Неудачник в космосе

Глава 1. Необычное знакомство

— Ну что, чудик, с кем ты там разговаривал, а? — спросил у меня озверевший шакал, скорчив весёлую обезьянью рожу.

— Ни с кем, правда ни с кем, — оправдывался я, дрожа от страха.

Передо мной стояла компания из трёх дворовых шакалов (такими они мне представлялись), обожавших отыгрываться за каждую свою болячку на всяких хомячках. Кстати, меня зовут Тони, Тони Манчини, мне двенадцать лет и я – хомячок.

— На, чудик! — мне прилетело в лицо хлыстом для верховой езды.

Разумеется, в руке моего одноклассника Джимми Лопацио не было никакого хлыста, но крепкий удар этого здорового (приходилось это признать), но всё же шакала, вызвал у меня такие ассоциации. Его правый кулак заставил мои ноги подкоситься, и мне пришлось поцеловать задницей мокрый весенний асфальт. Дальнейшее развитие событий было, скорее, унизительным, чем болезненным: меня стали просто мутузить ногами по бокам. Я прикрывал, как мог, руками своё лицо и умолял о пощаде.

— Эй, шпана! Толпой на одного? Это что такое?! — раздался рёв царя зверей, и, между прочим, это было самое подходящее сравнение, на всю «маленькую Италию».

— Это Поли! Валим отсюда! — шакалы моментально бросились бежать со всех ног к клетчатому металлическому забору, только пятки сверкали.

Мои обидчики перепрыгнули через забор словно трое кенгуру. Дальше их и след простыл. Такой страх мог вызвать только один человек, Поли, Поли Спораци. Он был примером для подражания. Все хотели быть похожими на него. В том числе и я.

— Эй, парень, ты в порядке? — протянул мне Поли свою мускулистую руку.

Я вложил свою правую ладошку в его гигантскую лапу. Поли лёгким движением поднял меня на ноги.

— Так ты в порядке? Чего язык прикусил, шкет? — повторил он свой вопрос.

Я не мог ответить не потому, что у меня болела челюсть, а по иной причине: передо мной стоял сам Поли Спораци по кличке «бык», широкоплечий, здоровый в типичной для итальянского гангстера узкой майке, подчёркивавшей его мощный торс. Свою кличку Поли получил неспроста. У него практически не было шеи. Одна сплошная трапеция, которая выглядела как гора, соединявшая его мускулистые плечи с головой, покрытой копной тёмных волос. Я слышал, что он специально их отращивал, чтобы скрыть свои уродливые поломанные уши, походившие на русские пельмени. Это была вполне обычная травма для ребят из греко-римской борьбы. А Поли как раз ею занимался в своё время. Но я чего-то заговорился. Так вот, «Бык» был приближённым какого-то авторитетного дедушки в нашем районе. Он был кулаками и глазами этого старика. На безымянном пальце правой руки (той самой, которая помогла мне подняться из унизительной лежачей позы) Поли носил золотое кольцо с красным бриллиантом. Ходили слухи, что тот самый авторитетный дедушка ему его и подарил.

— Ладно, шкет, возьми платок, вытри лицо, — Поли достал из кармана своих брюк носовой платок и протянул мне.

Дрожащей от волнения рукой я попытался взять его платок, но он упал на землю.

— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Поли, — Язык ты прикусил, руки у тебя из задницы растут! «Как тебя хоть зовут?» —спросил «Бык».

— Тони, — выдавил я.

— Тони, Тони, — задумчиво почесал он свой подбородок, — А фамилия?

— Манчини, — ответил я дрожащим голосом.

— Манчини?! Твоего брата не Джимми зовут? «Джимми «Майор»?» —неожиданно спросил он.

— Да он.

— Твой брат - славный парень. Жалко, что он сидит. Передай ему привет по возможности.

— Хорошо.

— И запомни…ты умён, Тони, очень умён, — не понятно к чему сказал Поли, подмигнул мне, развернулся и зашагал могучей походкой Халка прочь.

«Ты умён, Тони, очень умён» - повторил я мысленно. Мне было не понятно, что значили эти слова. И я, тем более, не знал, что они отзовутся эхом в моём будущем.

Но вернёмся к главному. За что же всё-таки меня избили? Я вынужден заново представиться. Меня зовут Тони Манчини. И я чудик. Почему? Потому что вижу призраков.

Глава 2. Дух революции

Ранее я говорил, что могу видеть призраков. Так вот, я немного приврал…нет, нет, не спешите меня обвинять во лжи. Я вижу потустороннее, но лишь в единственном экземпляре. Судьба послала мне «Великого вождя кубинской революции, освободившего честный трудовой народ Кубы от тяжёлых оков кровавого режима негодяя Батисты» (так он мне представился впервые) - Эрнесто Че Гевару.

И вот, в день моего смачного избиения и эпичного появления «Быка» Поли Спараци, я тоже видел Че. И каждый раз, когда он имел честь наблюдать за бесплатной раздачей мне тумаков, то делал выражение лица, полное удивления, скорби и непонимания одновременно. Было такое ощущение, что Че хотел закричать что-то вроде: «Зовите полицию! Избивают ребёнка!», если бы мог, конечно. Мне же каждый раз хотелось ему проорать, чтобы он свалил из моей жизни обратно в загробный мир и никогда не возвращался. Ведь это из-за него у меня проблемы. Но Че отрицает. Он, как и любой другой революционер, истинный баламут. Я много читал разных умных книжек по истории, которые мне подарила моя мама. И из этих энциклопедий я почерпнул такую мысль: все революционеры любят проверять на прочность хрупкие государства: бьют по ним, как по старым вазам, при этом не беря на себя ответственность за последующий результат, то есть, если вещь разбилась, то виноват гончар, но никак не вандал. Вот я и не могу вдолбить Че в его призрачную революционную башку, что из-за него у меня проблемы со сверстниками. Но нет же! Виноват американский капитализм, в котором воспитываются несчастные дети!

Всё началось в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Тогда, под конец учебного года, в мае, прямо на уроке истории (как назло), я увидел стоявшего возле входной двери Че Гевару, в фуражке с красной звездой посередине, в камуфляже, бородатого, с клочками волос на лице, смачно курившего длинную сигару и улыбавшегося персонально мне. Он будто бы знал, что вот оно начало суровых испытаний для Тони Манчини!

— Че Гевара! Че Гевара! Вы видите его там?! — закричал одиннадцатилетний я.

— Кто? «Кто?» —удивленно спросил один из моих одноклассников.

— Манчини, ты издеваешься? У нас урок истории нашей страны. Мы изучаем её победы! Её свершения! И сейчас идёт новая война! Холодная, но всё же война! С коммунизмом! И ты говоришь о том, что видишь Че Гевару?! — возмутилась учительница Миссис Дженкинс.

— Миссис Дженкинс, а кто такой Че Гевара?! — вдруг спросил Мигель Эрнандез.

Позволю себе лёгкое отступление про Мигеля. Это – классический двоечник, которому не даётся ничего, кроме уроков физической культуры. Поэтому его вопрос к миссис Дженкинс насчёт Че мог показаться странным. Однако, мне, как любознательному чудику, было ясно то, откуда, так сказать, «росли ноги». Дело в том, что мать Эрнандеза – итальянка, а отец – кубинец. Папа Мигеля уехал с Кубы почти сразу после победы революции. Есть очень распространённое мнение, что люди, которые свалили с Кубы, — это сплошь рецидивисты, которым при коммунистических режимах не очень хорошо живётся. Поэтому, зная хулигана и драчуна Мигеля Эрнандеза и поговорку: «Яблоко от яблони не далеко падает», я догадывался кем был отец моего одноклассника до переезда в Америку. Но верну вас обратно в день моего знакомства с мёртвым символом кубинской революции.

После вопроса Эрнандеза про Че, миссис Дженкинз развернула целую патриотическую пропаганду на тему: почему Америка – великая страна и почему капитализм — это самое чудесное, что могло только случиться с человечеством. Потом она добавила в эту картину ярко-красного в виде рассказа о том, каким кровожадным убийцей надежд и мечтаний свободных предпринимателей был Че Гевара. И в завершении она поведала о том, как несчастным кубинцам, не принявшим новый режим после революции, пришлось бежать в сказочную Америку.

После того, как Эрнандез впервые в жизни внимательно выслушал учительницу до конца, он с прищуренными и покрасневшими от злости глазами повернул голову в мою сторону. А, надо отметить, что я сидел один возле окна через ряд от него.

— Капец тебе, Манчини! — проорал он на весь класс.

— Эрнандез, замолчи, не мешай дальше вести урок, — сделала ему замечание миссис Дженкинс.

После урока ко мне, окоченевшему от страха и от ожидания грядущей боли, подошёл Мигель.

— Ну, кого ты там видел, чудик, а? — спросил он и нанёс прямой удар мне в нос.

Обалдеть! Я только лишь один раз (на тот момент) увидел этого, блин, Че Гевару! Я никак не успел его оценить, как незаурядную историческую личность! Просто увидел его призрак, и всё! Но этого было достаточно для шакала Эрнандеза. Ему был нужен лишь повод. А великий революционер только и знал, что наблюдал за экзекуцией, ахал и охал.

— Во всём виноват капитализм! Вот как сбросим это ярмо с планеты, так все и заживут в мире! — сокрушался Че, закуривая очередную сигару.

Так я и выживал в школе каждый день после появления моего великого друга. Ежедневно я чувствовал себя там, как в аду. Пока не появилась она, Кэтрин Макналти.

Глава 3. Бугимен

На чём я остановился? Ах, да. Кэти Макналти, та самая. Я обещал, что расскажу о ней, красивой, зеленоглазой бестии, которой скрасила моё пребывание в преисподней (столь лестно называемой всеми школой). Но всему своё время. Пока что я расскажу о своих взаимоотношениях с Че и об отце. О своём отце, разумеется. В чём связь между аргентинским баламутом на Кубе и моим папой вы узнаете скоро.

Итак, почему я стал видеть дух революции? Не знаю! Поначалу я думал, что у меня галлюцинации, пока Че не заговорил со мной в тот день, когда Эрнандез чуть не сломал мне нос.

Все вышли из класса, и ребята, и даже миссис Дженкинс. Я остался совсем один. Обычно я радовался переменам. Все покидали класс, где-то в коридоре визжали, кричали, бегали, кто-то с кем-то дрался. Главное, что всё было далеко от меня. Но в этот раз я не был спокоен. Я, конечно, думал о той боли, что причинил мне Мигель, о крови, которая капала из носа на мою парту. Однако, основную часть (по понятным причинам) моих мыслей занимал один легендарный революционер и враг Америки.

Я дрожащими руками полез в правый карман брюк и достал носовой платок. Пока всё моё внимание было приковано к алым каплям на зелёной парте я чувствовал старое доброе упоение от одиночества. Как только я вытер стол и слегка приподнял голову, то ощутил словно мощный электрический разряд. Че Гевара сидел передо мной за соседней партой, развернувшись в мою сторону.

— Hola! — поздоровался этот бугимен по-испански.

Разумеется, я онемел. Я всматривался в мёртвого врага моей страны. Он не казался злым. Че улыбался. Мне даже показалось, что у него довольно-таки добрые глаза. Однако, весь его вид…эта сигара, неуклюжая борода, форма кубинского партизана не внушали доверия.

— Вы Ч…Че Гевара? — спросил я, преодолевая нахлынувшее заикание.

— Да. Великий вождь кубинской революции, освободивший честный трудовой народ Кубы от тяжёлых оков кровавого режима негодяя Батисты! — отдал он честь и подмигнул.

После такого эпатажа мой, на мгновение, исчезнувший (благодаря успокаивающей улыбке Че) мандраж вернулся с новой силой. Я, просто, подумал, что не очень хотелось бы заводить общение с психически больным привидением. Не то, чтобы я общался с призраками до этого. Мне, в целом, не хотелось общаться с психами.

— Что вас…Откуда вы взялись вообще? — спросил я напрямую.

— Не знаю. Честно. Последнее, что я помню, как Теран в меня выстрелил несколько раз, а затем было затемнение, оно продлилось до сегодняшнего дня. Меня повёл голос, который говорил, что я должен помочь мальчику по имени Тони Манчини. Источник этого голоса шёл отсюда. Это ведь ты, тот самый Тони?

— Да, я, но зачем мне помогать?

— Не знаю. Выясним это вместе, — и он подмигнул снова.

Глава 4. Собака

Когда я вернулся домой в «день явления Че Гевары», то мама, разумеется, кинулась осматривать мой посиневший нос (спасибо Мигелю).

— Сынок, что такое? «Кто тебя так?» —нервно спросила она, потом взяла полотенце с кухонного стола и подставила его под струю холодной воды в мойке.

— Да так, мам, один парень из класса. Просто скажу честно, я увидел Че Гевару, — ответил я.

— Кого ты увидел? Че Гевару? — удивилась она, прикладывая полотенце к моему носу.

— Ну да, Че Гевару. Я понимаю, что он враг Америки и всё такое, но я что ли виноват в том, что он мне явился? — размахивал я руками.

— Так, держи полотенце крепко, вот так, — положила она мою руку на «ледяную тряпку».

Мама смотрела на меня с грустью. Её прекрасные карие глаза затуманились. Я видел, что она вот-вот заплачет. Трудно признать, что твой сын – неудачник. Но мама всегда была верующей католичкой. Поэтому она воспринимала моё унизительное положение, как испытание свыше. Ведь я когда-нибудь вырасту и свалю на хрен из этого района! Ха! Вырасту и свалю! Верно подмечено! Просто принято же считать, что в двенадцать лет неудачники не те, что в сорок, скажем. А в «Маленькой Италии» не так. Здесь отсутствие фарта в зрелом возрасте примерно такое же, что и в мои юные годы. Если даёшь слабину, позволяешь шакалам откусить от себя хоть кусочек, то всё…будешь жертвой всю жизнь. Поэтому мама и надеялась, что я начну новую жизнь где-нибудь в более благополучном месте.

— Всем привет! — ворвался в квартиру мой папа.

От отца пахло смесью дорогого одеколона и всякими напитками, на которые в моём возрасте было наложено табу. Папа, как всегда, выглядел солидно, в чёрном пиджаке поверх того же цвета футболки. Его шею и грудь украшала длинная золотая цепь.

— Что у Тони с этим…с носом, — пытаясь управлять пьяным языком, произнёс папа.

— Он подрался, — глядя на отца сердито, ответила мама.

— Ох, класс, ну и как ты сделал его, Тони, сынок, сделал да? Ха-ха! — слегка прикоснувшись правым кулаком к моему подбородку, спросил отец.

— Так, пойдём поговорим, — мама резко развернула шатавшегося папу в сторону коридора, откуда он появился, и толчками в спину увела из кухни.

Дальше я, оставшись один, слышал только отдельные мамины фразы, типа: «Ты обещал, сколько это будет продолжаться», и так далее. Очень скоро мама вернулась ко мне на кухню. Она посмотрела на меня уставшим взглядом, слегка нагнулась и обняла за шею.

— Не говори только отцу о том, что ты видел Че Гевару, хорошо? — попросила она.

— Хорошо, мамочка, не буду.

— Вот и славно.

Вот мы и дошли до той самой связи между моим призрачным другом и папой. Отец ненавидел коммунистов. В генах Америки, в целом, прослеживается это неприятие. Всё-таки, мы – страна свободных предпринимателей. Но папа, прям, не терпел любую похвалу в сторону «проклятых коммуняк». Даже если просто кто-то мог сказать о бесплатной советской медицине или о том, что в СССР улицы на порядок спокойнее чем у нас, отец начинал сокрушаться так, что дело могло дойти до драки.

Но, справедливости ради, стоит отметить, что отец ненавидел так же и фашистов, называя режим того же Муссолини позорным пятном в истории итальянского народа. Одним словом, папа не любил диктатуру. Но при этом сам использовал авторитарные методы в жизни…в моей, в первую очередь.

Однажды, когда мне было шесть лет, мы с отцом гуляли в парке неподалёку от дома. И вдруг на меня почти что напала собака. Почему почти? Она же не набросилась, а лишь лаяла, но мне было всего шесть лет! Я стоял, смотрел на этого белошёрстного четвероногого монстра с клыками как у тираннозавра (так я это видел) и дрожал осенним листом. Мне было очень страшно.

— Тони, да не дрожи ты, а! Это лишь собака! Пошли домой! — кричал отец.

— Папа, убери её, пожалуйста! — я заплакал навзрыд.

— Будь мужчиной, Тони, не смей рыдать! — заорал он на меня.

— Эй, убери собаку от ребёнка! Не видишь - ему страшно! — неожиданно появился наш сосед дядя Джеки и пнул пса прям под хвост.

Собака очень быстро удрала прочь. А поступок дяди Джеки, конечно, мне очень тепло запомнился. Я ему был весьма благодарен. Однако, когда я вырос и сбросил с себя ярмо детской наивности, то узнал, что наш сосед был влюблён в мою маму. И всего-то. Но на тот момент, даже если бы я знал об этой скрытой причине, то не перестал бы ценить «спасителя» - дядю Джеки. Он не был диктатором, коим невольно становился отец.

Итак, возвращаясь к изначальной теме Че Гевары и моего папы, я сдержал обещание, данное матери. Я не говорил отцу о том, что в моей жизни появился друг, да ещё такой! Однако, как и предполагалось, великий революционер меня подставил…Он появился в тот момент, когда рядом был отец.

Глава 5. Надпись на стене

Это случилось жарким летом. Отец пытался научить меня езде на велосипеде.

— Тони, смотри, закидываешь ногу и, не думая, запрыгиваешь на сидушку! — с этими словами папа залез на велик и показал «как надо».

— Пап, я боюсь упасть!

— Так, ты - Манчини! А это что значит? Мы, Манчини, не боимся, понял? Ничего не боимся! — тыкал он мне указательным пальцем в лицо.

— Даже смерти? — неожиданно для папы спросил я.

— Что? Чего? Тони, не неси чушь! — раздражённо ответил папа и продолжил объяснять науку вождения.

Отец принялся не во время меня учить жизни. Мама мне покупала много книг, которые я поглощал, что говорится, «со скоростью света». Я читал и о динозаврах, и об истории античного мира, и о религии. Вследствие последнего интереса, кстати, и появился мой вопрос отцу о том, что неужели Манчини не бояться смерти? Мы ведь далеко не святые: мой брат Джимми, вор, который сел в тюрьму, отец тоже занимался разными делишками для местного дона в «маленькой Италии». Таких людей после смерти вряд ли могли ждать на небесах. Поэтому я и задался вопросом о страхе всех Манчини перед смертью. То ли дело моя мама. Она мне виделась святой. Она всегда была добра ко мне. И, что очень интересно, именно она и научила меня кататься на велосипеде…после того, как ушёл от нас папа. Но об этом позже. А сейчас я расскажу вам чем закончился «семинар» моего отца по езде на велике и самое интересное, как Манчини старший решил уйти из семьи.

Чем же закончилась моя езда на двухколёсном «коне»? Да ничем хорошим. Я сел на него, не смог удержать равновесие, запаниковал и по асфальту скатился вниз, врезавшись в столб. Отец с недовольным видом подошел ко мне и дал подзатыльник.

— Ты хоть понимаешь, сколько велосипед стоит, дармоед? Понимаешь?! — отчитывал он меня.

От папы пахло сигаретами и одеколоном, разумеется. От меня же пахло страхом. Я тогда подумал: «Мы, Манчини, не боимся, значит? Какая чушь?» А ещё я подумал о том, что, наверное, именно так рушатся те самые диктатуры, которые презирал папа. В один момент у подчинённых диктатора уже больше нет сил на исполнение заранее невыполнимых приказов и у них просто срывает крышу.

— Папа, я устал, пойдём домой, — тихо произнёс я.

— Нет, мы не уйдём, пока ты не сядешь на велик и не покрутишь педали как следует! — тыкал по своей дурной привычке он мне пальцем в лицо.

— Нет, папа, я устал, я хочу домой! — произнёс я громче.

— Не смей повышать голос на отца, Тони! — влепил он мне ещё подзатыльник, но уже посильнее.

Я резко слез с велика, со злостью бросил его на землю и с такой силой оттолкнул отца, что мне кажется, он в моменте испытал два противоречивых желания: или всыпать мне как следует или похвалить за то, что я, как ни странно, такой силач.

Я побежал в сторону дома. Зашёл в наш подъезд и поднялся на лифте. Выйдя на площадку шестого этажа (на котором и была наша квартира), я позабыл про весь тот стресс, который испытал с отцом и велосипедом на улице пару минут назад. На зелёной стене, рядом с моей квартирой, было написано мелом огромными буквами: «МАНЧИНИ – ЧУДИК, КОТОРЫЙ ВИДИТ ЧЕ ГЕВАРУ».

— Что? Кто это написал? Эрнандез? — дрожа от страха, произнес я.

— Вот, замечательно! — неожиданно появился Че, — Я знаю, я не просто прибыл сюда, чтобы тебе помочь! С тебя начнётся мировая революция, мальчик. Ты, американец, юный американец, который видит дух самого Че Гевары, и ты станешь знаменитым! Тогда все призадумаются, что если американский ребёнок считает героями пролетарских революционеров, то значит с капитализмом что-то не так! — разносил он свою «коммунистическую проповедь» эхом по всему дому.

— Как бы это стереть? — принялся я плевать в ладонь и тереть рукой, словно наждачкой, по стене.

Пока я тёр надпись, то услышал сзади как заработал лифт. Я боялся, что это мог быть отец. И я понимал, что до того, как он поднимется на этаж я вряд ли смогу стереть даже одну букву из того, что написано.

Лифт сзади открылся. Я, еле сдерживая слёзы, повернулся к нему. Отец смотрел на меня словно бык на красную тряпку.

— Тони, это что такое? — слегка оттолкнув меня, папа шагнул вперёд к стене и стал вглядываться в надпись.

Мне хотелось убежать. Только куда я мог убежать? Дом - то рядом. Дома находилась мама. Ей, уж точно, было плевать на то, кого я там вижу, Че Гевару или Мартина Лютера Кинга. Она могла только посетовать на то, что у меня из-за этого были проблемы в школе и на улице. Но вернёмся к отцу и его судьбоносному прочтению суровой правды про сына.

— Тони! Это что за позор?! — спросил он злобно, медленно повернувшись ко мне.

— Никакого позора! Это гордость! — снова подал голос легендарный герой кубинских партизан, размахивая сигарой и слегка пританцовывая в стиле румбы.

— Замолчи! — стал я отмахиваться от призрачного сигарного пепла, который летел мне в лицо.

— Что?! Это ты мне? — вылупился на меня отец.

— Нет, пап, я не тебе, — не думая, ответил я, побоявшись за возможную взбучку из-за сыновьей дерзости.

— А кому тогда? Здесь только мы с тобой и эта позорная надпись! — ударил он со всей дури кулаком по стене.

Глава 6. Писатель-зануда

Я буду краток: мама с папой развелись. Из-за меня, разумеется. Я часто подходил к маме уже после их развода и спрашивал, виноват ли я в том, что отец нас бросил?

— Нет, сынок, конечно, нет. Не говори глупостей, — каждый раз шептала она мне на ушко, обнимая крепко за шею.

— Но, мам, я ведь странный. Я вижу этого Че Гевару. Папе это не нравится. Ни одному папе это бы не понравилось, — бормотал я, каждый раз еле сдерживая слёзы.

— Не волнуйся, сынок. Скоро ты перестанешь его видеть. Доктор тебе поможет. А про папу не думай. Он тебя любит, по-своему, но любит, — каждый раз убеждала она меня.

Думаю, вы обратили внимание на фразу моей мамы: «Доктор тебе поможет». После того случая, когда отец увидел надпись «МАНЧИНИ – ЧУДИК, КОТОРЫЙ ВИДИТ ЧЕ ГЕВАРУ» на стене рядом с нашей квартирой, и несвоевременного появления моего призрачного друга, мама отвела меня к психиатру.

Дядечка доктор показывал мне всякие-разные картинки, заставлял проговаривать по памяти слова, которые он называл, давал разные задания, типа нарисовать свою семью. В общем, приём у психиатра – занятие не из весёлых для такого заумного зануды как я, но…из приятных. Просто все эти сеансы проходили, зачастую, вместо занятий в школе. Моя трусливая задница проводила время, сидя на стуле в больничном кабинете. А могла бы получать смачные пинки тяжелым ботинком Джимми Лопацио или Мигеля Эрнандеза. Так что, такая альтернатива меня вполне устраивала. Тем более, что мистер Оуенс, мой психиатр, однажды сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться…

— Тони, скажи мне, ты любишь рисовать? — спросил мистер Оуенс и так сильно прищурил глаза, будто пытался меня рассмешить.

— А почему вы спрашиваете?

— Ну, просто спрашиваю, Тони, — дал он незамысловатый ответ на мой вопрос.

— Ну, вы же видели, как я рисую, мистер Оуенс. Я далеко не Микеланджело.

— Ха! Это верно подмечено. Но одно дело уметь, Тони, а другое – любить. Ты нарисовал свой дом и свою семью не сразу, не очень быстро. Я заметил, что ты был увлечён рисованием.

— Ну, может, потому что я зануда? Я слишком много времени трачу на детали, люблю их замечать, люблю их…

— Создавать! Как здесь, на рисунке, — перебил он меня.

— Да, создавать…

— И, возможно, описывать.

— Я вас не понимаю.

— Тони, начни писать.

— Что писать?

— Да что угодно! Можешь начать со своего знакомства с духом Че Гевары. Просто пиши.

— Я не понимаю, а какое отношение это имеет к моему лечению? — от недоумения я почесал затылок.

— Самое прямое, Тони! Писательство — это очень хорошая психотерапия! Поэтому даже обычные люди, не писатели, ведут дневники. Но у тебя есть тяга к деталям. Поэтому, может быть, ты не обычный человек.

— Ага, а кто же я? Писатель-зануда?

— Ха-ха! Может и так Тони, может и так.

Глава 7

Я стал писать, строчить, вырисовывать каракули на бумаге. Да, почерк у меня был такой, словно курица лапой написала. Но для меня это было не важно, и ещё для одного человека – моей мамы. Чтобы я не написал, как бы я не написал…ей всё нравилось. Это уже позже, во взрослой жизни, я узнал, что любящие родители часто хвалят невинные увлечения своих чад, особенно в «маленькой Италии», где из основных занятий были рэкет и банальный грабёж…А, нет, я ещё забыл добавить заказные убийства, но для меня всё это было одинаковым, мазанным одной краской. Поэтому мама мною всегда гордилась. В нашей семье уже было целых два типичных жителя этих улиц. Это я про отца и брата, разумеется. Последний пошёл ещё дальше и сел в тюрьму на пять лет за участие в грабеже (стоял на «стрёме» возле одного пустого дома, пока дружбан копался там в поисках значимой добычи). Поэтому моя мама считала меня сокровищем и тряслась за меня постоянно…возможно, даже слишком.

Если говорить об отце, то мне порой казалось, что он вовсе меня не любил. Может, я и ошибался насчёт этого, может, я не понимал его отцовских чувств. Скорее всего, у него и была любовь, но какая-то своя. Я её точно не понимал. Отец часто приводил мне в пример Джимми, моего брата.

Когда Джимми первый раз подрался, это было круто. Один кретин пытался ему предъявлять какие-то претензии за то, что Джимми спёр его сэндвич, который тот притащил в школу из дома. Так Джимми так ему вмазал, что у того искры из глаз посыпались, ха-ха. Вот что бывает с теми, кто наезжает на Манчини! И это лишь первая драка! Первая, Тони, ты слышишь?! А твой брат уже не оставил сопернику ни шанса! Бери с него пример, — заканчивал папа оды своему старшему сыну, опрокидывая очередную рюмку виски.Бери с него пример! — думал я над отцовской фразой, — только я должен взять пример с чего? С кражи чужого сэндвича или избиения другого человека? Я часто думал о поступках людей с той их стороны, которую в упор не замечали другие. Все восхищались тем, как кто-нибудь кого-то «красиво» избил, а я задумывался о том, сколько жертве инцидента пришлось потратить денег на лечение, например. Когда я рассуждал подобным образом, то мой призрачный революционный друг начинал мне затирать за ужасную капиталистическую систему, где отсутствует бесплатная медицина.

— Я и так это знаю! — отвечал я Че каждый раз, — зачем ты мне это объясняешь? Являлся бы ты лучше тем, кто не в курсе, например, моему отцу!

В ответ на такой аргумент Че, как правило, отмалчивался. Зато его было не заткнуть, когда я вернулся домой от психиатра - доктора Оуенса. В тот день я сел за стол в своей комнате и начал писать обо всём, чего не видел в реальной жизни никогда. Я придумывал волшебные миры с эльфами, магами, драконами. Это всё уже было до моей графоманской писанины у того же Толкина, например. Но я все же придумывал что- то своё. Ведь тот же Толкин не сам нафантазировал, например, таких существ, как драконы? О них люди слышали задолго до него. Драконы присутствовали в старинных мифах и сказаниях.

— Что пишешь, Тони? — спросил у меня Че.

— Сам не знаю. Просто хочу сочинять, не знаю, — отмахнулся я от него и продолжил писать.

—Ну я могу подсказать пару, тройку идей, — произнёс он с лёгкой долей иронии в голосе.

Я отложил ручку с бумагой и повернулся к широко улыбавшемуся Че, который вальяжно разлёгся на моей кровати, скрестив ноги. Просто это был первый раз, когда этот призрак не орал о величии революции, прогнившем капитализме и так далее. Он будто бы перестал быть на мгновение человеком лозунгов.

— Но как ты мне подскажешь? Ты же не писатель, — насупился я.

— Тони, дружище, ошибаешься. Я не то, что писатель. Бери выше. Я – поэт, — у Че резко исчезла улыбка с лица, — Вернее, я – революционер, который так и не стал поэтом.

Глава 8

Че мне всё накидывал идеи, и накидывал. С меня сюжеты лились каким-то непрерывным потоком. Сначала я писал черновики, а потом Че поправлял меня, исправлял или жёстко критиковал. Мама же, разумеется, хвалила…но не всегда. Ей не нравились многочисленные словесные повторы в моих текстах или корявое изложение мыслей. Я из-за этого порой очень переживал. Но однажды у нас с мамой состоялся один разговор, который меня успокоил и определил моё призвание на ближайшее время.

— Сынок, у тебя очень хорошая фантазия…Я бы так не смогла, — говорила мама.

— Что бы ты не смогла, мам? — спросил я её.

— Ну все эти королевства, драконы. Разные имена, клички этих существ разных…Я бы не смогла всё это хранить у себя в голове. Но излагаешь ты, порой, всё это очень коряво, — очень мягко объясняла она.

— Может я и не писатель вовсе, если пишу безграмотно? — с лёгкой грустью произнёс я.

— Тони, ответь на вопрос: ты можешь не писать? — задала мама очень странный вопрос.

— В смысле?

— В прямом смысле, сынок, ты можешь в свободное от уроков время заниматься чем-то другим только не сочинением этих твоих историй?

— Ну, я, конечно, люблю ещё поесть твоё ризотто, мам, — пошутил я.

— Ха-ха, — засмеялась она и потрепала меня по голове, — ну, а если серьёзно, ты можешь быть по-настоящему заинтересованным чем-то другим?

— Нет, мам, мне больше всего на свете нравится именно писать.

— Значит ты – писатель, — улыбнулась мама.

— Но почему? — не понял я.

— Потому что, как сказал один русский писатель, по-моему, это был Толстой, «Если можешь не писать, не пиши», а ты, Тони, как раз-таки не можешь не писать, — и она снова ободряюще улыбнулась.

Я был очень доволен тем периодом моей жизни, когда мне пришлось ходить к доктору Оуенсу, пропускать по этой причине занятия и забывать о всяких домашних уроках. Я всегда ведь мог сказать, что, когда задавали выучить тот или иной параграф, меня просто не было в школе. Разумеется, учителя сокрушались каждый раз: мол, я уже надоел, мог бы и у одноклассников спросить о том, что задавали на дом. Ну что мне было ответить на это? Что у меня нет друзей среди одноклассников? Да и вообще нет ни одного друга. Тем не менее, это было классное время, когда меня никто не обижал, а доставал меня лишь дух Че Гевары, и то, в тот период он мне очень помогал сочинять рассказы.

И вот наступила суровая школьная пора. Сеансы у дока Оуенса прекратились. Ну как же, ведь Че перестал появляться невовремя и создавать тем самым мне проблемы. Значит, у меня лишь был временный воображаемый друг, который возник однажды на почве одиночества. К тому же я начал писать и сказал об этом доку. Не просто исправление моей больной психики, но и здоровое творческое приобретение!

Итак, завершился осенний учебный понедельник в три часа дня. Перед тем как выйти из дома у меня было такое ощущение, что мама меня провожала куда-то на войну. Однако, звонок с последнего урока я встретил с облегчением, даже несмотря на то, что впереди меня ждала строгая пятидневная учебная неделя (в отличие от предыдущей, когда я явился в школу в течении лишь трёх дней, да и то, не на все занятия). Просто в тот понедельник ко мне никто не лез. Главных зачинщиков моих бед, Джимми Лопацио и Мигеля Эрнандеза, просто не было ни на одном из уроков. И вот, значит, я вышел весь такой довольный из школы, перебежал через дорогу и направился в сторону дома. И тут, в один миг вся моя радость улетучилась куда-то в облака. Я, в свою очередь, был жёстко приземлён реальностью на землю. Дело в том, что Джимми и Мигель ошивались рядом с моим подъездом. Я никак не мог обойти их стороной и сделать так, чтобы они меня не заметили, и так далее. Поэтому я, на свой страх и риск, просто устремился вперёд.

— Эй, чудик, ты куда, а? — резко тормознул меня Лопацио.

— Эй, шпана! — Раздался знакомый голос неподалёку, — вздриснули отсюда.

Джимми и Мигель, не раздумывая, помчали прочь. Буквально за пару секунд они уже были в самом начале моего дома.

— Ну чего, шкет, сегодня без мордобоя обошлось, да? — спросила приближавшаяся ко мне гора мышц по имени Поли Спараци.

— Да нет, я просто…, - начал я объяснять.

— Не успел им вмазать, да? Я тебе помешал, ха-ха?! — прервал меня «Бык», изобразив прямой удар правой рукой.

Показав этот жест, сопровождая его словами «Не успел им вмазать, да? Я тебе помешал, ха-ха?!», Поли мне напомнил моего отца, который не знал меня абсолютно и заранее гордился теми «моими» чертами характера, которых я был напрочь лишён. Но спустя мгновение я понял, что мои впечатления были ошибочными.

— Шкет, скажи, ты вообще дрался когда-нибудь? — язвительно улыбаясь, Поли слегка сдвинул указательным пальцем свои тёмные очки с переносицы, будто бы хотел лучше разглядеть правдивый ответ в моих глазах.

— Конечно, — не задумываясь, отбрехался я, — я, прям, часто…

— Ха! Мне то хоть не ври — прервал меня Поли.

Я, тут же опустил голову, чтобы не встречаться с ним взглядом. Мне было стыдно от того, что он так быстро меня раскусил.

— Ладно, шкет, короче смотри, — он внезапно схватил мои руки, — ставишь кулаки вот так, прижимая их к лицу, прям вот к щекам, чуть ниже глаз, вот так.

Поли начал показывать мне, как нужно защищаться от ударов. В моей голове сразу всплыла мысль, что папа, как только узнал о моей печальной участи ходячей груши для битья, тем не менее, не бросился меня учить таким вещам.

— Вот так, да, хорошо, и не забывай локтями упираться в бёдра, — Поли буквально управлял моими руками, — а также не забудь про ноги, сила идёт от ног в первую очередь. Ты должен быть не рушим как скала.

— Хорошо, я понял, — кивал я одобрительно.

— Да подожди ты, понял он. Теперь наноси удар, — приказал он.

Я выбросил вперёд свою слабенькую ручонку. Поли тут же засмеялся. В один момент у меня появилась мысль, что ему просто делать было нечего и он так решил поприкалываться.

— Смотри, — встал он сам в бойцовскую стойку, — правая нога слегка сзади, будто отстаёт, понимаешь? И именно она помогает тебе в ударе. Ты же правша, так? Значит бить будешь правой, в случае чего. И помогает тебе только правая сторона, и в первую очередь, твоя нога. Ты ею заряжаешься, понял, шкет?

— Понял,

— Теперь, давай, — он снова взялся помогать мне стать как надо, — вот нога стоит сзади, локти на бёдрах, кулаки прижаты к лицу и…удар.

И удар у меня, наконец, получился. Я это явственно почувствовал. От напряжения на моем лбу выступили капельки пота.

— Вот, ты-молоток, шкет! Если бы перед тобой стоял какой-нибудь один козлина, то ты бы непременно выбил ему зуб! — радовался Поли.

— А если их было бы несколько? — спросил я.

— Ну, шкет, всякое бывает. Приходится и с несколькими козлами выяснять отношения. Главное – не упасть в грязь лицом. Это должно быть твоей целью, парень. А цель, как говорил Макиавелли, оправдывает средства, — подмигнул Поли.

— Ты знаешь про Макиавелли? — удивился я.

— Ха-ха-ха! — снова громко рассмеялся он, — Ты умён, Тони, очень умён…но и Поли – не дурак, признай это, братишка.

Глава 9

Когда в день своей неожиданной тренировки я отправился к себе домой, то у меня было лишь одно желание: писать.

— Сынок, как дела в школе? — с порога спросила мама.

— Всё хорошо, мамочка, я к себе в комнату. Надо писать, — я с размаху забросил свой портфель на кресло и бегом помчался к себе.

— Но, погоди, ты почему так торопишься? Поешь хотя бы! — позвала меня мама из кухни.

Я был весь в мыслях о том, как Поли учил меня драться. Мне казалось это прекрасным. Многие на районе, когда видели его, то хотели быть похожими на него в том смысле, чтобы иметь такой же авторитет или быть такими же здоровяками как он. Я тоже хотел бы иметь такую немереную мощь. Однако, Бык был для меня своего рода античным героем, Гераклом, например. В нём было нечто благородное. И мне хотелось это описать.

Я уселся за свой столик, за которым обычно делал домашку и сочинял всякое разное, взял чистый лист бумаги и начал строчить как сумасшедший. Время как будто остановилось, я был так увлечен своим делом, что не заметил, как передо мной уже лежали пять листов бумаги, исписанных с двух сторон моим быстрым, немного корявым почерком.

— Ого! — неожиданно врезался мне в ухо глас кубинской революции.

— О, блин! Че, ты меня напугал! — я вздрогнул от неожиданности.

— К моему внезапному появлению ты также плохо готов, как и к литературной критике, мелкий писака, — решил он меня позлить.

— Ага, кто бы говорил? — не остался я в долгу.

— Ладно, дай почитать, что там у тебя?

Я взял со стола свою писанину, развернулся к вальяжно лежащему на моей кровати кошмару мирового империализма и протянул ему листы. Че ехидно улыбнулся и лениво протянул ко мне руку. К слову, об этом. Мой призрачный друг вполне себе мог прикасаться к моим вещам, если только я был не против. Почему так? Я это так и не узнал. Но я отвлёкся, простите.

В общем, я сидел, слегка облокотившись спиной на свой стол и смотрел на Че. Мне было интересно наблюдать, как Гевара начал с тоской на лице изучать листы, но потом его брови после каждой прочитанной страницы поднимались всё выше. В итоге лоб вождя кубинской революции стал напоминать гармошку. Это заставило меня усмехнуться.

— Ты, погляди, за двадцать минут тобой написана целая глава, — удивленно произнёс он.

— Ну, да. Что скажешь?

— Ну, неплохо. Правда сразу сделаю одно важное замечание: ты хорошо описываешь этот сказочный мир, его природу, но очень долго. Нужно чтобы в самом начале книги, буквально в первых строках произошло какое-то интересное событие. Понимаешь, если ты всё самое увлекательное отодвинешь в середину или, тем более, в конец своего повествования, то можешь просто заранее загубить хорошую идею. А читатель должен с самого начала понять, что он взял в руки стоящее произведение, — толкнул мне Че целую лекцию.

— То есть как в кино? — спросил я.

— Ох, вам американцам всё бы про кино, про Голливуд ваш пресловутый. Такой метод привлечения поклонников был задолго до создания кино, как такового! — сокрушался Гевара.

— Я понял, но как тебе задумка?

— Задумка? А дальше- то, что будет?

— История сильного героя. Только вот не знаю, получится ли? Я ведь не сильный, и не герой. Не то, что Поли…

Мне стало немного грустно. Я слышал, что писатели должны проживать жизни своих персонажей. И Че мне об этом говорил. Ему ли не знать? К нему можно по-разному относиться. Но то, что он был храбрым человеком, сильным духом, хоть и не мышцами как Поли, не подлежало сомнению. Это я к чему? Гевара имел моральное право написать что-нибудь про сильную личность, про настоящего героя. А получится ли у меня? С этими мыслями я провёл весь вечер. С ними же лёг спать.

На следующий день, уже по дороге в школу я ощутил, что легкая тревога по-прежнему не отпускает меня. Ну, конечно! Несмотря на то, что Поли прогнал Джимми и Мигеля, не мог же он всё время быть возле меня как личный телохранитель! Поэтому я заранее приготовился к тумакам.

И вот прозвенел звонок на первый урок. Войдя в класс, меня охватило какое-то смутное чувство, что произошли некие изменения, причем, скорее положительные. Я не сразу это понял, потому что обычно в присутствии одноклассников предпочитал смотреть в пол. Я старался ни с кем из ребят не встречаться взглядом, боясь вызвать насмешки или чей-то гнев. Но несмотря на это, всё же краем глаза я смог заметить, что количество учеников стало как будто больше.

— Ребята, у нас в классе пополнение. Кэтрин, выйди к доске на минутку, — сказала миссис Моррис, учительница биологии.

И вот, из-за первой парты поднялась она, Кэтрин Макналти, девчонка, которую я полюбил с первой секунды.

Глава 10. Небо в глазах

Солнце в волосах,

Небо в глазах,

Знакомство второпях

От безразличия страх,

Узнать бы тебя, но как?

Спросить просто так?

Могу ли я? Нет, никак!

Неудачник я, раз так!

Это нелепое, графоманское стихотворение я написал в первый же день, как встретил Кэтрин Макналти. Ну, как встретил? Увидел, как и остальные пятнадцать моих одноклассников. Правда отдельные личности типа Джимми Лопацио или Мигеля Эрнандеза не просто пялились на светловолосую красотку Кэти, но и незамедлительно принялись ухлёстывать за ней.

— Так тебя зовут Кэти, да? — походкой игривого тигра Мигель подошёл на перемене к Макналти, сидевшей за своей партой и что-то рисовавшей в тетради.

— Баран, ты чего не слышал? Нам её училка перед всем классом представила! — резко запрыгнул задницей на парту Кэтрин весёлый Джимми.

— Ты кого бараном назвал, козлина!? — Мигель сделал вид, что разозлился и, сдерживая смех, выбросил кулак в сторону своего друга.

— Мальчики, не ссорьтесь, — равнодушно произнесла Кэти, продолжая водить карандашом по листку.

Я сидел, как всегда, за последней партой первого ряда, у окна, и не мог оторвать от неё глаз. Я наслаждался одним лишь видом её блестящих волнистых волос. — Солнце в волосах, — промелькнула у меня тогда мысль.

— Чего пялишься чудик? Уткнись в свою парту или в пол! — крикнул на меня Мигель, заметивший мой взгляд.

Ко мне тут же повернулась лицом она! Я увидел глаза, те самые…смотрел в них и не мог отвернуться даже по приказу Мигеля.

— Небо в глазах, — подумал тогда я.

— Чудик, я тебе что сказал?! — еще более злобно рявкнул Мигель.

И вдруг Кэти отвернулась. Она будто поняла, что у меня из-за неё могли возникнуть крупные проблемы. Хотя это могло быть просто совпадением? Макналти могла повернуться, посмотреть на меня, оценить и очень быстро потерять к моей персоне всякий интерес. Да и с чего бы я ей мог приглянуться, если рядом было целых два альфа-самца!

В общем, я перестал пялиться, и Эрнандез, решив, что он добился своего, переключился с меня опять на Кэтрин. В тот день Кэти меня спасла. Она это продолжала делать и в дальнейшем, хоть, и не зная о своих заслугах передо мной. Просто Макналти была самой красивой девчонкой в классе. Большие голубые глаза, длинные светлые волосы, заметно выступающая высокая грудь, шикарная задница. Она была лишена какой-либо полноты, при этом её нельзя было назвать худышкой. Она была идеальна. И так думал не только я, но и половина моего класса, а может и школы. Так вот, к чему это я? Кэтрин перетянула на себя всё внимание. Мигель и Джимми и думать обо мне забыли. Они ухлёстывали за ней, звали гулять (и с кем-то из них она даже согласилась пойти). В итоге я наконец-то приобрёл спокойствие, находясь в школе, на долгий период. Но, помимо этого, я ещё и почувствовал себя очень счастливым в тот самый день, когда к нашему классу присоединилась моя возлюбленная…

Закончились уроки, и я пошёл домой. Когда я дошёл до подъезда, то увидел Че, смачно раскуривавшего свою сигару.

— Ну что, Ромео, как любовные дела? — спросил он, улыбаясь.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Тони, если ты не видишь меня, это вовсе не значит, что я далеко. Я всегда рядом, друг, — подмигнул мне Гевара.

— Ага, и всегда готов протянуть руку помощи, — съязвил я.

— Разговорился ты. «Лучше обернись», —сказал он.

Я посмотрел назад и увидел то, от чего у меня от волнения задрожали ноги: Кэтрин Макналти шла в мою сторону.

Глава 11

Я быстро забежал в подъезд, захлопнув за собой дверь. Сквозь небольшую щель я мог буквально одним глазом наблюдать за Кэти. Она всё так же шла в мою сторону. Судя по её взгляду, я бы не сказал, что она меня успела заметить. Кэтрин шла уверенной походкой от бедра. Я смотрел на её красивые ноги в колготках и не мог оторваться от этого зрелища. Мне нравилось смотреть и на её милое лицо, в котором читалась какая-то отчуждённость. Моя возлюбленная была мыслями где-то далеко, там, где нет ни «Маленькой Италии», ни Мигеля Эрнандеза, ни Джимми Лопацио, и к сожалению, не было меня.

— Ну, чего ты ждёшь, Тони? — проникнув через закрытую дверь и через меня заодно, сказал Че, — Выйди к ней и признайся!

— Ай, блин! — я почувствовал какой-то мощный электрический разряд по всему телу.

Мне стало нехорошо. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. У меня началась паника. Тело тряслось.

— Так себя чувствуют те, в кого попала шаровая молния, — мелькнула мысль.

Я упал на пол, тряска резко прекратилась и у меня получилось вздохнуть. Передо мной открылась дверь подъезда и началась уже другая тряска: волнение в присутствии Кэти. Она стояла передо мной, словно ангел смотрела на меня и улыбалась. В моём сердце, тотчас же, поселились два прекрасных чувства: надежда и радость. Вдруг Макналти засмеялась.

— П п п…, — попытался я сказать привет, но выдал лишь порцию нелепого заикания.

— Придурок, — ляпнула она и, обойдя меня стороной, поднялась по лестнице к лифту.

Я лежал на полу словно прибитый. Мне трудно было даже пошевелиться, будучи находясь неподалёку от Кэти.

Кэтрин нажала на кнопку лифта, постояла где-то полминуты, не проронив ни слова, и после зашла в кабинку и уехала.

— Ты что давно не болел простудой, Тони? «Так и будешь лежать?» —спросил Че, наклонившись ко мне.

— Отстань, — ответил я.

— Ты даже не хочешь узнать, на какой этаж она поехала? Хочешь я выясню? — не замолкал он.

— Слушай, отстань, а! Мало того, что ты меня чуть не убил! Ты меня ещё и опозорил перед ней! — к моим глазам подступили слезы.

— Да ты не иначе, как влюблён по-настоящему! — не унимался Гевара.

— С чего ты взял? — спросил я, не торопливо поднявшись с пола.

— Ты влюблён, Тони! Тебя не столько разозлило то, что я мог лишить тебя жизни, сколько то, что над тобой посмеялась эта девушка! Достойно, дружище! Я, как революционер, одобряю! — стукнул Че себя кулаком в грудь.

— Да пошёл ты со своей революцией! Я поднимаюсь домой! И тебя слышать и видеть не хочу! — проорал я на весь подъезд и направился к лифту.

Дома мама конечно же заметила грустное выражение моей физиономии и, разумеется, незамедлительно проявила родительский интерес.

— Тони, что случилось? — спросила она.

— Ничего, мам, — ответил я слишком быстро и тут же, чтобы она ничего не заподозрила, решил перетянуть инициативу в диалоге на свою сторону, — А как у тебя дела на работе?

— Хорошо, сынок. Ты знаешь семью Макналти? — как гром среди ясного неба прозвучали мамины слова.

Я на секунду потерял дар речи. Это было похоже на то, что случилось ранее с перемещением через моё тело героя революции, только без электрического разряда и остановки дыхания.

— Сынок, с тобой всё хорошо? — мама слегка коснулась рукой моего плеча.

— Да, да, мамочка, всё хорошо. Почему ты спросила? — поинтересовался я в ответ.

— Ну, эти Макналти поселились недавно в нашем подъезде на девятом этаже вроде бы, — ответила она.

Кэти – моя соседка? Обалдеть! Невероятно! Это фантастика! Что это, если не знак! Моя жизнь полна не то, что каких-то знаков! В ней есть настоящие чудеса! Вернее, одно, не самое приятное по имени Че Гевара, но тем не менее…Раз такое возможно, то такая мелочь (казалось бы), как завоевание сердца девчонки не должно составить для меня большого труда.

Глава 12. Она меня заметила

Началась пора моего максимального дурачества…Так это выглядело со стороны. Я же ощущал себя Марлоном Брандо или Фрэнком Синатрой, когда шёл в школу с мыслями о Кэти. Но стоило мне оказаться рядом с ней, как Брандо и Синатра превращались в некое подобие горбатого Квазимоды. Однако, я не останавливался. Пытался шутить, выдавливал из себя хоть какие-то звуки. И она каждый раз называла меня придурком. Как я был счастлив, когда слышал это от Макналти. Она заметила, что я придурок. Она заметила. Она…меня заметила.

И вот однажды, возвращаясь из школы домой, я вошел в подъезд и неожиданно услышал плач на площадке первого этажа. Это была Кэти, вытиравшая чёрные из-за потёкшего макияжа слёзы на щеках.

— Привет, — проговорил я очень быстро без заиканий, чем был очень горд.

В ответ на моё приветствие Кэти шикнула на меня словно дворовая кошка. И тогда я подумал, что её не особо устроило моё банальное «привет». Я должен был сказать ещё что-то до приезда лифта. Я не мог же подняться с Кэти на её этаж и продолжить свои попытки «соблазнения» там. Это уже был бы уровень Джимми Лопацио или Мигеля Эрнандеза. Только они обладали подобной смелостью.

— Т…ты знаешь, я это предвидел, — выдал я первое, что пришло в голову.

— Что ты несёшь? — спросила она, шмыгая носом.

— Ну я знал, что сегодня мы будем стоять рядом возле лифта…здесь, — объяснил я смысл своего словесного бреда.

— Придурок, — в очередной раз оценила меня Кэти и тут же забежала в не вовремя прибывший лифт.

Я, почувствовав гигантскую неловкость и поэтому не стал заходить вместе с ней. Мне требовалось некоторое время, чтобы осмыслить произошедшее.

— Я это предвидел? Будем стоять возле лифта? Я и, правда, придурок, — бормотал я себе под нос.

Вернувшись домой, я увидел Че, стоявшего у меня в коридоре.

— Ни слова о Кэти, — пробормотал я очень тихо, чтобы мама не услышала.

— Как скажешь Ромео, — отсалютовал мне Гевара и задымил своей вечной сигарой.

Утром, по дороге в школу, мне встретился Джонни Малина. Он был один из немногих моих одноклассников, который не разделял энтузиазма Лопацио и Эрнандеза в отношении издевательств надо мной.

— Привет, Джонни, тоже идёшь в школу? — протянул я ему руку.

— Бах! — мне прилетело наковальней прямо в живот.

Неужели компания моих палачей пополнилась? Джимми и Мигель завербовали Джонни в свои ряды? Вот это, я понимаю, пропаганда! Может Че прав? Капитализм и, правда, отравил Америку? Особенно мышление школьников.

— Ты там за Кэти решил приударить, да? Она моя, понял?! Не лезь к ней! — проорал мне в ухо тот, с кем рядом ещё вчера я ощущал себя в безопасности.

— Я понял, Джонни, понял, — откашлявшись, я поклонился Малине в пояс как королю.

Глава 13

После того как Джонни меня ударил, я себя почувствовал безоружным жителем какой-нибудь оккупированной деревни. Любой солдат мог подойти и пнуть меня, смеха ради, грязным окровавленным сапогом по заднице. Я и раньше ощущал подобное. Однако теперь я как какой-то несчастный слабак из той самой деревни, решивший, что он вправе завести шашни с женой одного из офицеров армии захватчиков. Джонни Малина мог бы собой гордиться. Знал бы этот ублюдок, как я его возвышал с своих мыслях. Офицер! Даже не сержант! Сразу гад пошёл на повышение по блату, по старой дружбе! Хотя мы друзьями и не были. Просто кому-то стоило однажды заступиться за меня или пожать руку, как я считал этого человека своим приятелем.

Этот всплеск моего доверия по отношению к Джонни произошёл однажды на не состоявшемся уроке математики. Тогда, помнится, наша учительница миссис Эдвардс неожиданно заболела, а вести предмет было некому. Моя мама купила мне тогда портфель салатового цвета, и Джимми Лопацио не смог не словить очередной повод для издёвки надо мной.

— Манчини, ты что гомик? Салатовые портфели для девчонок!

Весь класс залился смехом. Они все будто присутствовали в цирке на выступлении клоунов. Помню, я тогда еле сдержал слёзы. Но на фоне звучания злобного гоготания внезапно зазвучал инструмент милосердия. И музыкантом выступил как раз Джонни Малина.

— Что вы над ним издеваетесь? — недоумевал Джонни.

Его вопрос заставил меня повернуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Лицо моего защитника (как мне показалось) было серьёзным. Он смотрел на меня с откровенной жалостью. Этого мне было достаточно, чтобы посчитать Джонни своим другом. Вот такой я был наивный и жалкий!

И вот я согнулся, корчась от боли, которую мне нанёс мой «приятель». Шикарно!

Однако, позже стало легче. Сначала Кэти, сама не осознавая этого, снова меня спасла: она отвлекла внимание мужской аудитории моего класса на свои оголённые ножки. А потом появился Поли Спараци. Нет. Он никого не отгонял от меня. Просто «бык», слегка подвыпивший стоял в компании каких-то серьёзных парней (не таких серьёзных как Поли, но всё же) на заднем дворе школы, а я проходил мимо. Сзади меня шли Джимми Лопацио и Мигель Эрнандез. Я прям чувствовал, как их шаг ускорился. Они уже будто дышали мне в спину. Я понимал, что замышлялось не ладное. Вдруг меня окликнул Поли, и шакалы сразу скрылись.

Я радостно побежал к Быку словно к родной маме. Рядом с ним стояли двое бандитов, внешне мало отличавшихся от Поли: у обоих можно было увидеть золотую цепь на шее, пару тройку маленьких колец на пальцах обеих рук, одеты они были в чёрные брюки, того же цвета туфли и обтягивающую белую майку. Когда я увидел их хищные глаза, то всё моё счастье от присутствия Поли, резко улетучилось. Бык, конечно, заметил это.

— Не волнуйся, Тони, здесь все свои. Брату Джимми «Майора» всегда рады.

Те двое резко переглянулись. Они мгновенно поняли, что я - не жертва. Выражение их лиц переменилось, и обратились они ко мне уважительно.

— Джимми – твой брат? Серьёзно?

— Да, — ответил я.

Дальше я стал слушать примерно те же хвалебные речи в адрес моего брата, которые я слышал от отца неоднократно.

— Ладно, парни, вам пора. Вы идите к боссу, я позже подтянусь, — прервал их «оду» Поли.

— Ладно, пошли мы. Ты только тоже не затягивай. Босс не любит ждать. Не зли его, — подмигнул Быку один из них.

— Чего? — Поли слегка толкнул кулаком того парня в шутливой манере, — Поговори у меня ещё.

Они ушли, и мы остались с Поли вдвоём. Было такое впечатление, что он хотел поговорить. Не зря я так думал.

— Ну как в школе, шкет? Отработал на ком-нибудь удар, которому я тебя учил? — спросил он.

В ответ я промолчал. Мне показалось, что вот на этом наше общение и закончится. Поли ведь мог забить на меня вовсе? Или же влепить смачный подзатыльник, смеха ради… Но он этого не сделал.

— Понимаю, — неожиданно произнёс он, словно доктор Оуенс (к которому я ходил), — у меня это длилось достаточно долго…я имею ввиду все эти унижения, тычки, избиения.

— Тебя били?! — резко перебил его я.

— Ха! Спрашиваешь? Тебя толпой гасили когда-нибудь, шкет? — спросил он, как-то осуждающе взглянув на меня.

— Так били же, когда ты…ну, помнишь? — попытался я ему напомнить, как он спас меня впервые.

— Шкет, это не били тебя. Это просто пинали. А меня избивали в кровь. Мне тогда никто не помогал. Я позже кровью ссал, — Поли задрал голову и устремил свой взгляд в ясное небо.

— И как ты всё исправил? — спросил я.

— Просто однажды начал заниматься борьбой. Пришёл как-то в школу, отвёл в сторону того урода, который был главной причиной моих страданий, сказал ему кое-что эпичное, прошёл ему в ноги, поднял вверх и воткнул башкой в пол. У него потом сотрясение мозга случилось, хе-хе.

— А что ты ему сказал?

— С сегодняшнего дня Поли – слабак умер, поприветствуй Поли по прозвищу Бык. И, после этого, я его наказал за все годы унижения. Все это увидели и больше никто ко мне не лез. Все зауважали, стали бояться. Появилось много друзей, да уж, — на секунду Бык задумчиво прищурил глаза, — друзей, ха-ха.

— Так вот почему тебя зовут Бык? Я думал это из-за того, что ты большой.

— Нет, шкет, как видишь, я даже кличку сам себе выбрал. Не оставил шанса этим уродам самим как-нибудь меня назвать. Даже если это прозвище было бы уважительным. Я Поли – Бык, я так решил, потому что я – хозяин своей жизни, а не вы – уроды, ха-ха! — Поли потрепал меня дружелюбно по волосам.

— Понятно.

— Ладно, шкет, пойду я, — Бык будто резко проснулся и двинул куда-то за пределы школьного двора.

Я направился домой. Добравшись до своей квартиры, я стал искать в карманах брюк ключи от дома. Их нигде не было. Я запаниковал. Возможно, они лежали дома. Чем я думал? Мама предупреждала, что на работе допоздна. Мне оставалось ждать её.

Что-то заставило меня спуститься вниз на лифте, выйти на улицу и сесть на лавку возле родного подъезда. Че, кстати, особо не появлялся в тот день. Вернее, я его видел, но это был уже как бы привычный фон для меня. А я сидел на лавочке и скучал. Революционный нудёж моего призрачного друга был бы как раз кстати. Но перед моими глазами появилась более интересная картина. К подъезду шла Кэтрин Макналти.

Она подошла к двери, а я не стал с ней даже здороваться. Наверное, боялся гнева Джонни Малины.

— Привет, — прозвучало неожиданно.

— П…привет, — вполне ожидаемо я заикнулся.

— Почему ты здесь сидишь? — спросила Кэти.

— Ну, я…, — начал я отвечать.

— Дай, угадаю, — перебила она меня, — ты потерял ключи от дома?

— Ну, не совсем, я…, — я опять попытался что-нибудь сказать.

— Так и быть, помогу тебе. У меня - то есть ключи от моего дома. Пойдём ко мне? — предложила она что-то для меня нереальное.

Меня словно мгновенно накрыло облако радости и счастья.