Её мать. «Ксюша… машина… прямо у дома…»

Я помчался в больницу. Мир за окном машины превратился в мелькание бессмысленных пятен. В коридоре, пропахшем смертью и хлоркой, её мать билась в истерике, а отец стоял, окаменев, с лицом, на котором застыло предчувствие этого конца.

Хирург вышел через несколько часов. Его лицо было цвета старой простыни. Он был не врачом, а гонцом. Гонцом с плохой вестью.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он. И в его глазах не было ни капли этой «всё». Была только пустота. — Простите.

Эти слова не просто сообщили мне новость. Они раскололи реальность. Мой мир не разлетелся на осколки — он рассыпался в мелкую, звенящую пыль, которая забила легкие и скрипела на зубах. Дышать стало нечем. Мысли остановились, словно сломанный механизм. Ксюша. Моя любовь. Моё будущее. Просто исчезла. Стерта, как будто её и вправду никогда не существовало.

Час ночи. Я сидел один перед гробом. Слёзы текли по лицу горячими, солёными ручьями, но внутри всё было выжжено дотла. Где-то за стенами этого ледяного склепа кипела жизнь, но для меня она превратилась в немое чёрно-белое кино. Я не знал, как жить дальше. Не видел в этом ни малейшего проклятого смысла.

Часы отчаяния растянулись в вечность. Когда слёзы окончательно высохли, а тело стало тяжёлым и чужим, я провалился в сон.

Передо мной стояла Ксюша. Её волосы струились тёмным водопадом, а глаза сияли той самой живой зелёной глубиной, от которой у меня перехватывало дух. Я подошёл, взял её руку — она была тёплой — и надел кольцо. Потом она надела своё на мой палец. Во сне я думал: это не сон. Это наша настоящая, украденная где-то там, наверху, жизнь.

И тут в дверь забарабанили. Громко, настойчиво, как молоток по крышке гроба.

Я проснулся. Сердце колотилось в груди, ещё полное призрачного счастья. Реальность навалилась всей своей свинцовой тяжестью: я лежал на диване в гостиной, в трёх шагах от ящика, где истлевала моя любовь.

Похороны прошли в туманной дымке. Время потеряло упругость, став вязким и липким. Слёз больше не было — только огромная, зияющая пустота посередине грудной клетки. Я перестал есть. Сон приходил только на крыльях алкогольного забытья. Бутылки копились у дивана, мои новые верные спутники. Они были единственным ключом, отпирающим дверь в небытие, хоть на пару часов.

Однажды ночью, когда мир плыл и расплывался, я побрёл на кухню. Движения были замедленными, как под водой. Налил очередную порцию огня. И поднося стакан к губам, увидел. В глубине кухни, в непроглядной тьме за столом, стояла фигура. Чёткий женский силуэт.

Я замер. Стакан застыл в воздухе. Это была Она. Её контуры казались сгустившейся тьмой, а в месте, где должны быть глаза, светились две тусклые, бледные точки, как у лесного зверя, пойманного фарой. Сердце вздрогнуло и замерло. Я рванулся вперёд, вмазался в косяк, нащупал выключатель…

Яркий свет вскрыл пустоту. Никого. «Допился, — прошипел в голове трезвый остаток разума. — Просто допился до чертиков». Но это знание не принесло облегчения. Напротив. В воздухе повисло что-то липкое и нехорошее.

Той ночью я снова не раздевался, лишь уставился в потолок. Свет выключил, но кожей чувствовал — я не один. И снова увидел. Она стояла в дальнем углу, там, где сходились тени. Лунный свет, пробиваясь сквозь штору, выхватывал клочок её свадебного платья, в котором похоронили и кусочек щеки. И тогда, сквозь алкогольный туман, до меня дошло: это НЕ ОНА.

Её лицо было неживой маской. Черты, знакомые до боли, были слегка смещены, искажены холодной, чуждой гримасой. Глаза — те самые зелёные озёра — были пусты, как у куклы из стекла. Меня затрясло. Я попытался крикнуть, но горло сжал ледяной обруч.

— Мы будем вместе, — прошептал голос. Это был её голос, но пропущенный сквозь сито земли и червей. В следующее мгновение на меня обрушился ледяной кошмар. Холодные, сильные пальцы впились в шею. Я бился, хрипел, царапал пустой воздух. Сознание поплыло, в ушах зазвенело. Рука, бьющаяся в конвульсиях, нащупала на тумбочке шнур настольной лампы. Я дёрнул.

Яркий свет хлопнул по сетчатке. Давящая тяжесть исчезла. Я, задыхаясь, обернулся. Она снова стояла на кухне, в тени, где свет не достигал её. Смотрела своими горящими глазами.

С той ночи я не притронулся к выпивке. Может, она и была тем шлюзом, что открывал эту дверь? Но ночи приходили неизменно. И Она — тоже. То просто стояла и наблюдала. То нашептывала своё: «Мы будем вместе». То снова бросалась, и я отбивался, включая свет в последний момент.

Через две недели я сдался. Пришёл в больницу. Выложил им всё — сны, тени, холодные пальцы на горле. Врачи кивали, делали записи. Потом объявили вердикт: тяжёлая реакция на утрату, психоз, депрессия. Мне нужна помощь психиатра. Я сошёл с ума.

Возможно. Но если это безумие, почему от неё пахнет могильной сыростью и почему в её пустых глазах я вижу не своё отражение, а ту самую тьму, что ждёт за порогом?

Сейчас я лежу в палате. В руке у меня маленький фонарик. Он — мой якорь, мой оберег, последний рубеж. Она стоит у кровати, недвижимая, и шепчет: «Мы будем вместе…»

Батарейка садится. Свет фонаря мерцает, делая её лицо пульсирующим кошмаром. Скоро станет темно. Совсем темно.

И тогда она заберёт меня.

11. Покойник пришёл за женой

Дверь скрипнула — тонко, как кошачий стон в пустом подвале. И вошла она. Девушка в красном платье, коротком, как последнее прощание. Движения её были легки и грациозны, а взгляд — задумчив и пуст, как окна заброшенного дома. В нём плавала тайна, и тайна эта пахла ментолом и ложью.

— Оксана… Это ты? — проскрипел сквозь тишину палаты голос Николая. Голос, похожий на звук сухой бумаги, которую медленно рвут.

Она молча кивнула, приблизилась и опустилась на стул. Взяла его руку — холодную, дрожащую, кожу, похожую на пергамент старинной проклятой книги. Её пальцы сжали её, и это прикосновение было похоже на объятия змеи.

— Как ты себя чувствуешь? — шёпот вырвался у неё, липкий и сладкий, как сироп.

Николай сделал глубокий вдох, втягивая воздух, который, казалось, уже не хотел заполнять его лёгкие.

— Плохо… Конец близок. Жаль, что не увижу нашего малыша… — голос оборвался кашлем, сухим и дробным, словно внутри у него ломались тонкие косточки.

Оксана приподняла бровь. Удивление на её лице было настолько идеальным, что становилось страшно.

— Какого малыша?

Николай попытался улыбнуться, и это получилось у него как у покойника на прощании.

— Но ведь ты сама сказала… что беременна…

— Правда? — её смешок прозвенел в тишине, словно упала и разбилась хрустальная безделушка. — Я солгала. Если бы не эта ложь, ты никогда не оставил бы мне всё. А я заслужила. Пять долгих лет я заботилась о тебе. Делала всё ради тебя.

— О чём ты… — он медленно повернул к ней слепые глаза, в которых плавало лишь мутное пятно былого света.

— Ты и правда думал, что я, такая молодая, такая красивая, могла полюбить такого, как ты? — Её смех зазвенел снова, высоко и истерично. — Ах, старый дурень! Всё было планом. Умным, красивым планом. А теперь слушай… — Она наклонилась так близко, что он почувствовал запах её духов и чего-то ещё… чего-то металлического и холодного, что пряталось под сладкой маской. — Маленький секрет. Если бы не я… ты бы ещё по жил. Но я устала ждать. Пришлось поторопить события.

Гнев поднялся в нём, как чёрная, густая лава. Он почувствовал, как дрожь бежит по его руке, и пальцы, похожие на обглоданные ветки, поползли к кнопке вызова. В его помутневшем сознании всплыло одно слово, простое и страшное: ТВАРЬ.

Она поймала его руку на полпути. Схватила и сжала с силой, которой он от неё не ждал.

— Тебе самому не надоело цепляться? — её голос шипел прямо в ухо, как пар из-под крышки котла. — Давай же, умри. Я похороню тебя красиво. Поплачу для людей. А потом улечу. В Дубай. Там меня ждёт другой. Так что не задерживай. Отправляйся в свой загробный мир.

— Не прощу… — выдохнул он, пытаясь вырваться, но силы ушли, как вода в песок. — Помогите! — крик сорвался хриплым, бессильным воплем и умер, не долетев даже до стен.

И тогда стресс, и яд её слов, и чёрный гнев — всё это сжалось в комок у него в груди. Комок раскалённый и живой. Он судорожно прижал ладонь к сердцу, пытаясь удержать его на месте, удержать жизнь. Из горла вырвался стон, низкий и глубокий, как звук из-под земли. Он почувствовал её. Смерть. Она стояла здесь уже давно, привлечённая сладким запахом предательства, и теперь наклонилась над ним, безликая и терпеливая.

— Я… заберу тебя с собой… дрянь… — просипел он, и слова повисли в воздухе, став пророчеством, заклинанием, последним проклятием.

Он замолчал. Наступила та самая тишина, которую она так ждала. Тишина, полная смысла.

Оксана смотрела на него с холодным, клиническим отвращением. Уголок её рта дрогнул, приняв форму чего-то, что лишь издалека напоминало улыбку. Только тогда, насладившись каждой секундой этой правильной, заслуженной тишины, она протянула руку и нажала кнопку.

Дверь распахнулась, ворвался свет, шаги, голоса. Медсёстра, врачи… Они бросились к нему, давили на грудь, суетились. Но было поздно. Николай уже ушёл. И он унёс с собой своё обещание.

Оксана стояла в стороне, прикрывая рот ладонью. Под ладонью таилась улыбка — не улыбка даже, а оскал, дикий и ликующий. Она сделала это. Получила своё.

Когда врачи развели руками и накрыли лицо Николая простынёю — тканью, белой и окончательной, — Оксана начала играть. Её глаза мгновенно наполнились водой, голос задрожал, превратившись в тоненький, разбитый инструмент.

— Сделайте же что-нибудь! — взмолилась она, и в голосе её запрыгали настоящие, выдрессированные всхлипы. — Пожалуйста!

Но когда главврач, человек с усталыми глазами цвета больничных стен, мягко сказал, что всё кончено, Оксану накрыло. Она вскрикнула — коротко, по-звериному — и вцепилась пальцами в волосы. Потом её тело согнулось, и наружу хлынули рыдания. Рыдания громкие, отточенные. Они звучали как настоящая боль. Такой хорошей актрисой она ещё никогда не была.

Шёпоток покатился по палатам, по посту медсестёр: «Как любила… А возраст-то… Ему шестьдесят один, ей — двадцать пять… Какая преданность… Какая потеря…».

На похоронах она продолжила спектакль. Принимала соболезнования, ловила на себе взгляды, полные жалости. Ей предлагали помощь, поддержку, деньги — и она, опустив влажные ресницы, лишь нежно поглаживала свой плоский, обтянутый чёрным шёлком живот. «Наш малыш… — шептала она, и голос её ломался. — Он будет знать, какого отца потерял…».

По другую сторону гроба, похожий на мрачную статую, стоял сын. Егор. Он ненавидел отца за испорченное детство, за мать, спившуюся от одиночества, но пришёл. Казалось, так надо.

Когда толпа стала редеть, он подошёл к ней. Подошёл близко, нарушая личное пространство, пахнущее дорогими похоронными духами.

— Ты правда думаешь, этот старый хитрый дьявол просто так отдаст тебе всё? — спросил Егор, и его голос был низок и спокоен, как скрип несмазанной двери в пустом доме. — Он никогда никого не любил. Только зелёные бумажки, которые пахли потом и кровью. Он и из могилы вылезет, если почует, что они уходят не туда.

Оксана приподняла на него глаза. На её губах играла та самая, едва уловимая улыбочка.

— Ты просто злишься, что всё теперь моё, — прошептала она.

Егор не моргнул. Его глаза были как два осколка льда.

— Я рад, что мне ничего не досталось. Не хочу прикасаться к этой грязи. Он вырвал эти деньги зубами. Заплатит за каждую копейку. За каждую слезу… за каждую сломанную жизнь. — Он сделал паузу, давая словам впитаться, как кислоте. — Он был не человек. Он был болезнью. И болезни свойственно возвращаться.

Она не знала его настоящего. Не знала Николая девяностых — того, кто ходил по краю и смотрел в пропасть, не моргнув. Того, чьи руки были не дрожащими и старческими, а твёрдыми и быстрыми. Жестокость выстроила ему крепость из денег, которая и защитила его от всех возмездий, кроме одного — того, что вошло в его жизнь в коротком красном платье и с ложью на алых губах.

Поздно вечером, когда отголоски похоронного дня растворились в темноте, Оксана лежала в ванне. Вода была почти обжигающе горяча, пар клубился над ней, как дым над жертвенником. В одной руке — бокал тёмного вина, в другой — телефон, прижатый к уху.

Голос в трубке был мужским, молодым, тёплым. Голос будущего. Они строили планы — воздушные, роскошные, дубайские. Говорили о счетах, инвестициях, бесконечном солнце. Её собственный смех звенел в кафеле, искренний и пьяный от победы.

Первая бутылка опустела легко, как и вторая. Музыка гремела из соседней комнаты — тяжёлый, навязчивый бит, от которого дрожала вода в ванне. Она вышла, завернувшись в простыню, пошла, покачиваясь, на кухню. Мир плыл, искрился, был прекрасен и принадлежал ей.

Она танцевала. Дико, с зажмуренными глазами, под рёв гитар, вытряхивая из себя последние призраки больницы, старческого запаха, притворных слёз. Она была свободна. Счастлива.

Но внезапно всё изменилось.

Свет в трёхэтажной каменной громаде погас — не мигнув, не моргнув, а разом, словно кто-то перерезал горло самому солнцу. Тишина, наступившая следом, была густой и тяжёлой, как вода в затопленной шахте. Оксана замерла. Потом её пальцы, холодные и пьяно-непослушные, нашарили телефон. Голубоватый свет фонаря вырвал из мрака клочья комнаты — искажённые, ненастоящие.

Она вышла в коридор. Остановившись у верхней ступени парадной лестницы, она крикнула в чёрную пасть первого этажа, и голос её прозвучал тоньше и слабее, чем она хотела:

— Эй! Прислуга! Что за чертовщина со светом?!

Из глубины темноты, снизу, донёсся ответ. Мужской голос. Спокойный, почти ленивый.

— Сейчас всё исправим.

Она вошла к комнату и захлопнула дверь, чувствуя себя хозяйкой этого мрака, королевой тёмного замка. Налила ещё бокал, осушила его одним долгим глотком. Алкоголь разжёг в животе маленькое, уютное пламя. Но тут же её кожу обдало холодом — не от страха, а настоящим, сырым холодом, будто кто-то распахнул окно в промозглую ночь. Она накинула бархатный халат, и его призрачная мягкость на секунду успокоила нервы, создала иллюзию защиты.

И тут она услышала шаги. Они поднимались по лестнице. Медленно. Твёрдо. Не торопясь. Не семенящие шаги служанки и не тяжёлый топот охранника. Это были его шаги.

— Ну что там?! — крикнула она, и в её голосе уже не было королевских ноток, только металлическая дрожь.

Она рванулась к двери, повернула ручку и распахнула её.

Бокал выскользнул из онемевших пальцев и разбился о паркет с хрустальным воплем. Луч фонаря, дрожа, упёрся в фигуру в проёме.

Николай.

Он стоял прямо перед ней. На нём был тот самый синий пиджак, в котором его опустили в землю. Лицо его освещалось холодным светом экрана, и на этом лице играла улыбка. Не добрая, не злая — просто уверенная. Уверенная, как у человека, который только что выиграл величайшее в своей жизни пари.

Оксана захлопнула дверь. Отступила, споткнулась о край кровати и рухнула на неё. Взгляд её был прикован к дверной ручке. Она дрогнула. Покрутилась из стороны в сторону. А потом начала проворачиваться. Медленно, с противным скрипом. Полный оборот. Ещё один. Быстрее. И дверь, со стоном, отворилась.

В проёме стоял он. Но это был уже не уверенный в себе призрак. Его лицо исказила гримаса первобытной, чистой злобы. Глаза горели, как тлеющие угли.

— Я говорил, что вернусь за тобой…

Она не успела вскрикнуть. Холодные, сильные руки, пахнущие сырой землёй и формалином, схватили её за горло. Холод проник сквозь кожу, прямо в кости. Он пригвоздил её к постели и начал смеяться. Смех был громким, раскатистым, безумным — и абсолютно безрадостным. Это был звук самой пустоты.

Оксана молотила руками по воздуху, цеплялась за его пиджак, чувствуя под пальцами шершавую ткань и холодную, мёртвую плоть под ней. Но силы, покинувшие Николая при жизни, теперь, казалось, вернулись к нему в двойном размере. Она не могла даже повернуть голову.

А потом… руки разжались. Давление исчезло. Фигура над ней начала терять чёткость, расплываться, как рисунок на мокром стекле.

— Увидимся в аду… — прошипел голос, уже почти лишённый тембра, и Николай растворился, будто его и не было.

Оксана лежала, судорожно хватая ртом воздух и кашляя. Горло горело. В голове, сквозь панический туман, пронеслись обрывки воспоминаний. Их встреча. Ресторан. Частный самолёт. План, такой красивый и безотказный. Искусственное оплодотворение… Подкупленные врачи… Тест с двумя полосками, купленный в аптеке за углом… Она была так умна. Так хитра.

Внезапно с натужным гудением зажёгся свет. Оксана поднялась, пошатываясь. Ей нужно было бежать. Сейчас же. Навсегда покинуть этот проклятый дом.

Она вышла в коридор. Навстречу ей, тяжело ступая, поднимался охранник — крупный мужчина в чёрной форме.

— Почему так долго?! — закричала она ему, голос сорвался на визг. — Вы где были?!

Но он прошёл мимо. Сквозь неё. Не повернув головы. Он подошёл к двери её комнаты, которая была приоткрыта, и постучал.

— С вами всё в порядке? — спросил он, прислушиваясь к тишине за дверью.

Легкая истерика подступила к её горлу.

—Я… я тут! Позади тебя! Идиот!

Охранник вздохнул, ещё раз спросил и, не дождавшись ответа, осторожно толкнул дверь.

Оксана увидела комнату. Увидела свою кровать. И на ней — себя.

Её собственное тело лежало на бархатном покрывале. Голова была запрокинута, глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок с немым ужасом. На шее, на бледной коже, отчётливо проступали тёмные, синеватые отпечатки пальцев. Руки безвольно свисали с края.

Оксана вскрикнула — беззвучно. И бросилась в комнату, к своему телу. Упала перед ним на колени, пытаясь трясущимися руками коснуться собственного лица. Пальцы прошли сквозь щёку, не встретив сопротивления. Только ледяной холод.

— Нам пора, — раздался спокойный, не терпящий возражений голос за её спиной.

Она обернулась. В дверном проёме стоял худой мужчина в безупречном чёрном костюме. Лица его почти не было видно в тени, только бесконечно печальные и бесконечно старые глаза. Он протянул руку в чёрной перчатке и положил её ей на плечо.

Прикосновение было не холодным и не горячим. Оно было окончательным.

И мир перевернулся, сжался, взорвался огнём и воем.

Они оказались в месте, где воздух был густым от смрада и отчаяния, а свет — кроваво-багровым. Крики, нечеловеческие, разрывающие душу, висели в нём, как тяжёлые плоды на ветвях страдания. И среди этого хаоса стоял Николай. Он смотрел на неё — на новоприбывшую, потерянную и ужасающуюся. И медленно, широко, по-настоящему улыбнулся. В его смехе теперь звучала неподдельная, глубокая радость. Радость от того, что обещание, данное в больничной палате, наконец-то исполнено.

12. Охранник

Егор сжимал фонарь в правой руке, будто это был не просто инструмент, а единственный талисман против всего, что притаилось в этой слепой темноте. Левая рука нащупала дубинку на поясе – холодный, знакомый комфорт полицейской резины. За спиной с финальным щелчком захлопнулась дверь поста, звук, похожий на щелчок затвора, запирающего тебя в ловушке.

Каждый его шаг по бетону отдавался глухим, предательским эхом. Свет фонаря, жидкий и жёлтый, резал черноту впереди, выхватывая из небытия ступеньки, ведущие вниз, в брюхо торгового комплекса. Он вглядывался так, что глаза начинали слезиться, пытаясь разглядеть движение в той непроглядной гуще под лестницей.

«Показалось?» – прошипел в его голове голос, похожий на его собственный, но тонкий, испуганный.

Он снова провел лучом по тем же квадратам пола, по тем же теневым закуткам. Ничего. Вернулся.

Его кабинет – комнатушка в три на три – встретила его знакомым запахом пыли, старой проводки и тихого, непрекращающегося страха. Старый стол, уставленный мерцающими мониторами. Компьютер, гудящий в углу, как больное животное. Стул, скрипящий в такт сердцебиению. Здесь был его мир.

Он уставился в экраны, в эти окна в другую реальность – чёрно-белую, беззвучную, мёртвую. И вот, среди статичных картинок пустых коридоров и запертых магазинов, оно случилось. На камере первого этажа что-то качнулось. Не фигура даже, а её отрицание – чёрный, плотный силуэт, проползший через поле зрения без единого звука. Тень, отброшенная ничем.

«Кто-то внутри», – напрягся Егор, и слова повисли в тихом воздухе, став фактом.

Приказ был железным: сидеть, смотреть, не высовываться. Слова начальника, Борисыча, звенели в ушах: «Камеры – твои глаза. Всё остальное – шумы. Тени. Забудь». Но разве можно забыть холодный комок в животе? Инстинкт, кричащий «опасность» на языке, древнее слов?

Он встал. Стул завизжал.

«Всё равно пойду. Потом, если что-то украдут… отвечать мне», – сказал он вслух, и голос прозвучал чуждо, как будто кто-то другой говорил его ртом.

Он только вернулся из армии, только устроился охранником. Нужно держаться на этом месте. А сейчас его задача, задержать нарушителя – может, даже премию дадут… Хотя какая премия. Мысли метались, пытаясь зацепиться за что-то нормальное, пока он спускался вниз.

Света не было. Вообще. Только его фонарь и тусклое пятно его поста за спиной. Новое здание, после пожара, новая мебель – а света нет. Борисыч бурчал что-то про «проводку».

— Приём! — Голос в рации вырвался так внезапно, что Егор дёрнулся, и фонарь едва не выскользнул из потной ладони. Это был Генка, второй охранник, у входа. — Ну что, салага, клевать носом начал?

— Видел движение на первом. Иду проверить.

— Назад! – рявкнул Генка, и от его голоса зазвенело в ушах. – Ты что, дебил? Я на входе! Ни одна мышь не проскочит!

Рация вдруг захрипела, завыла, как побитая собака, и взорвалась какофонией шипящего белого шума. Потом тишина. Мёртвый эфир.

«Как будто внутрь только через дверь попасть можно», – пробормотал Егор, но речь застряла у него в горле.

Он упёрся взглядом в конец лестницы. Там, в пятне его света, стояла фигура. Мужчина. Чёрный. Нет. Не чёрный. Он понял это, когда сделал шаг вниз, и луч дрогнул. Это не одежда была чёрной. Это был слой чего-то. Сажи. Пепла. Он будто стоял в самом эпицентре огня, который выжег всё, кроме него самого. И от него тянуло не теплом, а леденящим, могильным холодом.

Инстинкт заставил Егора отшатнуться назад. И тут он ощутил. Присутствие. Прямо за спиной. Дыхание, которого не было слышно, но его можно было чувствовать кожей на шее. Оборачиваться не хотелось. Ужас, липкий и сладкий, сковал позвонки.

А потом за его спиной, прямо у уха, звонко и чётко, прозвучал детский голосок:

— Поиграй со мной!

У Егора перехватило дыхание. Мысли, обрывки, паника: Откуда ребёнок? Кто этот человек внизу? Что происходит?

Разум, его армейский разум, отказывался верить. Но тело верило. Тело знало. Оно уже цепенело, слушая тихий, шелестящий звук приближающихся шагов – и спереди, где стоял обугленный человек, и сзади, где ждал невидимый ребёнок. Ловушка захлопнулась. И ночь только началась.

Егор застыл на месте, отсчитывая удары сердца — раз, два, три — пока массивные двери торгового центра наконец не разъехались, выпустив наружу не свет, а нечто вроде бледной, больной дымки. Из этой дымки вышел его напарник. Он не посмотрел на обугленную фигуру у лестницы, прошёл мимо, словно там была лишь пустота, сквозняк. Подошёл к Егору, бросил короткую, ничего не значащую ухмылку, хлопнул по плечу, а потом обнял — крепко, по-братски, как давно потерянного сослуживца, — и повёл наверх. И тут Егор краем глаза уловил движение внизу. Девочка. Лет семи. Её кожа была покрыта тем же чёрным, потрескавшимся налётом, что и у мужчины.

— Не смотри, — прошипел напарник прямо в ухо, и его дыхание пахло мятной жвачкой. — Притворяйся, что не видишь. Иначе... ну, ты понял.

Когда они вернулись в кабинет, Егор схватился за грудь, будто его сердце пыталось вырваться наружу через рёбра.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — выдавил он, и голос его был хриплым, разбитым.

Напарник тяжело опустился на стул, создав паузу, такую густую, что её можно было резать ножом.

—Тебе не объяснили суть дела, да? — спросил он наконец. — Это не объект. Это ловушка. Каждое твоё решение здесь — как ход по минному полю в кромешной тьме. Сюда берут таких, как я. У меня нет ни семьи, ни друзей. Никто не придёт с вопросами, если я... исчезну.

— Что ты хочешь сказать? — Егор пристально вгляделся в его лицо, ища хоть намёк на шутку, но находил только усталую пустоту.

— Пожар. Год назад. Люди горели, как свечи. Бежали, давили друг друга, задыхались. Здание отстроили заново. А потом... начали пропадать охранники. На плёнках с камер оставались только... чёрные силуэты. Как будто сама тьма их забирала.

— Если бы я знал, я бы ни за что...

— Знаю, — перебил напарник, снизив голос до едва слышного шелеста. — Потом сюда нагрянули учёные. Исследуют. Называют их «теневыми аномалиями» или как-то так. Души ли это, энергия ли — им всем плевать. Они смотрят наши кадры, как кино, ищут закономерности. А мы — подопытные кролики в этой лаборатории.

— Я завтра же уволюсь! — выпалил Егор, и холодная струйка пота скатилась по его позвоночнику.

— Не торопись, — покачал головой напарник. — Те, кто увольнялся, исчезали. Навсегда. Начальству не нужны лишние голоса. Просто делай вид, что работаешь. Не выходи ночью. Платят хорошо. Ну всё, мне пора.

— Постой! Может, поменяемся? Я — на улицу, ты — сюда?

Напарник горько усмехнулся.

— Там, снаружи, ничуть не лучше. Там те, кто погиб в давке. Они... толпятся. Моя задача — не пускать их внутрь.

— Поэтому ты так плотно закрываешь дверь?

— Поэтому. Рассвет скоро, — он поднялся, пошёл к выходу. На пороге обернулся. — Запрись. И не выходи, пока не взойдёт солнце.

Егор запер дверь и прилип к монитору. Он видел, как напарник осторожно спускается, луч его фонаря прыгал по ступеням. Тени вокруг шевелились, тянулись к нему, словно желая прикоснуться. Он шёл медленно, слишком медленно, глядя под ноги.

Он дошёл до дверей, потянул на себя... и замер.

В проёме, плотной, недвижимой стеной, стояли Они. Фигуры, лишённые черт, просто сгустки мрака. Напарник попытался захлопнуть дверь, но одна из тени сделала шаг вперёд. Быстрый, как удар змеи. Она наклонилась, и её бесформенные очертания вдруг обрели чёткость — длинные пальцы, похожие на костлявые ветви, обхватили голову охранника.

Изо рта напарника вырвалось белое сияние — призрачное, фосфоресцирующее облачко, — и он рухнул на пол, словно пустой мешок. Тени хлынули внутрь. Он увидел их. И этого оказалось достаточно.

Когда первые лучи солнца, бледные и безжизненные, коснулись пола первого этажа, Егор спустился вниз. Тело лежало у двери. Оно было... высушенным. Кожа, обтянувшая череп, напоминала старый пергамент. Ни капли влаги, ни грамма жизни. Из него выпили всё.

Он набрал номер из памятки. Приехал белый фургон без опознавательных знаков. Люди в защитных костюмах, без лиц, убрали тело. Через пять минут зазвонил его телефон.

— Теперь они внутри, — сказал металлический, лишённый интонации голос. — Риски возросли. Ваш оклад удваивается. Деньги вашего коллеги будут переведены вам. Надеюсь, мы не получим ваше заявление об уходе? Контракт, как вы помните, рассчитан на год. Только по его истечении вы сможете уволиться.

Последние слова прозвучали не как пожелание, а как приговор.

Егор остался. Работа превратилась в заключение. Пост — в камеру. Выход — в смертный приговор. И каждую ночь теперь, тихо, настойчиво, сквозь толщу двери до него доносился шёпот — десятки, сотни голосов, сливающихся в один ледяной поток:

«Впусти нас. Открой. Мы знаем, ты там. Мы найдём тебя.»

Они не могли войти. Пока. Ему оставалось только одно — сидеть в своей консервной банке, смотреть на мерцающие мониторы и надеяться, что этот год когда-нибудь кончится. Но где-то в глубине души, в том месте, где живёт настоящий страх, уже шевелилась чёрная, липкая мысль: а что, если однажды они проберутся к нему?

13. Вылез из могилы, чтобы отомстить

— Умоляю, не делайте этого! — голос Николая, заточённого в яме со связанными руками и ногами, сорвался на отчаянный визг. — Я верну всё! До последней копейки! Отдам даже больше! Только, умоляю, отпустите!

— Заткнись! — прогремел над ямой голос высокого мужчины со шрамом во всю лысую голову. — Твоя жена нам всё вернёт. Будет в барделе работать, пока весь долг за тебя не отдаст. А она его не отработает! — он громко и грубо рассмеялся.

— Лучше бы сразу сказал, куда ты её припрятал, — вступил второй, худощавый, с хитрым взглядом. — Хотя… Мы и без тебя её найдём.

Они взяли лопаты, и первая комья земли тяжело грохнулась на грудь Николаю. Он закричал, умолял остановиться, но, понимая, что смерть уже неизбежна, внезапно перешёл на хриплое проклятие. — Я душу дьяволу продам, но до вас доберусь! Будьте вы прокляты! Убийцы!..

Грязная, сырая земля набилась ему в рот, и крик захлебнулся. Николай закашлялся, пытаясь выплюнуть её, но глина склеила горло, и он начал задыхаться.

Спустя полчаса бандиты потоптались по могиле, закидали её ветками, и направились к машине.

— И где нам эту жену искать? — спросил Хитрый.

— Он как-то про дачу болтал. Заглянем туда, — буркнул Лысый. — Но сначала в бар. Пропустим по кружке и с рассветом двинем.

— А если её там нет?

— Тогда по родне и друзьям начнём шарить. Всё равно выкурим.

В баре они заказали пиво. Выпили, заказали ещё. Просидели так несколько часов, и лишь с первыми лучами солнца поехали до дачного посёлка.

— Ну и какой дом? — поинтересовался Хитрый.

— Без понятия, — отрезал Лысый. — Будем стучаться в каждую дверь, у соседей спрашивать…

Большинство домов стояли наглухо запертыми, в других жили старики, и лишь в одном, на отшибе у леса, оказалась молодая семья. К калитке вышел парень. Бандиты стали расспрашивать про Николая. Тот, оценив их взглядом, буркнул, что не знает такого. Но когда Лысый молча достал и показал пистолет, парень тут же ткнул пальцем в сторону соседнего дома.

— Если соврал — вернёмся, — пригрозил Лысый. — И даже не думай в полицию звонить. Пока они сюда приедут, ты, твоя жёнка и ребёнок, — он зловеще посмотрел на окно, — уже в земле будете гнить.

Парня будто подкосило, его лицо исказилось от страха, и он едва заметно задрожал.

— А теперь вали отсюда и телевизор погромче включи, — приказал Хитрый.

Они подошли к калитке. Та была заперта. Обойдя участок, они перелезли через забор и крадучись подобрались к окну. В гостиной, в кресле, сидела и смотрела телевизор жена Николая.

— Так, — бросил Лысый напарнику. — Иди к двери и тихонько с ней «поговори». Как будешь готов — зови.

Тот кивнул и растворился в темноте. Лысый остался под окном. Не прошло и двух минут, как Хитрый подозвал его.

Лысый вломился в дом как к себе домой. Пнул дверь, с силой распахнул её и вошёл в гостиную. Елена вжалась в кресло, глаза полные ужаса.

— Кто вы? Что вам нужно? — выкрикнула она, инстинктивно потянувшись к телефону.

— Даже не думай! — рыкнул Лысый, наставляя на неё ствол.

— Будешь долги своего милого мужа отрабатывать, — облизнулся Хитрый, поедая глазами её короткий розовый халатик.

— Хватит глазами стрелять, ещё наглядишься, — огрызнулся Лысый. — Сходи к машине, принеси выпивку. Всё равно средь бела дня её не повезём. А она, — он посмотрел на Елену, — пусть пока закуску нам приготовит.

Хитрый вышел, а женщина, почти не помня себя от страха, стала лихорадочно доставать из холодильника всё, что было. Она машинально резала овощи, в голове молнией проносились планы побега. И когда Лысый подошёл сзади, схватил за талию, она с отчаянной решимостью рванулась и замахнулась ножом.

Но ничего не вышло. Он ловко поймал её руку, выкручивая пальцы.

— Ах ты, дрянь! — прохрипел он и ударил её по лицу.

От сильного удара Елена потеряла равновесие и рухнула на пол, больно ударившись головой.

— Ещё одна такая выходка, и отправишься следом за мужем, в земле червей кормить!

Елена рыдала беззвучно, сдавленные всхлипывания разрывали ей горло. Лысый схватил её и с силой поднял. Подавив слёзы, она механически продолжила нарезать закуски. Когда всё было готово, она отнесла закуски в гостиную и по приказу, вся сжавшись, села в кресло, словно пытаясь стать незаметной.

Когда вернулся Хитрый, они устроились за столом. Леденящие душу разговоры о её будущем в барделе, о цене, которую с неё будут брать, повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым смрадом. Елена понимала: если никто не придёт на помощь, её жизнь превратится в кромешный ад. Но этот ад начался гораздо раньше, чем она могла предположить.

Едва осушив очередную рюмку, Хитрый уже не мог сдерживать низменный инстинкт. С пьяным хриплым смехом он схватил её за халат и потащил в спальню…

***

С наступлением ночи, когда лес поглотила густая, почти осязаемая тьма, на небе повисла огромная кровавая луна. В её багровом свете на свежей могиле зашевелилась земля. Вверх рванулась бледная, испачканная глиной рука, затем вторая. На поверхность с хрипом выбрался Николай. Его мутные, белесые глаза, лишённые жизни, уставились на луну. Он выполз, отряхнулся от налипшей земли и, пошатываясь, словно пьяный, побрёл в сторону своей дачи.

— Не позволю… — хрипел он.

Добрался он глубокой ночью. Увидев у калитки чёрный внедорожник, он издал низкий, протяжный рык, больше похожий на скрежет земли на гробовой крышке. Ворота с грохотом поддались под его напором. Он уже подходил к двери, когда та распахнулась, и на пороге, пошатываясь, появился Хитрый. Тот, пьяный и бестолковый, едва держался на ногах, пока не наткнулся на неподвижную грудь.

Хитрый медленно поднял взгляд. В глазах двоилось, но он узнал Николая. Ужас сковал его на мгновение, рот раскрылся для крика, но было поздно. Одна рука Николая схватила его за нижнюю челюсть, другая — за верхнюю. Раздался ужасный, влажный хруст, и нижняя челюсть с отвратительным хлопком отделилась и безвольно повисла на коже. Хитрый рухнул, а Николай, подняв с земли тяжелый лом, обрушил его на голову убийцы.

Переступив через тело, Николай вошёл в дом. В гостиной его глазам предстала картина: Елена лежала на полу в полусознательном состоянии, а над ней, развалившись в кресле, сидел Лысый. Из груди Николая вырвался новый, ещё более страшный рёв. Лысый обернулся, и его лицо исказилось чистым, животным непониманием.

— Мы же тебя похоронили? — выдавил он, пытаясь вскочить.

Но не успел. Чудовищная сила мёртвой руки встретила его ударом в лицо. Бугай упал с кресла, скуля от боли и выплевывая на ковёр осколки зубов.

Николай подошёл к столу, взял почти полную бутылку водки, разбил её о край стола и с осколком, двинулся к Лысому. Он поднял его одной рукой и со всей яростью вонзил острое горлышко ему в шею. Стекло, из которого ещё недавно лилась водка, мгновенно окрасилось в алый цвет, и на ковёр хлынула тёмная струя.

Отбросив бездыханное тело, Николай подошёл к жене. Осторожно, почти невесомо, он поднял её, перенёс на диван и укрыл покрывалом.

— Я пришёл… — прошептал он, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая нежность.

Елена приоткрыла заплаканные глаза. Увидев мужа, она обняла его, прижалась к холодной груди.

— Ты живой! — выдохнула она, цепляясь за последнюю надежду.

— Прости, но это не так, — его голос звучал отчуждённо, будто доносясь из глубокой пещеры. — Мне пора уходить.

Его пальцы начали осыпаться, кожа трескалась, обнажая влажную землю вместо плоти.

— Забери меня с собой! — взмолилась она, вцепившись в него. — Я не смогу жить после всего, что они со мной сделали!

— Не могу. Прощай…

Едва он договорил, как его тело рухнуло и рассыпалось.

Елена несколько секунд смотрела на это в ступоре. Затем её взгляд упал на тело Лысого. Медленно она подползла к нему, с трудом вытащила из-за пояса пистолет… Следующее мгновение разорвал оглушительный выстрел, который навсегда поглотила ночная тишина.

14. Призрак разрушил семью

— Почему ты не хочешь детей? — голос Лены прорезал тишину. Каждое слово повисло в воздухе, оставляя после себя едва уловимую дрожь. Она стояла у окна, слегка ссутулившись, и казалась особенно хрупкой на фоне серого, бесконечного городского пейзажа за стеклом.

Олег, до этого момента спокойно сидевший на кровати, резко вскочил, будто его выдернули из тёплого плена обыденности.

— Какие дети?! Мы ведь только месяц как поженились! Мне через неделю исполняется двадцать три! Жизнь только начинается! Ещё рано! — Он широко развёл руками, точно пытаясь обнять собой всё время, что лежало перед ними — бесконечное и полное возможностей.

Их свадьба была словно сказка, сочинённая для экранов кино: пышные наряды, море гостей, цветы, музыка, тосты, смех. Родители были счастливы, друзья — восхищены. А чтобы день стал безупречным, они пошли на жертвы — взяли кредит. Молодые тогда искренне верили, что деньги, подаренные гостями, помогут хотя бы частично покрыть его. Но вместо купюр в свадебную корзинку попадали утюги, наборы посуды и даже мебель — вещи, которые должны были стать началом семейной жизни.

Сначала разочарование было горьким. Они ютились в крохотной комнате общежития, где даже один стул чувствовал себя чужим. А тут — целый гарнитур да ещё и столовые приборы в придачу. Но судьба, словно играя с ними, преподнесла неожиданный подарок от родителей — ключи от квартиры. Не в самом центре, правда, а на окраине города. Но это была их собственная крыша над головой — начало взрослой и семейной жизни.

— Просто признайся, что ты боишься ответственности! — голос Лены дрогнул, как струна перед разрывом. Она скрестила руки на груди, будто пытаясь удержать внутри себя весь напряжённый ком эмоций, который с каждой секундой становился всё тяжелее.

— Конечно, я её боюсь! — выпалил Олег, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто раздражение — страх, настоящий и глубокий. Его лицо стало жёстче, будто окаменело. — Какие дети? Мы сами еле сводим концы с концами! Сначала надо на ноги встать, понимаешь? Или ты хочешь, чтобы мы голыми ходили, а ребёнка кормили воздухом?

— Тогда ищи хорошую работу! — не сдалась Лена. — Развивайся, стремись к большему! Мы же семья, Олег! Нужно думать о будущем!

— Это ты мне про работу говоришь? — его голос взлетел вверх, превратившись почти в крик. В этот момент чашка, стоявшая на подоконнике, со звоном упала и разбилась вдребезги, но ни один из них даже не посмотрел на неё. Мир сузился до этих стен, до их противостояния. — Я работаю! Я каждый день выхожу — зарабатываю деньги, в отличие от тебя!

— Я тоже работаю! — перебила она.

— Да ну? Маникюр — это не работа, — процедил Олег, понизив голос, но каждое его слово теперь было острым, как ледяная игла. На лице мелькнула едва уловимая усмешка — та самая, которая ранит сильнее, чем крик.

Эти слова стали последней каплей. Лена взорвалась. Её крик ударил в стены, отразился, смешался с голосом Олега — и вот уже по всем этажам подъезда катятся раскаты семейной бури. Соседи невольно замерли, прислушиваясь к новым жильцам.

Их ссора не рассеялась в воздухе даже после того, как последние слова были сказаны. Она повисла над квартирой тяжёлой грозовой тучей. Олег, не проронив ни слова, ушёл на кухню, будто там можно было спрятаться от всего мира. Он опустился за стол и уткнулся в бездонную глубину экрана телефона.

Лена скрылась в ванной — словно в своём последнем убежище. Там, под горячими струями душа, её слёзы смешались с каплями воды, а напряжение, хоть немного, начало отступать. Когда она вышла, завернувшись лишь в мягкий халат, в зеркале отразилось лицо, искажённое злостью.

Она пошла к Олегу. Он всё так же сидел на кухне, ссутулившись, словно весь груз их разговора лег ему на плечи.

— Давай больше не будем ругаться, — прошептала Лена, обнимая его сзади и прижимаясь щекой к его плечу.

— Давай, — ответил он почти шёпотом. — Я найду нормальную работу, где платят больше. И тогда… тогда поговорим о детях.

Но Лена, будто не услышав этих слов или не желая их слышать, взяла его за руку и потянула за собой. Хотела закрепить перемирие, вернуть себе ощущение единства, забыть ссору, боль и тревогу. Однако Олег слишком хорошо понимал её намерения. И он сделал всё возможное, чтобы предотвратить её беременность.

Этот жест стал искрой. Новое противостояние вспыхнуло между ними с такой яростью, что превзошло предыдущее. Слова снова стали оружием, голоса — ударом грома. И дом снова наполнился болью.

Ночь опустилась на город тяжёлым покрывалом. Супруги спали спиной друг к другу — не как муж и жена, а как чужие люди. Внезапно дверь ванной с тихим стоном приоткрылась. В темноте кто-то медленно и осторожно, будто боясь спугнуть тишину, зашагал по коридору. Шаги были едва слышны, но именно своей крадущейся бесшумностью они внушали тревогу.

Лена сквозь сон ощутила лёгкое прикосновение к щеке. Холодное и в то же время мокрое. Она открыла глаза, но никого не увидела — лишь темнота окружала её. Однако рука снова коснулась её лица. Окончательно проснувшись, Лена пнула ногой Олега.

— Что случилось? — сонно пробормотал он.

— Не приставай ко мне! Я всё ещё злюсь, — огрызнулась Лена, стараясь совладать с дрожью в теле.

— Да я вообще спал, пока ты меня не разбудила, — ответил он, потирая ушибленное место.

В этот момент Лена включила ночник. Мягкий свет залил угол комнаты, и тогда она замерла. Перед ней стояла девушка. Её чёрные, бездонные глаза казались пустыми колодцами, в которых давным-давно угас свет жизни. По бледным губам скользила странная улыбка, обнажающая все тридцать два зуба. Платье на ней было серым и мокрым, будто она только что выползла из глубокой реки.

Из её полуоткрытого рта капала вода. Тихо, размеренно. Кап… кап…

Ужас сжал сердце Лены ледяными пальцами. Она закричала — пронзительно, до боли в ушах. Олег резко сел на кровати, и его лицо исказилось от страха.

— Ты… — прошептала призрачная девушка, обращаясь к нему, и прежде чем кто-либо успел понять смысл её слов, она исчезла, будто растворилась в воздухе.

Тишина. Испуганные взгляды. Затем — снова движение. Прямо над Олегом возникло призрачное тело. Девушка сжимала в руке нож, остриё которого блеснуло в свете ночника.

— Ты её недостоин, — прошипела она, и в следующее мгновение лезвие со свистом опустилось вниз.

Олег даже не успел закричать. Только расширившиеся глаза и судорожный вдох. Удар. Грудь его взорвалась болью и кровью, превратившись в алый фонтан, который окрасил простыни, стену и лицо Лены.

Крик Лены разорвал ночную тишину. Она выскочила из постели, охваченная паникой, и, не помня себя, выбежала на лестничную площадку. Дрожащими руками она забарабанила в дверь соседей, и, наконец, когда дверь отворилась, на неё смотрел сонный старик.

— Позвоните в полицию! — закричала она, её голос срывался от ужаса. — Моего мужа… там женщина… она его убивает!

Старик вызвал полицию и вместе с Леной вошёл в квартиру. В комнате царила жуткая картина: Олег лежал на кровати — бледный, бездыханный. Рядом, на полу, валялся окровавленный нож. Всё вокруг было залито алым. Комната была пуста — кроме них, внутри не было никого.

Лена бросилась к мужу, лихорадочно прижимая руки к его груди, словно могла остановить время и кровь. Но жизнь уже покинула его тело. Старик сразу же вышел и прислонился к двери. Его взгляд был красноречивее слов — он видел в Лене убийцу.

— Он тебя недостоин… — раздался шёпот, от которого мурашки пробежали по коже. Лена резко обернулась.

Та самая девушка стояла перед ней. Её мокрое платье капало, глаза горели безумием, а улыбка была слишком широкой, чтобы принадлежать человеку.

— Он кричал на тебя, — прошептала она. — Однажды он ударил бы тебя. А потом убил. Я спасла тебя, — добавила она и, будто дым, исчезла в воздухе.

Когда прибыли полицейские, старик рассказал свою версию событий. Голос его дрожал, но смысл был предельно ясен: Лена убила мужа. Женщину увели — сопротивляющуюся, кричащую, что она невиновна, что это не она.

Соседи, разбуженные шумом, вышли из квартир, с любопытством наблюдая за происходящим. Кто-то судачил, кто-то осуждающе качал головой.

— А я ей верю, — неожиданно произнесла пожилая женщина, глядя вслед Лене.

— Почему? — спросила молодая соседка.

— Потому что тут давно живёт призрак. Она первая, кого убили в этой квартире, и с тех пор не даёт покоя мужчинам. Во всех видит зло. Именно поэтому хозяин пытается продать эту квартиру по смешной цене — хочет избавиться от неё, только ничего у него не получается.

— Чушь всё это, — фыркнула соседка. — Мы же все слышали их ссоры. Нервы сдали — вот и зарезала. Такие всегда кажутся милыми, пока не взорвутся, — закончила она и скрылась в своей квартире.

Бабушка уже собиралась уйти, как вдруг замерла. Прямо перед ней, в полумраке лестничной клетки, стояла девушка. Она смотрела на старуху и улыбалась. В её глазах читалось: «Я спасла Лену».

Но бабушка знала правду. Это было совсем не так. И если бы не вмешательство призрака, Лена бы не оказалась на пути в новую жизнь, где вместо стен — решётки.

15. Погреб

Вот оно, мое гнёздышко. Двухэтажный дом за городом. Лес обнимает его со всех сторон, как мне и нравится. Спасибо деду. Хотя лучше бы он прожил дольше. Но мы не вечны, правда?

Я стою на участке и смотрю на дом. Стёкла окон – словно мутные, недобрые глаза. Это жутковатое чувство ползет по спине ледяной каплей пота. И от этого он еще привлекательнее. В правой руке – чемодан. Весь мой мир. Остальное куплю. Если придется.

Вещей у меня всегда кот наплакал. Никогда не задерживался. Съемные квартиры, пропахшие чужими жизнями и отчаяньем. А теперь – свой угол. Дед меня вырастил. Родители… Родители просто спились и умерли. Да и черт с ними. Я даже лиц их не помню. Только запах перегара.

Деревья шелестят над головой, будто перешептываются. Зимой тут, наверное, будет, как в той детской книжке, которую я ненавидел – красиво и мертво. Слева баня, почерневшая от времени. Справа – сарай, его дверь скрипит на ветру. Больше ничего и не нужно.

Подхожу к двери. Ставлю чемодан. Иду за дом. Там – огород, который дед запустил. Сорняки по пояс, будто земля пытается все скрыть. А дальше – только лес. Соседний дом в пятидесяти метрах, но его не видно. Будто его и нет.

Возвращаюсь. Ключ холодный и неудобный в пальцах. Сую в скважину. Раздается сухой, костлявый хруст, затем щелчок – громкий, как выстрел. Толкаю дверь. Темнота внутри густая, плотная, несмотря на день. Вхожу. Щелкаю выключателем. Свет желтый, больной, бьет по глазам. Пахнет пылью, затхлостью.

Из прихожей – направо, в гостиную. Бросаю чемодан на пол, поднимается облако пыли. Она впивается в легкие. Слева – кухня. Там же дверь в ванную комнату. Лестница на второй этаж скрипит под ногой, словно жалуется. Две комнаты.

Спускаюсь. В гостиной сдвигаю шторы в стороны. Свет врывается, и пыль закручивается в нем золотыми червячками. Берусь за уборку. Два часа. Тряпка чернеет, вода в ведре становится мутно-серой. Дом не хочет отдавать свою грязь. Он впитал ее.

Иду к машине. Из багажника вытаскиваю телевизор – плоскую, черную плиту. У деда его не было. Помню его хриплый голос, запах махорки: «Лучше газету почитаю, чем на этот ужас смотреть». Он называл телевизор «ящиком для дураков».

Ставлю его в гостиной. Вещи несу наверх. Возвращаюсь к машине. Четыре пакета с продуктами тяжело болтаются в руках. Отношу. Беру лопату из сарая. Лезвие с глухим стуком входит в землю у ворот. Они вросли, будто срослись с участком. Откапываю. Загоняю машину.

Ем и смотрю в окно. Смотрю, как солнце тонет в макушках сосен, и лес становится черной стеной. И тут – УДАР.

Снизу. Прямо под ногами.

Там, погреб.

Обхожу лестницу. Дверь. На двери – китайский замок. Ключа нет. Нахожу в сарае лом. Он холодный и тяжелый. Одним ударом срываю замок. Звон железа раскалывает тишину. Дверь с долгим, пронзительным скрипом открывается. Включаю свет. Лампочка внизу, отбрасывает пляшущие тени.

Спускаюсь. Ступени воют под весом. Внизу – банки. Огурцы, помидоры, грибы. Все покрыто слоем пыли и паутины. Огурцы почернели, плавают в мутной жиже.

Лампочка мерцает. Раз. Два. Гаснет.

Шеей чувствую холодок. Точный, как прикосновение пальца. Воздух за спиной сдвигается. Кто-то стоит. Кто-то дышит.

Мурашки бегут по коже роем. Рука сама лезет в карман, выдергивает телефон. Слепящий луч фонаря режет темноту. Резко оборачиваюсь.

Никого.

— Воображение разыгралось, – шепчу я, но голос звучит глухо и неубедительно.

Свечу на лампочку. Она медленно раскачивается. Будто кто-то только что задел её.

— Шутишь, дед? – бормочу я в пустоту.

До двери две ступеньки. Позади – громкий, хрустальный звон бьющегося стекла. Я не оборачиваюсь. Выскакиваю наверх, захлопываю дверь. Стою, прислонившись к косяку, сердце колотится о ребра, как птица в клетке. Крысы. Должно быть, крысы. Большие, серые. Размером с собаку. Картина возникает в голове сама – блеск мелких глаз в темноте.

В гостиной падаю на диван. Включаю телевизор. «Проклятие». Японцы. Они умеют. Звук прибавляю до предела, пока визг струн не заполняет комнату, вытесняя тишину.

И тогда – СТУК. Не из телевизора. Снизу. Из погреба. Резкий, металлический. Как будто по трубе бьют.

Убавляю звук на пульте. Тишина. И снова – стук. И еще…

Потом – шаги. Цок-цок-цок. Как будто девушка на каблуках. Шаги замирают у подножия лестницы. Тишина на три удара сердца.

Цок…

Один шаг на первую ступень. Дерево скрипит. Еще один. Кто-то медленно поднимается.

Я не могу пошевелиться. Дыхание свистит в горле.

Скрип открывающейся двери. Долгий, мучительный звук. Я смотрю в сторону лестницы.

Из-за угла медленно появляется прядь волос. Черных, как смоль. Как ночь без звезд.

Затем – вижу бледную кожу. И глаз.

Он показывается из тени. Черный. Не просто темный – пустой, бездонный, как дыра в пространстве. Он смотрит на меня. Не моргает. Зрачок не реагирует на свет.

Сердце колотится где-то в пятках. Гулкий, глухой стук, передающийся в пол. Я не смею шевельнуться. Не смею дышать.

Она медленно выходит из тени. Белое платье. Искаженное темными, ржавыми подтеками. На ногах – туфли. Ярко-красные, как только что пролитая кровь.

Она делает шаг ко мне. Потом – еще. И вдруг – рывок. Она не бежит. Она летит, не касаясь пола, расплываясь в воздухе темным пятном, с вытянутыми руками.

Но едва она достигает начала лестницы, как останавливается. Будто ударилась о невидимую стену. Ее форма дрожит, клубится. И рассеивается. Словно пепел. Словно ее никогда и не было. Остается лишь запах – сладковатый, гнилостный, как испорченное мясо.

Пальцы нащупывают на диване пульт. Холодный пластик. Жму кнопку. Телевизор гаснет с тихим шипящим вздохом.

Поднимаюсь. Ноги – ватные, предательски дрожат. Я иду к лестнице. Шаг. Еще шаг. Темнота наверху кажется гуще. Резко взбегаю по ступеням, хватаясь за перила. Заскакиваю в комнату. Захлопываю дверь. Спиной прижимаюсь к дереву, слушая стук собственного сердца в ушах.

Сажусь на кровать. Пружины визжат подо мной, как живые.

Что это было? Сон? Галлюцинация от усталости?

Щипаю себя за запястье, до боли. Ногтем. Боль острая, настоящая. Значит, не сплю.

Ложусь. Спиной чувствую что-то твердое, впивающееся в ребра. Засовываю руку под матрас. Пальцы натыкаются на кожаную обложку. Вытаскиваю. Старый дневник. Пахнет плесенью и временем. Дед никогда не давал его в руки. Отводил глаза, говорил сипло: «Не твоего ума дело, пацан. Рано тебе».

Открываю. Первая строка, на которую падает взгляд, леденит кровь:

«Я спрятал ее в погребе. Ее никто не найдет. Никто не заподозрит старика. Поскорее бы уже она проснулась. Не могу дождаться».

Листаю. Бумага осыпается по краям.

«Читал в газете, что ее ищут… Пусть ищут. Я никому не отдам свою жену!»

Желудок сжимается в холодный комок.

— Что же ты наделал, дед?

«Внук задает вопросы. Но он не должен знать. Он мал. Когда вырастет – и ему жену найду. Хорошую».

Так вот что это были за звуки! А он ворчал, стучал палкой по полу: «Крысы, внучек. Одни крысы в погребе».

«Не удержался… Надо спрятать тело и найти новую».

Листаю в самый конец.

«У нее красивое белое платье. Похожа на мою первую. Поскорее бы окрасить его в красный…»

И последняя запись. Чернила бледные, дрожащие, почерк ползет:

«Оказывается, после смерти они становятся призраками. Но я смог… Смог прогнать их. Кроме последней... Провел обряд из старой книги. Она не может перейти линию у лестницы. Я в безопасности. Но я боюсь. Склероз. Я забываю. А она ждет. Ждет, когда я зайду за черту. Хочет убить меня… Внук, если читаешь – избавься от нее. Иначе не даст тебе жить в моем доме. Сожги кости. Они в стене погреба».

Выдыхаю. Звук получается хриплым.

— Эх, дед… – шепчу в пыльную тишину комнаты. — Разве ты не знал? Тела надо сжигать. Я всегда так делал. Чтобы никакие призраки… не приставали».

Откладываю дневник в сторону. Тяжесть в руках сменяется странной, лихорадочной легкостью. Спускаюсь вниз. Беру лом. Фонарик.

Погреб встречает меня тем же могильным холодом и тишиной. Луч выхватывает ее. Она стоит в самом низу, у стены. Смотрит. Все тем же пустым, черным взглядом.

— Я тебя не боюсь, – голос звучит громче, чем я ожидал. — Ты всего лишь призрак. Ты не можешь мне навредить.

Спускаюсь. Шаги гулкие. Подхожу к ней почти вплотную. Внутри что-то загорается – не страх, а что-то иное. Острое, жадное. Она прекрасна.

Тяну руку, чтобы коснуться пряди ее черных волос. Пальцы проходят сквозь волосы.

— Почему? – бормочу я. – Если бы мог… я бы не отпустил тебя. Никогда. Ты бы осталась здесь. Со мной.

Отворачиваюсь от нее. Подхожу к стене. Ударяю ломом. Глухой стук. Не то. Еще удар, на полметра левее. Штукатурка осыпается.

И во т– лом с глухим хрустом проваливается внутрь. Куски глины и камня падают на ботинки. Свет фонаря выхватывает из темноты целлофан. Старый, потрескавшийся. А внутри – она. Сохранена ужасно хорошо – словно мумия. Кожа темная, пергаментная, обтягивает кости. На ней – истлевшее белое платье.

Опускаю останки на грязный пол. Поворачиваюсь к призраку.

— Смотри. Это ты, – говорю тихо. — Сожгу твои кости и ты исчезнешь. А на твое место… я найду кого-нибудь. Одиноких женщин много. В городе, на трассе…

Смех вырывается из горла.

— Я и не знал, дед… что мы с тобой так похожи.

Поднимаю сверток. Иду к лестнице. Чувствую, как ледяная волна ненависти бьет в спину. Она мечется рядом, тени ее рук тянутся к моей шее, скользят сквозь нее. Не может коснуться.

Я на последней ступеньке. Оборачиваюсь. Улыбаюсь ей. Широко. Во весь рот.

Вижу, как пустота в ее глазах сменяется яростью. Искажается бледное лицо. Она появляется прямо передо мной, в сантиметре.

Ее губы шевелятся. Голос доносится не через уши, а прямо внутри черепа, скрипучий, как ржавая дверь:

«ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГО НЕ ТРОНЕШЬ!»

Улыбка застывает на моем лице. Ледяные пальцы, настоящие, плотные, как сталь, впиваются в мое запястье. Я чувствую боль. Дикий, обжигающий холод.

Она дергает. Сильнее любой живой силы.

Я спотыкаюсь. Падаю. Качусь вниз по лестнице, кости глухо стучат о дерево. Голова ударяется о каменный пол. В глазах пляшут искры.

Она уже здесь. Нависает надо мной. Садится мне на грудь. Ее пальцы смыкаются на моем горле. Темнота. Густая, как смола.

А потом… я снова вижу.

Вижу своё тело. Шею, вывернутую под неестественным углом.

Вижу ее. Она отходит от моего тела, прижимается к стене. Смотрит на меня – на ту часть меня, что сейчас стоит возле лестницы, – с ужасом. С отвращением.

Я смеюсь. Звука нет, но я чувствую, как смех раскатывается в этой новой, безвоздушной реальности.

Подхожу к ней.

— Мы снова встретились. Теперь у нас целая вечность.

Она закрывает глаза, отворачивается. Я тянусь, чтобы коснуться ее щеки…

И чувствую жар за спиной.

Оборачиваюсь и вижу огненную дверь. Из пламени вырывается огромная рука из угля и огня. Хватает меня. Тянет.

Сознание уплывает, растворяется в жаре.

А она, девушка, смотрит на меня. Впервые на ее лице появляется выражение. Улыбка. Тонкая, безжалостная.

Ее голос пронзает адский гул, чистый и острый:

«ГОРИ В АДУ!»

Всё вокруг становится красным. Я горю. Я чувствую, как плавится кожа, лопаются кости, испаряется то, что было мной. Каждую микросекунду. Вечность боли.

— ХВАТИТ!

Я сижу на кровати. В руках – холодный потрепанный дневник. Грудь вздымается, как после спринта. Ладонь трясется.

Снова видения. Ярче, реальнее с каждым разом. Именно они, эти проклятые прозрения, всегда меня и выручали. Предупреждали. Не давали попасться.

Вытираю пот со лба. И медленно улыбаюсь.

— Значит… ты можешь прикасаться к живым, — шепчу я. Голос звучит восхищенно. – Как же это мило.

Я спускаюсь в погреб. Она стоит на своем месте. Но теперь ее глаза – не стеклянные пуговицы. В них читается животный, замороженный ужас. Она отступает на шаг, прижимается к стене.

Подхожу. Медленно. Наслаждаясь моментом.

Касаюсь ее щеки. Она холодная, как мрамор. Но под этой холодностью… я чувствую отблеск жизни. Той, что была украдена. Эта мысль будоражит кровь, заставляет ее петь в жилах.

Она – моя. До тех пор, пока я не умру.

А то, что после смерти меня ждет ад… Какая разница?

Я прогнил до самой сердцевины. Я давно уже стал дьяволом, который развлекается в этом мире!

16. Погреб: Противостояние

Девушка отступает к стене. Спиной чувствует шершавую, сырую штукатурку. Она смотрит, как парень медленно спускается в погреб. Луч фонарика прыгает по гнилым ступеням, выхватывает из темноты паутину и пятна плесени. В его другой руке болтается лампочка, длинная тень от неё пляшет по стене, как петля. Он больше не боится её. Не боится того, что она — призрак.

Он подходит к центру подвала. Поднимается на цыпочки. Старая арматура патрона скрипит, когда он вкручивает лампочку. Щелчок. И свет, жестокий, электрически-белый, взрывается, заливая помещение. Пыль закручивается в его луче, будто мелкий пепел.

Этот свет позволяет ей наконец разглядеть его лицо. Истинное лицо. Не просто парня, а того, кто пришёл. Глаза — не глаза, а две дыры, полные червивого азарта. Зрачки расширены. Он смотрит на неё этим взглядом, будто лижет её со всех сторон.

— Я понял твой секрет, — его голос тихий, сиплый, будто он долго не разговаривал. — Я могу до тебя дотронуться.

Он делает шаг. Один. Ещё один. Запах от него — терпкий пот, старая кожа, что-то металлическое.

Он протягивает руку. Толстые, сильные пальцы касаются её щеки. Кожа под ними ледяная, но он только усмехается уголком рта. Его палец проводит по скуле, будто проверяя фактуру.

— Когда ты напугана… или когда в тебе кипит злость… ты можешь прикасаться к вещам. К живым людям. — Он подносит руку к своему рту, прикрывает усмешку, но глаза смеются. — А значит, я смогу делать с тобой всё, что захочу. И самое приятное…

Он делает паузу, наслаждаясь её молчанием.

— Ты не умрёшь. Как живые. А значит, я могу воплотить в этом погребе… абсолютно всё.

Он запрокидывает голову к потолку, и из его горла вырывается смех. Не человеческий смех, а звук, похожий на треск ломающихся костей. Он разносится по каменному мешку, ударяется в стены и возвращается эхом.

— Ты никогда не покинешь этот дом. Ты моя. Только моя.

Его рука тянется к её губам. Девушка вжимается в стену, пытается стать частью штукатурки, камня, тени. И прежде чем его пальцы касаются её рта, она растворяется. Воздух холодеет на миг. Она материализуется в другом углу.

Он медленно поворачивается. Смотрит на неё задумчиво, как учёный на интересный образец.

— Интересно, — бормочет он. — Если тебя зажать… если некуда деться… исчезнешь?

Он дергается к ней. Вспышка движения. Его рука, быстрая и цепкая, хватает её за шею. Пальцы впиваются в эфирную плоть, сжимают.

— Ну, давай же! — шипит он, и слюна брызгает из уголка его рта. — Исчезни!

Умершая не чувствует боли. Но она чувствует давление. Грубые, мозолистые руки. Они точь-в-точь как руки того старика. Того, который два года держал её здесь. Того, чьё лицо теперь глядит на неё с чертами его сына или внука — она так и не поняла. Она всего лишь шла к родителям. С тортом в руках. Хотела поздравить маму. И уже возле подъезда почувствовала — тупой удар в затылок, запах химии, темноту. А потом очнулась здесь. В этом каменном чреве.

— Пусти меня!

Злоба вырывается из неё сама, горячим шипящим потоком. Она замахивается и бьёт его по щеке со всей силы, на которую способна её призрачная сущность.

Хлопок! Звук сухой и громкий, как выстрел. Голова парня дёргается вбок. Он замирает. На его щеке расцветает белое пятно, которое медленно розовеет, превращается в чёткий отпечаток ладони. В его глазах вспыхивает не боль, а чистая, неподдельная ярость.

Он издаёт рык. Одним движением швыряет её через весь погреб.

Она влетает в полки. Банки гремят, падают, разбиваются. Что-то сладкое и кислое — компот или варенье — хлещет на пол, растекаясь липкой, пахучей лужей.

— Я научу тебя манерам, — говорит он, держась за щёку. Дышит тяжело, через нос.

Он поднимается по лестнице. Ступени скрипят под его весом. Дверь захлопывается.

Она поднимается. Её форма дрожит, мерцает. Она подходит к стене. Туда, где под слоем цемента лежит то, что осталось от неё. Кости в пластиковом мешке.

— Неужели и после смерти… этот ад? — что-то тёплое и густое скатывается по её щекам. Не слёзы, а капли ржавой воды с потолка.

Она заставляет себя успокоиться. Нужно избавиться от него. Навсегда.

Её взгляд падает на осколок стекла. Длинный, острый, как кинжал. Она наклоняется, пытается схватить его. Пальцы проходят сквозь него, будто сквозь дым. Разочарование обжигает горло.

Тогда она позволяет себе вспомнить того старика. Всё. Крошащиеся зубы от первого удара. Запах его немытого тела. Боль, которая убивала её каждый день. Злость подступает комком, горячим и живым. Она ненавидит. Ненавидит того старого извращенца. Ненавидит этого нового, с его молодым лицом и старыми глазами. Ненавидит стены, землю, этот дом.

Её пальцы сжимаются. И на этот раз они встречают сопротивление. Шершавость стекла. Холод. Она поднимает осколок. Он тяжелеет в её руке, становится реальным. Главное — не отпускать ненависть. Не отпускать ярость. Это топливо. Это то, что держит её здесь. И сейчас — это её оружие.

Проходит пять долгих минут. Шаги над головой. Он возвращается.

В одной руке у него ремень с массивной пряжкой. В другой — наручники, полированные, новые, блестящие.

— Будешь как собака сидеть, — говорит он просто, как о погоде.

Он подходит к ней, протягивает руку с наручниками. Девушка не отступает. Она делает шаг навстречу. Со всего размаха, молча, вонзает осколок стекла ему в плечо, прямо в мягкое место над ключицей.

Он кричит. Не яростно, а удивлённо, по-детски. Отступает. Тёплая кровь тут же пропитывает ткань рубашки, тёмным пятном расползается по серой материи.

Она исчезает. Появляется перед ним. И толкает его изо всех сил.

Он летит вперёд, неловко, широко раскинув руки. Его голова с глухим, костяным стуком ударяется о первую ступеньку. Тело обмякает. Лежит неподвижно. Глаза, ещё секунду назад полные зверского азарта, теперь смотрят в потолок погреба. Пусто.

Тишина. Она справилась.

Она поднимает взгляд к двери. Поднимается, выходит в узкий коридор, и идёт в гостиную. Но вскоре ударяется лбом о нечто невидимое. Твёрдое, как алмаз, холодное, как лёд. Она отшатывается. Снова пробует. Бьёт кулаками. Ничего.

— Что делать? — шепчет она, и её голос полон отчаяния, которое уже начинает гасить пламя её ярости.

— Попалась!

Голос раздаётся прямо за её ухом. Грубый, торжествующий. И тут же рука хватает её за волосы, тащит вниз, снова в погреб. Он бросает её на пол рядом с его же собственным телом.

— Смотри, что ты натворила! — он кричит, но в его крике нет боли, только дикая, неограниченная радость. Он стоит над своим трупом, а его призрак — ясный, чёткий — пылает гневным светом. — Думала, если убьёшь, избавишься? Нет, дурёха! Ты сделала только хуже! Теперь я такой же, как ты! А значит, ты больше не сможешь сопротивляться.

— Гори в аду, — она выплёвывает слова и исчезает. Появляется у стены.

— Не дождёшься, милочка, — его голос звучит уже рядом, в дюйме от неё. — Ты отплатишь за мою смерть. Будем вечность вместе.

Он прижимает её к стене. Его руки теперь имеют ту же холодную, нечеловеческую силу, что и её. Она бьётся, но он сильнее. Его ухмылка в сантиметре от её лица.

И тут воздух в углу погреба начинает плыть. Дрожать. Из ничего проявляется дверь. Не простая. Красная. Глубокого, как запёкшаяся кровь, оттенка. Она медленно, со скрипом, открывается. И из неё вырывается не свет, а жар. Сухой, иссушающий жар пустыни в полдень. От него трещит краска на стенах, и кажется, что сам воздух вот-вот воспламенится.

Парень отпускает её и оборачивается. Из распахнутого адского проёма к нему тянется рука. Длинная, костлявая, обугленная.

— Нет! — кричит он и исчезает. Появляется на ступенях, у выхода.

Рука исчезает в пламени. И из двери, неспешной, уверенной походкой, выходит мужчина. Он одет в строгий красный костюм, идеально сидящий на его худощавой фигуре. Лицо бледное, аскетичное. А глаза… они совсем чёрные. Бездонные.

— Вечно с вами морока, — говорит мужчина голосом, в котором нет ни тембра, ни тона. Просто звук. Он поворачивается к парню, замершему на ступенях. Протягивает руку.

И парень, сопротивляясь, скрипя всем своим существом, оказывается рядом, в обжигающих объятиях.

— От меня не убежишь, — констатирует мужчина. — А теперь идём. Пытки ждать не будут.

Он поднимает вторую руку. Невидимая сила подхватывает девушку, тащит её по воздуху. Он ловит её за шею. Делает шаг к пылающей двери.

— Я ничего не сделала, — хрипит она. Горло сжимается, словно обручем.

Он смотрит на распростертое тело у лестницы, потом обратно на неё. Его чёрные глаза не отражают света.

— Как же это. А кто тогда его убил?

— Он издевался надо мной, — её пальцы впиваются в его рукав, ткань шерстит под призрачными ногтями. Она дёргается, пытаясь вырваться.

— Ну и что, — его голос плоский, как лезвие. Он не шевелится. — Ты совершила убийство. Намеренно. А значит, тебе тоже гореть в аду. Правила просты.

В этот момент дверь в подвал взрывается. Не открывается — именно взрывается. Щепки, пыль, обломки древесины разлетаются веером. В проёме, в клубах поднявшейся пыли, стоит черноволосый парень в безупречном белом костюме. На его груди серебряная булавка в виде маленькой косы. Он спокойно смахивает соринку с плеча.

— Я уже устал тебя повсюду искать, — его голос низкий, усталый. Голубые глаза, холодные, как горные озёра, находят девушку. Он поправляет галстук и начинает спускаться. Ступени не скрипят под его каблуками. Вообще не издают звука. — Отпусти её. Она со мной.

Мужчина в красном медленно поворачивает голову. Его шея похрустывает, будто изнутри.

— Когда такое было, чтобы жнец отбирал душу у ада? — в его безглазых впадинах мерцает алое зарево. — Уходи. А то ведь и тебя могу забрать.

Парень подходит ближе. Игнорирует угрозу. Он смотрит на демона с лёгким, почти скучающим презрением.

— Да выкинь ты уже этот мусор, — говорит он. И, не дожидаясь, хватает призрак маньяка за шиворот. Тот верещит, цепляется когтями за воздух. Жнец одним резким движением швыряет его в пылающий проём красной двери. Крик обрывается, будто его перерезали.

Он смотрит на девушку.

— Выйди пока. На улицу. Я снял тот барьер. Подыши свежим воздухом… — он на миг замолкает, уголок его рта дёргается. — А, точно. Ты же мёртва. Но ты меня поняла.

Девушка кивает. Её форма мерцает и тает, как пар на морозе. Она исчезает.

В погребе остаются двое. Воздух густеет от ненависти.

— Пойдёшь вместо неё, — шипит демон и хватает жнеца за запястье. Его пальцы жгут, как раскалённые угли, на безупречной белой ткани сразу проступает чёрный след.

— Нет, — жнец даже не смотрит на свою руку. — Моё место здесь, на земле. В отличие от тебя, грязное отродье.

Он проворачивает руку. Движение слишком быстрое для глаза, просто смазанная полоса. Раздаётся звук — хруст рвущегося полена и хлюпающий, мокрый скрежет. Рука демона выворачивается под немыслимым углом, острая кость пробивает кожу и ткань рукава, торчит наружу, белая и чистая.

— И больше не прикасайся ко мне, — говорит жнец тихо. — А то ведь тебя и бессмертие не спасёт.

— Поганец! — рычит демон. Боль не останавливает его, а лишь подстёгивает ярость. Его свободный кулак, обёрнутый сгустком багрового пламени, бьёт жнеца в грудь.

Удар выбивает воздух. Его отбрасывает через весь погреб. Он врезается в стену спиной. Штукатурка осыпается душным снегом. Осколки застывают в воздухе вокруг него, зависают на миг, а потом падают.

Жнец отходит от стены. Отряхивает пиджак. Рядом с его ногой с глухим стуком падают кости.

— А вот и тело, — он бросает взгляд на останки. И в этот момент демон уже рядом.

Второй удар приходится в лицо. Жнец летит боком, в другую стену. Треск бетона перерастает в рёв. По фундаменту дома бегут чёрные зигзаги трещин. С потолка сыпется пыль.

Жнец выкарабкивается из груды обломков, отряхивает штукатурку с плеча. Его голос всё так же спокоен, ровен.

— Так ведь и дом недолго разрушить.

— Плевал я на этот дом! — орёт демон, и из его рта вырывается сноп искр.

— Раз так, — говорит жнец, — то и я сдерживаться не буду.

Рывок. Просто пустота на том месте, где он стоял. И он уже рядом. Его кулак врезается демону в лицо. Тот не отлетает — он взмывает вверх, как кукла, проламывает потолок подвала, деревянные балки, слой досок. Оказывается на кухне, в облаке пыли и щепок.

Жнец уже там. Стоит среди летающих обломков. Бьёт ногой в грудь демона. Тот летит через всю кухню, вминается в холодильник. Металл рвётся с хрустом жести, холодильник складывается пополам, обнимая демона стальными объятиями.

— Знатно я тебя уделал, — жнец поправляет галстук. На его лице — лёгкая, утомлённая улыбка.

— Это ещё не всё! — Демон вырывается из металлической ловушки. Его кожа тлеет, обнажая под ней то ли мышцы, то ли раскалённую лаву. Он широко раскрывает пасть.

Из неё вырывается река огня. Не просто пламя — жидкий, ядовито-оранжевый поток, который не горит, а пожирает. Он заливает кухню. Стены плавятся, как воск. Шторы вспыхивают и превращаются в пепел за секунду. Пластик стекает чёрными каплями. Весь мир становится жёлтым, алым, невыносимо горячим.

— А твой огонь неплох, — раздаётся голос жнеца сверху.

Демон запрокидывает голову. Жнец стоит на потолке, в самом эпицентре ада, и смотрит вниз.

— Но я бы сделал пожарче.

— Шутить вздумал… — начинает демон и резко обрывает. Его гневное лицо искажается внезапным, животным страхом. Он выпрямляется. — Да, мой господин, — бормочет он в пустоту.

В центре огненного вихря материализуется дверь. Та же, красная, но теперь она сделана из тёмного, почти чёрного дерева. Демон, понурив голову, бредёт к ней. Открывает. На пороге он оборачивается, бросает жнецу взгляд, полный такой первобытной ненависти, что от неё стынет даже пламя вокруг.

— Повезло тебе. Но в следующий раз я тебя сожгу. Даже праха не останется.

— Глупый, — жнец спускается по воздуху, будто по невидимой лестнице. — Я ведь не живой. О каком прахе ты говоришь?

Демон фыркает — звук, похожий на лопнувший паровой котёл, — и шагает в дверь. Она захлопывается. Исчезает. Вместе с ней гаснет и адское пламя. Остаётся лишь обычный, жаркий пожар, пожирающий обстановку кухни.

Жнец проходит сквозь стену огня и выходит на улицу.

Девушка стоит посреди заросшего бурьяном участка. Смотрит вверх, на звёзды, которые видны сквозь дымную пелену. Они кажутся ей невероятно близкими.

— Извини, что так долго не мог тебя найти, — говорит он, останавливаясь рядом.

— Что теперь со мной будет? — её голос дрожит. — Я ведь убила его!

— Не переживай. Ты сделала доброе дело, — он говорит это без пафоса. — Теперь он не сможет никому навредить. Будет вечность гореть. И никто ему уже не поможет.

— У вас тут… — она указывает пальцем на его галстук. На нём чёткое чёрное пятно ожога.

— Побывал в огне, — он проводит ладонью по шёлку. Ткань выравнивается, цвет возвращается, будто время отматывается назад.

За его спиной раздаётся новый, резкий взрыв. Окна первого этажа вылетают наружу, и длинный язык пламени вырывается в ночь, лижет тёмное небо.

— Там же моё тело, — она делает шаг к дому.

— Не переживай. Огонь не успеет его тронуть. Скоро приедут пожарные. Соседи уже вызвали. Потом тебя найдут. Опознают. И твои родители смогут наконец тебя похоронить, — говорит он. — А теперь нам пора.

— Куда же?

— Вон туда, — он поднимает палец и указывает прямо в звёздную высь. — Люди не видят. Но прямо над их головами есть город. Из света и тишины. По-вашему — рай. Там ты и будешь жить. А потом, когда придёт время, встретишься с родителями.

Он берёт её за руку. Его прикосновение не холодное и не горячее. Оно просто есть. Твёрдое. Надёжное.

Они отрываются от земли. Трава под ними пригибается от внезапного ветра. Дом, охваченный огнём, остаётся внизу, превращаясь в маленький тлеющий уголёк среди темноты. Они летят навстречу звёздам, которые перестают быть точками, а раскрываются, как врата, в ослепительное, безмолвное сияние.

17. Мертвая помогла живой

Тропинка сквозь лес — короче, чем идти по трассе. Наташа идет по ней, возвращаясь из школы. Снег под ногами рыхлый, выпавший час назад. Он хрустит, как раздавленный пенопласт, и разлетается белыми перьями. Она смотрит под ноги.

— Не подскажешь, сколько времени?

Наташа вздрагивает, поднимает голову. В пяти метрах стоит мужчина. Худой. Лысый. Без шапки. Мороз щиплет ей щеки, а его лысина розовеет на холоде, будто только что вылупившееся яйцо. Ей сразу хочется спросить: «Почему без шапки? Вы же заболеете». Но слова застревают в горле.

Она делает шаг. Еще один. Останавливается. Достаёт телефон.

— Сорок пять минут второго.

Шарф натянут до самых глаз. Она делает шаг, чтобы уйти.

— А в каком ты классе?

Его взгляд скользит по ней. Наташа чувствует его на коже, как прикосновение мокрой тряпки.

— В девятом, — говорит она.

— У меня дочь в восьмом. Жду ее, а ее нет.

Он делает шаг навстречу. Его тень, длинная и худая, ложится на снег между ними.

— Как ее зовут? Может, знаю.

— Вероника.

В голове у Наташи проносятся лица, звонки, смех в столовой. Никаких Вероник. Пустота.

— Нет таких в восьмом. Может, в седьмом?

— Нет, — его голос становится ниже, грубее. В нем проступает что-то металлическое, скребущее. — Не ошибся.

Холодок, острый и колючий, пробегает у Наташи по спине. Не страх еще, а его тень. Предчувствие.

— Тогда не знаю.

Она крутится на каблуке и идет. Быстрее. Дома деревни уже виднеются вдалеке, зубчатые крыши против бледного неба. Но ноги знают то, чего не знает она. Они тянут ее вперед, к безопасности, с каждым шагом ускоряя шаг.

Позади захрустел снег.

Сначала тихо. Потом громче. Ритмично. В такт ее собственному сердцу, которое вдруг сорвалось с места и заколотилось где-то в горле.

«Беги», — мысленно проносится слово.

Рука закрывает ей рот. Пахнет дешевым табаком, потом и старой кожей. Вторя рука, сильная, как железный лом, обхватывает ее через пуховик, сжимая ребра. Воздух с хрипом вырывается из легких.

Он тащит ее. Не в сторону дороги. Вглубь. Туда, где меж сосен чернеет провал — старая ферма. Кирпичные стены, как гнилые зубы, торчат из снега. Место, о котором шепчутся. Пятнадцать лет назад. Нож. Крик, который никто не услышал.

Наташа бьется. Ноги скользят по снегу, не находя опоры. Она царапает рукав его куртки, рвет ткань. Он только хрипит ей в ухо, и запах никотина становится удушающим. Его пальцы впиваются в ее щеку.

Сто метров ада.

Он швыряет ее. Наташа летит, ударяется спиной о шершавую кирпичную стену. Воздух уходит со свистом. Шапка съезжает набок. Что-то теплое и соленое стекает у нее за ухо. Она смотрит на него сквозь пелену слез.

Он стоит над ней, дыша ртом. Его глаза — не глаза человека. Это щели. Темные, жадные щели, которые ее пожирают. Он смотрит, как на редкую бабочку.

— Крикнешь — родителей больше не увидишь, — говорит он голосом, в котором нет ни злобы, ни даже волнения.

Наташа прижимается к стене. Дрожь бьет ее, как ток. По шее, под шарф, ползет струйка крови. Медленная, неспешная. В обувь набился снег. Ноги коченеют.

— Пожалуйста, — ее шепот едва слышен даже ей самой. Это звук сломанной игрушки. — Отпустите.

Он не отвечает. Он достает из кармана скомканную пачку сигарет. Его пальцы, длинные и узловатые, двигаются медленно, методично. Он наслаждается этим. Каждой секундой. Ее страх для него — как воздух. Он его вдыхает полной грудью.

— Я отпущу тебя, если не будешь дёргаться, — он делает шаг к ней.

— Нет, — шепчет она.

Он наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметрах от ее. В этот момент комок мокрого снега со всей силы шлепается ему в лысину. Хлюпающий, ледяной удар.

Мужчина резко выпрямляется. Поворачивается. За его спиной никого нет.

— Это ты сделала? — его голос срывается на крик. Он хватает ее за воротник, ткань пуховика хрустит в его кулаке. Холодный металл молнии впивается ей в шею.

Она мотает головой, глаза выпучены от ужаса. И тут второй снежок. Бьет ему точно в висок. Твердый, слепленный с такой силой, что слышен тупой щелчок.

Он отпускает ее. Рука ныряет в карман и выныривает с ножом. Короткое лезвие тускло блестит в сером свете.

— Кто тут? — он крутится на месте, нож описывает в воздухе нервные дуги. — Выходи!

В углу, среди битого кирпича, лежит ржавая железка — кусок арматуры метра полтора длиной. Наташа видит, как она приподнимается. Не спеша. Нехотя. Будто невидимая рука поднимает ее с земли. Железка плывет по воздуху, медленно, как в кошмаре. И со всего размаха бьет его по спине.

Он кричит. Не от боли, а от шока, от дикого, невозможного ужаса. Отпрыгивает в сторону.

И видит. Воздух перед ним струится, мерцает, как над раскаленным асфальтом. Из ничего складываются контуры: платьице, колготки, тонкие руки, растрепанные волосы. Проступает лицо. Девочка. Лет пятнадцати. В старой школьной форме.

Ее губы шевелятся. Она что-то кричит ему. Беззвучно. Только по спазмам на ее лице, по ярости в глазах, по тому, как она заносит железку, понятно — она кричит о пятнадцати годах одиночества в этих стенах.

Она бьет. Арматура обрушивается на его череп с мягким, костным хрустом. На розовой лысине расцветает алая роза. Он шатается. Глаза стекленеют от непонимания.

Второй удар. Он падает. Сворачивается калачиком на грязном снегу, хватаясь за голову. Хлюпает, стонет, как раненый зверь.

Наташа не видит, не слышит больше ничего. Ноги сами несут ее. Лес мелькает по бокам слепыми пятнами. В ушах — вой ветра и ее собственное прерывистое, собачье дыхание. Она чуть не стала жертвой. И она видела… призрак. Другого слова нет.

Дом. Захлебывающиеся слова Наташи. Белое лицо матери. Телефонная трубка, выпавшая из дрожащих пальцев. Отец, Михаил, не ждет участкового. Он уже бежит. Бежит к тому зданию. Сердце колотит ребра изнутри. Одна мысль: «Если он еще там…»

И он там. Лежит в той же позе, но теперь снег вокруг него розовый, а лысина — буро-алая. Он жив. Он плачет. Слезы текут по грязи на щеках.

— Не бей… не надо… — бубнит он.

Рев мотора. «Уазик» участкового вязнет в снегу на тропинке. Сергей Петрович, грузный, с обветренным лицом, вылезает тяжело. Подходит, смотрит на отца, на окровавленного человека. Взгляд жесткий, усталый.

— Ты что наделал, Миша? — тихо спрашивает он. — А если он помрет? Тебя же посадят. Разрушишь свою семью из-за этого дерьма?

— Я его и пальцем не тронул, — голос Михаила хрипит от натуги. — Прибежал — он уже тут так лежал. Когда бы я успел?

Сергей Петрович молча смотрит на него. Потом подходит к ржавой арматуре, валяющейся в стороне. Конец ее липкий, темный. Он достает из кармана целлофановый пакет, натягивает на руку, как перчатку, и поднимает железку. Кладет в пакет. Действия медленные, ритуальные.

— И кто это, по-твоему? — бросает он через плечо.

— Не знаю, — честно говорит Михаил.

Участковый наклоняется, хватает избитого мужчину за куртку, с силой сажает его. Тот стонет.

— Гришка… — говорит Сергей Петрович. — Опять за старое взялся?

— О чем ты? — Михаил смотрит на него, не понимая.

— Григорий Семенов. Пятнадцать лет отсидел. Убил девочку. Прямо здесь. Вы тогда еще в городе жили, не слышали.

Михаил стоит неподвижно секунду. Потом что-то внутри него ломается. Он делает два шага и бьет со всей дури, по лицу. Голова Гришки отскакивает, брызги слюны и крови летят на снег.

— Успокойся! — рычит Сергей Петрович, хватая его за руку. — Не ломай себе жизнь. Радуйся, что твоя дочь жива. Что этот мусор не успел ничего с ней сделать.

В этот момент, когда хватка на руке слабеет на долю секунды, Гришка дергается. Дикий, отчаянный рывок. Выскальзывает. Бежит.

Не успевает он сделать и трех шагов, как нога его натыкается на невидимую преграду. Точно в воздухе вырастает корень. Он летит вперед, падает плашмя.

Михаил и участковый наваливаются на него вдвоем.

— Так, — Сергей Петрович тяжело дышит, заламывая Гришке руки за спину. — Я его в город. А ты иди домой. Собирай жену, дочь. Приедете в участок.

***

В участке пахнет пылью, старым деревом и табаком. Наташа говорит четко, глядя в стол. Про тропинку. Про вопрос о времени. Про то, как он потащил ее.

Она не говорит про девочку в форме. Про железку, плывущую по воздуху. Про беззвучный крик. Эти слова остаются у нее внутри, холодным, твердым комом. Скажи она это — на нее посмотрят как на сумасшедшую. И этот взгляд, она чувствует, будет страшнее всего. Тогда Гришку отпустят. И он найдет другую. Обязательно найдет.

Через неделю, когда страх немного улетучился, она идёт туда. Стоит на пороге разрушенного здания. Дышит стылым воздухом, в котором еще висит отголосок ее страха.

— Спасибо, — говорит она в пустоту. Голос звенит среди кирпичей.

Тень в углу шевелится. И выходит. Девочка. Теперь она четче. Почти живая. Только сквозь платье видны пятна плесени на стене. Она улыбается. Улыбка печальная, бесконечно усталая.

Она выходит на улицу, подбирает с земли длинную сухую ветку. И начинает писать на снегу. Буквы выходят неровные, дрожащие, будто писать она разучилась.

«Я ждала его. Знала, что он появится тут. Теперь я могу уйти. И прошу тебя, не ходи одна по таким местам. Плохих людей очень много. Прощай».

Она оборачивается, смотрит на Наташу. Машет рукой. Не широко, а так, как будто гладит по воздуху. Потом поворачивается и идет между деревьями. С каждым шагом она бледнеет, становится прозрачнее, как пар на морозе. И на третьем шаге ее нет. Только ветка лежит на снегу у последней буквы.

***

После каникул Наташа идет в школу. Рядом с ней — Михаил. Он крепко держит ее за руку. Его пальцы время от времени судорожно сжимаются. Он смотрит то на темный частокол леса слева, то на поток машин на трассе справа. Он видит теперь угрозу везде. В каждом скрипе ветки, в каждой незнакомой машине. В каждом человеке, который может оказаться рецидивистом, вышедшим на новое дело. Мир сузился для него до этой тропинки. И он знает, что зло не ушло. Оно просто ждет.

18. Сумасшедший призрак

— Нет, — говорит Андрей. — Нет и ещё раз нет. Я не ночую на кладбище.

— Брось, — Иван улыбается, и в этой улыбке что-то скользкое, чуть-чуть не своё. — Это будет круто. Мы же не дети, чтобы бояться призраков.

— Призраков? — голос Андрея становится тонким, как лезвие бритвы. — Ты правда веришь, что они там есть?

— А почему бы и нет? — Иван пожимает плечами. — Старое кладбище. Там наверняка водятся свои истории. И не все они закончились.

— Ну и что? — Андрей отпивает из стакана. Самогон пахнет дрожжами и тоской. — Я не собираюсь быть их новой главой.

— Да ладно тебе. Мы не спать идём. Берём выпивку, сидим у дерева, встречаем рассвет. Какая разница, где пить?

— Большая разница. Это неправильно.

— Что тут неправильного? Свежий воздух, тишина.

— Ага, — усмехается Андрей, и звук получается коротким, рваным. — В компании покойников. Чем тебе двор не свежий воздух?

Они сидят на лавке возле дома Андрея. Пахнет деревом и перегаром. Они — «синячки», так их зовут в Вясино. Они гонят самогон и тут же его выпивают, потом ходят по деревне, поют песни.

— Не будь трусом, — Иван хлопает его по плечу. Ладонь тяжёлая, влажная.

— Я не трус, — отводит плечо Андрей. — Пойду лучше к Наташке.

— Ну и ладно. Тогда я один.

— Серьёзно? — Андрей смотрит на него, и в глазах вспыхивает крошечная искра тревоги. Он её тут же гасит.

— А что? Всегда мечтал.

— Ну и иди, — Андрей отмахивается, но взгляд его не отпускает спину друга. — Только смотри, не обмочись, когда кто-нибудь постучит из-под земли.

— Не беспокойся.

Иван уходит. Его фигура растворяется в сумерках. Андрей смотрит ему вслед, наливает ещё. Жидкость обжигает горло, но он даже не морщится.

— Вот так всегда, — шепчет он пустому двору. — Забредёт в башку чертёнок — не выковыряешь.

***

Иван идёт. Темнота обволакивает его, как мокрая простыня. Он шатается. Бутылка в руке отбрасывает тусклые лунные блики. Алкоголь гудит в висках низкой, грязной волной, но ноги несут его вперёд, будто сами знают дорогу.

Ночь не просто тихая. Она — глухая. Воздух стоит, словно выдох, задержанный слишком долго. Лунный свет не освещает, а лишь выхватывает из мрака уродливые детали.

Он доходит до кладбища.

Опьянение не проходит. Оно сгущается. Становится липкой плёнкой на всём, что он видит и чувствует. Он переступает через низкую ограду. Железо холодное и шершавое под ладонью.

Кладбище встречает его молчанием, которое звенит в ушах. Он оглядывается. Старые надгробия — не камни. Они — спина земли, её рёбра, вышедшие наружу. Они смотрят. В их наклонах, в сколах тёмного гранита читается немой, веками копившийся укор.

Он спотыкается. Корень. Чёрный и жилистый, как старая вена. Он идёт дальше, в самую гущу. Мысли путаются, но одна пробивается сквозь алкогольный туман, острая и ясная: А что, если они не вымысел? Что, если они просто ждут?

Наконец, он находит место. Большой дуб. Он садится на холодную, сырую землю. Спина касается коры. Дерево кажется тёплым. Слишком тёплым для ночи.

— Живой среди мёртвых, — выдыхает он, и пар от дыхания стелется в неподвижном воздухе.

Он открывает бутылку. Горлышко звенит о зуб. Он делает длинный, жгучий глоток. Занюхивает рукавом куртки — пахнет потом, домашней сивухой и чем-то ещё. Чем-то сладковатым и гнилым, будто забытые у гроба цветы.

И он начинает смотреть. По-настоящему смотреть. Тени между памятниками не просто черны. Они — гуще тьмы. Они шевелятся. От движения его ресниц? Или от чего-то ещё?

Тишина лопается. Сначала едва слышно. Как царапина гвоздя по жести где-то глубоко под землёй.

Он замирает. Царапина повторяется. Ближе. Прямо у него за спиной.

От дуба.

Он медленно, очень медленно оборачивается. Кора дерева в лунном свете кажется седой кожей. А в ней — щель. Тёмная, влажная. И из этой щели доносится звук. Скребущий, прилипчивый звук.

Звук, похожий на то, как длинный, кривой ноготь скребёт изнутри по дереву, пытаясь выйти наружу.

Заросшее кладбище дышит. Разрушенные надгробия, как гнилые зубы, торчат из чёрной дёсны земли. А между ними — шевелятся. Белые, неясные, они колышутся в ночной тишине, будто дым, но дым не поднимается и не рассеивается. Он плывёт среди могил.

— Не… — Ваня протирает глаза кулаками. Давит на веки, пока не вспыхивают искры. — Не понял!

Он смотрит ещё раз. Силуэты не исчезают. Они блуждают. Медленные, безцельные, но настоящие. Его мозг, затуманенный, отказывается складывать картинку.

— Перепил, — хрипит он себе под нос. Голос звучит глухо, неубедительно. — Вот и кажется.

Чтобы стать храбрее, он кричит. Звук рвётся из горла, грубый и одинокий:

— Эй, вы! Сюда идите!

Он делает глоток из бутылки. Огонь спускается в желудок, но тепла не приносит. Только пустоту.

— Я вас не боюсь! — бормочет он и поворачивается вправо, к старой части погоста. Туда, где земля просела глубже. Шепчет, и в шепоте прорывается детская нота: — Вот бы… бабушку увидеть.

Его воспитала бабушка. Андрея — дед. Родителей будто стёрло. Может, поэтому они и сдружились, два корня без дерева. Бабушка умерла, когда Ване было пятнадцать. Дед Андрея — тремя годами позже, оставив в наследство только медный самогонный аппарат. Они и выжили на нём. Гнали. Продавали. Денег хватало.

Ваня хочет прислониться к дубу, чувствуя, как сознание плывёт. Но не успевает.

Воздух перед ним сгущается. Из ничего, из самой тьмы, проявляется старик. Стоит, слегка сгорбившись. Лицо — как старая пергаментная карта, испещрённая трещинами. Смотрит. Молчит.

— Ты ещё кто? — выдавливает из себя Ваня.

Старик широко раскрывает рот. Улыбается. И начинает смеяться — сухой, трескучий звук. От этого смеха у него выпадает правый глаз. Он падает на землю, отскакивает, как пустая скорлупка. А из чёрной, влажной впадины на лице выползают черви. Толстые, белые.

Старик в грязных, истлевших лохмотьях выбрасывает вперёд руки. Пальцы — маленькие, тонкие, синие. Они впиваются в Ванину шею. Хватка ледяная и железная. Он начинает душить.

— Отстань! — хрипит Ваня и бьёт бутылкой по той голове, что смеётся без глаза.

Бутылка описывает дугу и проходит насквозь, будто через дым. В ту же секунду ледяные пальцы разжимаются. Старик отшатывается.

— Призрак, — понимающе шепчет Ваня. Он пытается встать. Ноги — ватные. Он опирается на дерево, кора липнет к ладони. — Хватит. Хватит с меня.

Он отталкивается от дуба и идёт. Спотыкающийся, пьяный шаг в сторону деревни. Спиной чувствует тот взгляд из пустой глазницы.

Два шага. Три.

Старик материализуется прямо перед ним. Мгновенно. Он нагибается, поднимает с земли кривую палку — сырую, облезлую. Размах. Удар приходится по Ваниным голеням.

Боль — острая, звонкая, прочищающая хмель. Ваня падает. Воздух вырывается из лёгких.

Старик смеётся громче. Он замахивается снова. Палка свистит в воздухе, обрушивается на бока, на спину. Боль уже не отдельные вспышки, а один сплошной пожар.

— Гад! — кричит Ваня, прикрывая голову руками. Он пьян, но боль ощущает с пугающей, кристальной ясностью.

Ещё один удар — и бутылка в его руке разбивается. Самогон выливается на землю, пахнет вдруг не спасением, а бензином. В зажатой ладони остаётся только острое горлышко. Ваня швыряет его в старика. Стекло пролетает сквозь грудь и исчезает во тьме.

Старик роняет палку, тут же нагибается, чтобы поднять её. Ваня, катаясь по мокрой траве, отползает. Он встаёт на колени. Падает. Получает удар по спине. Хрустят рёбра.

Он ползёт. Цепляется за края могильной плиты, встаёт и бежит. Бежит, как раненое животное, шатаясь, захлёбываясь воздухом. За ним бежит старик. Его ноги не сгибаются, он движется неестественно быстро, скользит между памятниками. Он не хочет отпускать. В нём горит жестокость. Ему хочется забить, как он когда-то забил свою жену.

Больше двадцати лет назад. Ваня был слишком мал, чтобы помнить. Старик, тронутый то ли старостью, то ли тихой бесовской спорыньей, убил жену. Не просто убил. Забил до смерти штакетиной от собственного палисадника. Потом ушёл в сарай и повесился на кожаном ремне.

Ваня на мгновение отрывается. Он добегает до большой ели и прячется за неё. Прижимается спиной к колючему стволу, дышит — каждый вдох режет горло, как битое стекло. Он слышит шаги. Нет, не шаги. Стук. Тупой, мерный стук палки по железным оградкам. Тук. Тук. Тук. Он приближается.

— Зачем я сюда пришёл? — стонет Ваня. Сердце колотится где-то в горле, дико и беспорядочно.

— Нашёл! — голос прямо у уха. Протяжный, проржавевший, полный гадкой радости.

Ваня поворачивается — и мир взрывается белой вспышкой. Удар палкой приходится по переносице. Тёплая, солёная волна заливает рот и губы. Он пытается прикрыться, но следующий удар бьёт под челюсть. Зубы смыкаются со звуком щелчка.

Всё плывёт. Темнеет. Он падает на спину, в мокрый папоротник. Ползёт. Из последних сил.

Смех старика звучит у него над головой. Он продолжает своё избиение.

— Помогите! — крик Вани срывается в писк.

Слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью. Он ещё в сознании, но уже чувствует, как оно утекает, как вода в песок. И вдруг — свет.

Не фонарь. Нет. Это — полоска грязно-серого, потом розового, потом золотого на краю мира. Луч восходящего солнца падает ему прямо на лицо, слепит.

Смех обрывается. Резко. Будто его перерезали.

Давление, ужас, ледяное присутствие — всё исчезает. Воздух снова становится просто воздухом, холодным и чистым.

— Он… больше не ударит, — Ваня пытается улыбнуться. Сплевывает кровавую слюну. — Вот бы… напиться. Не судьба.

— Ты живой?

Голос Андрея. Реальный, земной, хриплый от бессонной ночи.

Ваня приоткрывает уцелевший глаз. Видит над собой знакомое лицо, искажённое ужасом.

— Рад тебя видеть, дружище, — выдыхает он.

И глаза его застывают. Взгляд становится плоским, стеклянным, отражающим только поднимающееся солнце.

***

Через месяц на этом же кладбище, в двух шагах от свежей Ваниной могилы, закопали Андрея. Его нашли на полу в пустой избе. Организм не выдержал реки самогона, которым он пытался затопить тишину после смерти друга.

С тех пор по ночам здесь весело. Два силуэта, уже знакомые мраку, носятся меж могил. Они преследуют сгорбленную фигуру с палкой. Мстят. А под утро, они расходятся по своим могилам, чтобы уснуть. До следующей ночи.

19. Новогодняя ночь

Я схожу с поезда. Снег тут же бьет мне в лицо — острые, колючие иглы. Воздух обжигает легкие. Я застегиваю куртку до самого подбородка. Тяжелую сумку закидываю на плечо. Осталось только добраться до дома. Позвонить родителям. Завтра — к ним, в деревню. А сегодня… Сегодня только пустая квартира.

Свет фонарей плывет в снежной мути, тусклый и беспомощный. Прохожу мимо скамейки. Смотрю себе под ноги. И вдруг — будто воздух сгущается, темнеет — на скамейке возникает она.

Замечаю ее краем глаза. Прохожу мимо несколько шагов. Ноги сами замирают. Оборачиваюсь.

Свет почти не дотягивается до нее. Длинные черные волосы. И платье. Алое пятно в серой тьме. Длинное, легкое. На ногах туфли-лодочки. Больше ничего. Она сидит, скрестив на груди руки, вся сжавшись от ветра, но не двигается с места.

Подхожу ближе. Мой голос звучит хрипло от холода.

— Вам помочь?

Она поднимает голову. Свет фонаря наконец-то ловит ее лицо — и отражается в огромных глазах, темных и влажных, как ночная река.

— Да, — ее голос — шелест, едва слышный за воем ветра.

— Чем? Добраться до полиции? — в голове складывается простая история: не местная, ограблена, брошена.

— Нет. Мне бы просто… согреться. Где-нибудь.

Слова вырываются сами, прежде чем успеваю их обдумать.

— Тогда пойдемте ко мне.

Она не отвечает. Только смотрит. Пристально, изучающе. Я читаю в ее взгляде тот же расчет, что крутится у меня в голове. Незнакомец. Приглашает домой…

— Я не могу, — наконец говорит она, отводя глаза. — Не хочу мешать вашему празднику.

— Вы не помешаете. Я один. И праздновать буду тоже один.

Мои слова висят в воздухе — громкие, неловкие. Признание в собственной тоске, которое звучит как глупая бравада.

— Тогда пойдемте, — она встает. — Я не помешаю. Утром уйду.

Внутри все кричит об опасности. Аферистка? Ловушка? Но я уже снимаю куртку.

— Возьмите. Вы замерзли.

— Нет, — ее отказ слишком быстрый. Резкий. — Я из Якутии. Ваш мороз для меня — просто прохлада.

Но я уже накидываю куртку на ее плечи. Ткань теплая от моего тела. Она вздрагивает от этого тепла.

— Я настаиваю. Пойдемте быстрее. Я живу рядом.

Мы идем по спящему городу. Тротуар скользкий. Ее туфли стучат по льду. Ни одной машины. Тишина, нарушаемая только нашим дыханием и далеким гуляньем. До нового года — два часа.

— Расскажешь, что случилось? — спрашиваю я, и только потом замечаю, что перешел на «ты».

Она молчит пару шагов.

— Опоздала на поезд.

В ее голосе — ровно ничего.

— А вещи?

— Украли, — она тяжело вздыхает, и это первый звук, похожий на настоящую эмоцию. — Пьяные парни. Отобрали все… А потом появился ты.

— Завтра помогу добраться до полиции.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

— А почему ты один?

— Потому что здесь никого нет, — отвечаю честно. Слишком устал для притворства. — Друзья разъехались. Я сам вечно в разъездах, с одной вахты на другую. Родители в деревне. Должен был быть у них, но… задержался.

Подъезд встречает нас затхлым теплом. Я дрожу мелкой дрожью, костяшки пальцев белые от холода. Набираю код. Двери открываются.

На третьем этаже достаю ключ. Вращаю его в замке. Приглашаю ее жестом войти первой.

Она переступает порог — и замирает. Я закрываю дверь. Щелчок замка звучит неожиданно громко.

— Проходи. Чувствуй себя как дома.

Она не двигается с места.

— Ты точно один живешь? — ее голос тише шепота.

Оборачиваюсь и понимаю, в чем дело. Квартира сияет. Мерцающие гирлянды оплели стены, бусы дождя свисают с дверных проемов. Улыбка сама появляется на моих губах.

— Сестра, — объясняю я. — Просил ее завезти продукты. Но она, как видишь, решила устроить праздник.

— А она… с родителями?

— Нет. Улетела на Бали с семьей. Сейчас, наверное, уже купается в океане, — бросаю взгляд на часы. — Проходи на кухню. Я сейчас.

Она наконец снимает мою куртку, аккуратно вешает. Ступает босиком по полу. Я иду в спальню, хватаю чистые вещи и направляюсь в ванную. Скидываю промерзшую, пропотевшую под тяжелой тканью одежду. Вода в душе почти обжигающая. Я стою под струями, пытаясь согреться, смыть с себя дорогу, усталость, странность этой ночи. Переодеваюсь.

Иду на кухню. Она стоит у окна, застывшая. Ее силуэт — темный контур на фоне мерцающих огней города.

— Я даже не спросил, как тебя зовут.

Она медленно поворачивается. Свет от гирлянд скользит по ее лицу.

— Лена.

— Сергей, — говорю я. — Приятно познакомиться.

Подхожу к холодильнику. Он забит контейнерами. Салаты, закуски. И бутылка шампанского, обернутая в праздничную фольгу. Сестра… Я мысленно посылаю ей благодарность.

— Поможешь накрыть?

Она кивает. Ее движения точны, но отстраненны, будто она вспоминает давно забытый ритуал. Через пять минут стол готов. Часы показывают без пятнадцати двенадцать.

Шампанское открывается с тихим вздохом. Пена поднимается, но не переливается. Разливаю по бокалам. Лена принимает свой, держа за ножку тонкими, почти прозрачными пальцами.

— Совсем забыл, — хватаю пульт с холодильника. Телевизор оживает — белый шум, а затем бойкая музыка. — Теперь все как надо.

Наши бокалы встречаются. Звон — хрустальный, чистый, невероятно громкий в тишине квартиры. Делаю глоток. Холодная игристость обжигает горло.

Я угощаю ее, подкладываю салат. Хочу, чтобы она улыбнулась. Хочу видеть, как исчезнет та натянутость в уголках ее губ. И она улыбается. Но потом ее лицо искажается. По щеке скатывается одна слеза, затем другая. Она не всхлипывает. Она просто плачет. Тихо и беспомощно.

— Почему ты плачешь?

— Прости, — она смахивает слезы тыльной стороной ладони. Ее голос срывается. — Это… от счастья. Я не думала, что кто-то… что незнакомец… может быть таким добрым. Спасибо.

В этот момент бьют куранты. Гул колоколов заполняет комнату, вибрирует в стеклах. На улице вспыхивают залпы салютов — синие, алые, золотые. Мы смотрим в окно. Город в огне. В её глазах отражаются всполохи, и они кажутся бездонными.

Когда салюты гаснут, включаю фильм — какую-то старую комедию. Смеемся. Мое сердце колотится где-то в горле. Это лучшая новогодняя ночь в моей жизни. И в этом новом, странном чувстве есть имя — Лена. Я уже тону в её взгляде. Уже представляю, как это повторится.

Она ставит бокал на стол. Звук глухой, конечный.

— Мне пора, — говорит она так тихо, что я читаю это по губам больше, чем слышу.

— Пора? Куда? — Я встаю. — Сейчас ночь…

— Туда, — ее палец указывает вверх, в потолок. Ее губы растягиваются в улыбку, но в ней нет радости. Только печаль. — Спасибо тебе. Иначе… я бы так и сидела там. И еще… — она делает паузу, и воздух в комнате становится гуще. — Завтра ты найдешь свое счастье. Ты не будешь один. Обещаю. Прощай, Сергей.

Я не понимаю. Ни слова. Просто смотрю, как края её силуэта начинают терять четкость. Она становится прозрачной, как дым. Как пар от чашки.

— Тебе надо поспать, — ее голос уже эхо, звук из другого конца длинного туннеля.

И она исчезает. Совсем.

Я стою посреди кухни. Онемевший. На столе — два бокала. Её — полный. На её тарелке — нетронутая еда. Дрожащей рукой допиваю шампанское залпом. В глазах темнеет. Веки наливаются свинцом. Я не могу с ними бороться. Проваливаюсь в сон прямо здесь, за столом.

Утро приходит с ломотой в спине и тупой болью в висках. Открываю глаза. Солнечный луч режет глаза.

— Сон? — шепчу я. Но нет. Напротив — её бокал.

Иду в прихожую. Рука нащупывает в кармане пачку сигарет — пустую. В голове стучит одна мысль: надо выбраться. Подышать. Купить сигареты.

Воздух на улице ледяной, обжигающий легкие. Захожу в магазин. От продавщицы пахнет перегаром и усталостью. Я уже протягиваю деньги за сигареты, как вдруг — ловлю другой запах. Легкий, едва уловимый. Цветочный. Как тот, что был вчера в квартире.

Поворачиваю голову. И вижу её. Лену. Она стоит у витрины.

— Ты… — слово вырывается само. — Но как?..

Она поворачивается.

— Я вас не знаю, — говорит она ровно, отстраненно.

— Мы же… вчера… — голос предательски дрожит.

— Отстаньте! — её голос становится резким, визгливым. В её голубых глазах — паника и боль. — Я не она… Оставьте меня в покое! Я только начинаю жить…

Она резко разворачивается, смахивая сбежавшую слезу, и почти выбегает из магазина.

— Ну и дурак, — покачивает головой продавщица.

— Что? Что я такого сказал?

— Девушку ту не трогайте. Ей и так тяжело. Нечего ей про покойную сестру напоминать.

Внутри всё холодеет.

— Про какую сестру?

Продавщица вздыхает.

— Сестру её Лену убили. Была моделью, все её знали. А два года назад, в такую же ночь под Новый год, нашли… на перроне. С тех пор её сестра, Лиза, не находит себе места. Люди, бывает, путают их. Думают, призрак. Или что это Лена смерть инсценировала. Тяжело ей. Очень.

Я не слышу конца. Выскакиваю на улицу. Вижу её силуэт впереди. Бегу.

— Простите! — догоняю её, хватая за локоть. Она вздрагивает, как от удара.

— Уйдите! — она не смотрит на меня.

— Я принял вас за другую! За свою… старую знакомую. Я не знал про вашу сестру. Там продавщица сказала… Примите мои соболезнования. Хоть и с опозданием.

Она останавливается. Медленно поднимает на меня глаза. Те самые глаза. Голубые, глубокие, как у Лены. Но живые. Искалеченные горем.

Я не выдерживаю этого взгляда. Опускаю глаза. Стыд сжимает горло.

— Я прощаю вас, — говорит она тихо, устало. — Теперь — прощайте.

Она идет. И я иду. По той же дороге. К тому же дому.

— Вы меня преследуете? — она оборачивается у подъезда. В её голосе — уже не злость, а безнадежность.

— Нет, — мой голос звучит глухо. Я протягиваю руку, набираю код. Дверь открывается. — Я живу здесь.

Мы поднимаемся по лестнице. Молча. На третьем этаже я останавливаюсь у своей двери. Она делает ещё один шаг — к квартире напротив. Вставляет ключ в замок.

— Ещё и соседи, — произношу я вслух, не находя ответа.

Она не оборачивается. Щелчок замка звучит как последнее слово в этой странной, бесконечной истории.

Дверь захлопывается за ней. Последнее, что я успеваю заметить — её косой, полный недоверия взгляд. Будто я — опасность. Будто я — сама угроза.

Вхожу в квартиру. В тишине гулко отдаются мои шаги. И тут вспоминаю про сигареты. Спускаться на улицу, в этот ледяной колодец подъезда, нет ни сил, ни желания. Балкон. Там, конечно, не лучше — тот же пронизывающий холод, но хотя бы не нужно никуда идти.

Распахиваю балконную дверь. Врывается порыв ветра, забирается под одежду. Зажигаю. Первая затяжка обжигает легкие, приносит горькое, знакомое успокоение.

Звонок в дверь разрывает тишину на части

— Да что же за день сегодня, — бормочу я сквозь зубы, раздавливаю сигарету в пепельнице. Раздражение — горячее и кислое — подкатывает к горлу.

Открываю. Передо мной — Лиза. Смотрит не на меня, а куда-то в область моего плеча.

— У вас… не будет сахара? — голос тихий, робкий. Почти неслышный. — Я забыла купить.

— Заходите, — отступаю, давая ей пространство, чтобы войти.

Она поднимает глаза. Мгновенный, стремительный взгляд — и снова в пол. В её глазах читается страх. Она стоит на пороге, словно готовая в любой момент рвануться прочь.

— Я не кусаюсь, — говорю я, и звучит это глупее, чем я предполагал.

Она делает неуверенный шаг внутрь.

— Кухня там, — указываю направление жестом, иду следом.

Открываю шкафчик за шкафчиком.

— Кажется, и у меня нет.

Её плечи слегка опускаются.

— Тогда я, пожалуй…

— Стойте! — мое слово звучит резче, чем я планировал, почти как окрик. Она вздрагивает. Я делаю усилие, чтобы смягчить голос. — Может, составите компанию? А то у меня тут торт в холодильнике. Сам я сладкое не особо… испортится же.

Она молчит секунду, две. Потом кивает, едва заметно.

— Не откажусь.

— Вот и хорошо.

Ставлю чайник. Его ровное гудение постепенно заполняет напряженную тишину. Достаю торт, беру нож. Лезвие холодное и тяжелое в руке. Тороплюсь, стараясь чем-то заполнить эту неловкую паузу, и теряю контроль. Резкая, обжигающая боль пронзает палец. Нож со звоном падает на пол.

Кровь. Ярко-алая, теплая. Она появляется мгновенно, наполняет порез и тяжелой каплей падает на светлый кафель пола. Я сжимаю зубы, чтобы не выругаться. Сквозь боль чувствую, как горит лицо от стыда.

Она не кричит, не суетится. Просто подходит ближе. Её дыхание почти не слышно.

— Ничего страшного, — бормочу я, зажимая рану другой рукой. Кровь проступает сквозь пальцы.

— Нет. Можно занести инфекцию, — её голос теперь звучит иначе — тверже, четче. Страх куда-то испарился, осталась лишь деловая сосредоточенность. — Где у вас аптечка?

И вот мы сидим на кухне. Она, сосредоточенно нахмурив брови, обрабатывает мою глупую, пульсирующую рану. Йод щиплет, но я молчу. Смотрю на её опущенные ресницы, на то, как тщательно, почти нежно, она накладывает повязку. Аптечка, эта чудесная аптечка, залечила не только порез на пальце. Она стала проводником в мир, в котором Лиза ждет меня с работы домой.

20. Покойники на ночной трассе

Михаил возвращается с работы. С порога он ловит Тамару, кружит ее в тесной прихожей. Пахнет его кожей, дорожной пылью и ее духами – сладковатыми, как переспевшие ягоды. Пол под ногами слегка поскрипывает.

Она не понимает. Не узнает. Раньше он так не делал. Его руки, обычно устало повисающие вдоль тела, сейчас сжимают ее с силой стального троса.

— Что? — вырывается у нее. — Почему ты такой?

Он перестает кружить. Прижимает к себе. Вдыхает аромат ее волос глубоко, с каким-то странным, почти животным удовлетворением.

— Карась, — говорит он, и слово звучит как священное заклинание. — Сезон начался. Завтра с Пашкой на озеро. На все выходные.

Его дыхание горячее у нее на шее.

— Я уж думала, премия, — говорит Тамара.

Он отстраняется, держа ее за плечи. Смотрит. А она смотрит на него и видит мальчишку, которому подарили ружье. В его глазах горит синий, немигающий восторг. Это не ее Михаил. Ее Михаил после работы молча ел борщ и смотрел в стену. Ее Михаил никогда не думал о рыбалке. Пока Паша не взял его в прошлом году. Потом пошли передачи. Снасти. И это ожидание. Долгое, тягучее, как болезнь. Она надеялась – пройдет. Не прошло.

— Раздевайся. Борщ твой любимый, — говорит она и уходит на кухню. Ее шаги беззвучны на линолеуме. Она смотрит на кастрюлю, где жирная пленка медленно остывает на поверхности. Как сказать? Как разбить это хрупкое, опасное счастье?

Он ест жадно, с хрустом отламывая хлеб. Звук слишком громкий в тишине кухни.

Тамара подходит. Ее пальцы бесцельно теребят край фартука.

— Лекарства маме отвезти надо. — Она не смотрит на него. Смотрит на его руки, которые замерли с ложкой. — Съездишь?

Молчание становится плотным, вязким. Оно заполняет кухню, вытесняя воздух.

— Вот и приплыли, — тишину режет его голос. Он негромкий, но в нем слышится низкий, злой гул. Он отставляет тарелку. Звенит фарфор. Теперь он похож не на мальчишку, а на ребенка, у которого только что отняли единственную игрушку. Обидчивого и жестокого.

— Пожалуйста, — ее пальцы касаются его костяшек. Они холодные.

— Вечно она. Каждую неделю что-то ей надо, — он ударяет ладонью по столу. Вилка подпрыгивает с тонким звяканьем. — И не просто отвезти. Я там раб. «Сделай, подыми, принеси». Как будто я… прокаженный.

Он заводится, его слова становятся рваными, горячими. Тамара уходит в спальню к сыну. Дверь закрывается без щелчка. Он слышит за ней сдавленный звук – будто кто-то душит птицу. Это плачет она.

Вечно так, думает он, и мысль ядовита, как дым. Правду сказал – и сразу в слезы. Он залпом выпивает чай. Ощущает, как гадкая горечь растекается по желудку.

Подходит к двери. Входит. В комнате пахнет детским кремом и сном. Лешка сопит, зарывшись в подушку. Тамара сидит на краю кровати, спина напряжена. Он кладет руку ей на плечо. Чувствует, как она вздрагивает.

— Ну чего ты?

Она мотает головой.

— Она одна, Миш. Старая. И… она просит тебя. Если б не нравился… не звала бы. Говорит всегда: «Пусть любимый зять приедет».

Михаил вздыхает. Звук выходит из него тяжело, с сопротивлением.

— Ладно. Отвезу.

Она поворачивается. Ее глаза во тьме кажутся огромными, бездонными.

— А там… возле деревни озеро. Папа там ловил. Караси огромные. Дорогу мама покажет. Убьешь сразу двух зайцев.

Улыбка медленно, как ржавая пружина, распрямляется на его лице.

— Озеро? Ну тогда… Грех отказываться. Позвоню Пашке.

— Я соберу тебе сумку, — она встает, целует его в уголок губ. Ее губы соленые. Она выходит.

Михаил наклоняется, целует мальчика в теплый, бархатистый лоб. Запах детства, чистоты.

Набирает номер. Слышит долгие гудки.

— Слушай, тут дело… — начинает он.

— Молчи, — перебивает Павел. — Опять к теще… Значит, в другой раз.

— Нет, ты не понял. Едем вместе. Там, у деревни, озеро. Тесть там рыбачил. Поедешь?

Пауза. В трубке слышно дыхание.

— Ладно. Только чтобы не впустую. Во сколько?

— Ночью. К утру будем там.

— Ночью? — Павел издает короткий, сухой звук, не то смешок, не то кашель. — Ты же знаешь ту дорогу. Там памятники через каждые сто метров. И байки. Говорят, по ночам там… они выходят. Машут. Хотят забрать с собой.

— Сказки для дураков, — отрезает Михаил. — Буду у тебя через час.

Часы бьют полночь. Механический, глухой звук, рассекающий тишину квартиры. Михаил целует Тамару на пороге. Берет сумку и уходит.

Он забирает Павла. Тот молча садится, кладет рюкзак между ног. Машина рычит, вырывается из спящего города на темную ленту шоссе.

Дорога пуста. Тишина в салоне густая, звенит в ушах. Только шум мотора.

— Слушай, а не думал тёщу к себе забрать? — говорит Паша, не глядя на друга. Глаза его прилипли к темному стеклу. — Пусть поживет. Увидит, какой ты образцовый муж и отец. Может, тогда отстанет. Перестанет каждую неделю вызывать.

Михаил резко поворачивает голову. Его пальцы сжимают руль.

— Нет. Я с ней в одной квартире не выживу. Она начнет лезть везде. «Не так, не эдак». Я даже пива после работы не смогу выпить. А если ей у нас понравится? Если захочет остаться? Тогда нам от неё бежать придется.

Паша тихо смеется.

— Ты чего? — бросает Михаил, чувствуя, как жар обиды поднимается к вискам.

— Да ничего. Так.

Огни последних городских фонарей проглатывает темнота. Впереди только прямая, как нож, трасса. И четыре часа пустоты.

— А зачем так рано? — Паша смотрит на часы. Зеленоватый свет подсвечивает его лицо снизу, делая его чужым. — К четырем приедем. Будет еще темно.

— Отвезем лекарства. Найдем озеро. Пока палатку поставим — уже светать начнет, — отчеканивает Миша.

Они говорят о работе. О фантастических уловах из телепередач. О планах, которые никогда не сбудутся. Слова становятся монотонным фоном, белым шумом, заглушающим мысли. Полпути пролетает незаметно.

— Миш. Сбавь, — голос Павла внезапно теряет всю расслабленность. Он становится плоским, командным. — Впереди тот участок. Проехать нужно медленно.

— Опять завел свою пластинку. На дороге никого. Прямая как стрела, — Миша даже прибавляет газу, будто бросая вызов невидимому противнику. — Не понимаю, как тут вообще гибнут люди.

Фары выхватывают из мрака памятник. Потом еще один. И еще. Они стоят неровными рядами, как каменные стражи.

Комок подкатывает к горлу Михаила. Сухой, колючий. Он все-таки переносит ногу на тормоз. Машина сбавляет ход.

Два чувства бьются внутри него, разрывая на части. Грусть — тяжелая, холодная, как эти кресты. И страх — живой, ползучий, щекочущий позвоночник. Они едут не по трассе. Они будто едут через кладбище.

И тут он видит силуэт.

— Впереди… кто-то стоит, — его собственный голос кажется ему тихим.

— Не останавливайся, — шепчет Паша.

Фигура приближается. Девушка. Белое платье, развевающееся в неподвижном, казалось бы, воздухе. Она стоит на краю света фар и медленно поднимает руку.

— Что она здесь забыла? — спрашивает Миша.

— Не останавливайся, — Паша говорит сквозь стиснутые зубы. Он не двигается, уставившись в одну точку на лобовом стекле.

— Может, помощь нужна…

Разум протестует, но рука уже сама поворачивает руль. Машина съезжает на обочину. Щебень хрустит под колесами. Они останавливаются в метре от нее.

Паша замер. Словно не видит, не слышит.

— Окно открой! Спроси! — говорит Михаил.

Только после третьего раза Паша поворачивает голову. Движение механическое, скрипучее. Он опускает стекло.

Ночь врывается в салон. Холодная, пахнущая полынью и сырой землей.

Девушка подходит. Движется она странно, будто суставы не гнутся или сломаны. Каждый шаг — преодоление. Ее ноги босые, грязные.

Она наклоняется. Просовывает голову в открытое окно. Ее волосы падают темной, спутанной завесой.

— Подвезете? — голос у нее монотонный, лишенный интонации. Как запись на автоответчике.

— Да… да, конечно, — автоматически отвечает Миша.

Ее лицо оказывается в сантиметрах от Паши. Он замирает, глаза расширяются. Потом его нос морщится. Он чувствует запах. Сладковато-приторный, густой. Запах чего-то испорченного, гниющего изнутри.

Потом он чувствует теплое, липкое прикосновение на колене. Медленно, против воли, опускает взгляд.

На его светлых штанах расползается темное, алое пятно. Оно течет с ее волос. Капля. Еще капля. Густая, почти черная в тусклом свете приборной панели кровь сочится из раны на ее голове, скрытой волосами, и падает ему на ноги.

Тишину в салоне разрывает тихий, сдавленный стон Павла.

— Езжай! — вопит Паша.

Но Миша не двигается. Не понимает. Пока бледные, землистые пальцы с почерневшими ногтями не впиваются Паше в щеку. Хруст разрывающейся кожи. Крик друга — высокий, полный чистого животного ужаса.

Тогда Миша жмет на газ. Шины взвизгивают, срываясь с места. Девушка, точнее то, что было девушкой, цепляется сильнее. Ее верхняя часть туловища уже в салоне. Она не кричит. Она молча, методично рвет кожу на лице Павла полосками.

— Вытолкни ее! — орет Миша.

Он бьет по тормозам что есть силы. Все летит вперед. Раздается глухой, мокрый хруст, будто ломают сырую ветку. На лобовом стекле на мгновение появляются искаженные ноги в неестественной позе. Тело обмякает. Паша, рыча от боли и отвращения, выталкивает ее. Она падает головой на асфальт, ноги медленно сползают вслед за ней.

— Гони! — хрипит Паша, прижимая к лицу окровавленную ладонь.

Михаил давит на газ. Сердце колотится где-то в горле. И тут он видит ее. Снова. Она стоит посреди полосы, прямо перед ними. Ноги расставлены, руки по швам. Голова наклонена под невозможным углом.

Инстинкт берет верх. Он жмет на тормоз. Удар. Тупой, мягкий. Тело отбрасывает на пять метров вперед, оно кувыркается и замирает.

— Езжай! — Паша бьет его кулаком по плечу.

Мертвая девушка начинает подниматься. Медленно, с тем же страшным, ломаным упрямством. Михаил выжимает сцепление, бросает первую. Объезжает ее. Краем глаза видит, как она поворачивает голову, следя за ними.

— Аптечка в бардачке, — его голос дрожит.

Паша, не выпуская из рук окровавленного лица, дергает ручку. Ищет бинты.

— Говорил же! Говорил, что покойники тут ходят! — его слова вылетают пузырями через кровь.

Он не успевает оторвать защитную полоску с пластыря. Со стороны водителя — тень. Что-то тяжелое и темное обрушивается на капот с глухим ударом. Старик. Лицо прижато к стеклу. Одна костлявая рука уже тянется через открытое окно к Паше.

Тот вжимается в сиденье, бешено долбит по кнопке стеклоподъемника. Окно не двигается. Рука старика, синяя, с выступившими черными прожилками, замерла в проеме, не пуская стекло.

— Скинь его! — кричит Паша.

Михаил выкручивает руль. Машина мечется из стороны в сторону. Но старик держится. Его пальцы впиваются в крышу. Паша борется с его рукой, которая ищет его горло.

Мертвец поворачивается голову. Половины лица нет. На его месте — гладкая, мокрая плоскость, будто срезанная бритвой. Из пустоты глазницы свисает что-то серое, жирное. Кровь стекает по стеклу густыми черными нитями.

Михаил ничего не может сделать. Пока прямо перед ними из ничего не материализуются задние огни другой машины. Он жмёт на тормоз. Всей грудью бьется об руль.

Старика срывает с капота и летит вперед. Тело вминается в заднее стекло той машины с хрустом битого стекла и костей.

— Что теперь? — поворачивается Паша. Он почти ничего не видит — лобовое залито кровью и чем-то темным.

— Машина… — Михаил включает дворники. Стеклоочистители с трудом размазывают вязкую жижу.

Двери той машины открываются. Выбегают двое детей. Маленькие, в ярких куртках. Они бегут к ним. Не плача. Не крича. У них неестественно быстрая, скачкообразная походка.

— Здесь нет живых! — ревет Паша.

Дети подбегают. Их лица. Одно выглядит как сплющенный фрукт. У другого рука вывернута назад и болтается, как тряпичная кукла. Они начинают бить маленькими кулачками по стеклам. Тупой, частый стук.

— Как мне ехать? Их же… — Михаил смотрит на Пашу, глаза полные слез.

— По ним! Дави! Они уже мертвы!

Михаил поворачивает руль влево. Давит на газ. Сначала — глухой удар под передним колесом. Потом — под задним. Машина подпрыгивает. В зеркале он видит яркие пятна курток, расползающиеся по темному полотну дороги.

Они выезжают на встречку, чтобы объехать брошенную машину. И замирают.

Дорога перед ними усыпана перевернутыми, разбитыми автомобилями. И мертвецы. Они стоят рядом со своими могилами на колесах. Десятки. Поворачивают головы. Один за другим.

Начинается ад.

Кто-то бросается на капот, разбивая стекло головой. Кто-то вскакивает на крышу — сверху раздается глухой грохот, вмятина прогибается над головой Павла. Что-то тяжелое и металлическое влетает в боковое окно со стороны Миши. Стекло осыпается внутрь дождем осколков. Ему режет лицо, шею. Он чувствует тепло крови.

— Быстрее! — Паша отбивается от множества рук, которые тянутся к нему через разбитые окна. Хватают за куртку, за волосы. Он бьет кулаками, локтями.

Но быстрее не получается. Нужно лавировать между брошенными машинами. Переезжать через тела. Под колесами хрустит, плющится, превращается в мокрую кашу.

— Осталось немного! Скоро вырвемся! — кричит Паша, но голос его слабеет.

Одна из рук наконец вцепляется ему в плечо мертвой хваткой. Его начинает вытягивать наружу. Ремень безопасности впивается в грудь, сдерживая. Ткань куртки рвется с противным звуком.

Михаил тоже в аду. Левая рука защищает лицо. Пальцы впиваются в его волосы, рвут целые пряди с корнем. Боль острая, огненная.

— Вон та последняя! За ней — чисто! — Паша захлебывается, кровь течет у него изо рта.

Михаил давит на газ, обходит разбитый микроавтобус. Руки отпускают. Тени остаются позади. Шум, стук, вой — все стихает, остается только рев мотора и их собственное прерывистое дыхание.

Паша с трудом откидывается на спинку сиденья. Михаил с ужасом смотрит на него. Лицо друга — сплошная кровавая маска. Глаза едва видны в отеке.

— Бинтуйся. Деревня близко, — хрипит Михаил и добавляет скорость.

Он видит знакомый поворот. Покосившийся забор. Дом. Давит на тормоз перед калиткой. Вываливается из машины, едва держась на ногах.

— Екатерина Михайловна! Откройте!

Он оборачивается, чтобы помочь Павлу выбраться. И замирает.

Машина стоит целая. Не царапины. Стекла на месте. Капот чистый, блестящий в лунном свете.

Паша стоит рядом, опираясь на дверь. Он вытирает лицо. На его щеках — грязь, пот. Но ни царапин. Ни рваных ран. Только бледность и дикий, животный страх в глазах.

Калитка скрипит. В проеме — Екатерина Михайловна. В халате, с сонными, но не удивленными глазами.

— Ну и бестолковый же ты, Мишенька, — говорит она, зевая. — Кто ж ночью-то по этой дороге ездит? Сами знаете, кто там бродит. Ладно, живы. Заходите, чайку попьете.

Они заходят в дом. Тепло. Запах печки и старого дерева. Чашка с чаем обжигает пальцы Михаила, но он не чувствует боли. Только дрожь.

За окном окончательно светает. Серый, безопасный рассвет.

— Рыбалка… — вспоминает вдруг Паша, голос его тихий, сорванный. — Озеро…

Тёща кивает, доедает ложку варенья.

— За огородами. Карасей там… да, много водилось.

Они едут на озеро. Ловят рыбу. Выпивают, чтобы хоть немного избавиться от тех пугающих лиц. Возвращаются под вечер. Страх ночи сковывает их, и они остаются ночевать. В чистой, выглаженной постели Михаил не смыкает глаз, прислушиваясь к скрипу половиц.

Утром, перед отъездом, он смотрит на Екатерину Михайловну, которая молча собирает им в дорогу пироги.

— Поезжайте с нами, — вдруг говорит он. Слова вылетают сами. — Поживите у нас. С Лешей повидаетесь.

Она замирает. Потом медленно кладет пирог в сумку. Поднимает на него взгляд.

— Ну что ж, — говорит она тихо. — Раз зовете. Повидаю внучка.

21. Не оглядывайся

Тусклый свет фонарей вырывает из ночи куски асфальта. По дороге идет парень. Возвращается домой. Чтобы сократить путь, он сворачивает к туннелю.

Подходит. Останавливается.

Страх накатывает волной, когда лампы с зеленоватым оттенком начинают мерцать. Раз-два. Гаснут. Вспыхивают снова. Из черной пасти туннеля тянет ледяным, сырым дыханием. Запахом плесени и мокрого камня.

Стас делает шаг вперед. Его шаги гулко отдаются под сводами. Он проходит половину пути. И слышит шорох сзади. Оборачивается.

Мимо входа в туннель, по улице, бредет бездомный. Толкает скрипящую тележку, набитую тряпьем. Стас выдыхает. Поворачивается.

И отпрыгивает в сторону.

Мимо него, задевая плечом, проносится девушка в темном капюшоне. Исчезает в переулке. Сердце колотится где-то в горле. Стас нервно улыбается.

До выхода — пять метров. Три.

Она появляется из ниоткуда. Просто стоит у стены. Девушка в красном платье. Цвета запекшейся крови. Она методично, с глухим стуком, бьется головой о бетон.

Стас отводит глаза. Прижимает портфель к груди. Делает шаг. Еще. Проходит мимо. На самом выходе не выдерживает. Оборачивается.

Она замирает. Резко обрывается стук. Медленно, как в кошмарной замедленной съемке, поворачивает голову.

Волосы — грязная пелена, закрывающая лицо. Но сквозь них он видит серую, как пепел, кожу. И глаза. Черные. Пустые. Как два кусочка ночного неба.

Девушка делает шаг в его сторону. И улыбается. Ее губы растягиваются неестественно широко, обнажая слишком белые, слишком острые зубы.

Стас бежит. Ноги тяжелые, ватные. Задыхается. Холод, который поймал его в туннеле, не отпускает. Он окутывает, липнет к коже под мокрой от пота рубашкой. Он не оборачивается. Нельзя оборачиваться. Чувствует ее взгляд между лопаток.

Врывается в подъезд. Захлопывает дверь. Прислоняется к древесноволокнистой поверхности спиной. Сердце бьется, готово вырваться из груди. На белой рубашке, под мышкой, расплывается темное мокрое пятно. Дышит. Рот полон вкуса железа и страха.

Поднимается на третий этаж. В ушах — слова Толика, старшего менеджера. Голос Толика хриплый, довольный. Он любил такие истории за ужином.

— …а если увидишь — иди и не оглядывайся, понял? — Толик тыкал вилкой в воздух. — Но если оглянешься… она заберет. Прямо в свой мир. Холодный. Там, говорят, много таких, как ты. Любопытных.

Стас всегда боялся. Боялся темноты, лифтов, резких звонков. Но в тот вечер ему надоело. Надоело быть трусом в глазах этих идиотов с их дедлайнами и тупыми шутками.

Включает свет в прихожей. Уютная однушка не приносит облегчения. Душ. Горячая вода не смывает внутреннюю дрожь. Чай. Постель.

Щелчок среди ночи. Тихий. Четкий. Как срабатывающий замок.

Стас открывает глаза. Смотрит на дверь в спальню. Она медленно отворяется.

Мурашки бегут по спине ледяным ручейком. Он встает. Пол холодный. Выходит и включает свет в зале.

Пусто.

За спиной с грохотом захлопывается дверь в спальню. Он вздрагивает всем телом. Хватается за ручку. Не поддается. Бросается плечом на дерево. Раз. Два!

И вдруг… влажный холод. Запах плесени. Гулкое эхо.

Он лежит посреди туннеля. Под мерцающими зелеными лампами.

А сзади, от самого входа, доносится мягкий, скользящий звук шагов. И тихое поскребывание, будто кто-то волочет по асфальту длинные, несгибаемые ногти.

Он поднимается с холодного бетона. Босоногий, в белой футболке и трико. В нескольких метрах от него стоит она. Девушка в красном платье. Стоит спиной.

Стас начинает медленно пятиться. Дышит ртом, беззвучно. Делает шаг. Еще. Его пятка наступает на жестяную банку. Громкий, сухой лязг разрывает тишину, как выстрел.

Голова девушки дергается. Раздается хруст — сухой, как щелчки разламываемых палочек. Звук доносится оттуда, где должен быть позвоночник.

Стас зажмуривается. Моргает.

Когда открывает глаза — она стоит рядом. Ее черные, пустые глаза уже смотрят на него. В них отражается его собственное, перекошенное ужасом лицо.

Он падает на спину. Ползет назад, локти и пятки скребут по асфальту.

— Куда ты? — ее голос скрипит, как ржавая дверь на заброшенной фабрике. — Ты теперь мой. Поцелуй меня.

Её рот приоткрывается. Оттуда, из черной щели между серых губ, выползает длинный, влажный язык. Он облизывает ее губы.

Стас вскакивает. Бросается бежать. Ноги месят темноту. Он думает об одном: выбежать из тоннеля. Тогда она останется там.

Но тоннель не кончается. Бесконечная черная воронка, усаженная мерцающими зелеными глазами фонарей. Он бежит минуту. Две. Дыхание рвет грудь. Он оглядывается.

Она стоит далеко. Неподвижная красная точка.

Облегчение — сладкое и ядовитое — накатывает на секунду.

— Мне все это снится! — его крик разбивается эхом. Он щипает себя за руку до синяков. Кусает запястье до крови. Металлический вкус наполняет рот. Он не просыпается.

Усталость валит с ног. Он останавливается. Поворачивает голову.

Она все там же. Стоит.

Но стоит ему встретиться с ней взглядом, как первая лампа взрывается с хлопком и дождем стекла. Затем вторая. Третья. Темнота наступает, волна за волной. А вместе с ней — и она. Ее фигура плывет вперед, не сгибая коленей.

Адреналин выжигает усталость. Он бежит снова.

Через пять минут его ноги подкашиваются. Он падает. Лежит на спине и смотрит в черный потолок туннеля. Боль во всем теле. Жжение в легких.

— Я готов умереть, — хрипит он. — Лишь бы не чувствовать эту боль.

Над ним склоняется тень. Холодок. Запах могильной земли и старой крови. Что-то влажное и жесткое прикасается к его губам.

***

Стас просыпается в своей кровати. Весь в липком, холодному поту. Сердце колотится. Простыня сбита в ком.

— Приснится же… — шепчет он, хватаясь за голову. — Вот гады. Зачем рассказывали мне такие ужасы…

Он поворачивается на бок, к стене. Вдавливается в матрас. С трудом проваливается в тяжелый сон.

Просыпается во второй раз. В комнате — ночная тишь. Он смотрит на электронные часы на тумбочке. 3:00. Красные цифры не мигают. Он наблюдает минуту. Две. Они не меняются. Время застыло.

Стас встает. Подходит к окну.

Снаружи — его город. Знакомые дома, фонари. Но на небе висит луна. Она огромная. Неестественно большая. И она кроваво-красная. Он никогда такого не видел.

Он выходит в коридор. Идет на кухню. Щелкает выключателем. Белый свет моргает и заливает комнату.

Подходит к окну. Отсюда виден вход в тот самый туннель. Черный квадрат в конце улицы.

И перед ним — фигура. Приглядевшись, он видит: это она. Смотрит прямо на него. Ее платье больше не красное. Это темная, медленно растекающаяся субстанция. Как свежая кровь, растекающаяся по ткани. Оно движется, живет своей жизнью.

— Почему? — он хватается за голову. — Что я ей сделал?

И тогда в сознании вспыхивает воспоминание. Яркое, как от удара током. Детство. Темнота. Теснота. Запах нафталина и собственного страха. Родительский голос за дверцей: «Будешь знать, как не слушаться!» Защелка шкафа, щелкающая в тишине. Его собственные детские рыдания, заглушаемые толстым деревом.

Он отшатывается от окна. Бросается к входной двери. Хватается за ручку. Она не поворачивается. Он дергает ее. Бьет плечом.

Заперт. Заперт в собственной квартире.

И тогда он замечает — стены… они ближе. Прямо на его глазах. Шкаф в прихожей будто делает тихий, скрипучий шаг навстречу. Потолок давит сверху.

Паника смывает последние плотины. Это снова тот шкаф. Та же темнота. Тот же беспомощный ужас.

Он отбегает вглубь комнаты. Разбегается. И прыгает в окно.

Стекло бьется с оглушительным ревом. Острые осколки царапают лицо, шею, руки. Холодный ночной воздух свистит в ушах.

Глухой удар. Боль в спине, в ногах. Белый свет перед глазами.

Он открывает глаза. Над ним — зеленоватая трава. Чужие лица, склонившиеся в тревоге. Чей-то крик: «Не двигайте его!»

Гул сирены. Белый потолок машины скорой. Его грузят на каталку. Перед тем как двери захлопываются, он поворачивает голову.

На тротуаре, в тени, стоит она. Смотрит на него и улыбается. Эта улыбка не злорадная. Она… удовлетворенная. Спокойная. Как у садовника, завершившего тяжелую, но необходимую работу.

В его сознании, затуманенном болью, вдруг возникает память этой женщины в красном. Вспышка. Грубые мужские голоса в том туннеле. Рвущаяся ткань. Её крик. Боль. Темнота.

И тихий, ледяной обет, данный самой себе перед смертью: «Убью каждого мужчину, кто посмотрит на меня!»

22. Ужас в прямом эфире

— Всем привет! С вами «Дог Фан». И прямо сейчас я в деревне «Кольты», — кривляется молодой парнишка на экране моего телефона. Он возомнил себя блогером и охотником за нечестью.

— Вот же придурок! — вырывается у меня. Я сижу в удобном кресле, но расслабиться не могу.

Не знаю зачем, но я смотрю его эфиры. Не одобряю. Но он манит, словно гипнотизер.

— Вы много раз просили меня сюда приехать, — продолжает он. Свет от его фонаря падает на лицо. Что за ним, в этой густой, почти физической темноте, не разберешь. — Сейчас я вместе с вами войду в этот дом.

Камера переключается. Резкий луч вырывает из ночи черный дом. Старый. Окна — слепые глаза, забитые досками. Трава стоит стеной, по пояс, по горло. Забора нет. Сросся с землей. Исчез.

— Правда ли там живет призрак старухи? — его лицо снова заполняет экран.

В глазах — лихорадочный азарт. Но страх тоже есть. Он выдает себя мелкими подергиваниями. Уши шевелятся, как у сторожевого пса, улавливая каждый шорох в этой мертвой тишине.

— Ну всё, идем.

Я отпиваю чай, уже остывший и горьковатый. Ставлю кружку. Весь день на стройке ломило спину, а теперь ее сковывает ещё больнее. Лужусь на диван, чтобы расслабиться.

Он подходит к двери. Луч фонаря ползет по ржавому навесному замку.

— Думаю, у меня получится его открыть.

Он хватает замок, дергает. Раздается сухой, костяной хруст — скоба вырывается из рассохшегося косяка. Дверь приоткрывается. Скрипит так, будто режут стеклом по нервам.

Громкий стук! Из черного зева двери вырывается клубящийся поток пыли. Серой, густой. Я дергаюсь всем телом. Натужный смех доносится из динамиков.

— Кажется, я только что наложил в штаны! — его лицо снова в кадре.

— Конечно, — бормочу я в свою тихую комнату. — Дружки твои там сидят. Ждут сигнала.

Он делает глубокий, дрожащий вдох. Надевает налобный фонарик. Камера переключается. Теперь я вижу мир от первого лица: его руки в перчатках, его ноги, топчущие бурьян. Лужа света пляшет перед ним.

Дог Фан толкает дверь. Скрип леденит душу.

— Как же он режет уши, — его голос становится шепотом. — Хорошо, что вы не так громко это слышите.

Он делает шаг внутрь. Пол под ногой издает протяжный, мокрый стон. Слишком громкий. Слишком… нарочитый. Как будто кто-то под землей натягивает струну.

Я чешу затылок. Тяжело вздыхаю.

Луч фонаря мечется из стороны в сторону. Пустые банки. Осколки стекла, блестящие, как чьи-то слезы. Разбитая посуда. Слева — массивная печь, почерневшая, как обугленное сердце. Плиты нет. Кто-то уже стащил. Справа — покосившийся стол и два стула. Один лежит на боку.

— Как же тут воняет, — снова его голос. — Словно тут мясо протухло.

Луч скользит по стенам. Штукатурка осыпалась, обнажив ребра темных бревен.

И вдруг — резкий вскрик! Я снова дергаюсь глядя на экран.

— Я на что-то наступил!

Камера резко опускается вниз, к полу. Из-под стола торчит хвост. Неподвижный. Черный. Он приседает на корточки. Сейчас я вижу все.

Под столом — останки кошки. Мех слипшийся, кожа темная, натянутая на костяк. Пустые глазницы.

— Фу… — звук его голоса влажный, полный настоящего, животного отвращения. — И зачем я ел перед тем, как прийти сюда…

Его слова обрываются. Слышен только один звук: влажное, негромкое урчание. Но почему-то кажется, что оно доносится не из динамика телефона. Оно звучит где-то здесь, в комнате. Прямо за моей спиной.

Он выплевывает плюётся. К счастью, я этого не вижу. Поднимается. Поворачивается лицом к проему. Прямо за кухней — черный прямоугольник. Его наполовину скрывает рваная штора. Ткань висит лоскутами, как старая кожа.

Он идет к ней. Тянет руку. Отодвигает. Штора рассыпается под его пальцами, превращается в липкую пыль. Он стряхивает ее с перчаток. Ворсинки кружатся в луче фонаря. Он переступает порог.

Свет заливает маленькую спальню. В углу — железная кровать, с разорванным матрасом. В другом углу — шкаф. Дверца перекосилась. Рядом валяется разбитый ламповый телевизор. Почти весь пол усеян тряпками. Не тряпками — лохмотьями. Они лежат неестественно, будто их кто-то разложил.

Он подходит к шкафу. Берется за ручку. Тянет на себя. Медленно. Так медленно, что у меня сжимаются челюсти. Сейчас кто-то выпрыгнет. Рухнет на него из темноты.

Но нет.

Только старая одежда. Плечики пусты. Висят, как на виселицах.

— Я слышу шаги, — говорит он. И резко поворачивается к проему.

Свет выхватывает из тьмы край тени. Длинной. Искаженной.

Блогер, не издавая ни звука, бросается на пол и закатывается под кровать. Экран резко уходит в пол. Теперь я вижу только скрипучие доски, гору пыли и одну железную ножку кровати.

— Кто идет? — шепчет он.

«Началась постанова», — проносится в моей голове мысль. Дешевый трюк. Обман.

Камера медленно поворачивается к проему. И теперь я слышу их сам. Шаги. Глухие, тяжелые. Не торопясь. Хруст стекла где-то вдалеке. Скрип половицы.

Камера дергается. Свет фонаря гаснет. Наступает абсолютная, бархатная тьма. Она длится три удара сердца. Четыре.

Затем включается ночной режим. Комната возникает вновь, но теперь она призрачно-зеленая, нереальная. Как снимок с места преступления.

Слышно его дыхание. Частое, свистящее. А потом…

В проеме появляется нога. Голая. Грязная. Кожа покрыта темными прожилками грязи или чего-то еще. Длинные, скрюченные ногти — черные, как старая кровь. Потом — вторая. К ним прилипла клочьями темная ткань, вероятно, от сгнившего платья.

Ноги движутся. Неуверенно, будто заново учатся ходить. Идут к шкафу. Дверца резко захлопывается. Ноги разворачиваются. Проходят мимо кровати. В сантиметрах от камеры.

Я, уверенный в постановке, замираю. Сердце все равно колотится где-то в горле. Ему бы фильмы снимать, черт возьми.

Ноги останавливаются. Прямо перед объективом. Теперь видно каждую трещину на грязных пятках, каждый заусенец на этих отвратительных, скрюченных ногтях.

Проходят десять мучительных секунд. Тишину режет только хриплое дыхание из динамика.

Ноги снова двигаются. Уходят в проем. Исчезают.

Блогер не говорит ни слова. Минуту длится мертвая тишина. Мне даже кажется, что он там, под кроватью, просто отключился. Испарился от страха.

— Вы… вы видели это? — его голос — испуганный, детский шепот. — Кто это? Призрак?

Он спрашивает нас. Зрителей. Но нам-то откуда знать?

Хотя… в чате уже бурлит.

«ЭТО ОНО! НАСТОЯЩЕЕ!»

«Фейк. Вылезай, трус. Покажи его лицо».

«Похоже на ноги моей покойной бабушки, клянусь».

Люди мгновенно делятся на два лагеря. Как всегда.

— Хорошо, — выдыхает он.

Он выползает из-под кровати. Выскребается. Его руки в перчатках теперь покрыты густым, серым слоем пыли. Он встряхивает их. Включает основной свет.

Спальня снова становится просто старой, грязной комнатой. Без зеленого оттенка. Без мистики.

Он идет к проему. Осторожно, крадучись. Выглядывает. Камера движется по кухне.

В доме никого нет. Совсем. Только пыль, тихо оседающая в луче его фонаря.

— Думаю, это был призрак, — его голос срывается. — Надо сваливать отсюда. Сейчас.

Резкий стук обрывает его слова. Глухой, мощный удар. Камера дергается, устремляется вперед, а потом поворачивается обратно к черному проему спальни.

— Вы… вы слышали это? — его голос становится тонким, писклявым, голосом перепуганного ребенка.

Он подходит к проему. Камера, дрожа, показывает шкаф. Его перекошенная дверца медленно, со скрипом начинает открываться. Сама по себе.

— Ну его нафиг… — он хрипит в камеру и отходит.

Спальня темнеет. Камера поворачивается — резкая, судорожная тряска. Он падает. Звук тяжелого удара о пол. Вздох, выбитый из легких.

Я держу телефон, и ладонь становится мокрой, липкой. Даже редкие волосы на затылке шевелятся, ощущая ледяное дуновение сквозь экран.

Рядом с печью стоит женщина. Порванное платье, когда-то белое, теперь цвета земли и плесени. Грязные руки. Длинные ногти, черные от грязи. И лицо… Морщины не покрывают его — они поглотили, стерли все черты, оставив лишь рельеф древней, высохшей коры. Белые, мутные глаза, словно покрытые пленкой. Прядь редких, сальных волос свисает на лоб. Она медленно открывает рот. На этом лице расползается улыбка — беззубая, растягивающая кожу до невозможного. Улыбка страшнее, чем у любого клоуна из кошмаров.

Она делает шаг.

— Уйди! — вопит Дог Фан. Камера бешено дергается, всё мелькает обрывками.

Понять можно лишь одно: он резко вскакивает. Движется влево, к столу. Со всего размаха врезается в него — будто невидимая сила толкнула. Стол с грохотом опрокидывается. Он падает на пол, на осколки посуды. Камера показывает сцену снизу: его перчатки царапают гнилые доски, ноги судорожно отталкиваются. Он ползет. Как жук.

Вскакивает. Бросается к выходу. Выбегает на улицу, в стену бурьяна, и тут же падает, спотыкаясь. Камера смотрит назад, на черный прямоугольник двери.

— Отстань от меня… — его голос полон страха.

Она выпрыгивает из черноты дома. Не выходит — именно выпрыгивает, стремительно и беззвучно, как паук. Склоняется над ним. Теперь в кадре только то, что осталось от ее груди под гнилой тканью, скелет, обтянутый пергаментом кожи. Меня от этого вида начинает мутить. Тошнота поднимается комком, горячим и кислым, к самому горлу.

— Помогите… — взвизгивает он.

Внезапно крики превращаются в булькающие, мокрые хрипы. Что-то жидкое и красное брызгает на камеру, застилая объектив алыми каплями. Потом она встает во весь рост. Свет фонаря, теперь где-то позади. Экран гаснет.

Затем свет возвращается. Я вижу, как она держит голову Дог Фана. За волосы. Его налобный фонарь, все еще работающий, слепит камеру. В его застывших, широко открытых глазах отражается свет. А потом в кадр входит ее нога.

Хруст.

Эфир завершен.

Я встаю с дивана. Колени ватные. Вытираю пот со лба тыльной стороной ладони. Чувства смешанные. Выглядело... слишком уж по-настоящему. Каждая деталь. Звук. Но разум шепчет: постанова. Гениальная, безумная, но постанова. Завтра он выйдет в эфир. С широкой, довольной улыбкой. Скажет, как всех развел. Покажет закулисные съемки.

Но следующий день оказывается не таким, каким я его представлял.

Я прихожу с работы. Первое, что делаю — захожу на его канал. Тишина. Ни новых видео, ни трансляций. Тогда я сажусь перед телевизором, включаю местные новости. И вижу его. Дог Фана. Вижу трясущиеся кадры, снятые на телефон полицейскими: желтая лента, мелькающие спины в форме, и в траве, у порога того самого черного дома, контур, накрытый черной тканью. Из новостей я узнаю, что кто-то из зрителей все-таки позвонил в полицию. Сказал, что видел убийство в прямом эфире.

И теперь его фанаты спорят. Был ли это призрак? Или просто маньяк в костюме? Ловкий трюк, вышедший из-под контроля?

Я же не знаю, что думать. Разум отказывается складывать кусочки. Но одно ясно, как вспышка того самого фонаря в темноте: он не первый. И не последний. Скоро туда поедут другие. Другие искатели острых ощущений, охотники за просмотрами, слепые щенки, тыкающиеся носом в темноту. И я почти наверняка знаю, что жертв будет больше.

23. Призрак на ночной трассе

Артём выезжает из города в кромешной тьме. Спонтанная поездка. Ещё в обед и мысли не было, а теперь вот он мчит по пустующей трассе, к другу на дачу.

***

Телефонный звонок вечером, голос Саши, приглушенный и поспешный.

— Какие планы на завтра? — спрашивает Саша. В его голосе что-то есть, какая-то металлическая струна напряжения.

— Выспаться, а потом решу, — отвечает Артём.

— Давай ко мне. Отметим наступившие выходные. Баньку истоплю. Посидим, как в былые времена.

— Я не против. Завтра приеду.

— Давай сегодня. Пока приедешь — уже утро.

Артём морщится. Нетерпение друга странное, кислое, как испорченное молоко. Но он привык уступать. И да, встречаются они редко. Саша — тот самый IT-затворник, закупающийся провизией раз в месяц, как нелюдимый зверь. Но звонит каждый день. И сейчас голос его звучит слишком настойчиво, почти панически.

***

Остается всего двадцать километров. И тут машина начинает сходить с ума.

Музыка в магнитоле щелкает сама по себе — рок, поп, тишина, снова рок. Свет на панели пульсирует, как аритмичное сердце. Треск. Короткое гудение. Артём сжимает руль, костяшки пальцев белеют. Он сбрасывает скорость и останавливается.

Двигатель глохнет. Артём пытается завести. Ключ поворачивается, раздается одинокий, тоскливый щелчок стартера. Тишина.

Он берёт телефон и набирает номер.

И тут в зеркале заднего вида — движение. Смутный силуэт на заднем сиденье.

«Показалось», — проносится в голове.

Свет в салоне вспыхивает снова.

В зеркале — лицо. Женское. Маска из черной, влажной грязи и запекшейся, почти черной крови. Волосы слипшиеся. Глаза — две дыры, смотрящие прямо в него. Не моргая.

Она не дышит. Она просто смотрит.

Артём замирает. Телефон выскальзывает из пальцев.

Женщина резко вскидывает руки. Хватка ее пальцев ледяная, мокрая, как камни со дна колодца. Они сжимают его шею.

И машина заводится. Сама. Рычащий звук мотора заполняет салон. Селектор дергается, рычаг включается. Машина рвется вперед. Его ноги болтаются в пустоте, руки инстинктивно впиваются в руль, а эти леденящие пальцы душат его.

«НЕТ!»

Он отпускает руль, пытается оторвать её руки. Борется.

Машина, словно почувствовав свободу, резко бросает вправо. Шины визжат. Темнота за окном превращается в сплошную черную стену леса. Удар.

Лобовое стекло покрываетс паутиной трещин. Его тело бросает вперед, как тряпичную куклу. Резкая, жгучая боль взрывается в носу. В глазах вспыхивают и гаснут искры.

Тишина. Гудит в ушах.

Кровь, теплая и соленая, заливает ему верхнюю губу, стекает струйками по подбородку. Капает на новую, белую рубашку, расплываясь алыми розами.

— Я что, уснул? — шепчет он, голос хриплый, чужой. Голова раскалывается. Он шарит рукой по полу, по груде мелочей, выброшенных ударом. Находит телефон.

— Сможешь приехать? — голос Артёма срывается, хрипит от адреналина. — Я попал в аварию.

Саша на другом конце провода молчит секунду.

— Где ты? — голос приглушенный, будто он говорит, прикрыв трубку ладонью.

Артём бормочет координаты, сбиваясь.

— Держись. Еду, — говорит Саша и бросает трубку.

Артём включает фонарик телефона. Дрожащий луч выхватывает царапины на руле, пятна крови на сиденье. Он толкает дверь. Она скрипит, заедая. И тут он видит ее.

Она стоит в метре от машины. Не в тени. Прямо в луже лунного света. Грязь на ее лице кажется живой, шевелится. Глаза — две черные дыры, втягивающие в себя свет, надежду, рассудок.

— Кто ты? — его голос звучит тонко, по-детски.

Она не отвечает. Ее рука поднимается. Пальцы загибаются, как когти старой птицы. Движется к нему.

Артём отползает через разделительный тоннель между сиденьями, цепляясь за рычаг коробки передач, вываливается через пассажирскую дверь.

Он бежит к дороге. К спасительному асфальту. Но она уже там. Просто появляется.

Он разворачивается и бросается в лес. В черную пасть между сосен. Ветки хлещут его по лицу, царапают шею. Фонарик подпрыгивает в руке, луч пляшет, обманывает. Корни хватают за ноги. Он падает. Колени врезаются во влажную землю. Поднимается. Снова бежит.

Останавливается, задыхаясь. Легкие горят. Оглядывается. Минуту смотрит по сторонам и возвращается к машине.

Идет осторожно, луч фонарика сканирует землю. И на ровном, казалось бы, месте, нога подворачивается с отвратительным, сырым хрустом. Боль, острая и ясная, пронзает лодыжку. Он падает вперед. Руки упираются не в мох. Они тонут в чём-о холодно и вязком.

Он светит фонариком прямо перед собой.

Из земли на него смотрит лицо. То самое лицо женщины. Глаза открыты. Смотрят в ночное небо. Рот приоткрыт, полон черной земли. Щеки облеплены глиной и мелкими камешками.

Артём отползает с тихим всхлипом. Сердце колотится где-то в горле. Он вскакивает на одну ногу, разворачивается…

Она стоит перед ним. Всего в двух шагах. Смотрит не на него. Она смотрит вниз. На свое собственное лицо, торчащее из земли. Ее голова медленно, с едва слышным скрипом поворачивается к Артёму.

— Что, черт возьми, тут происходит? — шепчет он, и слюна брызгает с губ.

Трясущимися, непослушными пальцами он тыкает в телефон. Набирает номер полиции. Подносит к уху. Гудки. Долгие, равнодушные гудки.

Он пятится от нее, не отрывая взгляда. Она не движется. Просто стоит, наблюдая. Он выходит на дорогу. Голос диспетчера в трубке звучит как из другого мира.

— Я попал в аварию… А там труп… Тело в земле... — он выдавливает слова, машинально сообщая детали.

И тут вдали появляются фары. Они растут, разрезая тьму. Он узнает машину Саши. Старую иномарку, цвета ржавчины.

Надежда, горячая и слабая, толкает его вперед. Он машет руками, припрыгивая на одной ноге. — САША!

Машина не сбавляет ход.

На мгновение в салоне включается свет. Артём видит.

Саша за рулем. Его лицо — кровавый маскарад. Глубокие царапины, будто его таскали лицом по гравию.

Потом свет гаснет. Машина исчезает за поворотом.

Артём звонит снова и снова. Трубку никто не берет. Только бесконечные гудки, сливающиеся с шумом в ушах.

Потом — сирены. Мигалки, окрашивающие лес в сине-красную палитру кошмара. Он, хромая, проводит полицейских к телу.

Допрос тянется всю ночь. Яркая лампа бьет в глаза. Запах старого кофе и пота. Он твердит, повторяет одно и то же…

Через неделю тишины от Саши, Артём видит новость на экране телефона за чашкой холодного кофе.

«Задержан подозреваемый в убийстве...»

Это Саша. Его друг. Его задерживают в городе за четыреста километров. Он все отрицает. Потом ломается. Говорит про вечеринку у него дома, про ссору. Говорит, что не помнит, как убил её.

А через месяц сердце Саши останавливается в камере предварительного заключения. Медики разводят руками: молодой, здоровый мужчина. Нет признаков насилия. Просто остановилось. Как будто кто-то взял и выключил.

Артём читает эту короткую заметку в метро. Вагон трясется, люди качаются, как манекены. Он смотрит в запотевшее окно, в свое собственное отражение. И думает не о карме, не о справедливости. Он вспоминает о ледяных пальцах. О лице в земле. Он думает, что мертвым иногда мало правосудия живых. Иногда им нужна расплата. Точечная. Безжалостная. И они берут ее сами.

24. Призраки в заброшенном бассейне

Холодная рука сжимает ее лодыжку. Тянет вниз. Вода, мутная и теплая, как жижа, затягивает ее. Она бьется, дергается, руки и ноги месят толщу, но хватка мертвая. Воздух вырывается из легких пузырями, которые она видит, — они уплывают вверх, к поверхности. Грудная клетка пылает огнем. Сейчас вдохнет. Сейчас нахлебается этой теплой жижи и все закончится.

И ее отпускает.

Она выныривает, и воздух врывается в нее с хриплым, сдавленным воплем. Она плывет, задыхаясь, к бортику. Цепляется за скользкий кафель, вываливается на холодный пол. Лежит на спине, и потолок плывет у нее над головой.

Потом она садится. И понимает.

Стены. Краска на них пузырится и свисает лохмотьями, пахнет сыростью и плесенью. Пол под ней липкий, в черных разводах. А вода в бассейне… вода теперь черная. Густая, как чернила. В ней ничего не отражается.

— Куда я попала? — шепчет Аня. По щекам текут слезы.

Воспоминания всплывают в голове.

Жара. Июньский ад. Она покупает воду в киоске. За прилавком — женщина. Не просто старушка. Ее кожа похожа на старый пергамент, глаза мутные, но взгляд цепкий, как крючок. Улыбка обнажает желтые зубы.

— Ты сотая покупательница, — хрипит продавщица. — Держи билет.

Она протягивает черный прямоугольник. Бумага шершавая, холодная, хотя на улице плюс тридцать. Аня сует его в сумочку, не глядя.

А на следующий день билет лежит на тумбочке. Рядом с сумочкой. Как будто кто-то бережно его вынул и положил на виду.

Адрес был напечатан кривым шрифтом. Она решила: нужно развеяться.

Здание — одноэтажная бетонная коробка. Вывеска «Аквапарк „Волна“». Внутри — пусто. Ни души. Только касса с табличкой «Самообслуживание». Она прикладывает билет к сканеру. Раздается сухой щелчок и голос, слишком веселый, слишком правильный:

— Спасибо за выбор наших услуг. Оставьте вещи в раздевалке. Приятного отдыха.

Дверь с шипением отъезжает в сторону. За ней — серая раздевалка.

— Может, они все уже в воде? — думает Аня. Голос в голове звучит неуверенно, глупо.

Она входит. Идет к бассейну. Большое помещение, эхо шагов. Вода чистая, бирюзовая. И в ней никого нет.

Сердце начинает стучать чаще. Она поворачивает назад, почти бежит к выходу. Дверь открыта.

«А я то уж подумала», — говорит она себе. Возвращается к бассейну. Прыгает в воду. Плавает. Тишина становится уютной.

— Все для меня! — кричит она, и эхо подхватывает ее слова, играет с ними.

Потом ложится на шезлонг. Закрывает глаза и проваливается в сон.

***

Она подходит к дверям. Железные, тяжелые, покрытые ржавыми подтеками. Бьет по ним ладонью, дёргает за ручку.

— Поиграй со мной, — раздается детский голос за спиной.

Она медленно поворачивается. Ноги подкашиваются. Она падает на липкий пол, ударяясь локтем. Боль острая и реальная.

Перед ней стоит мальчик. Его кожа темная, не от загара, а как будто вымоченная в той самой черной воде. Половина его лица… она отворачивается, желудок сжимается. Не половина. Нижняя челюсть обнажена, серая кость ухмыляется ей. Один глаз смотрит пристально, живой и голодный. Второй — молочная пленка.

Он тянет к ней руку. Пальцы длинные, с синевой под ногтями.

— Поиграй, — повторяет он, и из его горла вырывается булькающий звук. — Здесь скучно.

Внезапно мальчик исчезает.

Через три секунды он выныривает из черной воды. Лицо теперь почти полностью скрыто мокрыми, слипшимися прядями волос. Но глаза видны. Мертвые, плоские, как у дохлой рыбы. Они смотрят на Аню.

— Давай плавать! — голос доносится уже не снаружи. Он звучит у нее внутри черепа, влажный и настойчивый.

— Мне всё это снится! — Аня вжимает голову в плечи, плотно закрывает глаза. Веки дрожат. Она чувствует запах — сладковатый, как испорченное мясо, смешанный с запахом хлорки и старой штукатурки.

— Можете присмотреть за моим сыном?

Женский голос рядом.

Аня открывает глаза. Сердце замирает, потом начинает молотить, отдаваясь болью в висках. Рядом стоит женщина. Ее лицо… это та же самая разруха, что и у мальчика. Кожа обветшала, обнажая участки темной кости. Но есть разница. Ее голова неестественно прижата к правому плечу, будто шея сломана и застыла так навсегда. Смотреть на это невыносимо.

Женщина не ждет ответа. Она говорит монотонно, без интонации:

— Я отойду в уборную. Присмотрите за сыном. Я быстро.

Она поворачивается и идет к глухой стене, где нет никакой двери. Не замедляя шага, женщина проходит сквозь бетон. Остается лишь легкая рябь в воздухе, как от жары.

— Призраки, — шепчет Аня.

ХЛОПОК!

Громкий, тяжелый всплеск разрывает тишину. Аня вздрагивает, поворачивает голову к бассейну.

Мальчик бьется в черной жиже. Он тонет. Его тонкие руки шлепают по поверхности, голова уходит под воду, выныривает. Раздается клокочущий, захлебывающийся звук. Если бы это был живой ребенок… мозг Ани кричит об инстинкте. Но ее тело сковано ледяным страхом. Это призрак.

Движения мальчика становятся слабее. Последний всплеск. Черная вода смыкается над его головой. На поверхности расходятся медленные круги.

И тут из стены выходит женщина. Она видит расходящиеся круги. Мертвые глаза расширяются.

— СЫНОК!

Она бросается к краю бассейна. Ее ноги, в стоптанных тапочках, скользят по липкому, покрытому плесенью кафелю. Она падает в воду. А голова с громким, сухим щелчком, ударяется о бетонный бортик. Шея выгибается под невозможным углом. Женщина замирает на секунду, потом медленно сползает в черную пучину.

Аня смотрит, и ужасная правда складывается в голове, как пазл. Вот как они умерли.

Тишина. Длится три секунды.

Потом они стоят рядом с ней. Мать и сын. Мокрая одежда сочится черной жижей на пол. Шея женщины все так же сломана, голова качается на обрывках связок. В ее мертвых глазах горит холодный, безумный гнев.

— Ты не спасла моего сына.

Руки женщины впиваются в волосы Ани. Она тащит ее к бассейну. Аня отбивается, бьет локтями, ногами скользит по полу. Но силы не равны.

Мать прижимает Аню к самому краю, к черной, пахнущей гнилью воде. Другая рука давит на затылок.

— Плыви с ним, — шепчет голос у нее в ухе.

Голова погружается в ледяную тьму. Чернота заливает глаза, нос, уши. Вода густая, как сироп. И в ней — маленькие руки. Они обвивают ее шею, тащат вниз. Давление нарастает. Позвонки хрустят. Еще секунда — и шея сломается.

СКРИП!

Ржавый звук открывающейся железной двери режет воздух.

Руки исчезают. Аня выдергивает голову из воды, отползает от края, кашляя черной слизью.

Свет гаснет. Полная темнота обрушивается на нее. Она ничего не видит. Только слышит свое хриплое дыхание и капли, падающие с волос.

— Что вы тут делаете?

Мужской голос сзади.

Яркий луч фонаря бьет ей в лицо, ослепляя. Она вскидывает руку, прикрывая глаза.

— Помогите… — хрипит она.

Охранник. Пожилой мужчина в потертой форме. Он не берет ее за руку, лишь кивает головой в сторону коридора.

— Идите за мной.

Его комната — это бывшая камера хранения. Он наливает ей крепкого, сладкого чая в жестяную кружку. Руки у Ани трясутся так, что чай расплескивается.

— Я не знаю, как тут оказалась, — говорит она.

— Все так говорят, — охранник вздыхает, садится напротив. Его лицо в тени. Только кончик сигареты светится в темноте. — Не могу понять одного. Зачем лезете в эту развалюху? Бассейнов в городе, что ли, мало? И как вы внутри оказываетесь? Я двери на замок закрываю. А вы — внутри.

— До меня… другие приходили?

— Каждый год кого-нибудь вывожу. Некоторых — вперед ногами. Тонули в той жиже. Сколько раз начальству говорил — спустите воду, снесите всё к чертям… — Он делает затяжку, дым стелется сизой пеленой. — Да и сам я… часто слышу. Плеск. Детский смех. Голос женский зовет: «Сыночек!». Мороз по коже.

— Что тут случилось?

— Пять лет назад мальчик утонул, в мать шею сломала, пытаясь спасти его. С тех пор тут нечисто. Начали люди гибнуть. Не утонут — так испугаются до смерти. Байки пошли. И всё. Лавочку прикрыли. — Он встает, выглядывает в окошко. — Скорая приехала. Иди, тебя посмотрят. О, и вещи. Твои?

Он кивает на мокрую сумку в углу.

В больнице находят только синяки. Глубокие, в форме пальцев, на лодыжке. И еще один — на шее, как будто от тугих объятий.

На следующий день Аня идет к тому киоску. Ноги ватные. Она помнит каждый трещинку в асфальте, фонарный столб, у которого стояла.

Но киоска нет.

На его месте — пустой участок тротуара. Чистый, как будто его никогда и не было.

С того дня Аня не просто боится бассейнов. Она боится тишины. Боится щелчков в темноте. Боится брать в руки любые билеты, особенно — черные.

25. Я твоя настоящая мама

Лето встречает их удушливой, вязкой жарой. Дом, доставшийся Владимиру от дяди, оказывается крепким скелетом, поглощенным землей. Он врос в почву, обвитый щупальцами дикого винограда; его ставни черны, как угли.

«Наследство», — хрипит Владимир, выгружая чемоданы из багажника. Его слова повисают в неподвижном воздухе. Света молчит. Она впитывает вид двухэтажного строения, и ее внутренности сжимаются в холодный ком.

Ваня же ликует. Целый лабиринт для исследований! Пока родители сражаются с пылью и раскладывают вещи, он носится по комнатам. Его босые ноги чувствуют скрип каждой половицы, будто кости дома стонут под его весом. Он изучает странные пятна на обоях — влажные, расплывчатые, похожие на лица.

Ночь приходит стремительно. Она поглощает сад и поле за забором одним густым, черным глотком. Усталые, они ложатся спать в непривычной тишине: родители — на скрипучем раскладном диване в гостиной, Ваня — один в маленькой спальне наверху.

Мальчик ворочается. Дом дышит вокруг него — долгие, скрипучие вздохи. Лунный свет пробивается сквозь тонкую занавеску, отбрасывая на стену дрожащие, когтистые тени. И тогда он слышит. Сначала — шепот. Потом яснее. Женский плач. Негромкий, но раздирающий. Безутешный. Он доносится из сада, просачивается сквозь стекло.

Ваня подходит к окну. Лунная дорожка освещает участок до старого, покосившегося забора. И там, вдоль ограды, движется что-то. Силуэт, лишенный четких черт. Просто бледное пятно, плывущее в мраке. Оно мерно покачивается. И издает тот самый звук.

Страх леденит его кожу. Но любопытство — сильнее страха. Он осторожно, вжимаясь в темноту, спускается по скрипучей лестнице. Каждая ступень воет под его ногой. Родители спят. Отец храпит — тяжело, прерывисто. Мать неподвижна, ее лицо уткнулось в спину мужа. Ваня крадется мимо них на цыпочках. Щелчок замка кажется ему пушечным выстрелом. Он выскальзывает на крыльцо.

Плач теперь отчетлив. Это рыдания, полные подлинной, животрепещущей боли. У старой, скрюченной яблони, в самом конце сада, стоит фигура. Длинные, спутанные пряди черных волос скрывают лицо. Белое платье, истертое в лохмотья, болтается на ней. Она сгорблена. Ее плечи трясутся.

— Вам… помочь? — спрашивает Ваня.

Плач обрывается. Фигура замирает. Затем медленно, с ужасающей, неестественной плавностью, поворачивается. Ее лицо бледное. Глаза… Глубокие, черные впадины. Они не отражают свет. Губы женщины растягиваются в широкой, теплой, неестественно живой улыбке.

— Сыночек, — звучит хриплый шепот.

Она делает шаг и оказывается рядом. Обнимает его. Ее прикосновение ледяное, пронизывающее до костей. Но в нем — пугающая, бездонная нежность.

— Я не ваш сын, — отвечает Ваня. — Мои мама и папа в доме.

Улыбка на бледном лице женщины не гаснет. Она лишь наполняется безмерной скорбью.

— Нет, мой мальчик. Я твоя мама. Это я тебя родила. Меня зовут Анна. Мы были друзьями с твоими… с теми, кто сейчас в доме. Я была одна. Сирота. Они помогали. А потом появился ты. Тогда они привезли меня сюда. И… оставили под этим деревом.

Она отпускает его и указывает тонкой, почти прозрачной рукой на старую корявую ель на краю участка.

— Они закопали меня здесь. И забрали тебя.

Слова падают в его сознание, как обжигающие свинцовые капли. Ваня замирает. Он не верит. Не может. Но эти черные глаза пьют его душу, и в их глубине — вселенская тоска и любовь, перед которыми меркнут все слова.

— Хочешь увидеть? — спрашивает она.

Он кивает. Его воля — пылинка на ветру ее взгляда.

— В сарае есть лопата, — говорит Анна.

Ваня, словно заколдованный, бредет к покосившемуся сараю. Берет лопату и идёт к ели. Втыкает остриё в мягкую, неестественно податливую землю у корней. Лопата входит беззвучно. Он копает.

Лопата воет, вгрызаясь во что-то твердое. Он бросает её, расчищает грунт руками.

Из черной, влажной земли белеет кость. Не просто фрагмент. Верхняя часть черепа. Пустые глазницы смотрят в безразличное ночное небо. Ваня вскрикивает. Падает на спину. Воздух выходит из его легких свистящим ударом.

В этот миг дверь дома с треском распахивается. На пороге застывают двое силуэтов. Света прижимает ладони ко рту. Владимир стоит неподвижно. Его взгляд — стальной, сфокусированный на мальчике.

— Ваня! Что ты делаешь?!

Голос отца раскалывает тишину, как топор. Он делает первый стремительный шаг с крыльца.

Мальчик вскакивает на ноги. Пятится к забору, спина упирается в шершавые доски.

— Вы не мои родители! — кричит мальчик. Затем протягивает дрожащую руку, указывает на Анну. — Она моя мама! Вы ее закопали!

Лицо Владимира искажается. Чистая, неконтролируемая ярость.

— Какую чушь ты несешь?! Здесь никого нет!

Он бросается вперед. Длинные, мощные шаги вбивают его в землю. Ваня мечется вдоль забора. Пути нет.

И тогда Анна возникает рядом. Не подходит. Просто является. Ее тонкие, бледные руки обвивают его. Она приподнимает его — легко, словно пушинку. И он перелетает через забор, мягко приземляясь на колючую траву по ту сторону.

— Беги, сынок, — ее шепот плывет сквозь щели в досках. — Не оглядывайся.

Он бежит. Ноги подкашиваются, сердце колотится о ребра. Впереди, в черной массе ночи, мерцает одинокий желтый квадрат окна. Он мчится к нему. Спотыкается. Падает. Снова вскакивает и кричит:

— Помогите!

За спиной — тяжелый, быстрый топот. Хриплое, свистящее дыхание.

Ваня вбегает в чужой двор. Падает на грязные доски крыльца. Его кулаки бьют в дверь. Дробный, безумный стук.

— Откройте!

На крыльце вспыхивает свет. Дверь отворяется. На пороге — пожилой мужчина в синем халате. Глаза щурятся от яркости.

В этот миг тяжелая рука сжимает плечо Вани. Другая ладонь, шершавая и сильная, резко зажимает ему рот.

— Простите за беспокойство, — голос Владимира спокойный. — Сын у меня лунатит ночью.

Старик смотрит. Его взгляд скользит по лицу мальчика. По грязи на одежде. В его мутных глазах что-то вспыхивает и гаснет. Не страх. Не сострадание. Быстрое, холодное взвешивание.

— Лунатик… — сиплый голос растягивает слово. — Бывает. У моего покойного шурина было такое. Стелите рядом с кроватью мокрую тряпку, чтобы не уходил.

Он делает шаг назад. Дверь захлопывается с глухим финальным стуком. Свет гаснет, оставляя их в кромешной, абсолютной черноте.

Железная хватка не ослабевает. Ваня бьется. Царапает руку отца до крови. Кусает ладонь. Но Владимир, молча, стиснув челюсти, несет его обратно. Дом их светится впереди как желтый глаз. На пороге стоит Света. Скрещенные на груди руки. Лицо — гладкая, бесстрастная маска.

Владимир переступает порог и швыряет мальчика на голые, холодные половицы прихожей. Боль расходится по ребру горячей волной. Прежде чем Ваня успевает вдохнуть, над ним нависает фигура отца. Ладонь, тяжелая как чугунная плита, обрушивается на его щеку. Мир взрывается болью и белым светом. В ушах — высокий, пронзительный звон.

— Еще раз сбежишь, и я положу тебя рядом с матерью. Понял?

Ваня, прижимая окровавленную, распухшую губу, смотрит в лицо мужчины. Он ищет хоть что-то знакомое, человеческое. Находит только холодную, решительную пустоту. Его взгляд переходит на Свету. Она смотрит на него не моргая. В ее глазах нет ни гнева, ни страха. Только глухое, бездонное раздражение.

— Закрой его наверху, — говорит она, отворачиваясь к тени гостиной. — И помой руки.

Пальцы снова впиваются в плечо Вани. Владимир тащит его вверх по скрипучей лестнице и закидывает в спальню. Дверь захлопывается. Щелчок ключа звучит оглушительно громко.

Он садится на кровать, обхватывает колени. Тело содрогается от беззвучных рыданий. Это не просто страх. Это обвал вселенной. Всплывают обрывки: вечные переезды под покровом ночи. Никаких друзей. Уроки на экране монитора от безликих голосов. Их прикосновения — только для контроля. Их слова — только приказы. Ни одного теплого воспоминания...

За окном раздается шепот.

— Сыночек…

Ваня вздрагивает. Он подбегает к окну. Она там. Белое платье сливается с лунным светом, черные волосы струятся в неподвижном воздухе, будто под водой. Ее глаза — две черные бездны — смотрят с тоской, такой глубокой и древней, что его сердце сжимается в ледяной ком.

— Он тебя ударил, — шепчет она. — Я видела в окно. Ты должен сбежать от них.

— Дверь заперта, — всхлипывает Ваня, прижимая окровавленную губу к холодному стеклу.

— Окно, — звучит простой, неопровержимый ответ.

Окно старое. Деревянная рама прогнила, источает запах сырости и тления. Ваня изо всех сил тянет ручку — с сухим, болезненным треском створка отрывается. Внизу — черная яма двора, твердая, немилосердная земля. Он перелезает через подоконник. Закрывает глаза. Прыгает.

Падения нет.

Его подхватывает вихрь, беззвучный и неестественный. Он опускает его на ноги у самого забора, мягко, как перышко.

— Быстрее, — ее тело мерцает, теряя очертания. Она указывает на забор. Он снова чувствует тот же порыв, поднимающий его, проносящий через гнилые доски.

Она остается там, становится почти прозрачной.

— Я не могу пойти с тобой. А теперь — беги.

Ваня бежит. Снова к дому соседа. Перепрыгивает через низкий штакетник. Падает. Вскакивает. Его кулаки и ноги обрушиваются на дверь, создавая дикий, панический стук.

— Впустите меня! — его крик рвет тишину.

Свет зажигается. Желтый, резкий. Дверь не открывается сразу. В маленьком окошке появляется лицо старика. Его глаза, узкие щелочки, смотрят на него. После дверь открывается.

— Опять ты? — бурчит старик.

— Они не мои родители! — слова вырываются из Вани лавиной. Он хватает старика за халат. — Они закопали мою маму! Позвоните в полицию! Пожалуйста!

Старик смотрит на него долгим, тяжелым взглядом. Он сканирует животный ужас в глазах мальчика. Свежий синяк. Багровую кровь на губе.

— Ладно, — тяжело вздыхает он, и это звучит как приговор. — Заходи.

Он запирает дверь на цепочку. Подходит к старому, громоздкому телефону. Набирает номер. Говорит кратко, рублеными фразами: «Ребенок. Побои». Металлический голос на другом конце: «Ждите. Скоро приедут сотрудники полиции».

И в этот миг в дверь раздается стук. Тяжелый. Размеренный. Как удар молота.

— Это сосед! Отдай моего сына! У него приступ, он болен!

Старик подходит к двери. Не снимает цепочку.

— Полиция уже в пути. Разберутся. Иди домой.

За дверью наступает тишина. Потом — оглушительный удар. Дребезжание разбитого стекла. Владимир врывается внутрь как ураган. Осколки, как ледяные кристаллы, рассыпаются по полу.

— Старый дурак!

В его руке блестит длинное лезвие кухонного ножа.

Старик не медлит. Его рука хватает тяжелую каменную пепельницу. Швыряет. Начинается короткая, жестокая борьба — тихая, прерываемая только хриплым дыханием и глухими ударами. Ваня, окаменев, видит, как старик падает. Его затылок с глухим стуком встречается с углом дубового стола. Темная, густая жидкость медленно растекается по половицам.

— Ваня! — хрипит Владимир. Он тяжело дышит. Его лицо исчерчено царапинами. В глазах горит чистая, первобытная ярость. — Иди сюда. Сейчас же.

Мальчик отталкивается от косяка. Он вбегает в ванную, захлопывает дверь. Пальцы скользят, поворачивая крошечный замочек.

— Открой дверь!

Удар кулаком. Древесина крякает. Еще удар. Раздается треск расщепляющегося дерева. Дверь срывается с петли. Владимир входит внутрь. Его рука, как стальная ловушка, сжимает запястье Вани..

Владимир почти тащит его к своему дому. И в этот момент на дорогу выезжает полицейская машина. Она резко останавливается, поднимая облако пыли. Двое в форме выходят.

— Что происходит? — спрашивает мужчина с морщинистым лицом.

Владимир преображается мгновенно. На его лице появляется маска озабоченной, уставшей добропорядочности.

— О, ребята… Простите за переполох. Сын у меня болен. Напугал соседа...

— Нет! — вопль Вани полон отчаяния. — Он врёт! Спасите меня!

Полицейские переглядываются. Сомнение мелькает в их глазах. Младший, с еще не загрубевшим лицом, делает осторожный шаг вперед.

— Иди ко мне. Сейчас во всём разберемся.

— Не смей! — рычит Владимир, но уже поздно. Рука полицейского ложится Вани на плечо. И они идут к машине.

И тогда Владимир взрывается.

Его движение — молниеносная вспышка ярости. Нож появляется в его руке, как будто материализовавшись из тьмы. Резкий удар. Сотрудник падает на землю и не шевелится.

Все происходит за мгновение. Второй инстинктивно отскакивает, выхватывая пистолет.

— Стоять!

Но Владимир уже бежит на него. Его глаза — две безумные черные точки. Раздается хлопок. Резкий. Окончательный. Владимир вздрагивает, делает еще один, неестественный шаг и падает лицом вниз.

Из дома выбегает Света. В ее руке — еще один нож, короткий и широкий. Она даже не смотрит на тело мужа. С низким, звериным рычанием, полным пустоты, она бросается на полицейского.

— Стой! — повторяет он. Его голос дрожит от адреналина.

Она не останавливается. Второй выстрел разрывает ночь. Света спотыкается и падает.

Наступает тишина. Она звенит в ушах, давит на виски. Полицейский, тяжело дыша, опускает оружие. Он подходит к Ване. Мальчик стоит, не в силах пошевелиться, превратившись в статую.

— Пойдем, — голос полицейского срывается. Он осторожно берет мальчика за руку, ведет к машине, усаживает на заднее сиденье. — Сиди здесь. Не выходи.

Он хватает рацию. Его руки трясутся.

В синем, мерцающем свете мигалок лежат три силуэта на пыльной дороге. А там, в глубине сада, у подножия корявой ели, слабо мерцает белое пятно. Оно видно только Ване. Призрачная фигура смотрит на него не моргая. Потом ее губы растягиваются в улыбку — бесконечно печальную и бесконечно нежную. Она медленно поднимает бледную руку. Машет ему. И затем начинает растворяться, поднимаясь вверх, к холодным, безразличным звездам, пока не исчезает в них без следа.

26. Случай в похоронном бюро

Дождь стучал по крыше похоронного бюро «Вечный покой» мерным, убаюкивающим ритмом. Люба ненавидела этот звук — он всегда приходил вместе с покойниками. Особенно с теми, что прибывали в пятницу после обеда, когда душа уже рвалась на выходные, к теплому свету настольной лампы и старенькому дивану.

Мальчика привезли в четыре. Родители — молодые, красивые, в дорогих пальто, от которых пахло деньгами и холодным осенним ветром — стояли у стойки администратора. Женщина не плакала. Она смотрела куда-то сквозь стены, ее лицо было маской из белого мрамора с трещинами у глаз. Муж говорил тихо, но так, чтобы каждое слово било, как молоток по гвоздю:

«Все должно быть идеально. Цветы белые, гроб из полированного ореха, не экономьте. Мы хотим проститься завтра в обед».

Они подписали бумаги, оставили одежду — новый костюмчик, купленный специально для этого, — и уехали. Дело было сделано.

Люба осталась наедине с мальчиком. Его звали Артем. Восемь лет. В папке лежало медицинское заключение: кровоизлияние в мозг.

Она отвезла каталку в подготовительную. Комната была стерильной, выложенной белой плиткой, с яркими люминесцентными лампами.

— Ну что, Артемка, — тихо сказала Люба, натягивая перчатки. — Давай сделаем тебя красивым.

Она работала в бюро шестнадцать лет. Начинала с цветов и документов, потом научилась всему остальному. Смерть для нее стала процессом, набором действий: помыть, одеть, накрасить. Она умела делать так, чтобы умершие выглядели спящими. Это успокаивало живых.

Мальчик был легким, как птица. Его кожа уже отдавала восковым холодом. Люба действовала бережно, механически. Мыла тонкие волосы, промокала их полотенцем. Одевала в тот самый новый костюм. Он сидел на нем странно, как на чужом. Потом косметика. Немного тона, чтобы убрать синеву, легкий румянец на щеки, бесцветный блеск на губы. Она отступила на шаг, оценивая работу. Да, похож на спящего. Только слишком неподвижный. Слишком тихий.

Саша, ее помощник, зашел, когда она заканчивала.

— Жуть какая, — пробормотал он, глядя на маленький гроб.

— Помоги переложить, — коротко сказала Люба.

Они бережно подняли Артема и уложили в обитый шелком ящик. Он утонул в белых подушках, казалось, вот-вот повернется на бок. Люба поправила складки на пиджаке, убрала прядь волос со лба.

— Все, — выдохнула она. — Теперь можно ехать домой.

Саша поспешил к выходу, крикнул «Хороших выходных!» и выскользнул за дверь. Люба доделала бумаги, привела в порядок инструменты, вымыла руки долго и тщательно, смывая невидимую пленку смерти. Когда она выключила свет в подготовительной, комната погрузилась во тьму, только слабый отсвет уличного фонаря падал на полированный бок гроба.

На улице уже была кромешная тьма. Дождь усилился, хлестал по асфальту ледяными струями. Люба накинула плащ, взяла сумку и подошла к тяжелой входной двери. Повернула ручку. Ничего. Дернула сильнее. Дверь не поддавалась. Словно была заперта на ключ снаружи.

— Что за… — пробормотала Люба. Она потянула еще раз, безуспешно.

И тут за ее спиной — в глубине коридора, ведущего к комнате с гробом — раздался четкий, быстрый топот. Не шаги, а именно топот, как будто кто-то босиком пробежал по линолеуму.

Люба застыла, вцепившись в ручку двери. Сердце гулко ударило в грудную клетку.

— Саша? — крикнула она. Голос прозвучал неестественно громко в тишине пустого бюро.

В ответ — тишина.

Дрожащими руками она достала телефон, нашла номер Саши.

— Алло? — его голос был домашним, уютным, на фоне слышался звук телевизора.

— Саш, ты где?

— Дома. А что?

— Ты меня не запер? Дверь не открывается.

— Как запер? Не может этого быть. Зачем мне это?

— Но дверь не открывается. Как будто ключом заперта.

Пауза. В трубке стало тихо, Саша выключил телевизор.

— Может, заело? Сильнее дерни.

— Пробовала! — в ее голосе прорвалась паника. — И… Саш, я что-то слышала.

Тишина в трубке стала густой, тяжелой.

— Я еду, — сказал Саша. — Сиди у двери. Через пять минут буду.

Он положил трубку. Люба опустила телефон, прижалась спиной к холодной деревянной поверхности. Бюро было погружено в полумрак, только дежурный ночник у стойки отбрасывал желтоватый круг. Коридор, ведущий вглубь, тонул в черноте. Именно оттуда донесся звук.

Она заставила себя дышать медленно. Воображение, усталость, нервы. Сейчас Саша приедет. Дверь заело от сырости, а звук… Может, труба где лопнула? Или мышь? Хотя мышей тут никогда не водилось.

И тогда, четко, ясно, из-за закрытой двери комнаты прощания, где стоял гроб с Артемом, донесся смех. Детский, звонкий, искренний.

Кровь застыла в жилах Любы. Она не дышала. Мозг отказывался верить. Этот звук был таким живым, таким чуждым здесь, среди тишины и запаха хвои и формалина.

Медленно, как во сне, она оторвалась от двери и пошла по коридору. Каждый шаг громко отдавался в тишине. Она потянулась к ручке двери в комнату прощания. Нажала на нее и медленно отворила дверь.

Комната была темной. Глубокие сумерки царили здесь, лишь слабый свет из коридора падал на паркет, выхватывая край белого покрывала на постаменте и полированную деревянную поверхность гроба. Крышка была закрыта. Все было как прежде.

И вдруг Любе показалось, что крышка гроба поднимается.

Она резко дернула руку к выключателю. Яркий свет люстры залил комнату, ослепил. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела только неподвижный гроб.

— Соберись, — прошептала она себе.

Она захлопнула дверь и вернулась к выходу. Прижалась спиной к двери, обхватив себя руками. Она вслушивалась в каждый шорох здания. Теперь ей чудились шаги наверху, легкий скрип, шепот в вентиляции.

Внезапно, из глубины коридора, щелкнула дверная ручка. Люба медленно, с трудом повернула голову.

Дверь в комнату прощания была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. И в эту щель, в полосе темноты, виднелась часть лица. Бледная щека, прядь каштановых волос и один глаз. Темный, широко открытый, смотрящий прямо на нее.

Он улыбался. Уголок губы, подкрашенной ее же бесцветным блеском, приподнялся. И тогда из-за двери снова донесся смех. Тот же самый, но теперь он звучал громче, наглее, и в нем слышались нотки игры.

Люба отшатнулась и прижалась спиной к двери, не отрывая взгляда от щели. Дверь медленно, со скрипом, открывалась дальше.

Из нее вышел Артем. Он стоял босиком на холодном паркете, в своем новом костюме, слишком большом для него. Его лицо было тем же, что она создала — кукольно-красивым, с румянцем. Только глаза были теперь слишком живыми, слишком осознающими. И они были прикованы к ней.

Он сделал шаг. Потом еще один. Его движения были немного скованными, будто он заново учился владеть телом. Но он шел. Прямо к ней.

— Не надо, — выдавила из себя Люба, упираясь спиной в дверь. — Пожалуйста, не надо.

Мальчик не ответил. Он только улыбался своей жуткой, застывшей улыбкой. Он был уже на середине коридора. Люба зажмурилась, молясь, чтобы это был кошмар, галлюцинация.

И в этот момент свет погас. Дежурный ночник, подсветка вывески снаружи в окне — все погрузилось в абсолютную, густую, непроглядную тьму. Лишь легкое шуршание одежды выдавало, что мальчик приближается.

Она почувствовала холод. Сначала в нескольких сантиметрах от лица, будто от приближающейся льдины. Потом легкое, едва уловимое прикосновение к щеке. Холодные пальчики коснулись ее кожи, провели по скуле, дотронулись до уголка рта. В них не было ни злобы, ни агрессии. Только страшное, недетское любопытство.

Из ее горла вырвался хриплый, животный крик, который она сама не узнала.

И тут снаружи ударил свет фар. Затем шаги и голос Саши: «Люба! Люб, ты там!»

Холодные пальцы исчезли. Она услышала быстрые, легкие шаги, умчавшиеся обратно в темноту коридора.

Дверь распахнулась, и в проеме, залитая дождем и светом фар его машины, возникла фигура Саши. Люба вскочила и буквально вцепилась в него, дрожа всем телом, не в силах вымолвить ни слова.

— Что случилось? — он держал ее, оглядывая темный зал.

— Мальчик… — прохрипела она. — Он ходил… Он трогал меня…

Саша резко занес руку с телефоном, включив фонарик. Луч метнулся по пустому коридору, выхватывая знакомые очертания.

— Люб, тут никого нет. Дверь действительно была заперта снаружи, я открыл ключом. Замок старый, мог заклинить. А свет… — он направил луч на щиток у входа. — Автомат выбило. Видишь?

Он говорил спокойно, логично, но в его глазах читался испуг — не от ее рассказа, а от ее состояния. Она никогда так не выглядела.

— Пошли, — сказал он. — Я отвезу тебя домой.

Он повел ее к машине. Люба, все еще дрожа, оглянулась на темное здание бюро. Окна были черными, непроглядными квадратами. И в одном из них, в комнате прощания горел слабый, желтоватый отсвет. Будто от свечи или ночника. И на фоне этого света четко виднелся силуэт. Маленький, детский силуэт, стоявший у самого стекла.

Он смотрел на них. И даже с этого расстояния Любе показалось, что она видит его улыбку.

Саша, уже сидя за рулем, спросил: «Что там?»

Люба медленно повернулась к нему, опустилась на сиденье и закрыла дверь.

— Ничего, — тихо сказала она, глядя прямо перед собой на размытые дождем дороги. — Просто показалось.

27. Мёртвая бабка в соседней квартире

Сергей поднимается на пятый этаж. В наушниках бьется ритм любимой песни, а на губах играет улыбка. Он достает ключ. Холодный металл отдает теплом кармана. Вот она, дверь. Его дверь.

«Моя собственная квартира. Позову всех в субботу, отметим», — мелькает мысль, быстрая и радостная. Он уже видит это: музыка, смех, его пространство.

Щелчок замка. Резкий скрип с боку.

Сергей поворачивает голову. Слева, из соседней двери, выглядывает лицо. Морщинистое, как старая карта забытых мест. Глаза — два темных озера, неподвижных и глубоких. Они упираются в Сергея, пронзая насквозь, пробегая ледяными мурашками по спине.

— Здравствуйте! Я… новый сосед, — выдавливает он.

Не дождавшись ответа он входит в свою квартиру, захлопывая дверь.

Затем — шорох. Прямо за дверью.

Сергей припадает к глазку. Тусклый свет мерцающей лампы дробит тени. Она стоит там. Бабушка. Стоит и смотрит прямо в его глазок. Не моргая.

«Сумасшедшая», — проносится мысль в голове.

Включает свет. Снимает обувь. Дышит глубже. Кухня, холодильник, пакеты с продуктами — простые, якорные действия.

И тогда — звук.

Тук. Тук-тук.

Он доносится из-за стены. Как раз оттуда, где живет эта бабушка. Удары короткие, размеренные.

Он замирает. Звук повторяется. Снова. И снова.

— Да что ей нужно? — шепчет он в тишину квартиры. — Каждую ночь так будет?

Он ждет. Удары прекращаются так же внезапно, как начались.

Сергей идет в комнату. Падает на кровать. Включает телевизор, набирает друзьям. Говорит слишком громко и слишком весело. Приглашает на субботу. «Да, оторвемся! Наконец-то один живу!»

Телевизор бормочет и он проваливается в сон.

Он сидит на кухне у соседки. Кружка с чаем парит в руке. Они беседуют, бабушка улыбается. А потом ее рука вдруг взметается. В ней — длинный, узкий нож. Он вонзается ему в плечо. Боль. Дикая, живая, разрывающая ткань сна. Он вскрикивает и дергается, просыпаясь в поту.

Темнота. Мерцание экрана.

— Черт… Накрутил себя, — хрипит он, потирая совершенно здоровое плечо, где еще тлеет призрак боли.

Утром он выходит из квартиры. Взгляд сам цепляется за соседнюю дверь.

И видит: она приоткрыта. Всего на сантиметр.

Сергей не ждет когда она выйдет. Он разворачивается и спускается по лестнице.

Целый день завод гудит вокруг него. Станок выбивает монотонный ритм. Запах масла и металла. Он работает на автомате, чувствуя на себе тяжелые взгляды. Мужики кучкуются у раздевалки.

— Ну что, Иваныч, по одной? — слышит он хриплый смех.

Его не зовут. Никогда не зовут. Он — выскочка, тот, кто не пьет с утра, кто получил повышение. Чужая порода. Их молчаливая неприязнь.

Вечер. Подъезд пахнет сыростью. Он поднимается и замирает.

Бабушка стоит в своем дверном проеме, как страж. Руки сложены на животе. Глаза — те самые озера — уже смотрят на него.

— Здравствуй, сосед. Надеюсь, вчера не напугала. Просто любопытно — кто же въехал. Прости старуху, — её голос звучит тихо.

— Ничего страшного. Я всё понимаю, — Сергей натягивает улыбку.

— Могу попросить? Внук забыл про бабку. Уже неделю его нет. Продукты кончились. Сбегаешь в магазин? — она протягивает смятые купюры. Глаза неотрывно следят за его лицом.

Отказать нельзя. Это же просто бабушка.

— Да, я как раз собирался в магазин. Что купить?

Она вручает ему листок. Деньги влажные, тёплые. На листке — печень, куриные грудки, фарш. Только мясо. Ни круп, ни молока. Сергей морщится.

«Только мясо? Да ей же жевать нечем…»

Возвращается с пакетом. Только поднимает руку к звонку — дверь бесшумно распахивается. Она стоит на пороге, будто ждала, прислушиваясь к его шагам.

— Спасибо, выручил.

— Не за что.

— Заходи. Чаем угощу. Не бойся, не укушу, — уголки её губ ползут вверх. Морщины собираются в странную, жёсткую сетку.

В памяти вспыхивает сон. Нож. Боль.

— Спасибо, но я…

— Хоть на пять минут. Поговорить не с кем. Дети бросили. Внук забыл, — по её щеке скатывается одна-единственная слеза.

Сергей сдаётся. Входит.

Воздух в квартире густой, спёртый, горячий. Посреди комнаты гудит старый обогреватель, раскаляя докрасна спирали.

— Садись, внучок. Сейчас чайку с травами сделаю. От всех болезней, — бормочет она, возясь у плиты.

Он садится за кухонный стол. Через пару минут перед ним появляется кружка. Пар поднимается густым, душистым облаком. Пахнет мятой.

«А она, оказывается, нормальная. Зря паниковал», — думает он, делая глоток. Тёплый, обволакивающий вкус.

Бабушка садится напротив. Не наливает себе. Не говорит ни слова. Просто смотрит. Её взгляд тяжёлый, изучающий, будто она рассматривает не живого человека, а предмет.

Сергей допивает чай. Ставит кружку.

— Спасибо, мне пора…

Он пытается встать. Мышцы не слушаются. Ноги — ватные. Руки тяжелеют, становятся чужими. Он хочет сказать что-то, но язык лежит во рту мёртвым, неповоротливым грузом. Паника бьёт в виски молоточками. Он может только смотреть. Смотреть на неё.

— Ты попил. Теперь надо поесть, — её голос меняется. Становится низким, властным.

Она берёт купленную печень. Режет толстым ножом на красные, сочащиеся куски. Подходит к нему.

— Жуй, — говорит она, и засовывает холодный, скользкий кусок ему в рот.

Его рвёт. Но тело не двигается. Только горло сжимается от спазма. Он давится сырым мясом и её пальцами.

— А потом и я поем, — шепчет она. Её глаза теперь совсем чёрные.

Она выходит из кухни. Возвращается с мотком грубой верёвки.

— Свяжу, а то чай скоро перестанет действовать.

Она ловко, с силой, о которой он не подозревал, привязывает его к стулу. Узел впивается в запястья. Как только она затягивает последнюю петлю, туман в голове начинает рассеиваться. Чувство возвращается в конечности волной жгучих иголок.

— Отпустите! — вырывается у него хриплый крик.

— Кричи. Здесь никто не услышит, — она берёт его руку, прижимает ладонью к столу. Хватка железная. Другой рукой открывает ящик. Достаёт старые пассатижи. Металл холодно блестит в тусклом свете.

— Ногти — лучшая закуска, — говорит она, и её голос теперь похож на хруст веток. Пассатижи сжимают его ноготь на указательном пальце. Он дёргается, но её рука — как стальной хомут. Боль — белая, ослепительная, прожигающая мозг. Он кричит. Кричит так, что рвутся голосовые связки.

Затем она берёт нож. Короткое, точное движение. Хруст. Палец падает со стола. Она поднимает его, внимательно рассматривает, будто спелый плод, и отправляет в рот. Звук хрустящих костей заглушает его вопль.

Она не останавливается.

Кровь хлещет тёплыми потоками, стекает со стола, образует липкую, тёмную лужу на полу. Боль сменяется шоком, шок — странным, ледяным безразличием. Сергей сидит, глядя в пустоту. Он уже не здесь. Он хочет только одного: конца. Любой ценой.

— Теперь глаза, — бормочет она, наклоняясь. Лезвие приближается к его лицу, отражая искажённую гримасу ужаса.

— Убейте… Пожалуйста… — его голос — сиплый шёпот, последний выдох.

Она не отвечает. Только улыбается.

Острая, режущая вспышка. И затем — влажная, абсолютная темнота. Его тело бьётся в немых конвульсиях, привязанное к стулу. Горло выдаёт только клокочущий хрип.

«Сейчас. Сейчас всё закончится».

И вдруг — боль исчезает. Он чувствует тяжёлую руку на своём плече.

Сергей открывает глаза. Он стоит в подъезде. Перед ним — знакомая дверь. А рядом — высокий мужик из соседней квартиры, его пальцы впиваются в плечо.

— Ты в порядке? Орёшь на весь дом, как резаный! Ты что, под чем-то? — мужчина трясёт его, его дыхание пахнет табаком.

Сергей молча смотрит на него. На свои руки. Целые, невредимые пальцы сжимаются в кулаки.

— Что произошло?

— А то, что стоишь тут, вопишь благим матом, будто тебя живьём потрошат. Больше так не делай. Соседи пожалуются хозяину — и вылетишь отсюда к чёртовой матери. Последнее предупреждение. — Мужик оглядывается на дверь и резко понижает голос. — И запомни: в эту квартиру не заходи. Там неделю назад бабка одна померла. Но, похоже, она отсюда не ушла. Иногда… выглядывает. Как живая. Однажды так и меня пыталась послать в магазин. Будто бы и не труп вовсе. Держись от неё подальше, если жизнь дорога. Предыдущего соседа она до психушки довела. Понял? А теперь иди домой. И на ключ дверь закрывай.

Он хлопает Сергея по спине и уходит, тяжёлые шаги гулко отдаются в подъезде.

Сергей стоит, оцепенев. Тело помнит каждую секунду боли. Каждый хруст.

И тогда… дверь медленно, со страшным, завывающим скрипом, отворяется.

В щели показывается лицо. Морщины. Чёрные, бездонные глаза. Она улыбается. Её рука, сухая и костлявая, тянется к нему.

— Уйди… Уйди, нечисть! — хрипит Сергей и отскакивает назад, влетая в свою квартиру. Захлопывает дверь на все замки.

Затем припадает к глазку.

Она там. Стоит прямо напротив. Смотрит.

На следующее утро Сергей съезжает. Бросает вещи в чемоданы, не оглядываясь.

Квартира пустует недолго. Через неделю вселяется девушка с яркими сумками и надеждой в глазах.

А ещё через несколько дней её, истерзанную, невменяемую, с вырванными ногтями и пустыми глазницами, увозит скорая помощь. В палате она бьётся головой о стену, и её хриплый шёпот не умолкает ни на секунду:

— Пожалуйста… перестаньте!

28. Призрак в ванной комнате

Вечер. Дима идёт в свою новую квартиру и размышляет о выходных. Встретиться с друзьями? Или навестить родителей в деревне?

«До родителей — целое путешествие. Да и виделись всего две недели назад. Не успели ещё соскучиться. Значит, друзья…»

Справа — резкий визг тормозов. Глухой, мягкий удар, будто мешок с песком упал с высоты.

Он оборачивается.

Рядом с белой иномаркой на асфальте лежит фигура в тёмном. Бабушка. Её лицо повёрнуто к нему. Взгляд — мутный, остекленевший, но цепкий — ловит его и не отпускает.

— Чёрт! — вырывается у Димы.

Он бросается к ней, коленки подкашиваются. Краем глаза замечает водителя за рулём — седые волосы, невидящее пьяное лицо. Мужик даже не смотрит в его сторону. Двигатель орёт, и машина срывается с места, растворяясь в вечернем потоке.

— Урод! — кричит Дима впустую, уже хватая телефон. Пальцы скользят по стеклу.

— Скорая уже едет, слышите? Не закрывайте глаза, пожалуйста!

Под ней медленно, неумолимо растекается по асфальту тёмное, липкое пятно. Её дыхание — хриплое, булькающее. Она внезапно хватает его за запястье. Хватка холодная и цепкая.

— Теперь ты... должен помогать им, — шепчет она.

И тут же ладонь под её пальцами будто вспыхивает. Резкая, обжигающая боль. Длится это мгновение.

Скорая приезжает через пять минут. Но они уже просто констатируют. Мир сужается до пятна на асфальте и до медленно остывающей руки в его собственной.

Люди вокруг расходятся. Живой поток обтекает неподвижное пятно трагедии. Только Дима стоит, как вкопанный, провожая взглядом машину скорой помощи.

— Номер машины запомнили? — голос полицейского звучит рядом.

Дима медленно кивает.

— Да. Запомнил.

Он выдавливает из себя сухие факты, механически, и наконец-то идёт домой. Несёт на руках этот запах — железный, сладковатый, запах крови.

— Прямо на моих руках... — он смотрит на свои ладони.

Дома — сразу в ванную. Срывает с себя испачканную кофту, включает воду. Вода сначала розовая, потом прозрачная. Боль в правой ладони снова появляется, нарастает — пульсирующая, жгучая.

Он разглядывает кожу.

Чёткий, будто выжженный раскалённым железом, след. Треугольник. А в его центре — подобие глаза.

— Что за хрень?.. — он тычет пальцем в отметину. Боль отвечает уколом. Это не грязь. Это часть его кожи. Он судорожно мажет кремом, бинтует. Бесполезно. Всё ещё болит. Таблетка лишь приглушает боль на время.

«Завтра надо будет сходить в больницу».

Поздно вечером он звонит друзьям. Один занят. Другой — тоже. Третий не берёт трубку. Вселенная будто отгораживает его толстой стеклянной стеной.

«Ну и ладно».

Сон не приходит. А когда приходит — это не сон, а ловушка.

Он стоит на месте аварии. Бабушка смотрит на него уже не с земли, а лицом к лицу. Её глаза — два тёмных колодца.

— Я кое-что тебе передала, — её голос звучит прямо в его голове. Её рука снова ложится на его обожжённую ладонь.

— Это вы сделали? Зачем?!

— Ты хороший. Ты должен помогать им. Они нуждаются в нашей силе. Главное — не бойся их.

— Я ничего не понимаю! Кому помогать? Какая сила?

Она лишь качает головой, и её образ начинает таять, как дым.

— Скоро всё узнаешь...

Дима дёргается и просыпается. Сердце колотится о рёбра. В ушах — звон.

И тогда он слышит это.

Тихий, надрывный плач. Женский.

Он замирает.

Свет в спальне мигает раз, другой, погружая комнату в густую, зыбкую тьму, а затем заливая её резким, болезненным желтым сиянием.

«Соседи... — пытается убедить себя. — И перебои с электричеством».

Он выходит их комнаты, чтобы попить воды и резко останавливается.

Дверь в ванную комнату с тихим скрипом начинает открываться.

Там — чёрная пустота. А затем свет включается сам, выхватывая из мрака картину, которая врезается в сетчатку.

В углу ванной, спиной к стиральной машине, сидит девушка. Голова низко опущена, длинные волосы скрывают лицо. Ногтями она царапает кафель, издавая тонкий, скрежещущий звук. Её плечи содрогаются от беззвучных рыданий, от мольбы, которой нет конца.

Плач резко обрывается.

Она поворачивает голову.

Сердце Димы замирает, а потом срывается в бешеную дрожь. Холод растекается по животу, заливает лёгкие. Эта девушка — или то, что выглядит как девушка, — сидит и смотрит на него сквозь завесу волос.

Она начинает двигаться.

Не встаёт. Ползёт. Длинные, неестественно бледные пальцы впиваются в паркет. Ногти — жёлтые, острые — отстукивают по дереву сухой, отрывистый стук, как капли воды в пустом колодце.

Дима резко возвращается в комнату, закрывая за собой дверь. Он ложится на кровать, укутывается одеялом.

— Мне всё это снится, — шепчет он, пытаясь унять дрожь в теле.

Ручка двери дергается. Сначала медленно, потом быстрее. И наконец, дверь открывается.

Она смотрит на него и ползёт к кровати. Костлявые пальцы с хрустом впиваются в край матраса. Она начинает забираться, её спина выгибается, как у паука.

— Ты меня видишь? — её голос звучит у него в голове.

Адреналин бьёт в виски. Дима не думает. Его тело взрывается движением. Он отталкивается от постели, прыгает через неё. Бежит через прихожую. Хватает ключи, роняет их. Быстро поднимает, открывает дверь, и выбегает на лестничную площадку.

Сразу же он сталкивается с соседом.

— Ох, чёрт! — сосед взвизгивает, отскакивая к перилам. Пакет с гречкой падает на пол. — С ума сошёл? Куда несёшься?

— Там… — Дима задыхается. Воздух не идёт в лёгкие. — У меня там…

— Что, девушка совсем не девушкой оказалась? — сосед хмыкает, поправляя очки. Старается натянуть улыбку, но глаза бегают.

— Женщина! В квартире! Чужая! — выдыхает Дима, игнорируя шутку. Его руки трясутся.

— Пойдём, посмотрим, — говорит сосед.

Дима с трудом поворачивает ключ. В квартире — тишина.

Они проверяют все углы. Шкаф. За шторой. Под кроватями. Пусто.

— И где она, твоя женщина? — сосед разводит руками.

— Может, в окно? — Дима подбегает к окну комнаты, распахивает его.

— Ты и правда спятил. С пятого этажа — в окно? Пойду я. Выспись, парень.

Сосед уходит, покачивая головой. Дима остаётся один. Он ещё раз медленно обходит комнаты, заглядывает в ванную. Ничего.

Ложится на диван в гостиной, не выключая свет. Телевизор бубнит тихой бессмыслицей.

«Это сон. Галлюцинация. Но я же не спал…»

Рассвет вымывает ночь из комнаты длинными бледными полосами. Только тогда напряжение отпускает его, и он проваливается в сон.

***

Он просыпается от спазма в шее. Полдень. Солнце бьёт в глаза.

Он идёт в ванную умыться.

И видит её.

Она стоит у самой раковины, в луже солнечного света. Теперь видно лицо — бледное, прозрачное, с тёмными кругами под глазами.

Дима инстинктивно отшатывается.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

Голос её тихий, реальный.

— Кто ты? — спрашивает он шепотом. — Как ты сюда попала?

— Я здесь уже год живу.

— Что, в квартире потайная комната? — он бросает взгляд на стены.

— Нет. Вот.

Она делает шаг вперёд — и проходит сквозь стену, как сквозь туман. Останавливается за его спиной.

— Я мертва. Раньше ты меня не видел. Почему теперь видишь? — она нахмуривается, и это движение почти человеческое.

— Значит, я купил квартиру с… призраком? — слово звучит дико.

— Похоже на то.

Он сжимает виски пальцами.

— Я ничего не понимаю. Совсем.

— Что тут понимать? — говорит она. — Меня убил здесь муж. Тело вывез в лес и закопал. Поэтому я здесь и осталась. Думала, навечно. Или пока не найдут. Вот и плачу иногда в ванной. А ты вчера вдруг увидел. Я так удивилась… Решила подойти, рассмотреть получше. А ты — убежал. Пришлось ждать дня

Она говорит это так, будто обсуждает поломку крана.

Дима медленно идёт на кухню. Наливает стакан воды. Рука всё ещё дрожит.

— Поможешь мне? — она появляется рядом.

— Как? Этим должна полиция заниматься! Не я! — он залпом выпивает воду.

— Они не найдут. Он всё продумал. Я пролежала здесь весь день, пока он придумывал. Ночью перенес в багажник. В лесу за городом уже была яма и железный ящик, как для инструментов. Он засунул меня туда, и закопал под деревом.

— Продуманный ублюдок, — срывается у Димы.

— Дерево из-за повреждённых корней засохло. Выделяется. Тебе не составит труда его найти. Потом — просто позвони в полицию. Мы оба выиграем. Я уйду. Ты будешь жить здесь один. По рукам?

Она смотрит на него. В её глазах — не угроза. Отчаяние. Тихая, замороженная надежда.

Дима смотрит на свою ладонь. Под бинтом знак пульсирует тупой, знакомой болью. Он думает о шёпоте старухи на асфальте: «Ты должен помогать им».

— А если я найду тело, что я скажу полиции? — голос Димы звучит резко, почти враждебно. — Они первым делом решат, что это я тебя убил. Доказывать обратное — месяцы, годы. Извини. Я не могу так рисковать.

В воздухе перед ним сгущается холод. Тень женщины становится темнее, четче.

— Тогда я расскажу другим. Тем, кто тоже здесь, между мирами. Что ты нас видишь. — её голос теряет остатки доброты. — Ты будешь слышать их шепот днём и ночью. Видеть их в каждой тени. Среди них есть... очень неспокойные. Долго ты не выдержишь. Съедешь с катушек. И закончишь свою жизнь в белой комнате с мягкими стенами.

— Это шантаж? — Дима стискивает зубы.

— Да. — её признание звучит просто, без колебаний. — Будь на моём месте, ты поступил бы так же. Я не хочу быть среди живых. Я хочу увидеть своих родных, — тычет она пальцем в потолок.

В её глазах — такая бездонная тоска, что даже гнев Димы на миг дает трещину. Он отворачивается, смотрит на свою забинтованную ладонь.

— Ладно. Уговорила. Но это должно выглядеть как чистая случайность.

***

— Куда едем? — таксист бросает безучастный взгляд в зеркало заднего вида.

— В гипермаркет, на выезде.

Дима покупает самое дешёвое, но громоздкое снаряжение: складную сапёрную лопату и металлоискатель в картонной коробке. Таксист молча везёт его к указанной опушке, косится на покупки, но не задаёт вопросов. Деньги принимает быстро, уезжает, не оглядываясь.

Лес встречает Диму гулкой тишиной и запахом прелой листвы. Он идёт за девушкой.

— Здесь. Это дерево.

Оно стоит особняком — огромный, мёртвый великан с голыми, скрюченными ветвями, будто взывающими к серому небу. Земля под ним просевшая, рыхлая.

Металлоискатель взвизгивает пронзительно, едва Дима подносит его к корням.

Копать тяжело. Корни сплетены в жёсткую сетку, земля плотная, с глиной. Он обливается потом, сбивает руки в кровь. Наконец, лопата со скрежетом ударяется о металл.

Железный ящик, облепленный чёрной землёй. На нём — массивный ржавый замок.

— Теперь открой, — говорит она

— Нет. — Дима отшатывается. — Я не хочу этого видеть.

— Должен. Иначе полиция спросит: как ты узнал, что внутри тело, если не открывал? Они подумают, что ты знал.

Дима заносит лопату. Удар гулко отдаётся в тишине леса. Замок ломается, крышка отскакивает на пару сантиметров.

Он кончиком лопаты, с отвращением, приподнимает её. Заглядывает.

Воздух, вырвавшийся из щели, бьёт в лицо — плотный, сладковато-гнилостный, с нотками химии и тлена. Это хуже, чем в любом фильме. Это реальность разложения.

Дима захлопывает крышку и быстро отходит. Его рвет, пока не сводит желудок.

Только потом, вытирая рот рукавом, он набирает номер.

***

Лес быстро заполняется людьми в форме. Мигалки окрашивают стволы деревьев в синие и красные вспышки. Дима, бледный, в грязи, повторяет свою легенду как заклинание:

— Просто тестировал новый прибор. Наткнулся на ящик. Открыл из любопытства. Вызвал вас сразу же.

Они смотрят на него с недоверием, но не находят противоречий. Он — не подозреваемый. Он — свидетель, которого отпускают с туманным «будем на связи».

***

Она появляется в гостиной, уже почти неотличимая от воздуха — лишь лёгкое дрожание света.

— Спасибо, — говорит она, и в её голосе теперь есть лёгкость, почти музыкальность. — Я могу идти. Но прежде... подарок.

«Какой подарок может быть от призрака?» — проносится мысль.

— Если не хочешь, чтобы тебя и дальше находили призраки, — прячь свои глаза. — Я ведь поняла, что ты меня видишь, не случайно. В твоём взгляде был... огонь. Особенный. Он притягивает нас, как маяк. Носи тёмные очки. Днём. Ночью. Особенно в старых местах.

Она улыбается. И в этой улыбке нет ничего злого — только облегчение и грусть. Затем образ тает, как сахар в воде, оставляя после себя лишь ощущение разрешившегося долга.

Дима идёт в ванную. Вода смывает грязь, пот, запах леса. Он вспоминает про повязку. Снимает бинт.

Кожа на ладони чистая. Ни шрама, ни ожога. Только память о боли.

— Что за чертовщина начинается в моей жизни? — шепчет он зеркалу.

Позже, за компьютером, он вбивает в поиск: «треугольник», «глаз», «ожог на ладонях», «видеть мёртвых».

Ответ находится на каком-то заброшенном форуме, в ветке о забытых оккультных практиках.

Суриям.

Метка, созданная практиками тёмного культа. Наносилась кровью и закреплялась заклинанием. В течение шести часов знак исчезал с кожи, передавая свою силу глазам носителя. Дар, ставший проклятием: видеть неприкаянных, тех, кто застрял. Говорят, ведьмы использовали таких видящих, чтобы находить призраков и подчинять их, становясь почти неуязвимыми. Но сила метки со временем угасла, ритуал был утерян.

А теперь эта метка на нём.

— Зачем она передала это мне? — он откидывается на стул, вглядываясь в потолок. — Я не хочу этого дара. Мне нужно от него избавиться.

Часы пролетают в бессильном поиске. Но они не приносят результата.

Остаётся только прислушаться к совету призрака. Тёмные очки. Избегать старых домов, кладбищ, мест, где умирали люди. И надеяться, что тёмные стекла — достаточная защита.

Но в тишине квартиры, новый вопрос висит в воздухе, тяжелее прежнего: А если этого окажется мало? Как тогда жить?

29. Призрак на автобусной остановке

Снег шел с самого полудня, но к вечеру он превратился в плотную завесу крупных, пушистых хлопьев, медленно опускавшихся на темнеющий город. Рита стояла у окна на седьмом этаже офисного центра, наблюдая, как улицы постепенно укрываются белым саваном. Ей хотелось поскорее оказаться дома — в тепле, под мягким пледом, с чашкой горячего чая. Но отчет не был готов.

«Еще час, максимум полтора», — мысленно пообещала она себе, возвращаясь к монитору.

Час растянулся на два. Когда Рита наконец выключила компьютер, в офисе было темно и безлюдно. Только слабое мерцание аварийных светильников и тихий гул системы вентиляции. Она торопливо надела пальто, обмотала шею шерстяным шарфом и, с трудом застегнув сапоги на каблуках, вышла в коридор.

Лифт молчал, и ей пришлось спускаться по лестнице, эхо шагов разносилось по бетонным пролетам. На первом этаже охранник, пожилой мужчина в потертой форме, кивнул ей:

— Будьте осторожнее, снега много выпало.

Рита улыбнулась, но внутри сжалось неприятное предчувствие. Сегодня был ее первый день на новой работе в новом районе. Она еще не привыкла к маршруту, к соседним зданиям, к этому месту.

Улица встретила ее ледяным ветром, который пробирался сквозь шерсть пальто и заставлял содрогнуться. Снег продолжал падать, крупные хлопья прилипали к ресницам и таяли на щеках. Фонари отбрасывали на белый покров длинные, искаженные тени. Рита пошла к остановке, высоко поднимая ноги.

Остановка представляла собой стеклянный павильон с металлическим каркасом, внутри — лавочка и рекламные плакаты, порванные по краям. Стекло было мутным от налипшего снега и грязи. Под крышей, защищавшей от снега, горела тусклая лампа, мигающая с неровным промежутком. Рита зашла внутрь и отряхнулась.

Села на холодную лавочку, укутавшись плотнее. Вокруг царила неестественная тишина. Снег поглощал звуки, даже редкие проезжающие машины проносились мимо как призраки, их фары выхватывали из тьмы летящие хлопья. Рита чувствовала себя одинокой и уязвимой. Она пыталась отвлечься, листая ленту социальных сетей, но интернет ловил плохо, картинки грузились медленно.

Внезапно ее охватило чувство, что за ней наблюдают. Она подняла голову и посмотрела сквозь мутное стекло на улицу. Никого. Только снег, падающий в свете фонаря. Рита снова опустила взгляд на телефон, но напряжение не отпускало. Шея заныла от неудобного положения, и она потянулась, чтобы размять мышцы.

Именно тогда она заметила его.

Он стоял в метре от нее, с краю остановки, будто возник из ничего. Высокий, худой старик в черном, как смоль, костюме. Костюм выглядел старомодным, но аккуратным, словно только что из химчистки. На ногах — черные туфли, не предназначенные для снега, но совершенно сухие. На голове не было шапки, седые волосы аккуратно зачесаны назад. И самое странное — он не дрожал от холода. Стоял совершенно неподвижно, глядя прямо перед собой, на дорогу.

Рита почувствовала, как мурашки побежали по спине. Она убрала телефон в карман, стараясь не привлекать внимания. Но старик, казалось, и не замечал ее. Он просто стоял там, и это было невыносимо странно. Почему он так легко одет? Откуда он взялся? Она не слышала шагов.

Прошло несколько минут. Рита украдкой наблюдала за ним. Он не шевелился. Не дышал — по крайней мере, от его рта не шел пар на холодном воздухе. Ей стало страшно. Она решила выйти и подождать автобус на улице — возможно, водитель не заметит ее внутри.

Она встала и сделала шаг к дороге.

И тут старик повернул голову.

Это был не плавный, человеческий поворот, а резкое, угловатое движение, сопровождавшееся отчетливым сухим скрипом, словно давно не смазанные шарниры. Его шея изогнулась под неестественным углом.

Рита застыла на месте, охваченная леденящим ужасом. Ее тело пронзила волна мурашек, сердце громко забилось.

Его лицо было бледным, восковым, с глубокими морщинами. А глаза были абсолютно черными, без белка, без радужки — просто две пустоты, поглощающие свет. И рот растянулся в широкой, неестественной улыбке, обнажая желтоватые, острые зубы.

Рита попыталась закричать, но звук застрял в горле. Она отшатнулась, ударившись спиной о стеклянную стену.

Старик двинулся к ней. Не шагал, а словно скользил, не отрывая ног. Его руки, длинные и костлявые, с бледной, почти прозрачной кожей, протянулись к ее шее.

Он накинулся на нее с нечеловеческой силой. Пальцы, холодные как лед, сомкнулись вокруг ее горла. Она пыталась кричать, брыкаться, но его хватка была стальной. Воздух перестал поступать в легкие, перед глазами поплыли черные пятна. Она чувствовала леденящий холод его рук, проникающий сквозь шарф.

Инстинкт самосохранения взял верх. Она из последних сил ударила его коленом в пах, но это не произвело никакого эффекта — будто она ударила деревяшку. Тогда она вцепилась ногтями в его руки, пытаясь оторвать их от своей шеи. И вдруг — его хватка ослабла на долю секунды. Возможно, это была случайность, иллюзия, но Рита воспользовалась моментом. Она побежала в сторону. Но он оказался быстрее.

Его рука вцепилась в ее распущенные волосы и с силой рванула назад. Боль пронзила кожу головы. Рита потеряла равновесие, и он, не отпуская волос, ударил ее лицом о стеклянную стенку остановки. Раздался глухой удар. Боль вспыхнула в виске, и алая полоска потекла по ее щеке. Он ударил ее снова, теперь о металлическую стойку. И снова.

Звон стоял в ушах, мир плыл. Она упала на колени. Кровь капала на снег под ней, образуя темные розовые пятна.

Рядом, по дороге ехала машина. Рита увидела её, подняла руку, пытаясь крикнуть о помощи. Но машина ускорилась и умчалась прочь. Потом еще одна. Никто не остановился.

Старик склонился над ней. Его черные глаза смотрели прямо в ее душу, а широкая улыбка не сходила с лица. Пальцы снова обвились вокруг ее шеи. На этот раз он душил медленнее, с наслаждением, наблюдая, как жизнь покидает ее. Рита поняла, что умрет здесь, в этой грязной остановке.

Но что-то внутри нее взбунтовалось. Ярость, отчаяние, чистое животное желание выжить. Она сжала руку в кулак и со всей силы ударила его в висок. Раздался сухой, костяной щелчок. Его голова дернулась в сторону, пальцы на миг разжались. Этого было достаточно.

Рита вырвалась и, не помня себя, бросилась бежать. Она бежала, не оглядываясь, спотыкаясь о сугробы, слыша за спиной тихий, скрипучий смех. Кровь заливала ей глаз, но она видела впереди свет — вывеску круглосуточного магазина на углу.

Она вбежала, и рухнула на пол у прилавка.

Дрожа, она поднялась на колени и обернулась к стеклянным дверям.

Он стоял снаружи. В свете витрины его черный костюм казался еще мрачнее. Он смотрел прямо на нее, и его улыбка стала еще шире. Потом он сделал шаг вперед — и растворился. Просто исчез, будто его и не было.

— Что с вами случилось? — услышала она мужской голос и обернулась.

К ней подходил молодой продавец, парень лет двадцати пяти, в синей униформе с именной биркой «Сергей». На его лице было искреннее беспокойство.

— Он хотел меня убить, — прошептала она, с трудом выговаривая слова из-за дрожи и боли в горле. — Старик... в черном... на остановке...

Сергей помог ей подняться, усадил на стул за прилавком. Принес бутылку воды и аптечку.

— Вы про деда в черном костюме? — спросил он тихо.

Рита кивнула, с жадностью глотая воду.

— Он... он исчез. Как только я забежала сюда.

— Призрак. Всегда исчезает у порога, — сказал Сергей, взглянув на двери. — Не может зайти внутрь.

Рита уставилась на него. «Призрак» — слово казалось нереальным.

— Вы не верите, — констатировал Сергей, видя ее выражение лица. — Понимаю. Но это правда. Он на той остановке уже больше года. Автобусы там теперь не останавливаются. Местные обходят это место стороной.

— Я... я не знала, — проговорила Рита. Ее голос звучал хрипло из-за ушибленного горла. — Сегодня мой первый день на новой работе. Раньше я здесь не бывала.

— Вам повезло, что вы до нас добежали, — сказал Сергей. Он достал из-под прилавка влажную салфетку. — Протрите лицо.

Рита осторожно прикоснулась к разбитому виску и зашипела от боли.

— Кто он? Почему он это делает? — спросила она, внимательно глядя на Сергея.

Сергей помолчал, собираясь с мыслями.

— Год назад этот старик, напал на школьницу на той остановке. Девочке было лет четырнадцать. На ее счастье, мимо проходил парень. Он бросился на помощь, оттолкнул старика. Тот упал, ударился головой о железный угол лавочки... и умер на месте.

Рита слушала, затаив дыхание.

— А парень?

— Его задержали. Но к счастью всё записала камера, — Сергей кивнул в сторону дверей магазина. — Как старик напал на девочку, как парень пытался его остановить. Старик оказался рецидивистом, с длинной историей насилия. Адвокату удалось доказать, что парень действовал в рамках защиты третьего лица. Его отпустили.

— Он спас ту девочку, — тихо сказала Рита. — Молодец.

Сергей смотрел в пол.

— Да. Спас.

Что-то в его тоне заставило Риту присмотреться к нему внимательнее. Он был бледен, его руки слегка дрожали.

— А откуда вы так хорошо знаете детали? — спросила она.

Он поднял на нее глаза. В них была странная смесь боли и усталости.

— Потому что это я его убил. Я тот самый парень.

Тишина повисла между ними, нарушаемая только тихим гудением холодильников.

— Он вернулся, — продолжил Сергей. — Сначала его видели редко. Потом все чаще. Он нападает на одиноких женщин на остановке. Никто не погиб, пока что... Все успевали убежать сюда, в магазин. Он не может сюда зайти. Я не знаю почему. Может, из-за того что я тут. Боится меня.

Рита смотрела на этого молодого человека, который жил с таким грузом. Он спас жизнь девочке, но замарал руки в крови.

— Вам нужно в больницу, — сказал Сергей.

— Я боюсь выходить, — призналась Рита.

Сергей посмотрел на часы.

— У меня через пять минут смена заканчивается. Если хотите, могу подвезти. В машине будет безопаснее.

— Спасибо. Я буду очень благодарна.

Через несколько минут в магазин зашел сменщик Сергея, уставший мужчина средних лет. Он бросил беглый взгляд на Риту с перевязанной наспех головой, но ничего не спросил, просто кивнул Сергею.

Они вышли через служебный выход во внутренний дворик. Машина Сергея, невысокая иномарка, была покрыта снегом. Он очистил стекла, пока Рита садилась на пассажирское сиденье, стараясь не смотреть в сторону остановки.

Двигатель завелся с первого раза. Сергей выехал на основную дорогу. Он ехал медленно, осторожно, снег хлопьями падал на лобовое стекло, дворники с трудом счищали его.

И когда они поравнялись с той самой остановкой, Рита невольно взглянула на нее.

Он стоял там.

Все в том же черном костюме, не обращая внимания на снег. Его лицо было повернуто к дороге, к их машине. И когда фары выхватили его из темноты, Рита увидела, как его черные, бездонные глаза нашли ее в салоне. Его губы растянулись в еще более широкой, невозможной улыбке. И медленно, с отвратительной театральностью, он провел бледным языком по губам, словно предвкушая что-то.

— Вы его видели? — тихо спросил Сергей, не отрывая глаз от дороги.

— Да, — прошептала Рита. — Он смотрел на меня. Он запомнил меня.

Сергей сильнее сжал руль. Его костяшки побелели.

— Он никуда не денется с остановки, — наконец сказал он. — Вам нечего больше бояться. Единственное, никогда больше не приходите на эту остановку. Ни днём, ни тем более вечером.

— Я теперь и на километр к ней не подойду, — ответила она, обхватив себя руками.

30. Жена пришла за ним

Николай убил жену в субботу, ровно в три часа дня. В тот момент, когда солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески их гостиной, выхватывало из воздуха медленно кружащиеся пылинки, словно золотую мишуру. Он сделал это не в порыве ярости, а с ледяной, методичной точностью. Один удар тяжёлой хрустальной пепельницей, подаренной ей же. Света даже не вскрикнула. Просто странно, по-кукольному сползла на персидский ковёр, который они вместе купили в Турции.

Ревность, точившая его изнутри годами, превратившая любовь в едкую, ядовитую субстанцию, вдруг испарилась. Осталась только тишина. Гулкая, абсолютная, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в прихожей.

Он действовал, как во сне. Выкурил сигарету, глядя на её тело. Потом закутал в ковёр Свету. Она была лёгкой, невесомой. Дождался поздней ночи, сидя за телевизором. После поднял ковёр и вынес на улицу. Открыл багажник и заснул жену туда. Вернулся. Тщательно протёр все поверхности в гостиной, чтобы от неё не осталось и следа.

Ночь выдалась безлунной. Лес, куда он свернул с трассы, был не живописной рощей, а мрачным, подступающим к самой обочине частоколом чёрных стволов. Николай заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся на него, была плотнее, чем в доме. Он вытащил из багажника Свету и лопату.

Нес тело вглубь леса минут двадцать. Ноги вязли в подушке из хвои и гниющих листьев. Воздух пах сыростью и грибным разложением. Наконец, он нашёл подходящее место – небольшая поляна, окружённая кривыми соснами. Бросил ковёр на землю. Металлический стук лопаты о камень прозвучал в тишине, как выстрел.

Копал он лихорадочно, с тупой яростью, сбрасывая напряжение дня. Пот заливал глаза, спина горела. И через десять минут, в очередной раз выпрямившись, чтобы отдышаться, он услышал шорох.

Тихий, но отчётливый. Шуршание ткани прямо позади.

Сердце упало в пятки, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что Николай услышал его стук в ушах. Медленно, преодолевая сопротивление каждого позвонка, он повернулся.

Ковёр со Светой внутри лежал неподвижно. Но край ковра, туго завёрнутый вокруг головы, теперь отогнут. Из тёмного рулона выглядывала знакомая прядь каштановых волос.

— Нет, — прохрипел он себе под нос. — Не может быть.

Он подошёл, упал на колени. Руки дрожали, когда он разматывал грубую ткань. Лицо Светы было бледным, восковым. На виске темнела запёкшаяся рана, вокруг неё расползался синеватый синяк. Он прижал пальцы к её шее, ища пульс. Ничего. Холодная, мёртвая плоть.

«Чертовка. Изменщица. Нашла же с кем изменять. С моим другом. Как будто я не узнаю», — бормотал он, снова хватая лопату. Но копать уже не получалось. Каждый удар о землю отдавался в его собственном черепе. Спина была напряжена до боли, он чувствовал на себе пристальный взгляд.

И тут на его плечо легла рука.

Прикосновение было совершенно реальным. Тяжёлым, холодным, пальцы впивались в мышцу сквозь тонкую ткань рубашки. По спине Николая пробежали ледяные мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Он застыл, не в силах пошевелиться. Потом, скрипя зубами, начал поворачивать голову.

Света стояла прямо за ним. В том самом синем платье, в котором он её убил. Лицо её было живым, лишь бледнее обычного. Она смотрела на него не с ненавистью, а с какой-то странной, невыносимой печалью.

— Коленька, — её голос звучал как всегда, чуть хрипловато, только отдавался эхом, будто из пустой бочки. — Зачем ты так?

Он дёрнулся, отпрыгнул в сторону, споткнулся о лопату и едва удержался на ногах.

— Ты мертва!

— Я не уйду без тебя, — сказала она, делая шаг вперёд. — Мы будем вместе.

Паника ударила в голову. Николай с рычанием замахнулся лопатой и со всей силы ударил её по голове.

Сталь прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления, лишь взметнув клубы холодного, сизого дыма. Призрак распался, словно туман на ветру, и исчез. Николай, потеряв равновесие, рухнул на землю. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, и смотрел туда, где только что стояла Света. Ничего. Только мрак меж деревьев.

И тогда его взгляд упал на ковёр. Там, на ковре, по-прежнему лежало тело. Не двигалось. Не дышало.

«Даже умереть нормально не может, — лихорадочно думал он, поднимаясь. — Ни за что, тебе меня не забрать».

Он заставил себя копать. Руки работали автоматически. Яма росла, превращаясь в грубую, сырую могилу. Когда она стала достаточно глубокой, он отбросил лопату и подошёл к телу.

Он наклонился, обхватил холодные плечи в ковре и приподнял. И в этот момент мёртвая рука выскользнула из-под ткани и впилась ему в запястье.

Хватка была стальной, невероятной силы. Холод пронзил руку до костей. Николай закричал, дико, по-звериному, и рванулся. Он с силой отшвырнул её в яму. Тело ударилось о дно с глухим, влажным стуком.

Дрожа, Николай подошёл к краю и заглянул внутрь.

Света лежала на боку. Ковёр развернулся, и теперь он видел её полностью. И она смотрела на него. Глаза, стеклянные и неподвижные, были широко открыты. А на её бледных, синих губах играла улыбка. Тонкая, понимающая, страшная в своей безжизненной радости.

Он ругался, взмахивая лопатой. Грязь падала на её лицо, на платье, забивалась в открытые глаза. Но она продолжала смотреть. И улыбаться.

И тогда, когда яма была заполнена уже наполовину, земля наверху шевельнулась. Из-под слоя почвы показалась рука. Бледная, с землёй под ногтями. Пальцы извивались, цепляясь за воздух.

Он видел, как бугрится земля, как она пытается вылезти наружу.

Николай заорал и прыгнул в яму. Он бил лопатой по тому месту, где должна была быть голова.

Движения под землёй прекратились. Он выбрался, весь в грязи и поту, и закопал могилу до конца, утоптав ногами неровности.

Бежал из леса, спотыкаясь, ловя рваными когтями ветки. Машина ждала на обочине, единственный островок знакомого мира. Он ввалился на сиденье, уставился на трясущиеся руки на руле и резко рванул с места.

«Просто надо уехать. Это всего лишь галлюцинация».

Он мчался по пустынной трассе, давя на газ, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Свет фар выхватывал из темноты отбойники, одинокие деревья, знаки. Скорость зашкаливала. И вдруг в салоне запахло её духами. Сладкими, удушающими.

— Время пришло, Коленька.

Он вздрогнул и взглянул на пассажирское сиденье.

Она сидела там. Совершенно реальная. В том же платье, с той же улыбкой, только теперь в волосах и на ресницах блестели крупинки влажной земли.

— Я же сказала. Никуда без тебя не уйду.

Она протянула руки. Холодные пальцы сомкнулись вокруг его шеи.

— Отпусти! — закричал он, пытаясь одной рукой оторвать её хватку, другой вывернув руль. Машину повело.

— Мы навсегда вместе. Ты хотел избавиться от меня? Но я — твоё отражение, Николай. Твоя боль. Твоя ревность. Ты сам меня создал.

Она сжала пальцы. Николай дернулся, вырываясь. Рука соскользнула с руля. «Лада» резко рванула влево, выскочила на встречную полосу.

И тут в лицо ему ударил ослепительный свет. Два жёлтых солнца, растущих с невероятной скоростью. Пронзительный, рвущий душу сигнал клаксона.

Николай успел увидеть лишь этот свет и улыбку жены, сияющую в его сиянии.

Страшный удар. Звук рвущегося металла, звон бьющегося стекла. Невесомость. Тишина.

Он пришёл в себя, лёжа на тёплом асфальте. Над ним плыли звёзды в разрывах чёрных туч. Где-то рядом шипел и потрескивал двигатель, лилась жидкость. Шум в ушах постепенно стихал, заменяясь нарастающим гулом в висках.

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Только глаза могли двигаться.

И тогда он увидел её.

Света стояла на коленях рядом с ним, склонившись над его лицом. Она была прекрасна и ужасна. Ни ран, ни грязи. Только та самая, вечная печаль в глазах и всё та же маленькая, скорбная улыбка на губах.

Она взяла его неподвижную, окровавленную руку в свои холодные ладони.

— Вот и всё, родной. Теперь мы вместе. Навсегда.

И где-то вдалеке, сквозь нарастающий мрак, Николай услышал сирену «скорой». Но он знал — уже слишком поздно. Он останется здесь. С ней. Со своей болью. Со своей тенью. В бесконечной, тёмной яме их общего прошлого, которое теперь никогда не отпустит. Ни в этой жизни. Ни в той, что ждала его за порогом.

31. Отомстила за свою смерть

— Наливай! — голос Егора рвёт клокочущую музыку, впивается в ухо Жене, как заноза.

— Сегодня можно всё! — улыбается Егор. Глотает рюмку, даже не моргнув.

Он — сын депутата. «Летучая мышь», дорогой клуб, выпускной. Пачка отцовских денег в кармане узких джинсов шелестит при каждом движении. Проблем не существует. Есть только желание. А его желание — закон.

Два часа ночи. В голове гудит, но это сладкий, тягучий гул.

Его взгляд выхватывает её у стойки — одинокую, в синем платье, тускло блестящем под светом неоновых пауков. Ася. Она видит шикарные часы, лёгкость, с которой они швыряют купюры бармену. Улыбается. Улыбка кривовата, но глаза говорят «да».

Она вливается в их компанию быстро. Пьёт маленькими, жадными глотками. Громко смеётся. Когда Егор шепчет ей на ухо про озеро, про тишину, про звёзды, она только кивает. Голова тяжёлая, мысли ватные. Эти парни кажутся ей сильными. Надёжными. Ощущение обманчивое и сладкое, как сироп в дешёвом коктейле.

Егор рулит одной рукой. В другой — бутылка. Дорога до озера занимает десять минут.

Машина останавливается у чёрной воды. Двери распахиваются — и тяжёлый бит вырывается наружу, раскалывая тишину. Ася выходит. Её каблуки вязнут во влажной земле. Она поднимает руки, начинает двигаться в такт музыки.

Егор смеётся. Он вытаскивает пачку, швыряет в её сторону одну купюру, другую. Он делал так в стрип-клубах. Там это работало. Здесь — тоже. Ася, одурманенная деньгами, вниманием, ядом в крови, стягивает с плеча бретельку. Платье сползает. Женя в это время наливает. Его работа — поддерживать огонь.

Потом Егор хватает её. Пальцы впиваются в кожу, оставляя белые отпечатки.

— Отпусти, — говорит она.

Её голос прорезает хмельную пелену — тонкий, хрустальный.

Он не слышит отказов. Не понимает их. Мозг регистрирует помеху — тело реагирует. Кулак взлетает и обрушивается на щёку. Звук — тупой, влажный. Ася отшатывается. Мир переворачивается, сужается до боли, до грубых рук, до запаха спирта и сырой земли.

Ад не гудит. Он тихий. Он состоит из хриплого дыхания над самым ухом и чужого, давящего веса.

Потом всё кончается. Они закуривают. Молчат. Решают ехать.

Ася стоит у машины. Дрожит мелкой, частой дрожью. Платье порвано как и нижнее бельё.

— Я всё расскажу полиции, — говорит она.

Егор поворачивается медленно. На его лице нет злости.

— Рассказывай. Ты этим ничего не добьёшься.

— Тебя посадят, за то, что ты со мной сделал, — она выплёвывает это, как последнюю пулю.

И вот тут он меняется. Напрягается, как пружина. Подходит так близко, что она чувствует исходящее от него тепло, запах коньяка и пота.

— Если сделаешь это — исчезнешь. Навсегда.

Удар. Не кулаком. Открытой ладонью. Резко, со всего размаха.

Ноги подкашиваются и Ася падает. Её голова описывает короткую дугу и встречается с тем, что торчит из земли возле колеса. Звук негромкий. Сухой. Точно щелчок сломанной ветки.

Она не двигается.

— Вставай — приказывает Егор.

Он толкает её ногой в бок. Тело переворачивается на спину. Глаза открыты, смотрят в чёрное небо. Из виска, там, где тёмные волосы слипаются, струится кровь. И рядом — камень. Тусклый, мокрый, наполовину ушедший в землю.

Из машины вылезает Женя. Лицо его из белого становится землисто-серым.

— Ты… что наделал? Она…

Он не может договорить.

Егор смотрит на кровь. На камень. На неподвижное лицо. Его собственные пальцы начинают мелко подрагивать.

— Не знаю. Проверь.

Женя присаживается на корточки. Пальцы скользят по запястью девушки. Он прижимает подушечки, как видел в сериалах. Никакого толчка под кожей. Только тишина.

— Пульса нет, — говорит он. — И не дышит.

Он ошибается.

Егор сжимает виски ладонями. Давит, будто хочет выдавить картинку. Потом резко опускает руки.

— Бери её за ноги. Я — за руки. Скинем в озеро.

— Может, скорую? — голос Жени тонкий, писклявый. Он уже не пьян.

— Ты дурак? — Егор шипит, как разозлённая гадюка. — Это убийство. Даже отец не спасёт. Хватай!

Они поднимают тело. Несут к воде. Раскачивают раз-два и швыряют. Оно ударяется о плёнку воды с глухим шлепком, вспенивает темноту и начинает тонуть.

Её глаза открываются под водой. Она видит их силуэты на берегу. Два чёрных пятна. Она дёргается. Алкогольная тяжесть в мышцах превращается в свинец. Она бьёт руками, но вода густая, как кисель. Пытается крикнуть — горло заполняет ледяная жижа. Она идёт ко дну. Сначала медленно, потом быстрее. Последнее, что она чувствует — ил. Мягкий, вязкий, обнимающий её щеку, как подушка.

Они молча садятся в машину. Музыка выключена. В салоне пахнет её духами — лёгкими, цветочными — и страхом, резким, как нашатырь. Едут в клуб. Им нужно алиби.

В «Летучей мыши» они снова пьют. Коньяк жжёт, но не греет…

Под утро они едут к Егору. Тот ведёт машину, его веки слипаются. Мигающие огни фонарей плывут, как гигантские светляки. Они врезаются в бордюр у его дома. Бросают машину, идут на девятый этаж. Егор долго тыкает ключом в скважину, ругается шёпотом, сквозь зубы.

В квартире Женя не раздевается. Он падает на кровать и тут же засыпает. Егор по привычке включает воду в ванне. Холодную. Наполняет её до краёв, залезает прямо в джинсах и кроссовках.

Свет в комнате моргнул раз, другой и погас.

Ася стоит у кровати. Волосы мокрыми прядями прилипли к виску, из которого сочится тёмная, почти чёрная нитка. Платье облепило тело, как вторая кожа. Смотрит на Женю.

У него во рту горько и кисло. Желудок сжимается спазмом. Он пытается перевернуться на бок, но не может. Как будто что-то держит. Он приоткрывает глаза.

Она склоняется над ним. Её лицо — в сантиметрах от его. От неё пахнет озером. Тиной и холодной глубиной.

— Ты же мертва, — хрипит он.

Спазм выворачивает его наизнанку. Рвота горячей волной выплёскивается из горла. Но задерживается во рту, заливает ноздри. Он давится, бьётся, пытается вырваться. Её руки холодные и сильные. Он захлёбывается. Глаза расширяются. В них отражается потолочная лампа и её неподвижное, бесстрастное лицо.

Егор в ванне. Холод проникает в кости, прорезает алкогольный туман. Он приходит в себя.

Поворачивает голову. Видит тень за матовой шторкой. Длинную. Человеческую.

— Плохо тебе? — говорит он. — Только давай, унитаз не испачкай. Он дорогой.

Тишина. Шторка сдвигается. Сначала на сантиметр. Потом ещё. Полотно ткани скользит по перекладине с тихим, шелестящим звуком.

Он видит Асю.

— Как ты… Ты не должна тут быть… — слова застревают у него в горле, становятся комом.

Её руки касаются его головы. Он начинает погружаться. Вода смыкается над головой.

Он хватается за её запястья — они как из камня, неподвижные. Он царапает эмаль ванны, сдирает ногти. Воздух вырывается из лёгких пузырями, бьёт в лицо. Он держится. Секунду. Ещё.

Потом не может. Инстинкт сильнее. Он вдыхает. Ледяная вода заполняет рот, нос, лёгкие. Тело бьётся в последней, бессильной судороге. Руки разжимаются и медленно опускаются на дно ванны.

В последнем мерцающем взгляде, сквозь воду и наступающую тьму, он видит её лицо. И её безжизненную улыбку.

32. Ночь в лесу Аокигахара

Меня всегда тянуло в мистические, загадочные места, но зарплата офисного работника — это тюрьма с окном в серый бетон. Поэтому я решил писать книги о тех местах, где мне удалось побывать. Сначала тишина. Потом — вложение в рекламу, первая волна. Сарафанное радио — который превращается в гул. Дела идут в гору. Деньги текут рекой. Я разрываю цепи и ухожу с нелюбимой работы. Теперь я езжу. Города. Деревни. Точки на карте, где мир дает трещину и сквозь нее сочится тьма.

Где-то призрак выживает людей, доводя до безумия и обморочного ужаса. В иных местах ведьмы собирают свою жатву. Бывали и логова — самые настоящие, где тень отбрасывает не тело, а нечто иное. Мне двадцать восемь. Я видел многое. Но лишь малая часть по-настоящему жгла нервы ледяным пламенем.

Однажды я смотрю новости: Аокигахара. Лес в Японии. Целая семья свела счеты с жизнью. Я знаю это место. Не верю. Нет там мистики, только удобная география для последнего шага. Я отмахиваюсь. Но неделю спустя мое мнение рассыпается в прах от одного видео.

Парень. Ночь в том лесу. Камера. Запись трясется. На кадрах — не просто тени. Их сотни. Они плывут сквозь деревья. К нему. Видео обрывается. А я загораюсь одним желанием: провести ночь в том лесу.

Сейчас лететь нельзя. Язык — непреодолимая стена. Я бьюсь месяц об японский, как о скалу. Сдаюсь. Берусь за английский. Еще месяц — и я в воздухе. Страна восходящего солнца встречает меня молчанием. Английский здесь — призрак, полупонятные фразы, отрывистые ответы. Спасает телефон с переводчиком.

До отеля добираюсь долго, через лабиринт станций и иероглифов. В лобби один из служащих вдруг обращается ко мне на русском. Его голос — глоток родного воздуха в чужом мире. Я не гуляю по Токио. Отправляюсь прямиком к подножью горы Фудзи, прямиком к лесу Аокигахара.

Я ожидаю зловещей картины: туман, гнетущая тишина. Вместо этого — толпы. Туристы с селфи-палками, семьи на пикниках. Солнце. Смех. Я растворяюсь в этой суете, жду. Ем, заряжаю телефон, делаю десяток снимков. Маскируюсь под обычного туриста.

Вечер выдыхает последний свет. Толпа тает. Я устремляюсь в чащу. На входе — таблички. Они не предупреждают, они умоляют. «Твоя жизнь — драгоценный дар», «Подумай о родных». Бумага выцвела, слова стерты дождями. Чем дальше, тем глуше звуки снаружи. Появляются ленточки. Желтые. Яркие, как предсмертный крик. Их оставляют, когда находят тело. Они трепещут на ветру, немые свидетели.

Лес смыкается надо мной. Темнота густеет, как смола. Я разбиваю лагерь. Палатка не подчиняется, но я слишком упорный. Наконец, она стоит. Развожу костер. Это риск — дым могут увидеть и тогда у меня будут проблемы. Но без этого островка тепла и света жуть подступает вплотную. Устанавливаю камеры. Залезаю в палатку. Пишу. Первые впечатления. Дорога. Лес.

Ожидания не оправдываются. Ночь проходит в тишине, нарушаемой лишь треском веток. Утром проверяю записи. Ни теней, ни аномалий. Пустота. Разочарование горьким комком встает в горле. А ведь я уже начал писать про этот лес.

Решаю уйти глубже. Запасов мало, но возвращаться — терять время. Собираю вещи. Компас в руке — единственная связь с логикой этого мира. Иду три часа. Останавливаюсь. Хватит. Снова расставляю камеры, сажусь смотреть фильм в телефоне.

Темнеет. После обильного питья тело требует своего. Темнота теперь абсолютна. Включаю фонарик. Луч режет тьму, превращая знакомый лес в театр теней. Отхожу за массивное дерево.

Дело сделано. Поднимаю голову, чтобы выдохнуть с облегчением.

И замираю.

Сверху на меня смотрят глаза. Они блестят в луче фонаря, стеклянные, неподвижные. Я падаю на колени, пальцы впиваются в холодный влажный мох.

Труп. Молодая девушка. Висит она уже долго — лицо посинело, разбухло. Глаза открыты. Язык вывалился изо рта, темный и отекший. От нее несет сладковатой, затхлой гнилью.

Желание ночевать рядом испаряется мгновенно. Но выбирать не из чего. Возвращаюсь к костру, швыряю в пламя охапку сучьев. Пламя взвивается с сухим треском. Залезаю в палатку, намертво застегиваю молнию. Лишь бы дожить до утра.

Надежда гаснет посреди ночи.

Голос. Прямо снаружи, у полога. Тихий, старческий.

— Тут есть кто-нибудь?

Патруль. Мысль проносится, как спасательный круг.

— Да, сейчас.

Распахиваю палатку.

Передо мной не патрульный. Пожилой мужчина. Седые волосы, проницательный взгляд. Одет просто, по-походному.

— Что вы тут делаете?

— Я писатель. Решил переночевать в лесу, чтобы лучше погрузиться в атмосферу. А вы? — голос звучит настороженнее, чем хотелось бы.

— Понятно. Я живу неподалеку. Ночью по лесу хожу. В это время… тела проще найти. Фотографирую, сообщаю место.

Его объяснение звучит спокойно, почти обыденно.

— Я нашел. Тут рядом, за деревом, — говорю я и показываю рукой в темноту. Свет от костра едва цепляет массивный ствол.

Он кивает, уходит, возвращается через минуту.

— Вам не страшно? Один. А если духи злые придут? За вами.

Его вопрос висит в воздухе.

— Как придут, так и уйдут, — бросаю я, изображая браваду. Внутри все сжимается.

Мы сидим у костра недолго. Он рассказывает истории. Не просто страшилки. Конкретные. Про шепот из-под земли. Про огоньки, которые заводят в глубь, откуда не возвращаются. Про призраков — не бесплотных теней, а существ, полных ярости и тоски.

Потом он встает. Кости хрустят.

— Мне пора. А ты — в палатку полезай. И не выходи до утра. Если звать будут по имени — не откликайся. Походят, да уйдут. Было приятно поговорить, Роман.

Он отступает на два шага. Тень поглощает его мгновенно, будто его и не было.

Я залезаю внутрь, застегиваюсь. И тут ледяная волна накрывает с головой.

Имя.

Я не называл ему своего имени.

Мурашки бегут по спине, холодные, как иглы. И второе осознание бьет сильнее первого: весь наш разговор шел на русском. Бегло, без акцента.

Мысли путаются, не могут зацепиться. И тогда голос возвращается. Прямо у стенки палатки. Тот же. Спокойный.

— Роман…

Я забываю про его предупреждение. В голове — только вопрос. Я рву молнию и выскакиваю наружу.

— Откуда вы знаете…

Никого нет.

«Показалось», — думает мозг, пытаясь уцепиться за нормальность.

Я опускаюсь на колени, чтобы залезть обратно. И замираю.

Внутри палатки сидит она. Та самая девушка с дерева. Голова склонена набок. Синие губы растягиваются в улыбку. Ее пальцы, почерневшие, медленно протягиваются ко мне.

Я дергаюсь назад, падаю, локоть едва не попадает в угли костра. Существо, которое лишь напоминает девушку, выползает из палатки. Движется не вставая, скребя по земле длинными ногтями. Ползет ко мне.

Ее пальцы почти касаются моей ноги, когда она вдруг отдергивает руку. От огня. Тихий шипящий звук, будто мясо на раскаленной сковороде. Она воет. Звук не человеческий — рвущаяся сталь, смешанная с предсмертным хрипом. Уши закладывает.

И в этом воющем звуке я начинаю их чувствовать. Взгляды. Десятки. Сотни. Они выходят из-за деревьев. Медленно. Не спеша. Люди… и не люди. У одних на шее багровые борозды. У других — отсутствует половина черепа. У третьих — лица синие, как у моей «соседки». Но глаза… глаза у всех одинаковые. Стеклянные. Заполненные темнотой и алым отблеском моих дров. Они смотрят на меня. Не с ненавистью. С голодом.

Я бросаю в костер все, что могу найти. Пламя взмывает вверх, отбрасывая пляшущие тени на круг приближающихся фигур.

Их становится больше. Они окружают меня плотным, молчаливым кольцом. И приходит запах. Не просто тления. Это запах открытых могил, разлагающейся плоти, химии и сладковатой смерти. Он проникает в нос, в рот, в легкие.

Проходит время. Минуты? Часы? Я начинаю чувствовать… желание. Чужое. Липкое. Оно ползет из подсознания. Простой, ясный импульс: Вот дерево. Вот веревка. Покончи с этим. Освободись.

Голоса. Их сотни. Они звучат не снаружи, а внутри головы. Нашептывают. Убеждают.

«Просто шагни. Шагни к нам».

Запах дурманит. Ноги сами несут меня. Я отступаю от костра. Шаг. Еще шаг. Кольцо призраков смыкается.

И в этот момент в голове взрывается другой голос. Громовой. Повелительный.

— Стой!

Я вздрагиваю. Сознание проясняется на долю секунды. Достаточно, чтобы увидеть, как ближайшие тени уже тянут к моим рукам полупрозрачные, холодные пальцы.

И тут — удар. Белый, ослепительный. Будто меня бьет током по всему телу. Глаза закрываются сами.

Я не теряю сознание. Я проваливаюсь в иную темноту. Абсолютную. Здесь нет леса, нет костра. Здесь только я и тени. Они кружат, шепчут, цепляются за края моей куртки, за джинсы. Их прикосновения леденят кожу сквозь ткань. Я иду вперед. Не знаю куда. Просто иду.

Впереди — точка света. Маленькая, как звезда в бездонном колодце. Я двигаюсь к ней. Тени сопротивляются. Они тянут назад, обвивают ноги, пытаются затормозить. Каждый шаг дается с усилием, будто идешь по густому смолистому болоту.

Я почти у цели. Почти. Вытягиваю руку…

Тепло.

Открываю глаза. Я сижу у костра. Голова раскалывается. Рядом, на бревне, сидит он. Тот самый мужчина. Смотрит на меня. В его взгляде — усталость, которой хватило бы на несколько жизней.

— Я же говорил. Почему не послушал?

— Думал, это вы зовете… Хотел спросить…

— Как себя чувствуешь?

— Лучше… Это вы? Вы помогли мне?

Он кивает.

Потом льется поток вопросов. Он отвечает. Спокойно. Неторопливо.

Да, он не живой. Уже давно. Но он и не самоубийца. Много лет назад здесь, в этом лесу, у него остановилось сердце. Просто. Без мистики. А дальше… выбор. Уйти. Или остаться. Он остался. Его миссия — быть маяком. Выводить заблудившихся. Отвлекать озлобленных духов. Создавать помехи их смертельной охоте.

— В тебя никто не вселился тогда, — говорит он. — Повезло.

Записи с камер были бесценны. Призраки, шевелящиеся тени, ауры — все попало в объектив. Но на выходе из леса меня ждал патруль. Я рассказал про тело. Они повели меня на пост. Увидели камеры. Их глаза стали жесткими. Подумали, я маньяк-документалист, коллекционер смерти. Записи изъяли.

Лес Аокигахара пугает. Но не только призраками по ночам. Он опасен днем. Для любого. Он меняет химию мысли. Запах гниющей плоти — не просто смрад. Это яд. Медленный, невидимый. Он пропитывает почву, воздух, кору. Он внушает покой. И вселяет тихую, неотвратимую мысль о конце.

Ты никогда не знаешь, на что наткнешься за поворотом. На цветок. Или на синее, безжизненное лицо, смотрящее на тебя с ветки.

А еще ты никогда не знаешь, кто протянет тебе руку в темноте. Человек. Или тот, кто давно перестал им быть, но еще не забыл, что такое милосердие.

33. Месть убитой женщины

Диплом пылится на полке. Я устраиваюсь на работу и тут же начинаю мечтать о собственном гнезде. Но планы рассыпаются в один вечер за ужином. Папа кладет на стол ключи. Звон металла о дерево отдается у меня в висках.

— Сынок. Ты взрослый. Оставайся тут. Зачем тебе чужой потолок? Мы на дачу уезжаем. Хоть отдохнём на пенсии. А в городе нам всё равно делать нечего.

Мама молча кивает. Ее взгляд — теплая, тяжелая рука на плече. Я соглашаюсь, не думая. Это проще. Здесь меня знают все соседи. Да и район мне нравится.

Наш район — капсула. Здесь нет пьяных криков за углом, нет липкого страха в подъездах. В три ночи можно выйти, сесть на лавочку и курить, глядя на спящие окна. Чувство безопасности — плотный, мягкий кокон. Я живу не в том мире, где новости кричат об ужасе. Я — в скорлупе.

На выходных помогаю родителям грузить вещи в дачный микроавтобус. Возвращаюсь в воскресенье, в пустую квартиру. Перекусываю оставленными пирожками, иду в магазин. Возвращаюсь — и натыкаюсь на соседа Игоря в дверях.

— Уже приехал? Думал, в понедельник вернешься.

— В понедельник надо быть уже на работе, — отвечаю я, проскальзывая в подъезд. Говорить нет сил. Я слишком устал.

Раскладываю продукты в ярко горящем холодильнике, падаю перед телевизором. Сон накрывает с головой, как черная вода.

Стук будит меня. Глухой, раскатистый удар где-то внизу. Я замираю.

Стук повторяется.

Я сползаю с кровати. Пол ледяной под босыми ступнями. Подхожу к двери, прикладываю ухо к деревянной панели. И слышу.

Плач. Едва уловимый, ползущий по бетонной шахте лестницы с первого этажа. Чей-то сдавленный, безнадежный стон.

«Кому-то плохо», — мелькает мысль. Инстинкт толкает вперед. Я открываю дверь. На площадке темно. Свет лампочки на третьем этаже не добивает донизу. Внизу — слепая, черная пасть.

Я спускаюсь. Воздух густеет, становится спертым. Включаю фонарик на телефоне. Луч дрожит, выхватывая из мрака обшарпанные стены, паутину в углах.

На площадке первого этажа стоит женщина. Спиной ко мне. Плечи вздрагивают от рыданий.

— С вами все в порядке? — мой голос звучит неуверенно.

Плач обрывается. Резкая, неестественная тишина.

Она поворачивается.

Мой фонарик выхватывает лицо. Но это не лицо, а маска из запекшейся крови, под которой блестят два уголька. Совершенно черные, без белка, глаза.

Я отшатываюсь. Руки дрожат, пальцы скользят по экрану — «скорая», надо вызвать скорую.

И тут она бросается на меня. Не бежит — стремительно скользит, как падающая тень. Я спотыкаюсь о ступеньку, падаю на спину. Воздух вырывается из легких. Ее холодное, костлявое тело наваливается сверху. Я в ужасе отталкиваю её ногой.

Карабкаюсь вверх по лестнице, царапая ладонями бетон. Она хватает меня за лодыжку.

Ее хватка — обруч изо льда. Сжимает так, что кости трещат. Я пытаюсь кричать — и не могу. Горло сжато невидимой петлей. Только сиплый выдох.

Она тянет меня вниз. Я бьюсь о ступени ребрами, головой. Моя сила — ничто против её. Я словно тряпичная кукла.

Фонарик! Он валяется рядом, луч бьет в потолок. Я хватаю телефон, тычу ослепительным светом ей в лицо.

Раздается шипение, как от раскаленного железа, опущенного в воду. Ее хватка ослабевает на секунду.

Мне достаточно этого времени. Я вырываюсь. Вскакиваю и бегу вверх, не чувствуя ног. Заскакиваю в квартиру, захлопываю дверь, и прижимаюсь к ней спиной.

Тут же раздаются удары. Бум. Бум. Бум. Дверь трещит по швам.

Я замираю, ожидая, что она рухнет внутрь.

Стуки прекращаются.

Поворачиваюсь и смотрю в глазок. Вижу искаженное рыбьим глазом лицо. Она стоит. Медленно раскачивается из стороны в сторону.

Полиция приезжает через двадцать минут. Двое, уставшие, с пустыми глазами.

— Женщина? Где? — один светит фонариком по пустому подъезду. — Выпили, что ли?

Они не видят следов на моей лодыжке — сине-багрового отпечатка пальцев. Не верят. Смеются устало, выписывают штраф за ложный вызов.

Утром я встречаю Игоря.

— О, привет. Чуть не забыл, — говорит он, закуривая. — У нас тут в субботу тело женщины нашли. Полиция сказала — передоз. Эти наркоманы теперь и до нас добрались. Будь осторожен.

Я молча киваю. Иду на работу. В голове стучит одна мысль: «Неужели вчера я видел ту самую умершую женщину».

Ночь. Я не сплю. Лежу и смотрю в потолок.

Сначала — скрежет. Длинный, нудный, будто гвоздем по металлу. Потом — плач.

— Впусти… — голос за дверью хриплый, мокрый от слез. — Помоги… пожалуйста…

Он звучит так реалистично. Так безнадежно, что хочется встать и открыть дверь. Но я вспоминаю ледяную хватку. Нечеловеческую силу.

Я включаю новости на ноутбуке. Мелькает сюжет. «Молодая женщина найдена мертвой в подъезде на проспекте… Предположительно, падение с лестницы под воздействием препаратов…»

На экране — ее лицо. Только без крови. Живое. Улыбающееся.

Призрак погибшей не уходит. Каждую ночь она возле моей двери. Скрежет. Плач. Шепот. Неделя без сна превращает реальность в мутную пленку. Работа уплывает из рук. Начальник говорит:

«Возьми отпуск. Приди в себя».

Я сбегаю к родителям на дачу. Дышу сосновым воздухом. Пью горячий чай. Первую ночь сплю как убитый.

Вторую ночь просыпаюсь от чувства, что на меня смотрят.

За стеклом, в кромешной деревенской тьме, — лицо. Запекшаяся кровь. Черные, пустые глаза. Она смотрит на меня. И в этом взгляде — не мольба. Бесконечная, тихая ярость.

Она нашла меня.

***

— Вы верите в то, что он рассказывает? — пожилая женщина в белом халате поправляет очки.

Ее коллега, врач помоложе, смотрит в монитор с историей болезни.

— Верить? Нет. Но что-то здесь есть. Больше года терапии — и ноль. А эти синяки на его теле… Отпечатки пальцев. Кто-то же их оставляет. Или он сам. Но как?

В корзине с вещами пациентов, стоят кроссовки. На пористой белой подошве — едва заметные, въевшиеся пятна крови. Её крови.

Он не был на даче в ту субботу. Он прятался после того, что сделал.

Незнакомка из клуба, случайная связь, шантаж… Панический, яростный толчок в темноте подъезда. Глухой удар о ступени. Тишина.

Он испачкался, когда проверял пульс.

Теперь его родители, седые и сломанные, каждое воскресенье привозят ему пироги. Гладят по руке. Верят в его болезнь. Верят, что их мальчик — жертва.

Он лежит на койке, глядит в потолок и вслушивается в тишину. Ждет ночи. Ждет, когда сквозь сон больничных снотворных к нему пробьется знакомый шепот. Когда на его руке проступят свежие, синие отпечатки ледяных пальцев.

Единственная, кто знает правду. Единственная, кто никогда его не оставит.

Она смотрит из каждого темного угла на своего убийцу.

34. Сторож на кладбище

Старое кладбище на окраине города. Власти давно закрыли его, но ограда чиста, дорожки посыпаны гравием. За этим следит сторож Виктор. Каждую ночь он приходит сюда. Сидит в сторожке, пьет крепкий чай. Совершает обход. Выслеживает злоумышленников. Тех, кто нарушает хрупкий покой.

***

Кладбище закрыли три года назад. Прежнего сторожа уволили. Считали, что присмотр больше не нужен. Потом на кладбище стали находить могилы-самозванцы. Свежие холмики без крестов, без имен. Мэр, Сергей Анатольевич, распорядился нанять человека. Откликнулся Виктор. Его жена Люся, умоляла не лезть в это гиблое место. Но он не послушал. Так сорокапятилетний мужчина, пахнущий дешевым табаком и безнадегой, нашел работу.

***

За три года ему приходилось гонять сектантов со свечами и наркоманов с пустыми взглядами. Много чего было. А потом звонит мэр.

Голос в трубке спокойный, расслабленный.

— Виктор. Беспокоит Сергей Анатольевич. Завтра вечером приедут люди. Впусти. Ни о чем не спрашивай. Сиди в сторожке, не высовывайся. Когда закончат — проводишь к воротам. Ни слова. Никому. Иначе...

— Понял, — хрипит Виктор.

На следующую ночь в железные ворота бьют кулаком. Он выходит, отпирает тяжелый замок. Во двор въезжает черный внедорожник с затонированными стеклами. Виктор, как и велели, возвращается в сторожку.

Четыре часа он слушает, как за стенами шуршит гравий, хлопают дверцы. Потом стук в его дверь.

Он открывает и видит двоих мужчин. Кожаные куртки, пустые лица. Один, со шрамом над бровью, говорит:

— Ты ничего не видел. Держи.

Мужик протягивает черный конверт и они уходят.

Виктор запирает ворота, возвращается. Вскрывает конверт. Дыхание перехватывает. Десять тысяч рублей.

«Повезло же устроиться», — думает он. Не задавая вопросов. Не думая о том, что или кого они закопали на кладбище.

***

Через месяц — снова звонок. Та же машина. Та же процедура. Только в конце мужчина со шрамом задерживается.

— Хочешь больше?

— А что делать? — спрашивает Виктор.

— Закапывать тела. Не бойся, это не криминал. Это друзья нашего мэра.

— Если мэр в курсе… — Виктор берет конверт. — Я согласен.

«С Люсей на море съездим», — мечтает он, засыпая под скрип старых деревьев.

***

Еще через месяц звонок. Голос в трубке теперь знакомый — мужчина со шрамом.

— Приезжаем к десяти. Приготовь яму. Не глубокую, метр.

— Понял.

Виктор переодевается в рабочее, берет лопату. Лезвие вгрызается в землю с хрустом. Он копает, вспоминая шум прибоя, который слышал только по телевизору. Предвкушение жжет изнутри.

Яма готова. У ворот уже ждет машина. Он впускает ее. Из багажника двое выгружают длинный, плотно закрученный в брезент сверток. Помогают завалить на старую тележку.

— Дальше сам.

Мужчина сует ему конверт и они уезжают.

Виктор катит телегу по узкой аллее. Ночь густая, чернильная. Фонарь выхватывает из тьмы кресты, ангелов, покосившиеся ограды.

У ямы он пытается поднять тело. Корячит его, из-за чего брезент сползает с головы. Виктор видит открытые глаза и шарахается в сторону. Труп соскальзывает и падает в яму лицом вниз.

«Черт», — бормочет Виктор.

Идет за ручным фонарем.

«Не по-человечески это — хоронить лицом в землю».

Спускается в яму. Луч света выхватывает на затылке темное, липкое пятно. Свежая кровь.

«Голову пробили. Что-то нечисто тут…»

Он вспоминает про конверт. Достает. В нём больше ста тысяч.

Деньги жгут карман. Он отводит глаза. Концентрируется на работе.

Нужно перевернуть тело. Внезапно налетает ветер. Деревья стонут, как живые. Становится жутко. Виктор мысленно повторяет: «Море… Солнце… Песок…»

Рывком переворачивает тело.

В свете фонаря на него смотрят широко открытые стеклянные глаза. Мертвые и мокрые. Виктор дергается, ударяясь спиной о земляную стену.

«До инфаркта доведет», — бормочет он и цепляется за край могилы, чтобы вылезти.

Отталкивается. Не выходит. Нога зажата между телом и стеной. Высвобождает ее. Пробует снова.

И тут чувствует на щиколотке, цепкое прикосновение.

Волосы шевелятся на затылке. Он опускает фонарь.

Бледная рука мертвеца сжимает его ногу. Глаза по-прежнему смотрят. Прямо в душу.

— Отцепись!

Виктор бьет каблуком по пальцам. Кость хрустит. Хватка ослабевает, но рука снова тянется к нему.

Труп шевелится.

Паника вспыхивает в груди белым огнем. С криком Виктор выпрыгивает из ямы, падает на мокрую землю. Светит вниз.

Мертвец медленно, со скрипом суставов, приподнимается на локтях. Его голова поворачивается. Взгляд находит Виктора.

Сторож бежит. Ноги подкашиваются. Он вбегает в сторожку, хлопает дверью, задвигает тяжелый засов. Подпирает спинкой стула.

Тишина.

Затем — стук. Сначала тихий, будто костяшками пальцев. Потом сильнее. Настойчивее.

С той стороны доносится хрип. Влажный, булькающий.

Виктор прижимается к стене возле окна. Не дышит.

Стук стихает.

И тут — оглушительный звон! Окно разлетается вдребезги. Через раму, усыпанную осколками, заглядывает бледное лицо. Те самые глаза.

Виктор отползает к кровати на четвереньках.

Мертвец пытается влезть внутрь. Не может — плечи слишком широкие. Он издает звук, похожий на скрежет камней, и отступает в темноту.

Снова тишина, но длится она не долго.

Раздается новый звук — глухой, рубящий удар в дверь. Щепки летят внутрь.

Доска трескается пополам.

Виктор хватает телефон. Набирает номер полиции. Глаза прикованы к двери, которая вот-вот разлетится.

— Кладбище… — кричит он адрес в трубку. — Быстрее! Он меня убьет!

Вторая доска отлетает. В щели показывается лезвие топора, в пятнах ржавчины и чего-то темного.

Виктор бросается к окну. Вышибает остатки стекла тряпкой. Пытается протиснуться. Он худой. Проходит туловище, плечи… Застревает. Штанина цепляется за гвоздь.

Сзади — тяжелые шаги.

Виктор оглядывается.

Мертвец стоит посреди сторожки. Топор свисает из его руки. Он делает шаг. Еще один.

Последним отчаянным рывком Виктор рвет ткань. Падает на землю снаружи. Боль пронзает ногу — режущая, невыносимая. Он смотрит вниз.

Ниже колена — пустота. Только темный, хлещущий фонтан.

Кричит.

Доползает до ворот. Судорожно шарит по карманам — ключей нет. Они остались там, внутри.

Сзади скрипит дверь сторожки.

На порог выходит мертвец. Топор в одной руке. В другой… Он что-то держит. Что-то знакомое, в поношенном ботинке.

Он идет. Не спеша. Тяжело ступая.

Виктор кричит в ночь. Кричит до хрипоты. Окна ближайших домов темные и слепые.

Мертвец приближается. Останавливается перед ним. Поднимает топор. Лезвие застывает в высшей точке, отражая луну.

Виктор зажмуривается. Шепчет молитву, которую не вспоминал с детства.

И в этот миг…

Рев сирены! Резкий свет фар прорезает тьму, заливает аллею, фигуру мертвеца, окровавленного сторожа.

Виктор открывает глаза.

Мертвец медленно поворачивает голову к свету. Отступает. Шаг. Еще. Потом разворачивается и уходит вглубь кладбища, растворяется в тени.

***

Виктора нашли без ноги, в луже крови. Доставили в больницу. Там, под капельницей и пристальным взглядом следователя, он выложил все. Про мэра. Про ночные визиты. Про конверты.

Мэра взяли быстро. Оказалось, он избавлялся от неугодных. Бизнес-партнеры, свидетели, назойливые журналисты. Кладбище было идеальной братской могилой.

Виктора, как соучастника, после выписки отправили в тюрьму. Там он поседел за одну ночь.

Он часто смотрит в маленькое решетчатое окно камеры. И думает об одном. О чем не сказал следователям, потому что ему бы не поверили.

Он думает о том, как пахла земля в той яме. О ледяных пальцах на своей коже. О глазах, в которых не было ничего живого.

И о том, что тот мертвец, в последнюю секунду, подняв топор… так и не нанес удар.

Это и осталось его главной загадкой. Тихой, леденящей душу. Которая будит его по ночам, даже здесь, за толстыми стенами, где, казалось бы, нечему больше шевелиться.

35. Трупы в морге ожили

Я не выбирал медицину. Родители настояли, чтобы я поступил. Помогать людям — благородно. Зарплаты? Об этом я тогда не думал. Мысли о деньгах пришли позже, когда я начал работать врачом в единственной больнице нашего городка.

Городком его можно было назвать с натяжкой. Маленькие улочки, пара домов выше двух этажей, да бесконечная тишина, прерываемая разве что скрипом колодезного журавля. Больница была одна. Её коридоры вечно были полны бабушками с вечными, но несерьёзными хворями. Я планировал отсюда уехать, конечно. Набраться опыта и — в большой город, к большим зарплатам. Но городок приготовил для меня последнее испытание. Такое, что я чуть не умер со страху.

Через полгода в средней школе случился пожар. Замыкание проводки, говорят. Погибло больше десяти детей. Город погрузился в тихий, беспомощный ужас. А наш морг — переполнился. Тела некуда было девать. Их уложили прямо на кафельный пол холодного коридора, вплотную к сторожке охранника. Тот ворчал, но что поделать. Без заключения о смерти тела не отдать. Даже если причина ясна. Даже если родители стоят за дверью, и слышно, как они плачут.

Этот день выжег нас дотла. Мы метались, как тени, забывая об отдыхе. Главные врачи благоразумно исчезли, оставив груз бумаг и боли на нас. К ночи я остался один — дежурить. Моя задача была проста: наблюдать за пациентами. Тишина после бури казалась густой, почти осязаемой.

В три ночи я налил себе кофе. И тут из коридора, ведущего в подвал — туда, где был морг — донёсся крик. Нечеловеческий, полный ужаса. Я едва не уронил кружку. В ту же секунду зазвонил телефон.

Голос в трубке был паническим:

— Помогите… Они повсюду. Они ломают дверь…

— Кто? Что случилось? — спросил я, но в ответ — лишь короткие всхлипы и гулкое молчание.

Я бросил трубку. Залпом допил кофе и пошёл. Попасть в морг из больницы было нельзя — отдельный вход с улицы. Ночь была беззвёздной, чёрной. Фонарь у входа морга мигал, отбрасывая пляшущие тени.

Дверь была заперта. Я позвонил в звонок — тишина. Достал свой ключ (у каждого врача он был), щёлкнул замком.

Холод ударил в лицо. Воздух пах смертью и… гарью. Сторожка справа. Через стекло я увидел его: он лежал на полу, глаза закатились. Нашатырь заставил его судорожно вздохнуть. Он открыл глаза, увидел меня — и в них был только животный страх. Он вскочил, схватил свою потрёпанную сумку и бросился к выходу. На пороге обернулся. Его шёпот прозвучал громче любого крика:

— Уходи. Пока они за тобой не пришли.

Он растворился в ночи. Я позвонил главврачу. Тот выслушал меня с усталой безучастностью.

— Найдём нового. Ничего страшного, — был вердикт.

Я вернулся в ординаторскую. Только под струёй ледяной воды заметил на своих руках чёрные разводы. Сажа. Едкая, как пепел. Но откуда? Я не касался тел. Лишь дверной ручки в морге…

Утром я пошёл домой. Принял душ и завалился спать. Проснулся после обеда. Приготовил поесть и сел возле телевизора. Так и просидел за просмотром сериала, пока не зазвонил телефон.

Главврач.

— Нового сторожа не нашли. Придётся тебе подежурить. Всего одну ночь.

Я хотел было отказаться, но он меня опередил:

— Двойная ставка.

Молчание с моей стороны он принял за согласие. Что мне было терять? Спать можно и в сторожке.

Ночь опустилась на город беззвёздная. Я устроился в кресле сторожа, включил на телефоне сериал, изредка поглядывая на мониторы с камерами. На них лежали рядки чёрных мешков. Всё было тихо.

Шея затекла. Я потянулся, повернул голову — и мир остановился.

В открытой двери сторожки стояла девочка. Её платье обуглилось и прилипло к телу. Волосы сплавились в чёрную корку. А лицо… лицо было почти целым, если не считать глаз. Пустых, выжженных, как угли в потухшем костре. Она смотрела на меня.

«Галлюцинация. Усталость», — пронеслась мысль.

Я медленно поднялся, сделал шаг к ней — не веря, надеясь на ошибку, на кошмар. Воздух стал густым от смрада горелого мяса и волос. Она не двигалась. Только смотрела своей слепой, всевидящей пустотой.

И тогда послышался стук. Тихий, словно угольки падают на стекло. Я обернулся к окну.

Они стояли там. Все. Фигурки, искажённые огнём, сплавленные в ужасные силуэты. Одни — просто чёрные, обгоревшие остовы. Другие — с участками розовой, страшной кожи. Они смотрели на меня. Молча. Терпеливо.

Я отшатнулся, телефон выскользнул из влажных пальцев и разбился о пол. Звон стекла прозвучал как выстрел и я вздрогнул. Проснулся сидя в кресле.

— Приснится же, — сказал я себе, глядя на выпавший из руки телефон.

Поднимая его, я увидел: дверь в морг была распахнута. Пришлось идти и закрывать. Я подошёл, захлопнул дверь, и повернул ключ.

Вернувшись к мониторам, я выпил стаканчик кофе. Посмотрел на камеры. На одном из мешков, том самом, что лежал ближе всех ко мне, зияла расстёгнутая молния.

Так нельзя. Нужно закрыть. Иначе запах разлетится по всем помещениям.

Я подошёл к мешку. Рука потянулась к молнии. Осталось сцепить пару зубцов…

Из чёрной глубины метнулась хватка. Обугленные пальцы, горячие, как тлеющие угли, впились мне в запястье. Боль была острой и живой. Я вскрикнул, дёрнулся. Раздался сухой щелчок, и пальцы — три маленьких, чёрных, обгорелых пальца — остались висеть на моей коже, а потом отвалились, отскакивая по кафелю, как камешки.

Из мешка поднялась голова. Волосы не горели — они тлели, издавая едва слышный шипящий звук. Пустые глазницы уставились прямо на меня. В них не было злобы. Только бесконечный, немой вопрос.

Я не помню, как бежал. Ноги несли сами, сердце колотилось о рёбра. Я ворвался в сторожку, захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Дыхание свистело.

И тогда начался стук. Не в дверь. В окно. Тихое, настойчивое тук-тук-тук, будто костяшками. Я поднял голову. Они были там. Все. Их лица, искажённые пламенем, прижимались к стеклу, расплющивая обгоревшую плоть. Они смотрели на меня.

Я просидел так до самого утра, не шевелясь, не дыша, пока первые лучи солнца не растопили ночной кошмар на стекле. Никого не было. Только ряды чёрных немых мешков на мониторах.

В тот же день я подал заявление об увольнении. Не объясняя причин. Главврач пожал плечами. Через неделю я уехал в большой город, нашёл работу в современной клинике. Той, где морг находится отдельно.

Но иногда, особенно в три часа ночи, когда усталость давит на виски, мне кажется, я чувствую в воздухе слабый запах гари. И я мою руки. Долго и тщательно. Хотя знаю, что сажу, въевшуюся под кожу, уже не смыть. Она останется со мной. Навсегда.

36. Призрак помог мальчику

День выдался морозным и безветренным, словно город застыл в стеклянной ловушке. Витя сидел у окна, переводя взгляд с учебника по математике на белую пелену во дворе. Снег выпал ночью, обильный и пушистый, превратив серый ноябрьский пейзаж в нечто чистое и временное.

— Вить! Иди гулять! — донёсся снизу знакомый голос.

Мальчик выглянул и увидел Женю и Костю, машущих руками. Они стояли в сугробах по колено, лица раскраснелись от холода, изо рта вырывались клубы пара. Витя колебался. Уроки не были сделаны, мама велела ему не уходить на улицу. Ждать её с работы дома. Но зов друзей, особенно в такой день, имел особую, почти физическую силу.

— Сейчас! — крикнул он в окно и, наскоро одевшись, выскочил на улицу.

Холод ударил по щекам, снег скрипел под ботинками. Друзья, увидев его, оживились.

— Ну наконец-то! Думали, опять с учебниками сидеть будешь, — хлопнул его по плечу Женя, самый рослый и решительный из троицы.

— Куда идем? — спросил Витя, закапываясь глубже в воротник куртки.

Костя, худощавый и всегда полный идей, улыбнулся:

— На заброшку. Хотим на верх забраться, посмотреть на город.

«Заброшкой» они называли полуразрушенное четырехэтажное здание на окраине района, бывшее общежитие какого-то забытого завода. Место было окружено ореолом легенд и строгих родительских запретов.

Витя почувствовал легкую дрожь, не от холода.

— Туда? Там же опасно. И мама…

— Ой, брось, «мама»! — перебил Женя. — Ты что, маленький? Все ходят. Там вообще круто.

Спорить было бесполезно. Дорога заняла около двадцати минут. Здание предстало перед ними мрачным и молчаливым. Окна, лишенные стекол, смотрели на мир черными провалами. Кирпичные стены потемнели от времени и влаги, с одной стороны зияла огромная трещина. Снег скрывал груды битого кирпича и мусора, придавая руине обманчиво-мирный вид.

Женя и Костя, не раздумывая, протиснулись в полузаваленный вход. Витя сделал глубокий вдох и последовал за ними, проваливаясь по колено в снежный нанос в проеме.

Лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь дыры в перекрытиях, освещали летающую в воздухе взвесь. Под ногами хрустел битый шифер и стекло. Первый этаж был почти целиком завален обломками, и друзья сразу же стали искать лестницу.

— Вот она! — крикнул Костя, указывая на бетонный пролет, лишенный перил.

Они полезли вверх. Шаги гулко отдавались в пустоте. На втором этаже было немного просторнее: длинные коридоры с зияющими дверными проемами, обрывки обоев, клочьями свисавшие со стен. Ничего интересного, только хлам — ржавые банки, обгоревшие доски, груды тряпья.

— Скукота, — констатировал Женя. — Наверх!

Третий этаж был похож на второй, только казался выше и пустыннее. А вот подъем на четвертый, последний, заставил сердце Вити забиться чаще. Лестница здесь была повреждена сильнее, некоторые ступени отсутствовали вовсе, приходилось перебираться, цепляясь за выступы. Но наконец они вышли на плоскую крышу, вернее, на то, что от нее осталось — открытую бетонную плиту, окаймленную низким, местами разрушенным парапетом.

И город открылся перед ними, как на ладони.

С высоты четырех этажей их маленький мир преобразился. Крыши домов утопали в белых шапках, трубы дымились, машины ползли по расчищенным улицам, словно игрушечные. Было тихо, безветренно и невероятно красиво. Они стояли молча, пораженные открывшейся панорамой. Даже Витя на время забыл о тревоге.

— Красиво, да? — тихо сказал Костя.

— Ага, — кивнул Витя.

И тогда Женя, не отрывая взгляда от горизонта, начал говорить. Голос его стал ниже, нарочито таинственным.

— Красиво-то красиво… Только место это нехорошее. Вы же не знали?

— Что? — обернулся к нему Костя.

— В прошлом году, — продолжал Женя, — прямо здесь, на этом этаже, нашли мужика. Мертвого. Говорят, висел он тут. Долго, пока его не спустили.

Витю бросило в холод. Он посмотрел под ноги, на грязный, запорошенный снегом бетон.

— Бред, — неуверенно буркнул Костя, но сам оглянулся через плечо.

— Не бред. Мой двоюродный брат в полиции работает, он рассказывал. Мужик какой-то несчастный. И теперь, — Женя понизил голос до шепота, — его призрак тут вечно торчит. Говорят, если поздно вечером сюда прийти, можно увидеть, как он стоит у края и смотрит вниз.

Наступила тишина, нарушаемая только далеким гулом города. Прежде безобидный вид с высоты теперь казался зловещим.

— Да ладно тебе страшилки рассказывать, — отмахнулся Костя, но в его голосе слышалась заинтересованность. — Если это правда, давайте проверим?

— Как? — спросил Витя, и ему сразу же захотелось отозвать этот вопрос.

Костя порылся в кармане и с торжествующим видом достал коробок спичек.

— Останемся до темноты. Посмотрим, правда или нет. А чтобы не замерзнуть, разведем костерок, погреемся.

Идея была безумной. Но подростковый азарт, смешанный со страхом, — гремучая смесь. Женя, видимо, не ожидавший, что его история приведет к такому развитию, сначала замялся, но потом, не желая ударить в грязь лицом, согласился.

— Вить, давай поищём дров, — сказал он, указывая на валявшиеся по углам крыши обломки досок и старую мебель.

Витя хотел отказаться. Хотел сказать, что это глупо и опасно, что пора домой. Но слова застряли в горле. Он молча принялся помогать Жене сносить в кучу относительно сухие палки и щепки. Костя, тем временем, озабоченно осматривал место для костра, в итоге выбрав защищенный от взглядов с улицы угол у полуразрушенной кирпичной стены.

Когда небольшая пирамида из хлама была готова, Костя чиркнул спичкой. Она потухла. Вторая вспыхнула и донесла огонь до бумажной обертки, которую он предусмотрительно подсунул под дрова. Сначала задымилось, потом затрещало, и наконец, вырвался робкий, но живой огонь. Они присели на корточки, протянули к теплу окоченевшие руки. Оранжевый свет затанцевал на их лицах, отбрасывая причудливые тени на голые стены.

И тут Витя не выдержал. Чувство, сильнее страха перед призраками, поднялось в нем — страх перед маминым разочарованием, перед скандалом, перед звонками и поисками.

— Я… я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора. Мама волноваться будет.

Женя и Костя посмотрели на него, и в их глазах мелькнуло нечто, что ранило Виту больнее любого насмешливого слова — чистое, неподдельное презрение.

— Серьезно? — фыркнул Костя. — Из-за мамы?

— Трусишка, — беззлобно, но отчетливо произнес Женя. — Боишься темноты или мамкиной юбки?

Слова, простые и грубые, попали точно в цель. Они звучали обидно, унизительно. Витя чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он ненавидел себя в этот момент — за свою осторожность, за послушание, которое теперь казалось слабостью.

— Ладно, — тихо сказал он, снова опускаясь на корточки. — Остаюсь.

Женя одобрительно хлопнул его по спине. Костер трещал. Солнце, огромное и багровое, начало медленно сползать за линию крыш. Длинные синие тени поползли по снежным полям города. Красота сменилась тревожной, настороженной тишиной. Они перестали разговаривать, прислушиваясь к каждому шороху.

И вдруг позади них, в темноте уже захваченного вечером угла, с громким, сухим щелчком упала палка. Звук был негромким, но в напряженной тишине он прозвучал как выстрел.

Трое друзей вскрикнули в унисон — коротко, по-звериному. Разум отключился, остался лишь древний, животный страх. Они рванулись с места к лестнице, сбиваясь в кучу, толкая друг друга в спины.

Женя, самый сильный, вырвался вперед первым, исчезнув в черном провале лестничного марша. Костя, отчаянно отталкиваясь, рванул за ним. В панике он толкнул Витю, который задержался на долю секунды, оглядываясь на источник звука.

Толчок был сильным, не рассчитанным. Витя, пытаясь удержать равновесие, запутался в собственных ногах. Он почувствовал, как скользкая подошва его ботинка теряет сцепление с обледенелым бетоном. Мир опрокинулся. Он полетел к разрушенному парапету на краю крыши. Короткий, леденящий душу крик вырвался из его глотки сам по себе.

Он видел снег внизу. Видел далекие огоньки окон. Чувствовал леденящий ветер в лицо. И кричал так, как никогда в жизни не кричал.

И вдруг крик друзей, уже спусстившихсся вниз по лестнице, стал громче. В их голосах был не просто испуг, а настоящий ужас, граничащий с помешательством.

Витя не сразу понял, почему падение остановилось. Он замер, вися в пустоте, ощущая только жгучую боль в лодыжке, которую что-то — кто-то — сжало железной хваткой. Он повис вниз головой, раскачиваясь над четырехэтажной пропастью. Медленно, с трудом повернув голову, он увидел.

Руку. Бледную, почти прозрачную на фоне темнеющего неба, но твердую и реальную. Она держала его за ногу. И мужчину, который стоял на самом краю обрыва, наклонившись, и тянул его, с нечеловеческой силой затягивая обратно на этаж.

Витя ощутил под собой твердый бетон, холодный и шершавый. Он лежал на спине, задыхаясь, глотая воздух, и смотрел вверх. На мужчину, который спас его.

Тот стоял, слегка наклонившись, и смотрел на него большими, очень усталыми глазами. Он был одет странно не по погоде — в легкую ветровку, потрепанные джинсы и кеды. Лицо обычное, немолодое, с глубокими морщинами у рта и серыми тенями под глазами. Но на шее, отчетливо видимый даже в сгущающихся сумерках, был синий, похожий на веревочную петлю, след.

— Кто вы? — прошептал Витя, отползая на локтях. Страх никуда не делся, но его затмило ошеломление.

Мужчина выпрямился. Он не выглядел угрожающим. Скорее, бесконечно печальным.

— Я призрак, — просто сказал он. Голос был тихим, хрипловатым.

Витя, к собственному удивлению, не испугался этих слов.

— Вы… не похожи на призрака. Вы как обычный человек.

Мужчина слабо улыбнулся, и в этой улыбке была бездна тоски.

— Призраки на вид как обычные люди. Просто… застрявшие. Мы не отличаемся. Разве что отметинами. — Он слегка коснулся пальцами синего следа на своей шее. — И видеть нас живые могут только в одном случае: когда очень сильно напуганы. Когда разум отступает, а на его место приходит ужас. В другом состоянии… вы смотрите сквозь нас. Мы — часть пейзажа, сквозняк в пустой комнате, шепот в трубах. Вам просто не приходит в голову, что это может быть кто-то.

Витя медленно поднялся, не сводя глаз со спасителя.

— Что с вами случилось? Почему вы здесь?

Призрак отвернулся, посмотрел на темнеющий город, в котором зажигались один за другим огни.

— Однажды я все потерял, — начал он тихо, будто рассказывал самому себе. — Жена ушла, сказав, что я пустое место. На работе сказали, что я больше не нужен. Друзья… куда-то разбежались. И я, такой слабый, такой безвольный, решил, что это конец. Что больше нет сил и смысла. Пришел сюда, в тот день, когда шел первый снег…

Он замолчал. Витя не дышал, слушая.

— И теперь я здесь. Потому что так нельзя. Потому что тело — это дар, а я его… выбросил. Согрешил против него. И мое наказание — стоять и смотреть. Смотреть, как жизнь идет дальше. Как у тех, у кого проблемы побольше моих, находятся силы вставать каждое утро. Как дети смеются во дворе. Как старики медленно идут, держась за руки. Как свет зажигается в окнах, где люди ссорятся, мирятся, готовят ужин, просто живут. Я все это вижу. И каждый день плачу. От зависти? Нет. От стыда. От понимания, какой дурью была моя слабость.

Он повернулся к Вите, и в его глазах горела какая-то странная, бережная серьезность.

— Ты больше не приходи сюда. Никогда. Потому что следующий раз я могу не успеть. Или просто не быть здесь. И тогда ты упадешь. И твоя мама… твой папа… они будут плакать. Не один день, не один год. Они будут плакать всю оставшуюся жизнь. Такой холод поселится в их доме, от которого никогда не согреться. Ты понимаешь?

Витя кивнул, не в силах вымолвить ни слова. По его щекам текли слезы, но он их не замечал.

Призрак начал меняться. Его очертания стали терять четкость, расплываться, как картинка в старом телевизоре.

— Ты успокоился, — произнес он, и голос его звучал уже откуда-то из воздуха, из самого морозного ветерка. — Страх уходит, и со страхом — твое видение. Я исчезаю для тебя. А теперь иди. Иди домой. Цени свою жизнь, мальчик. Она только начинается. И в ней будет все: и радость, и боль, и потери, и находки. Все. И это — самое большое чудо.

Он исчез. На том месте, где он стоял, лежала только тень от кирпичной стены да легкое марево над потухающими углями костра.

Витя стоял еще несколько минут, дрожа всем телом. Потом он развернулся и, не оглядываясь, почти бегом бросился к лестнице. Он не думал о Жене и Косте, не думал о том, что скажет маме. Он думал только о теплом свете в окне их кухни, о маминых руках, о папином голосе. О простом, таком хрупком и такому прочном чуде — возможности дышать, чувствовать холод, видеть звезды, которые теперь одна за другой зажигались над городом.

Он бежал по темным улицам, и снег под его ногами скрипел уже не угрожающе, а по-домашнему, по-новогоднему. Он бежал к своему дому, к своей жизни, которая, как оказалось, была бесценным сокровищем. А сзади, на заброшенной крыше, в полной темноте, у самого края, стояла одинокая, почти невидимая тень. И смотрела на огни города. И плакала. Тихими, невидными никому слезами, которые замерзали в ледяном воздухе и падали вниз, как алмазная пыль.

37. Призрачное такси

Сумерки сгущались над трассой, когда я зашагал в сторону города. Добраться было необходимо любой ценой: завтрашний рабочий день я пропустить не мог. Начальник меня недолюбливал и ждал лишь повода для увольнения. Терпеть его скверный характер я был готов ради одной вещи — высокой зарплаты.

Всё пошло не так ещё днём. Я приехал в деревню к родителям, всё было хорошо. Но к вечеру, когда собрался назад, машина — недавно купленная японская иномарка — отказалась заводиться. Целый час я копался под капотом, но моего годового опыта вождения и поверхностных знаний не хватило.

Отец, всю жизнь возившийся только с «Жигулями», лишь разводил руками. Обойти деревню в поисках помощи тоже не вышло — ни один из местных мужиков не согласился ехать в город под вечер. Связь, как назло, пропала, и до такси не дозвониться. Родители уговаривали остаться, но я, отчаянно надеясь на попутку, решил идти пешком. Город был всего в тридцати километрах.

Попрощался и двинулся в путь: сначала по пыльной деревенской дороге, потом вышел на трассу. Шёл не спеша, берег силы. Машин было мало. Первая — мощный джип — пронеслась мимо, не сбавив хода. Вторая и третья — тоже. Когда мимо проехал уже десятый автомобиль, в душе поселилась тягучая, липкая досада. Достал наушники, включил музыку. Звук немного приглушил раздражение, но не растущую в спине холодную иглу беспокойства.

Стемнело быстро и неожиданно. Пришлось включить фонарик, который дали родители. Пятно света прыгало по асфальту, и иногда, против воли, я направлял его в сторону леса, нависавшего над обочиной чёрной стеной. Свет выхватывал во тьме пару горящих точек — наверное, глаза какого-то зверя. Я заставлял себя думать, что это лиса или заяц, а не что-то большее.

По асфальту скользнули жёлтые блики. Я обернулся, замер с поднятой рукой. Машина приближалась медленно, и в её свете проступил оранжевый корпус с шашечками и надписью «TAXI».

Она проехала мимо метров на десять, свернула на обочину и остановилась . Я бросился к ней, едва переводя дух. В салоне зажёгся свет, и я увидел за рулём пожилого мужчину. Он молча оценил меня взглядом.

— Куда путь держишь?

— В город. Подвезёте? Я заплачу!

— Денег не надо, — голос у него был тихий. — Садись.

Я кивнул, с облегчением рухнув на пассажирское сиденье. Машина тронулась. В кармане нащупал телефон — связи всё ещё не было.

«Чем они вообще занимаются?» — подумал я.

В салоне тихо бубнило радио. Я не вслушивался, пока обрывок фразы не зацепил сознание:

«…2021 год подарил нам…»

Я нахмурился. Какой ещё 2021-й? Сейчас 2023-й. Должно быть, старая запись, — отмахнулся я и уставился в окно.

Таксист сидел недвижимо, будто изваяние. Его руки лежали на руле в одной и той же позиции. Я пару раз пытался заговорить — он отвечал коротко и снова погружался в молчание. Навязываться не стал, отвернулся к тёмному стеклу, за которым проплывали силуэты деревьев. Пару минут и меня потянуло в сон.

Я вздрогнул и проснулся от жёсткого толчка — машина наскочила на кочку. За окном плыла не трасса, а узкая грунтовая дорога, по бокам заросшая бурьяном. Местность пугающе знакома. И через мгновение я понял почему: по сторонам, уходя во тьму, теснились оградки и памятники. Мы ехали через кладбище.

— Эй! Где мы? Что здесь делаем? — спросил я.

Водитель не ответил. Машина ползла вперёд.

— Остановите! — закричал я, хватая его за плечо. Он даже не повернул головы. Я дёрнул ручку двери — та не поддавалась.

Машина плавно остановилась перед одной из могил. В салоне щёлкнуло — зажёгся свет. Таксист медленно повернулся ко мне.

Я вжался в дверь, и сердце сорвалось в бешеную дробь. Левая половина его лица… отсутствовала. Её будто аккуратно срезали острым ножом, обнажив скулу, ряд зубов и тусклую, влажную поверхность мозга. Желудок свело судорогой.

В панике я снова дёрнул ручку — на этот раз дверь открылась. Я вывалился на сырую землю и отполз. Таксист, не открывая своей двери, вышел из машины и выпрямился. Его целый глаз был пристально устремлён на меня. А потом мой взгляд скользнул на могильную плиту, рядом со мной. На ней была фотография. Его фотография.

— Мы приехали, — прошипел он. Звук был похож на свист ветра в щели.

— Что за чёрт?! — завопил я, вскакивая на ноги.

Я бросился бежать, не разбирая дороги. Внезапно из-за туч выкатилась луна, осветив жутким синеватым светом ряды крестов и ангелов. Я оглянулся, не сбавляя скорость — такси ехало за мной, словно хищник, не желающий сразу убивать добычу. Когда машина приблизилась вплотную, я рванул вбок, на территорию кладбища, спотыкаясь о плиты, падая, срывая кожу о гранитные углы.

Когда свет фар наконец скрылся за склепом, в кармане раздался настойчивый, почти нереальный писк. Я остановился, достал телефон. На экране — все четыре палочки сети. Слепящим светом дисплея я набрал номер городского такси.

Дозвонился. Вызвал машину. Живую, настоящую. Сообщил, что нахожусь у старого кладбища на трассе. До дороги, по моим прикидкам, оставалось метров двести. Я побрёл к ней, ориентируясь на редкие огни проезжающих машин.

Выбравшись на асфальт, я зашагал в сторону города, всё ещё дрожа. Внезапно за спиной взвизгнули шины, и меня окатило ярким светом. Я обернулся. На меня неслось то самое такси. За стеклом сидел он — с пустой глазницей и обнажённым черепом. Я зажмурился, инстинктивно закрывшись руками, будто это спасёт от автомобиля.

Машина проехала сквозь меня. Без звука, без толчка — лишь леденящий холод пронзил всё тело. Я открыл глаза и обернулся. Такси растворилось в ночном воздухе, как дым.

Через десять минут подъехало настоящее такси. Дорога до дома прошла в оцепенении. Войдя в квартиру, я сразу отправился в ванну. И, поймав в зеркале собственный взгляд, замер: в моих волосах, у висков, резко и неестественно белели несколько прядей. Они появились сегодня. За одну эту ночь.

С тех пор я никогда не голосую на трассе. Потому что боюсь, что следующий остановившийся автомобиль может оказаться не из этого мира.

38. Ночной стук

Тамара Ивановна проснулась. Сначала она подумала, что ей приснился кошмар, но, прислушавшись к ватной тишине ночи, поняла: её разбудил звук. Мерный, тяжелый, он доносился из-за стены.

Тук. Тук. Тук.

Звук был глухим, словно кто-то ритмично бил кувалдой в мешок с песком, но при этом отчетливо вибрировал, отдаваясь в старой стене.

Тамара Ивановна, женщина семидесяти двух лет, прожившая в этой хрущевке полжизни, повернулась на другой бок и натянула одеяло до ушей. «Мало ли, — подумала она, — может, вешалку прибивает. Хотя какой дурак будет вешалку в три часа ночи прибивать?»

Тук. Тук. Тук.

Ритм не сбивался. Он был монотонным, как метроном, и от этого становился особенно невыносимым. Тамара Ивановна села на кровати, нащупала тапки и, шаркая, подошла к стене. Она постучала костяшками пальцев по обоям в клеточку.

— Эй, там! Совесть есть? Людям спать надо! — крикнула она сиплым со сна голосом.

Стук не прекратился. Он будто бы даже стал громче, увереннее. Тамара Ивановна постучала кулаком, сильнее.

— Я кому говорю! Прекрати немедленно!

В ответ — всё то же глухое «тук-тук-тук».

«Ну, погоди у меня, алкоголик несчастный», — пробормотала женщина.

Она знала, что в соседнюю квартиру недавно въехал новый жилец, мужчина средних лет. Она видела его пару раз в лифте — небритый, с тяжелым взглядом, от него всегда пахло перегаром. Соседка с пятого этажа, бойкая Любка, уже успела растрепать соседям, что мужик запил горькую, потому что от него ушла жена.

Тамара Ивановна накинула старенький халат поверх ночной рубашки и вышла на лестничную клетку. В подъезде горел тусклый свет, пахло кошками и сыростью. Она подошла к обитой черным дерматином двери соседа и с силой нажала кнопку звонка. За дверью раздалась пронзительная трель, но никто не открыл. Она позвонила еще раз, потом еще. Приникла ухом к двери. Стук был слышен и здесь, но теперь к нему примешивался какой-то странный скрежет, будто металл терся о металл.

— Откройте! Милицию вызову! — пригрозила она для острастки, хотя милиции уже лет двадцать как не было, а была полиция.

Тишина. Только стук. Тамара Ивановна плюнула с досады, развернулась и ушла к себе. В квартире стук сводил с ума. Она включила телевизор, сделав его громче, но звук проникал даже сквозь голоса. Тогда она приняла решение.

Под утро в дверь позвонили. На пороге стояли двое: молодой лейтенант с усталым лицом и женщина-полицейский постарше, с собранными в тугой пучок волосами.

— Что случилось? — спросил лейтенант, козырнув.

— Проходите, сами послушайте, — засуетилась Тамара Ивановна, пропуская их в комнату.

Они вошли, и действительно, звук был отчетливо слышен.

Тук. Тук. Тук.

— Сосед буянит, — объяснила пенсионерка. — Уже часа два долбит. Я стучала, кричала, звонила — не открывает.

Лейтенант переглянулся с напарницей. Пришлось идти к соседу. Они громко постучали в дверь, представились. Тишина. Вернее, стук продолжался, но никто не открывал и не отвечал.

На шум из квартир начали выходить люди. Сначала выглянул любопытный парень с первого этажа, потом выползла та самая Любка с третьего, закутанная в пуховый платок, а за ней и другие жильцы. Сонные, злые, взъерошенные.

— Чего шум среди ночи? — возмущался парень. — Работать завтра!

— Там мужик стучит, — кивнула на дверь Тамара Ивановна. — Пьяный, наверное, буйствует. Полицию вызвала.

— А, этот, — махнула рукой Любка. — Квартирант. Жена от него сбежала, вот он и мается.

В этот момент к полицейским подошла женщина. Невысокая, полноватая. Она удивленно уставилась на толпу.

— А вы чего тут? — спросила она. — Это ж моя квартира.

Все обернулись. Женщина представилась хозяйкой. Оказалось, она сдавала эту квартиру, а сама жила в соседнем доме. Полицейские объяснили ситуацию. Хозяйка, кряхтя, достала ключи.

— О господи, — причитала она, вставляя ключ в замочную скважину. — Я ж его просила не пить, хорошая же квартира. Может, у него приступ какой?

Дверь открылась. В нос ударил тяжелый, спертый воздух с кислым запахом перегара, пота и еще чего-то металлического. В коридоре было темно, но из комнаты лился бледный свет. Стук стал громче.

Лейтенант вошел первым, включил свет. Картина, представшая перед ним, заставила его инстинктивно выставить руку назад, преграждая путь остальным.

В центре комнаты, на спортивном турнике, вколоченном в капитальную стену, висел мужчина. На шее у него была петля из бельевой веревки. Тело медленно раскачивалось, описывая едва заметную дугу. И при каждом движении носки его старых, стоптанных ботинок с глухим мерным стуком бились о стену.

Женщина-полицейский ахнула и вышла в коридор. Хозяйка квартиры тихо осела на пол, прижимая к груди ключи. Лейтенант, справившись с первым шоком, начал действовать по инструкции: вызвал скорую и следственную группу, перекрыл доступ в квартиру.

Начался допрос жильцов. Хозяйка, которую звали Раисой, трясущимися губами рассказывала:

— Снимал у меня квартиру вот уже месяц. Поначалу ничего был, приличный. А потом запил. Жена от него ушла, к другому, говорят. Не выдержал он, видать. Вот и наложил на себя руки. Горемыка...

Тамара Ивановна, успокаиваемая Любкой, пила валерьянку и крестилась. Полицейские записали её показания. Тело сняли, увезли, опечатали дверь. Жизнь в доме вошла в свою колею. О самоубийце поговорили неделю и забыли.

Месяц спустя

Клава нервно теребила ремешок сумочки, пока Раиса, кряхтя, отпирала дверь злополучной квартиры.

— Вы не беспокойтесь, Клавдия, — щебетала Раиса. — Квартира хорошая, теплая, соседи тихие. Я тут косметический ремонт сделала после прошлых жильцов, обои свежие поклеила. Так что живите на здоровье.

Клава оглядела комнату. Свежая побелка, чистый пол. Турник в углу комнаты. Клава покосилась на металлическую перекладину, и по спине у нее пробежал неприятный холодок. Но цена была очень соблазнительной, а после того, как ее бросил мужчина, ради которого она ушла от мужа, деньги были нужны как никогда.

Она въехала в тот же день. Вещи ее поместились в пару чемоданов. Разобрав их, Клава устало рухнула на кровать.

«Ничего, — подумала она, — начну новую жизнь. Забуду этого козла... Начну все с чистого листа».

Ночью она проснулась от странного ощущения. В комнате было темно, лишь уличные фонари отбрасывали на пол длинные тени. Клава хотела повернуться на другой бок, но не могла пошевелиться. Тело будто налилось свинцом. И тут она почувствовала прикосновение. Чья-то прохладная рука гладила ее по щеке. Осторожно, нежно, почти ласково.

Клава закричала. Голос прорезал тишину, и оцепенение спало. Она вскочила с кровати, лихорадочно шаря рукой по стене в поисках выключателя. Щелчок — и вспыхнул яркий свет люстры.

У кровати стоял ОН. Прозрачный, сотканный из сизого тумана, но абсолютно узнаваемый. Небритое лицо, тяжелый взгляд, дешевый свитер...

— Миша? — выдохнула Клава, вжимаясь спиной в стену. — Миша, это ты? Как... как ты сюда попал?

Призрак улыбнулся. Улыбка была печальной и светлой, как у человека, нашедшего наконец покой.

— Клава... — голос его звучал словно издалека, сквозь слой ваты. — Это чудо. Сама судьба. Я молил небеса, чтобы увидеть тебя еще раз. И они услышали. Ты здесь.

Клава часто задышала, пытаясь осознать происходящее. Она никогда не верила в призраков.

— Миша, прости меня... — прошептала она, начиная плакать. — Я не хотела... Я дура. Я уже наказана, он меня бросил...

Призрак медленно, плавно, не касаясь пола, поплыл к ней. Улыбка его становилась шире, но теперь в ней не было ни печали, ни света. Она была зловещей, неестественной, растягивающей рот до самых ушей.

— Из-за тебя я решил умереть, Клава, — прошелестел он, оказавшись рядом. — Ты виновата. Ты променяла меня на этого... хлыща. Ты сломала мне жизнь. А теперь ты здесь. Одна. Брошенная. Ты поплатишься за мою смерть.

Холодные, как сама смерть, руки вцепились ей в горло, но не душили, а потащили вперед, через комнату. Клава попыталась вырваться, закричать, но не могла издать ни звука. Её несло по воздуху, как пушинку, прямо к турнику.

Призрак отпустил ее лишь на мгновение, чтобы рвануть с гладильной доски тяжелый старый утюг, который Клава так и не убрала в шкаф. Петля в мгновение ока оказалась на её шее. В последнюю секунду, прежде чем Миша резко дернул утюг вниз, Клава увидела его лицо. В нём не было ненависти. В нём было удовлетворение.

Тело дернулось и закачалось. Ноги в мягких домашних тапках, описав дугу, с глухим звуком ударились в стену.

***

Тамара Ивановна сквозь сон услышала знакомый, до ужаса знакомый звук.

Тук. Тук. Тук.

Она села на кровати, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу.

«Не может быть, — пронеслось у нее в голове. — Этого не может быть. Там же теперь какая-то женщина живет».

Стук не прекращался. Он был всё таким же мерным, монотонным, безысходным.

Тамара Ивановна, трясущимися руками накинув халат, позвонила в полицию.

— Приезжайте... — голос её срывался. — Снова стучит... Там, где повесился тот мужчина. Там теперь женщина живет, но стучит опять. Приезжайте скорее.

Через десять минут прибыл тот же самый наряд, только лейтенант был другой. Вместе с Тамарой Ивановной они поднялись на этаж. Стук был слышен даже на лестничной клетке. Полицейские постучали. Тишина. Только стук.

На шум снова начали выходить жильцы. Через несколько минут пришла и Раиса-хозяйка, которую срочно вызвали по телефону.

— Опять вы? — удивилась она, увидев полицию. — Ну что там опять?

— Открывайте, — коротко приказал полицейский.

Раиса, ворча, открыла дверь. В коридоре горел свет. Из комнаты доносился всё тот же мерный стук. Полицейский вошел в комнату и замер.

На турнике раскачивалось тело женщины. И при каждом медленном, тягучем покачивании тела, утюг с глухим стуком бился о стену, вторя ритму ног.

Тук. Тук. Тук.