Неумирающее мясо

Глава 1

На экране смартфона высветилось сообщение. Два миллиона. Цена того, что Вадим уже пару часов трясся за рулем служебной буханки, выданной ему вместе с ключами от сельского ФАПа. Старенький уазик с рычащим кряхтением побеждал забайкальское бездорожье.

Когда выпускнику медицинского колледжа предложили поучаствовать в конкурсе «Земский фельдшер», эта идея Вадику показалась практически подарком. Для ребенка из многодетной семьи, где он донашивал китайские шмотки за старшим братом, эта сумма была нереальной. Пять лет работы с сельскими жителями, и у него появляется возможность купить добротный дом в родном поселке, рядом с любимой Ленкой.

Вадим был старательным, въедливым студентом, изнурявшим себя олимпиадами, проектами, честно проходил практику, поэтому отбор на конкурсе он прошел с первого раза. В направлении, выданном ему министерством здравоохранения края, значилась деревня с бурятским названием Хара-Ноур.

Порывшись в интернете, молодой фельдшер выяснил, что в поселении его ждали две с половиной сотни престарелых пациентов, старенький медпункт в деревянном доме и двухкомнатная квартирка, пристроенная к нему же.

Деревня, спрятанная в кольце сопок, покрытых старыми изогнутыми кедрами, встретила его непривычной тишиной, наполненной чистым воздухом и прохладной утренней росой. Красота. Но Вадиму, вдруг показалось, что почерневшие бревенчатые дома хмуро наблюдают за ним своими подслеповатыми покосившимися окнами. Он вдруг отчетливо понял, что совсем один в этой чужой деревне, а дальше только даурская пустошь, уходящая к монгольской границе.

Неприятным сюрпризом оказалось отсутствие сотовой связи, поймать сигнал можно было только на крыше ФАПа.

ФАП встретил Вадима стерильной тишиной, скромно поблескивая свежей масляной краской. Квартира тоже была свежеокрашенная, чистая. В ней имелся необходимый для жизни набор мебели и даже старенький пузатый телевизор.

Первые пару недель бороться со скукой молодому фельдшеру помогали рутинные дела. Он научился топить странную металлическую печь, нарубил дров, которые темной горой возвышались посреди ограды. В медпункте от нечего делать провел стерилизацию всего, что нашел, разложил инструменты и принялся ждать пациентов.

Странным было то, что в деревне, которая сто лет не видела медицинских работников, не находилось желающих попасть к фельдшеру. Даже бабушки давление мерить не забегали.

Постепенно люди пошли, но делали это крайне неохотно, словно кто-то заставлял их. А те, кто приходили, вызывали у Вадика шок.

Сначала он не мог понять, что его так смущает. Потом понял – запах. В бурятской деревне пахло непривычно. К знакомому с детства запаху коровьего навоза, печного дыма и леса добавилась непонятная приторная, сладковатая нотка.

Так пахнет в больничных подвалах после обработки тел умерших в прозекторской. Эта вонь запомнилась Вадиму с производственной практики в морге, где перед тем как упасть в обморок, неопытный студент полной грудью хапнул смесь старой крови, формалина и перезревшей, лопнувшей на солнце дыни. Со временем этот запах въедался в одежду, скрипел на зубах мелкой пылью. Но что этому ему делать в глухой таежной деревне?

Пациенты были… странными. Буряты, в основном старики и люди средних лет, приходили с пустяками. Но под их одеждами Вадим замечал то, что заставляло его медицинский мозг буксовать.

У бабки Долгор, пришедшей за таблетками от давления, на предплечье багровел свежий, влажный шрам размером с ладонь. Будто кто-то вырезал кусок мяса ложкой.

— Собака укусила? — спросил тогда Вадим, потянувшись за хлоргексидином.

Бабка мягко, но сильно перехватила его запястье. Ее рука была неестественно горячей. Лихорадочно горячей.

— Само затянется, дохтур. Дедушка помог, — она улыбнулась одними губами, а ее черные глаза оставались абсолютно пустыми.

Вадим тогда списал это на местное знахарство. Но потом пришел тракторист Баир. У него на бедре красовалась глубокая рубленая рана от топора, такие нужно зашивать в хирургии под наркозом. Но рана не кровоточила. Внутри разреза, между слоями подкожно-жировой клетчатки, пульсировала странная, розоватая, полупрозрачная масса, буквально на глазах стягивающая края кожи, как живой клей.

Вадиму стало дурно. Он смотрел на это, и его мутило. Масса внутри раны Баира едва заметно подергивалась, словно дышала.

— Чем вы это намазали? — голос Вадима дрогнул.

— Лекарство, — равнодушно пожал плечами тракторист. — Мясо Предка.

Вечером того же дня Вадим сидел в своей казенной комнате при ФАПе. Он ел буузы, которыми его угостила соседка, тетка Сэсэг. Мясо внутри теста было непривычно нежным, тающим во рту, с отчетливым сладковатым привкусом. Он жевал, а перед глазами стояла пульсирующая рана тракториста. Вадим отодвинул тарелку. К горлу подкатил ком.

Ночью начался ветер. Он дул со стороны Хара-Ула — высокой сопки, нависшей над улусом. И вместе с ветром пришел Звук.

Сначала Вадим подумал, что это скрипят старые доски ФАПа. Но звук был мягким, влажным.

Чавк. Хлюп. Протяжный, булькающий вздох.

Словно кто-то огромный и беззубый жевал сырую печень. Звук проникал сквозь окна, резонировал в грудной клетке.

Вадим подошел к окну. В бледном свете луны он увидел, как по пыльной дороге в сторону сопки идут люди. Десятки людей. Почти вся деревня. Они шли молча, не зажигая фонарей. В руках у многих были ведра, эмалированные тазы, куски грубой ткани.

Два миллиона. Пять лет. Вадим сжал кулаки. Любопытство, подогреваемое липким, животным страхом, выгнало его на улицу. Он накинул куртку, сунул в карман скальпель, который был единственным оружием, которое ему пришло в голову, и пошел следом, держась в тени заборов.

Тропа круто забирала вверх, в заросли мертвого, скрюченного кедрача. Чем выше он поднимался, тем невыносимее становился приторно-гнойный запах. Вадим дышал через рот, но вкус слатковатой гнили оседал на языке. Звук чавканья усиливался, к нему добавился низкий, вибрирующий гул, словно под землей работал невидимый трансформатор.

Люди остановились на небольшой поляне. Вадим спрятался за стволом поваленного дерева, стараясь не дышать.

Между двух исполинских, мертвых лиственниц, на высоте трех метров, висела колода. Арангас. Воздушное захоронение. Толстые бревна были стянуты почерневшими от времени кожаными ремнями.

Дерево насквозь пропиталось черной, блестящей влагой, которая медленно, тяжелыми каплями падала на землю. Снизу, под колодой, стояли деревянные корыта.

Деревенские подходили к дереву по одному. Они не молились. Они приносили еду. Кто-то вываливал в корыто внутренности зарезанного барана. Кто-то — дохлых собак. Кто-то просто лил свернувшуюся кровь.

А потом колода зашевелилась.

Раздался треск ломающегося дерева. Стыки между бревнами раздвинулись, и оттуда, как тесто из квашни, начала вываливаться Плоть.

Вадим вцепился зубами в рукав куртки, чтобы не закричать. Это не было телом человека. Это была гора неумирающего, бесконечно регенерирующего и одновременно гниющего мяса. Багровые, синюшные и бледно-розовые куски перекатывались друг по другу. В этой биомассе не было костей. Только гипертрофированные мышцы, пульсирующие вены толщиной с пожарный шланг и опухоли, которые лопались, изрыгая желтоватый гной, и тут же зарастали новой, гладкой кожей.

Внутри мяса копошились белые, слепые черви толщиной с мужскую руку. Они вгрызались в плоть, прогрызали сквозные тоннели, переваривали ее и тут же умирали, растворяясь в слизи, становясь пищей для самой массы.

Из глубины этой мерзости на секунду вынырнуло то, что когда-то было человеческим лицом. Оно растянулось на два метра в ширину. Глаза заросли бельмами, нос провалился, а рот представлял собой черную дыру, усеянную не зубами, а острыми, обломанными ребрами.

— Го-о-о-оло-о-од… — булькающий, клокочущий звук вырвался из этой дыры. Это был не голос. Это была вибрация, от которой у Вадима из носа пошла кровь.

Мясо вытянуло из себя длинное, влажное щупальце, состоящее из сплетенных кишок и нервных волокон, и опустило его в корыто с подношениями. Оно всосало требуху за секунды.

Но ужас был не в этом. Ужас начался тогда, когда старейшина улуса, сухонький дед Бато, подошел к опустившемуся щупальцу с длинным охотничьим ножом.

— Спасибо, Предок, — сказал дед и с хрустом отсек от пульсирующей массы кусок весом килограмма в три.

Масса дернулась, издала визгливый, скрежещущий звук, из среза брызнула густая черная жидкость.

Но через мгновение рана покрылась белесой пленкой и начала стремительно наращивать новые слои клеток.

Дед Бато положил кусок трепещущего, живого мяса в свой таз. За ним подошла тетка Сэсэг. За ней — тракторист Баир. Они отрезали куски от своего древнего шамана, который сотни лет назад заключил договор с землей, отказавшись умирать. Они забирали его плоть, чтобы лечить свои раны. Чтобы добавлять в еду. Чтобы быть с ним одним целым.

Желудок Вадима скрутило судорогой. Буузы. Нежное, сладковатое мясо, которое он ел час назад.

Его вырвало прямо там, за бревном. Звук рвоты в ночной тишине прозвучал как выстрел.

Чавканье на поляне мгновенно стихло. Вадим поднял глаза, вытирая рот дрожащей рукой. Вся деревня — двести пятьдесят человек — смотрела на него. В абсолютной, мертвой тишине. И их глаза в лунном свете казались влажными, белесыми, без зрачков. Такими же, как у того, что висело в колоде.

Он бросился бежать. Он бежал вниз по склону, раздирая лицо о ветки, спотыкаясь о корни. В голове билась только одна мысль: ключи от УАЗа в кармане, завести машину, уехать, уехать из этого ада, плевать на контракт, плевать на деньги.

Он вылетел к ФАПу, задыхаясь, чувствуя вкус собственной крови во рту. УАЗ стоял на месте. Вадим рванул дверцу, впрыгнул на сиденье, вставил ключ в замок зажигания и повернул. Из-под железного кожуха двигателя раздалось утробное хлюпанье. Фельдшер с ужасом увидел, как из щелей кожуха на резиновый коврик густо закапала сукровица. Кто-то предусмотрительно набил нутро машины живым мясом

Вадим включил фары. Свет ударил в стену ФАПа, осветив фигуры людей, которые неслышно спустились с сопки и теперь плотным кольцом обступали машину. Они не были вооружены. Их лица выражали спокойствие и глубокое, пугающее сострадание.

Вперед вышла тетка Сэсэг. В руках она держала эмалированную миску. В миске лежал кусок розового, пульсирующего мяса, покрытого тонкой сеткой синих капилляров.

Она подошла к окну машины. Вадим заблокировал двери, его трясло мелкой дрожью, слезы текли по грязным щекам.

— Не бойся, доктор, — мягко сказала Сэсэг сквозь стекло. Ее голос звучал у него в голове, а не снаружи. — Ты ведь уже принял причастие. Оно внутри тебя, приживается.

Вадим хотел закричать, проклясть их, но внезапно почувствовал как глубоко в животе, там, где час назад переваривался ужин, что-то шевельнулось. Это не было похоже на спазм в желудке. Это было самостоятельное, осмысленное движение.

Фельдшер почувствовал, как внутри его кишечника разворачивалось что-то теплое и упругое, выпуская тонкие, микроскопические нити. Нечто проникало в его слизистую, захватывало кровеносную систему, оплетая позвоночник.

Резкая, невыносимая боль, пронзившая живот, постепенно сменилась волной горячей, наркотической эйфории. Дыхание перехватило. Вадим посмотрел на свои руки, вцепившиеся в руль. Вены на запястьях вздулись, и под кожей стало видно, как по ним течет густая, почти черная кровь.

— Пять лет, Вадим, — прошептал дед Бато, кладя морщинистую ладонь на стекло УАЗа. — Государство хотело, чтобы ты был здесь пять лет. Предок хочет, чтобы ты был здесь вечно. Нам нужен лекарь, который будет срезать мясо ровно, не задевая нервы.

Вадим смотрел на них. Эйфория заливала мозг, отключая центры страха. Паника отступала, растворяясь в липком, сладком дурмане, текущем по его венам. Больше не нужно было никуда бежать. Зачем? Здесь так тепло. Здесь все — одна семья, один организм.

Он потянулся к телефону, лежащему на пассажирском сиденье. На экране высветилось повторное уведомление от банка. Вадим медленно улыбнулся. Его губы растянулись чуть шире, чем положено человеческой анатомии, надорвав уголки рта. Из трещин выступила розовая, полупрозрачная сукровица, которая тут же начала стягивать ранки.

Он разблокировал дверь и вышел навстречу деревне. Сэсэг протянула ему миску. Вадим взял пульсирующий кусок, чувствуя его невероятный, обжигающий жар. Мясо в его руках мелко дрожало, словно приветствуя. Вадим поднес его к лицу. Запах гнили и старой крови теперь казался ему самым прекрасным ароматом на свете. Он был запахом дома, материнской утробы, вечной жизни.

Сверху, с сопки Хара-Ула, донесся довольный, раскатистый хлюпающий звук. Вадим закрыв глаза, впился зубами в теплую плоть и сделал первый глоток. Впереди была вечность.