Нерожденные

Пластилин и капля крови

Вот ты думаешь, у каждого в жизни чего-нибудь да случалось. Такого, здоровым умом необъяснимого. Интересно, конечно, пожалуй. Знаешь, а я в твои истории, как ты домового видел или про колдуна – верю. Я еще почему верю, что у меня такое в жизни получилось. Раньше не рассказывал никому, тебе обскажу. Ты поймешь. Друг у меня был… ну как друг. Но знаешь, вот в этом возрасте, пожалуй, самая дружба и есть. Без этого, знаешь, оттеночка корысти и гонора друг перед другом. Коленку, помню, ободрал, стараюсь не реветь, а слезы так и ползут. Тут он мне свой лучший вкладыш от жвачки с красной «Феррари» протягивает… я до сих пор храню. В общем, Славкой его звали.

Светленький такой, русый. Вроде меня, негромкий. Я сам был ребенком не буйным и не компанейским, мама даже «тихушником» звала, а бабка «отлюдником». Но с ним мы как-то глянулись друг другу – вместе возились в песочнице, на качелях, за одним столом в столовой, в одной паре на прогулке, на соседних койках в сончас на продленке. Вот тогда он мне и рассказал про свое колдовство. Нет, я бы не поверил. Если бы не то, что дальше было.

Воспитательница, здоровая, подслеповатая бабища с «химией» на голове и в цветастом халате, ушла, наконец, шоркая тапками. Можно было понарушать режим. На продленке время медленно ползет, а уж в сончас особенно. Вот и мы лежим, перешептываемся.

– Вадь, – говорит Славка, – а ты в колдовство веришь?

– Не очень, – говорю, – хотя вон Кашпировского дед с бабушкой слушают, лечатся. Наверно, есть что-то.

– Вот и я говорю. Вадька, а я тоже колдовать умею.

– Калды-балды-чикалды. Колдуй баба, колдуй дед, колдуй серенький медведь? Да ладно врать, вруша. Накупил себе обнов, Кашпировский без штанов.

– Сам-то в штанах… Сердцем матери клянусь! Я тебе на деле покажу.

Если такая клятва – это серьезно, таким мы не разбрасывались. Я ему впервые тогда поверил. Расскажи, прошу, толком.

Какую-то книгу он нашел старую. Даже не книгу, кусок без обложки, начала и конца. В деревне, то ли на помойке, то ли на месте развалившегося дома. Славка, он не трусливый был, вообще-то, мог и хулигану по зубам дать, однажды меня защитил от такого бугая класса из пятого. Он мог залезти в развалины старого барака какого. Я бы один потрухал, наверно.

Ну, вот и нашел. Говорил, странная желтая бумага вроде клеенки, и буквы то ли печатные, а то ли рукой под печатные писаны. Но все на русском, все прочитать можно.

Там еще какие-то рецепты зелий, что ли, были, но Славка это пропустил, а вот «как оживить человека подобие» прочитал. Он объяснил, там так-то ничего сложного, нужно только точно повторять про себя записанные слова и когда начинаешь, и когда заканчиваешь. И каплю своей крови добыть.

Куколка вроде человечка с палец, больше почему-то было делать нельзя, из животного жира и воска, еще немного соли и земли добавить.

Попробовать Славке хотелось, даже крови не побоялся. Соль на кухне, земли вовсе сколь хочешь. А где ему было взять белого воску и топленого сала?

Он и попробовал из пластилина. И – получилось. С первого раза получилось.

– Знаешь, Вадь, это как будто ты в своего челобасика вселяешься. Так сперва страшно, но здорово. Все вокруг огромное, себя-настоящего так со стороны целиком и не увидеть, муха как орел. Ну, надолго я не пробовал, на пару минут. Потом, главное, повторить слова, чтоб себе в себя вернуться. Я их заучил из книги намертво, так-то не подглядишь. Больше всего труса спраздновал, когда подумал, вдруг назад никак. Но все сработало.

– Слав, а ты сколько раз так делал?

– Да раз пять уже. Только чтоб никто не мешал. Я даже машинку рядом с челобасиком ставил, только она такая уродская, влезти невозможно. Если бы с настоящим рулем и педалями сделать… есть наверно, такие?

– Слушай, – новая мысль пришла мне в голову, – а там обязательно как куколку, ну, челобасика делать? Может, какого паука можно и в него заскочить? По стенкам и потоку потом ползать.

– Ну на фиг, – Славка даже плюнул, – ты еще станешь потом, когда вернешься, как этот, индийский бог многорукий.

– Многорукий Шива? – про него я слышал от матери: «я не многорукий Шива, и готовить, и шить, и полы мыть».

– Типа того. – Он смутился. – Знаешь, один раз я попробовал. Сделал не просто человечка. А к рукам как бы крылья налепил, как плащ у Бэтмена.

– И чего? Полетал?

– Фиг вам, полетал. Пластилин же, они тяжелые вышли как каменные. Рук не поднять. Но думаю, даже если б перья приклеил, не полетел бы. Тут аэродинамика не та. Все же в челобасике и так трудно двигаться, как в воде идешь.

Ну, понятно же, любопытно мне было без меры. Догадаться нетрудно, что я подумал, когда Славка показал мне из-под подушки кусок черного пластилина, зажатый в кулаке.

– В игровой взял. Соли из солонки с обеда и земли на прогулке добавил. Иголка, палец уколоть, тоже есть. Пошли, Вадька?

– Пошли, Славка!

И мы пошли. Куда можно в сончас пойти хоть вдвоем? В туалет, конечно.

В углу, среди мертвенно-голубого кафеля, слабо пахнущего хлоркой, мы уселись на пол как были, в трусах и майках. Славка уже размял в руках черную массу и теперь начал лепить. Грубовато, но ловко.

Человечек с широкими плечами, пальчиками на руках, ножки в чем-то вроде сапог. Голову кукольник оставил напоследок, вышла она великоватой. Достал из-за ворота спичечный коробок, из него спичку, надломил, чтоб получить косой отщеп. Острым концом наметил глазные впадины, широкий рот, нос картошечкой, ушки… хоть смотрелось все как грубое подобие, но что-то славкино в черном челобасике проглядывало, особенно когда он начертил прямые волосы на головке.

Проковырял в темени дырочку, беззвучно шепча. Достал из коробка швейную иглу.

– Зажги спичку, Вадь, прокалить надо. Обеззаразить.

Я чиркнул о коробок, Славка провел иголкой над огоньком, так что острие потемнело. Криво улыбнулся и всадил иглу в большой палец. Я хотел зажмуриться, не мог. Вишневая капля сползла по подушечке и упала в углубление на голове куколки. Славка пососал палец, заровнял пластилин, что-то шепотом приговаривая односложно.

Поставил фигурку на темно-красные шершавые плитки пола.

Сказал:

– Теперь не мешай, не трепись и меня не трогай.

Сидел он так же на корточках, но я вдруг ощутил, что рядом никого нет. С закрытыми глазами, сложив руки на коленях, Славка вроде даже дышать перестал.

А черный игрушечный челобасик… нет, не почудилось, он в точности шелохнулся. Повернул голову, вот сделал неловкий шажок, еще, потом поднял и опустил ручку, присел, словно разминая ножки.

Я протянул руку и вытянул палец – человечек не испугался, шагнул и коснулся меня крохотной ладонью – и я клянусь, он был теплый, каким даже размятый пластилин не бывает. И ощущение было как от живой ручки, не пластилиновой. Я хотел предложить ему ладонь, поднять повыше, разглядеть самому и дать ему посмотреть вокруг.

Хлопнула дверь, в туалет для мальчиков вломилась наша халда-воспитательница, зашлепала по плитке тапками:

– Вот вы где! Вы чего тут расселись? Спички жжете? Что за бардак, ну-ка по кроватям, поганцы бессовестные!

И увидела подслеповатыми глазами куклу, припавшую к полу.

– Ай, паук, паук, гадость, ой, мерзость!

Я не успел пошевелиться, как она отпихнула меня жирным бедром. Тапком с размаху припечатала пластилинового человечка. Громко хрупнуло.

Славка повалился навзничь. Белый как известь, треснулся затылком, изо рта потекло темно-красное.

И тогда я заревел.

Безделушка

1

Старый сфинкс Петербург скрывает в своих проулках множество странных, редких существ. Кажется, только здесь они и могли… нет, не родиться, появиться каким-то иным, небиологическим способом уже вполне зрелыми, с морщинистой кожей и полуслепыми, а в самом деле очень зоркими глазками. Среди этих существ, этих книжно-замшелых червей есть одна загадочная категория – коллекционеры. Антиквариат, марки, монеты, столовое серебро расстрелянных князей, книги, полные святости или бесовщины… Они сгребают в закрома все, что оставили прежние мертвые эпохи. Таким бы и Антон Иваныч, личность широкой публике совершенно неизвестная, зато в узких кругах…

Антон Иваныч, человек еще не старый, около пятидесяти, и несколько молодящийся, жил один в квартирке с высокими окнами, выходящими прямо на Мойку. Грязноватая холодная вода обеспечивала его щелястые оконницы постоянными сквозняками, но непохоже, чтобы промозглый климат вредно влиял на его здоровье. Одевался коллекционер скромно, удобно, кутежей не устраивал, гулял иногда вдоль набережных, и ничем же решительно не выделялся среди одиноких интеллигентных пенсионеров, играющих в шахматы на скамейках Летнего сада. Только посвященные знали его истинные интересы.

Каждому от судьбы положены слабости. Наполеон старался казаться выше ростом. Александр III любил приложиться к фляжечке тайком от жены. Марк Антоний слишком доверял Клеопатре. Слабостью Антона Иваныча была бронза малых форм. Статуэтки завораживали его изящным жизнеподобием внешним и вечностью своего нержавеющего сплава. Холодный металл кажется смуглым и теплым телом, глаза крохотных людей и животных, видавшие поколения наших предков, все так же смотрят на нас и сквозь нас. Как будут смотреть на потомков, когда мы сойдем во прах.

Тот день оказался неожиданно удачным для Антона Иваныча. Так часто бывает, удача одного древесным грибом растет на неудаче другого. Неудача постигла соседку Антона Иваныча. В утешение добавим, что для старушки-соседки эта неудача была последней: она скоропостижно померла в полчетвертого вечера.

В начале седьмого, когда формальности с нотариусом уладили, соседку обмыли, и специально оговоренный покойницей в завещании дьячок читал над нею в «зале» Псалтырь, в филенчатую бурую дверь квартиры тихонько поскребся Антон Иваныч. Уж он-то умел обходительно и ненавязчиво избавить слезоточащих наследников от ненужных им редкостей. Отметим, цену коллекционер давал твердую и от слова не отказывался.

Не то внучка, не то племянница старухи (Елена Прокловна, вот как звали покойницу! Антон Иваныч вспомнил-таки! И похвалил себя – еще один козырь в разговоре) встретила его не слишком опечаленной с виду. Была она немолода и совсем непривлекательна, в несвежем сером халате и тапках на босу ногу. Антон Иваныч считал себя недурным физиогномистом, и понял, что речь тут надо весть по-деловому, без цветистостей. Усопшую он назвал по имени-отчеству и вообще представил дело так, будто не здоровался с ней раз в месяц на лестнице, а был почти своим человеком в доме. То ли племянница, то ли внучка с глазами сонными и лицом измятым, словно подушка, без возражений повела его по комнатам, показывать старухино имущество.

Ее коллекционер увидел сразу. Будто и не глазами, а сердцем: оно сбилось, а потом стукнуло сильнее обычного. На полочке возле пыльного овального зеркала, рядом с высохшими парфюмерными флакончиками, статуэтка смотрелась как ворона посреди кремового торта.

В низкий восьмиугольный пьедестал вцепилась когтями бронзовая виверна. Дракон, но всего с одной парой лап, приподнял кожистые крылья и ощерил узкую пасть, оснащенную множеством филигранных маленьких зубок, высунул узкий раздвоенный язычок. Глазки мерцали алыми камешками, как бы не настоящими рубинами. Вся фигурка, не более локтя с постаментом, казалась совершенно и отвратительно живой.

Антон Иваныч подошел к статуэтке осторожно, не останавливаясь слишком надолго взглядом. Поглядел вначале блюдце на стене, испачканное безобразными котятами. Понюхал флакончик из-под «Красной Москвы». (Сколько лет ее не выпускают?), погладил нелепые оленьи рога, прибитые неведомо кем и когда возле зеркала. И сказал:

– Э-э, я б купил вот эту тарелочку и статуэточку. Ценности исторической они не имеют, но одному знакомому хочу подобрать подарки на годовщину свадьбы. Ему и его жене. Так что согласен немного переплатить.

И назвал цену. Внучкоплемянница тут же согласилась, даже чуть-чуть разочаровав покупателя. И еще принесла пачку старых газет, завернуть вещи. Антон Иваныч расшаркался, уходя. Но на пороге женщина коснулась вялой рукой его плеча:

– Знаете, она звала эту ящерицу своим талисманом и проклятьем. Так и говорила: мой талисман и мое проклятие, и крестилась при этом.

Антон Иваныч взглянул в ее рыбьи глаза и вежливо попрощался. Чем-то его встревожили суеверия мертвой старухи. И полутемная прихожая показалась похожей… да, на незапертый склеп с последней задержавшейся плакальщицей, которой уже незачем изображать скорбь.

2

Антиквар считал себя очень сдержанным человеком. Он развернул газеты, только переодевшись в домашний серый спортивный костюм с ковровыми шлепанцами и вымыв руки. Тарелочку отставил брезгливо: выбросить не поднялась рука, ну да вправду подарит кому попростодушнее. И занялся изучением безделки.

На круто выгнутой шейке сидела гребнистая головка, тонкий круто задранный хвост оканчивался чем-то вроде лезвия ножа. Коготки лап глубоко входили в бронзу подставки. На дне ее антиквар обнаружил что-то вроде иероглифа из глубоких бороздок. Фигурка, несомненно, делалась с большим тщанием и мастерством. Коллекционер, повинуясь неясному импульсу, погладил указательным пальцем головку твари. Чертыхнулся, отдергивая руку. Из ранки на подушечке капала кровь. Зубы драконьей пасти, поранившие палец, теперь окрасились вишнево-красным. Вот тогда Антон Иваныч явственно увидел, как блеснули красные самоцветики крохотных глаз. Хотя тучи за окном и не думали пропускать солнечного света.

В тот вечер он лег рано, покряхтел, поворачиваясь с боку на бок, и под стрекот дождя за окнами задремал. Как бы провалился в мягкую паутинную небыль, неглубокую и неодолимую. Вероятно, сновидение отозвалось на бессознательную тревогу Антона Иваныча. Во сне он снова лежал в своей небогатой комнате, и из угла смотрел мрачный закопченный лик архистратига с антикварной иконы 17 века. Но тут со стороны окна кто-то скрипнул задвижкой. Возле приоткрытых высоких створок стоял низкорослый человек в черном. И лицо его: черное, но не закопченное. Антиквар не сразу опознал чулок на голове незнакомца. Вот черный человек шевельнулся, блеснуло длинное узкое лезвие. Им он подцепил дряхлую оконную задвижку. Нож качнулся, черное существо шагнуло к кровати. Антон Иваныч даже не испугался, настолько приближение острой смерти казалось нереальным. Но с нереальным ему пришлось познакомиться несколько секунд спустя. На столе что-то зашелестело, задвигалось, издавая скребущие звуки. Будто выдирали из дерева давно забитые гвозди. Пришелец оглянулся. Напрасно.

В лицо ему ударило тяжелое, холодное, скользкое, все из ярости, когтей и зубов. Нечто рвало человеческую плоть, с хрустом проламывая лицевые кости, кровь заливала свитер, ошметки мяса и хрящей разлетались в стороны. Пришелец успел ударить это ножом: лезвие кракнуло, переламываясь.

Черный человек, уже безглазый и по-настоящему безликий, хрипя порванным горлом, спиной повалился на низкий подоконник и вывалился за окно, только взмахнули створки рамы. Внизу послышался плеск. Антиквар потерял сознание.

Очнувшись, он долго лежал с зажмуренными глазами, переживая кошмар. Но все же поглядел. Солнечные блики лежали на истертом, но чистом красноватом паркете. Ни крови, ни страшных предметов. Он встал, медленно проковылял к окну. Заперто на задвижку. Какое счастье!

Уже успокаиваясь, коллекционер повернулся к столу. Алые глазки бронзовой гадины отражали солнечный свет, но теперь казались полными злобной радости.

– Смотри у меня! – погрозил ей хозяин раненым перстом. Глаза его все еще оставались остры, и что-то в статуэтке эти глаза заметили. Что-то, чего он не разглядел раньше. Антон Иваныч нагнулся и застонал.

Коготки, вцепившиеся в подставку, и жуткие зубки виверны покрывал бурый налет. Антиквар потными холодными пальцами коснулся подставки. Налет оставил на подушечках темно-красные следы.

08. 09. 2008.

Я мерзну

Холодно, как мне холодно! Как ледяная стынь пронизывает мое белое, тугое тело, как меня промораживает насквозь. Если б я мог дрожать, чтобы согреться! Если б я мог найти огня, пусть он убьет меня, это недолго, но будет тепло, тепло.

Я неважно вижу, и не так уж хорошо шевелюсь, но тепло, живое мягкое тепло чую издалека, будто притяжение. Не помню, как меня создали. Помню только, у Творца был зеленый помпон на шапке и острая синяя лопатка, ей он высек мои черты, сделал мне рот, чтобы я вечно мог ухмыляться. Приставил нос из ерунды вроде шишки, мне не разглядеть. Потом он сказал какие-то тягучие, длинные слова – и я возник. Сперва просто вспышкой я есть, потом осознавая себя и что-то пытаясь понимать.

Двигаться получилось не сразу, надо было научиться распоряжаться пухлой моей, белой, холодной плотью. Ах, как я обрадовался, сделав первый шаг! И чуть не рассыпался на радостях. Но что мне подобие жизни, когда нет никого, кто грел бы меня, кто наполнил бы мою жажду. Я мерзну!

Только они, живые, могут ненадолго утолить мою боль. Сначала черная птица – у нее было перебито крыло, когда я поднял маленькое тело и прижал к себе. Как быстро она перестала трепыхаться. Потом собака, ее ударило колесным, пахнущим какой-то дрянью предметом, тоже теплым, но ядовитым, мерзким теплом. Она шевелилась дольше, пыталась уползти от моих объятий. Потом скулила, бедная, но скоро и она уснула, уснула и еще долго была теплой, но в конце-концов тоже остыла, и я положил ее на снег, скорченную, с инеем на морде.

А потом мне посчастливилось. Я нашел большого, двуногого, лежащего в сугробе. Он был в каких-то рваных тряпках и шкурах, на голове и на красном лице жесткие грязные серые волосы. И от него скверно пахло, резко, с примесью чего-то растительного. Он захрипел и выпучил глаза, засучил конечностями, когда я навалился сверху. Я успокаивал его, не отпуская, слушал бессвязные слова из вонючего рта с черными зубами. Он грел дольше всех, до поры, когда на небе появился свет, который я не понимаю. Теперь он не шевелится, вытянувшись перед тем, как отдать мне последнее тепло. И в груди у него не постукивает и не скрипит. Теперь ему лучше, я думаю.

Но я снова мерзну.

— Вась, ну чем хошь клянусь, бля буду! Я видел, Вась!

— Колян, ты до белки уже добухался раз! Видит он, иктрасенс…

— Дак там не то, от белочки мелкое мерещится! У кого чертики, у кого крысы, я так вообще немцев с автоматами гонял, маленьких, по мне бегали. А тут неет, не та хрень! Снеговик тот, он там был, а потом не было. А потом опять был! Понял — не?! Он ходит…

6. 1. 17.

Все для новорожденного

– Что, опять приснился? – муж притянул Ольгу к себе и осторожно вытер ее слезу.

– Угу, – она отстранилась, зарывшись лицом в подушку. Сон впервые пришел к ней через неделю после пережитого кошмара. Кровь, «скорая», белый потолок и звяканье каких-то медицинских склянок. Ватная, пустая голова после наркозовой гадости. И голос врачихи, спокойный и невыразительный, как и ее лицо.

«А ребенка вы потеряли, не могли мы его спасти. Очень жаль».

Тогда врачиха ей еще не сказала, что детей больше не будет. То ли пожалела, то ли побоялась. Им только суицида в больнице не хватало.

Жаль. Да. Нам всем очень жаль. Выкидыш – Оля и слово это мерзкое старалась мысленно не произносить. С Ольгиной бывшей карьерой балерины, не примы, конечно, у тех шансов на детей вообще почти что нет... Ольга надеялась, все обойдется. И Коля верил. Три года брака, кажется, совсем-совсем счастливого.

И теперь во сне она видит улыбающегося грудничка, Мишку, в кружевных пеленках, голубоглазого, со светлым пушком на головке. С розовой родинкой у виска. «А пеленки будут, как у лорда», говорила несостоявшаяся бабушка, когда дарила увязанный голубой лентой матерчатый тючок. Про пол ребенка они уже знали. И знали, что роды будут трудные, «узкий таз, милая, и давление у вас того...ох, прыжки эти ваши по сцене». Нет, она боялась, но лучше был тот страх, трижды тот страх, чем эта сосущая пустота души теперь.

Коля, простая душа, осторожно намекал насчет усыновления. Оля поглядела на него сухими, небесно-голубыми глазами, и сказала – нет, как же ты не поймешь, я хочу родного, своего. Дела в фирме у Николая Андреевича шли хорошо, он бы и суррогатную мать оплатил. Для своей белокурой Оленьки-Дюймовочки. Нет, чтобы чужая баба... нет. Ладно. Время и забота, все пройдет.

Не проходило.

«Ваш невероятный, необычайный ребенок! И все для новорожденного!»

Рекламку в почтовый ящик подбросила нечистая сила, не иначе. Почтовые ящики сами по себе стали анахронизмом, все газеты и журналы люди получают по сети, но все же еще остаются, для официальных бумажных писем, для телепрограмм, и вот, для бумажного спама.

Ольга не проверяла материальную почту, изредка это делал муж, но в тот день, мартовский, ветреный, в предчувствии таяния снега, увидела голубой краешек афишки в ящичке. Голубой. И младенец на фотографии – словно скальпелем по сердцу резануло. Точно как во сне. Мистика.

«Все для новорожденного», но эта фирма не торговала подгузниками. То есть подгузники там тоже можно было купить, только скажите. Но главное не это.

Странное слово.

Реборн.

Ре-борн. Перерожденный.

Нерожденный новорожденный. Кукла для взрослой, младенец, который никогда не вырастет. Искусственный человечек, который «в зависимости от выбранного Вами типа (от слова «модели» рекламисты благоразумно воздержались), может быть как молчаливым, так и соответствовать всем качествам реального малыша, вплоть до смеха и слез».

Они поехали туда в начале апреля. Апрельский ребенок. «Только посмотреть, Коленька».

Муж сам посмотрел на нее с затаенным испугом – у него в голове все это как-то не совсем укладывалось. Но возражать не стал. Их вишневый седан «Ауди», как всегда, тщательно вымытый, влился в грязный поток столичных машин. Снег на обочинах чернел, словно разлагался, и пах бензином.

Мило. Вот слово, которое появилось в голове у Ольги, и уже не исчезало. Милая вывеска с пухлыми буквами, милая ре... респешионистка, так, кажется, надо говорить? Не красивая, а именно милая, в скромном синем костюме и с завитыми темными кудряшками, спокойная и понимающая. Усыновители? Да, мы так называем наших клиентов. Вот сюда, наш старший менеджер по продажам, Борис Антонович, золоченая табличка на кремовой двери.

Светлый, уютный кабинет с золотисто-охряными стенами, такой же светлый, уютный Борис Антонович в дорогом светло-сером костюме, немного лысоватый, полноватый, немолодой уже, внушающий доверие. Только глаза за толстостеклыми роговыми очками Ольге показались слишком добрыми. Впрочем, за такие деньги они и стараются...

Мягкие бежевые кресла из натуральной кожи, нет, кофе не надо, короткая беседа, понимающий кивок приятнейшего Борис-Антоныча. И вот перед Олей и Николаем два альбома. Кожаные обложки, золотые пузатенькие буквы «Ваш младенец». Голубая книга, и розовая. Ольга подняла глаза.

– А скажите, если я не найду... подходящего. Можно будет сдел..ать по заказу?

– Конечно же. Ваше фото, или наш дизайнер вам поможет. Но уйдет около месяца, и цена будет процентов на двадцать выше. Прайс я вам вручу. Только вы зря беспокоитесь, у нас все (пауза на мгновение) детишки не только уникальны, существуют в единственном числе, но и очень, очень симпатичны.

Муж пожал ей локоть – не волнуйся.

И она решительно открыла голубую книгу.

Улыбающиеся, недовольные, сонные личики. Дети, младенцы, настоящие до волоска и родинки. Вот они какие, реборны.

С шестой страницы, она точно запомнила, что с шестой, на Ольгу глянул... Мишка. Ее Мишанчик, прямо явившийся из того сна... только здесь его можно было рассмотреть подробно, все пальчики, пятнышки, светлый пушок на голове, даже темные загнутые ресницы. И родинка. И пеленки совсем как мамины, приготовленные... у Оли защипало в глазах, она опустила голову. Конечно, он.

– Видите ли, технологии высочайшего уровня, – пояснял Борис Антоныч, заполняя нежно-сиреневый бланк заказа дорогим «Паркером», – мы можем предоставить вам ребенка-реборна, идеально копирующего не только внешность. Нет, другие фирмы предлагают таких... неживых. Но не мы. Знаете, молчит, не шевелится... поневоле ассоциации...

– Я не хочу такого, – сказала Ольга, – пусть будет совсем живым, ладно? Не хочу, чтобы как... не шевелился.

– Правильный выбор, поверьте. Наши младенцы идеально имитируют и поведение, и мимику. То есть он сможет шевелить, там, ручками, и кушать, и пить, и простите, гм, ходить на горшок в точности как настоящий ребенок. Биореактор, разлагающий употребленные продукты, ноу-хау, японская разработка, по нашему заказу. Никаких проводов или батареек, все выглядит естественно.

Муж попытался пошутить:

– А так, чтобы кушал, но не... ну, вы поняли.

– Боюсь, невозможно. Пищу же надо куда-то девать, согласитесь. Вы сами будете поражены, я обещаю. Пульс, дыхание, все что нужно. Более того, специальный губчатый подкожный нанослой имитирует и опрелости, и даже случайные царапины, если, конечно, вас не пугает отказ в гарантии. Так что я вам советую быть с ним нежнее. Как с родным.

– Конечно, – кивнул Николай, почти успокоившись. Все складывалось удачно. Пусть кукольный ребенок, пусть сумма дико велика, но ничего, ради Оленьки что угодно. Если только плакать во сне жена перестанет, то оно того стоило.

– Главное требование к усыновителям, – продолжал симпатичный Борис Антонович, ставя точку в гарантийном бланке, – ни в коем случае не пытаться... гм, вскрывать реборна, (Ольга вздрогнула), при любых нетипичных состояниях – к нашим специалистам, они все исправят. Сами «лечить», так сказать, и не пробуйте, погубите все. То же касается рентгеновских и иных исследований. Тонкие электронные компоненты, такого не выдержат. Купать и пеленать, впрочем, можете без опаски, только не забывайте давать ему дышать, это тоже необходимо. Помните, идеальная имитация! Конечно, в приложенной инструкции все это есть.

– Конечно, – снова сказал муж. Ольга только кивнула. Через несколько часов к ним прямо на дом привезут Мишку. Только не аист, а ученые в белых халатах... что за ерунда лезет в голову.

Смуглый красивый парень в голубом комбинезоне с надписью «Все для новорожденного» принес большую красно-желтую коробку под мышкой. Ольга едва дождалась, пока он разрезал скотч, пока открывал внутренний пенопластовый контейнер.

Мишка! Ее младенец, одетый в байковый голубой комбинезончик, словно спал мирным сном, совсем живой, курносый и пухлогубый. Тонкие вены под кожей, светлый пух на голове, крохотные прозрачные ногти.

Молодой человек из фирмы взял лежавшую рядом, в отдельном гнезде, черную коробочку с парой лампочек и кнопок. Под ней оказалась глянцевая желто-красная книжечка - инструкция, довольно толстенькая.

– Сейчас он спит. Сам ребенок как человек, питается обычными малышовыми продуктами Только пульт или надо подзаряжать от сети, или нужны батарейки... Но заряда хватает надолго. Эта синяя кнопка – режимы сна и пробуждения, вот эта крутилочка – громкость плача и крика, звук можно вообще отключить. Серая кнопка, видите, загорелся зеленый огонек, и погас, сканирование, все ли в порядке. Красная лампочка – тревога, тогда нажмете вот, в углублении, красную кнопку и тут же позвонит наш специалист. Все не просто, а очень просто. Ну что, будете его будить?

– Конечно, конечно же, – Ольга взяла удобно шероховатую коробочку, вздохнула и нажала синюю кнопку.

Младенец завозился, потом открыл голубые глазки, захныкал и протянул к ней крохотные ручки. Ольга подхватила его из коробки, прижала к себе и заплакала.

Дни шли за днями, вот уже и месяц минул, май за окном посверкивал по ночам зарницами и поливал дождями серые столичные крыши. Опасения Николая развеивались, Оля была теперь весела и заботлива, только чуть что – бежала проверить своего вечного, не растущего младенца. И тот улыбался и гукал, как настоящий ребенок. В сети у жены нашлись подружки с такими же «детьми», в общем, все это напоминало общение нормальных молодых мамочек. Вечно счастливых своими «крохотульками», которые никогда не станут людьми и никогда их не покинут, не отвергнут их нежностей, не вырастят свой характер. Очень удобные дети. Милые.

Вот только Николай предпочитал появляться в детской пореже. Никак не мог привыкнуть быть (казаться?) отцом живой куклы. Да еще возгласы Оли: «а кто у нас такой хорошенький?», «а вот пришел папа моего Мишечки» иногда немного пугали его. Как пугала и ее манера заглядывать в детскую по ночам. Но он не вмешивался. Плакать во сне его Олечка-Дюймовочка перестала.

Суперреборн в точности походил на живого. Плакал – не очень громко, ел и спал, пачкал подгузники (не очень часто) и не требовал подзарядки. Разве что не прибавлял в весе и росте.

Потеплело, и за первой зеленой травкой на мертвых прошлогодних газонах зажужжали мухи, и воробьи теперь чирикали совсем по-летнему.

Ольга проснулась, когда Мишка захныкал. Последнюю неделю он часто капризничал, пару раз ей для своего спокойствия пришлось убавлять звук плача, хотя обычно... нет, что-то слишком явственно и громко.

Она вошла в комнату и наклонилась над белой колыбелькой.

А! На щеке у младенца сидел большой наглый комар. Кажется, и он обманулся Мишкиной кожицей.

– А вот мы сейчас эту бяку прогоним! – и она решительно накрыла насекомое рукой. Комариное тельце лопнуло в ее пальцах. И... она машинально вытерла руку о голубой матрасик – на ткани осталась длинная кровяная полоска.

Погодите... погодите... да, из ранки потечет кровь, для этого все продумано... как там, какие-то подкожные слои. Но комара-то не проведешь! Комар не купится на имитацию, он может сесть на искусственную кожу, но уж кусать ее, а тем более пить искусственную кровь! Не может быть! Природу не обманешь!

Ольга почувствовала головокружение и присела на стул. Ни в коем случае не... не обследовать (а первым пришло ужасное слово «вскрывать») реборна.

Пультик у кроватки мигал красной лампочкой, а Ольга все еще переводила взгляд с него на телефонную трубку и обратно. Будто выбирала – узнать или сделать вид, будто все как раньше, все хорошо. Все хорошо?

Из статьи «Жуткая тайна идеальных детей»

«...Полицейские нашли на месте офиса фирмы только пустые помещения. Никаких сомнений, преступники, которых следовало бы назвать компрачикосы 21 века, скрылись, продав не менее пяти десятков своих «идеальных детей». И действительно, их технологии поразили даже медицинских экспертов. Под кожу купленного или похищенного младенца вживляли электронный блок, посылавший сигналы напрямую в некоторые нервные узлы ребенка, что позволяло управлять им буквально как биороботом. Кроме того, введением современных средств на долгое время, если не навсегда, подавляли рост несчастного «псевдо-реборна». У нескольких детей с «заказной» внешностью обнаружены следы пластических операций. Конечно, раньше или позже правда всплыла бы на свет, но для преступников достало времени собрать с легковерных состоятельных «родительниц» сумму, оцениваемую примерно в полтора миллиона долларов, и скрыться. Сейчас полиция разыскивает всех, причастных к деятельности ООО «Все для новорожденного». К сожалению, медики не дают надежд на возвращение искалеченных детей к нормальному состоянию. Нарушения в детском организме слишком велики, и жизнь этих малышей вряд ли будет долгой...»

Жители элитных домов предпочитают не афишировать свою жизнь. Но если бы кто-то внимательно следил за красивой, хрупкой белокурой женщиной, выкатывающей из тяжелых стальных дверей подъезда синюю детскую коляску, он остался бы в недоумении. Третий год она все так же катит по окруженному кованым забором двору свою колясочку, но младенец в ней нисколько не вырос. Кажется, он вообще не меняется.

Туська

Когда она вышла из подъезда, замерла вся детская площадка. Даже суровая компания землекопов в песочнице подняла головы от только что законченного сверхглубокого тоннеля для машинок. Новая девочка казалась тут бабочкой на сером асфальте, под еще нежарким июньским солнцем.

Белокурая, в голубом платьице и белых сандалиях, светло-голубой бант в густых кудрях. Аня таких во дворе и не видела никогда.

Игра в резиночку стала чем-то неважным, куда интереснее оказалась новенькая. Девочки сначала примолкли, потом зашушукались, искоса бросая любопытные взгляды и успев обмыть до косточек и бант, и дорогое платье, и смазливое личико пришелицы.

А яркая красотка подошла к группке подружек-«однодворок» и представилась, с изяществом выставив ножку в белом гольфе и лаковой сандальке:

–Здравствуйте, девочки! Меня зовут Марианна! Я буду у вас в доме жить!

Конопатая Светка в потертом сереньком платьице нахмурилась и сказала, щуря и без того узкие зеленые глаза:

–А ты в каком классе?

–В четвертом буду. Я в третий ходила. Папа с мамой перехали, папа говорит, тут фе...финансовый климат лучше. А вы во что играете?

Хоть никто толком и не знал, что такое финансовый климат и почему он в одном городе хуже другого, Марианну компания приняла. Скоро она стала заводилой в играх, и особенно любила играть «в принцессу» – с собой в главной роли.

Худенькую, темноглазую Аню со смешными русыми косичками новая принцесса двора выделила, еще когда та назвала свое имя.

–Ты почти как я, Анна. Только половинка от моего имени. Будем дружить.

Аня не протестовала. И позволяла новой подруге командовать, даже покрикивать иногда. Как чаще всего и бывает в детской дружбе, один ведет, другой подчиняется. Впрочем, зловредной Марианна не была, только искренне полагала, что раз уж она в мире существует, значит, вокруг нее мир и вертится.

–Пошли ко мне в гости? – Марианна гримасничала перед витриной обувного, разглядывая себя в новом клетчатом платье, – ой, смотри, вот такие туфельки я просила, а мама не купила!

–Дорогие? – Аня вгляделась в темно-синие туфельки со стразами.

–Да какие дорогие, так себе , мама мне еще дороже шмотки покупает, она сказала, – тут подруга понизила голос и скорчила плаксивую гримасу, – только ты никому, будто я еще не доросла! Представляешь?!

–Ага, – не очень уверенно ответила Аня, – если зрение ее не обманывало, ценник на туфлях примерно совпадал с зарплатой уже ее мамы.

–Пойдем, пойдем, дома никого, я тебе все покажу! А то мама не очень насчет гостей из дворовых. Но ты совсем другое дело. Посмотришь у нас дом. И приставку, и джакузи, и мой гардероб! Тебе понравится!

Квартира Марианны Анюту поразила. Много белого и кремового, невероятно большие комнаты на месте обычного советского метража, голубой бархат и лепнина, диваны и стулья на гнутых золоченых ножках. Розовая круглая ванна размером с беседку, с пузырьковым массажем и странным названием «джакузи». А уж детская комната подруги! Картины с принцессами, белая кровать с кисейным балдахином, пестрые игрушки, игрушки, игрушки...

–Ой! – Аня отпрянула.-- Под кроватью кто-то спрятался! Смотри, нога!

–Это Туська!

–Тузик?

–Да не собака, а Туська! От «Натуськи»! Мне полгода назад подарили. Я про нее позабыла уже, вообще-то. Но ты же в дочки-матери играешь? Жаль, она ненастоящая! – с сожалением сказала Марианна. Из-под кровати она выволокла... младенца. В обрывках когда-то кружевной пеленки, теперь похожей на половую тряпку. Аня пригляделась: ребеночек совсем как настоящий, с крохотными пальцам и темными волосиками, только весь в пыли.

–Нинка плохо убирает! – сказала Марианна, держа младенца головкой вниз за ногу. – Прислуга наша, горе одно. А знаешь, я слышала, одно время настоящих младенцев продавали. Только они не росли. Туська тоже может почти как младенец кричать. Если ее за ухо потянешь, например. Реборн называется. Смотри!

Девочка что-то сделала у затылка младенца, и маленькое личико исказилось от жалобного плача. Аня подхватила довольно увесистого реборна и приподняла – она видела, как одна тетя так делала. Туська перестала плакать и заулыбалась.

–А она славная, – пошептала Аня.

–Туська-то? – Марианна пожала плечиками. – Сначала я ее нянчила, потом надоело. В ней какие-то вечные батарейки, так что может валяться сколько угодно. А давай в дочки-матери поиграем? Я буду мама, а ты – няня. И у нас будет... как там, променад. Это когда гуляют вместе, с красивым ребеночком, а все завидуют.

Туська открыла голубые глазки, потянулась пухлыми ручками к Ане и прогулила: мя-ма! Заворочала головкой и стала розовыми губками пускать пузыри. Аня взяла ее на руки – Туська была довольно тяжелой, но ничего.

–Спой ей колыбельную! – приказала Марианна, – я вспомнила, ей надо было колыбельную, чтобы уснула.

Аня начала напевать то, что слышала когда-то от бабушки: «баю, баю, баю, серенького заю...» Под укачивания Туська зевнула и смежила длинные ресницы.

–Смешная, правда? – спросила Марианна, начесываясь перед зеркалом и надувая губы. – Вот так эротично!

–Ага. Милая. – Туська тихонько сопела, совсем как настоящий малыш, теплая и сонная. Марианна завернула ее в блестящий розовый халат, вышло как на картинке.

–А сейчас мы пойдем гулять... в лоджию. – Марианна открыла балконную дверь и первой вышла на большой застекленный балкон, откатила широкую сдвижную раму. Летний ветер заиграл ее светлыми кудряшками. За соседний дом садилось солнце, небеса к горизонту явственно отливали розовым. С седьмого этажа двор выглядел маленьким и очень пустынным – все разошлись уже, в июне вечерами прохладно. Скоро домой: мама отпустила Анюту только до шести.

Хозяйка почти вырвала у Ани из рук Туську:

–Дай маме понянчить!

Как уж вышло, Аня понять не успела, но Марианна поскользнулась на бежевых плитках пола, приложилась макушкой о раму, а розовый сверток выпорхнул из ее рук с балкона. Только младенческий вскрик напоследок.

–Ау, больно, черт, сука, ау! – Марианна терла макушку, стараясь не разлохматить прическу, и смотрела вниз. – Ой, ну вот только никому не говори, ладно? А то она и так, что я игрушки ломаю, платья не берегу... а Туська дорогая. Ой, скандал будет на неделю. Ты ведь не скажешь? Я потом маме совру, что поменялась на что-нибудь. Выкручусь, не первый раз.

–Не, нет, – Аню отчего-то замутило, даже дышать стало трудно, – Я не скажу. Мне домой пора. Я пойду. До свиданья.

–Ну, ладно, завтра увидимся.

–Хорошо. Я пошла.

И она сбежала вниз без лифта, будто вместо красивой Марианны ее провожала страшная ведьма.

Внизу, за дверью подъезда, в лицо ей хлестнул холодный ветер, и Аня почувствовала, как жжет в глазах.

Розовый сверток распластался на сером асфальте, из него натекло что-то темное, буро-красное. Кажется, оттуда доносилось бульканье. Ноги сами подошли ближе. Рядом со свертком, оставив темную размазанную кляксу, валялась голова Туськи. Из шеи торчала хромированная трубка, сквозь порванную кожу на темени поблескивал розовый пластик. Один глаз вылетел, вместо него на Аню смотрело багровое отверстие, второй уцелел, но закатился под верхнее веко. В розовом шелке что-то заскреблось, захрипело, потом послышался всхлип и все стихло.

Аня тихо и отчаянно плакала, сама не зная, отчего.

Котик братик

Добрый сказочник Максим Далин написал повесть про искусственное разумное существо двойного предназначения. Так и называется.

Я подумал, а что напишет злой сказочник, вроде меня?

Но чтобы не заподозрили в плагиате, вместо огромного страшного танка я взял некрупного милого котика.

Я никогда братика не хотела. Это всё враньё, будто девчонка, так ей братик нужен. Я сама по себе, мне и так нормально. Он еще драться будет и мои игрушки ломать, надо тоже.

А вот котика я хотела всегда. Только у мамы жуткая аллергия. Нет, правда, она когда мы в гостях у тёти Саны были, прямо «в соплях утонула», она сама сказала. У тети Саны красивая такая сиамская кошечка. Она меня поцарапала, только я не в обиде, я сама лезла обниматься. Глупая дурочка была, детский сад. Теперь я в первом классе, совсем старшая. Потом буду старушкой в морщинах, только я не буду вредной старухой.

А главное, помог папа. Он у меня жутко умный, работает на каком-то особо важном заводе, секретном. Вот он, когда я сказала про кота, так прищурился и сказал: будем думать.

А если папа будет думать, то «всё зашибись», как пацаны в школе говорят.

Мы праздновали мой первый школьный день, ну там школа не то чтобы зашибись, но ничего, жить можно. Торт был и конфеты. Главное, папа принес большую коробку от какого-то электронного прибора. И никому ничего. Мама чай разливать, а тут на кухню заходит ОН.

Я прямо сразу пропала, хлоп и влюбилась. Серенький, шерстка короткая бархатом, ушки маленькие и глазища круглые, оранжевые с золотым. И смотрит на нас. И так тихо «миу», шепотом: «Привет». Можно к вам?

Мама сразу «ой, преелесть», а потом «ой, я умру сейчас!» А папа как заржет, «нет, не выйдет, поживёшь ещё, болезная наша». И сказал, котик искусственный. Как там… «синтет». Работает на какой-то вечной батарейке, не писает, не гадит, и не линяет, аллергикам самое то.

Я его схватила, он меня лапками так обнял-обнял, и всё. Главное, как живой, только пахнет будто духами такими свежими. И не тяжелый. И сразу лобиком мне в подбородок ткнулся и урчит, прямо дрожит от удовольствия.

«Идеальная имитация», папа говорит, а легкий, потому как внутри он не железный. Там легкие сплавы и суперпластики, всё мегапрочное и долговечное. На моих внуков хватит. А то живые коты, они недолгие, потом столько горя, когда умирают.

Ну и стали мы жить поживать. Я его так Котик и назвала, а иногда еще про себя «Котик-братик». Ну какой оручий и сопливый брат с таким чудом сравнится? Он и в бантик любит играть, и ночью не тыгдыкает, не то что живые кошки. И ни разу никого не царапнул даже случайно!

Всё было хорошо, пока мы к бабушке не поехали. В соседний город и даже область.

Котика с собой взяли конечно. Познакомить. Он на задней полке улегся и вроде задремал, хотя я не знаю, он спит вообще?

Пришлось на заправку «зарулить». Папа так и сказал, надо зарулить, маловато в баке осталось. Заправка как заправка, только ночь уже, никого. И магазинчик при заправке закрыт.

Мама сказала, пойдем ноги разомнем. Вредно так долго сидеть в одной позе. Мы пошли размять недалеко, а папа заправлять машину остался. Так темно кругом, кроме огней на заправке будто мы в космосе, я так представила. И летим в черную дыру, это самое страшное место во вселенной, где даже свет гаснет сам по себе. Мы уже возвращались к машине, когда их увидели.

Ну там подъехали на большом черном джипе люди. Молодые. Четверо парней и одна девица, все шумят, пьяные, даже водитель.

Вылезли, из джипа музыка такая типа «бум-дыц, бум-дыц», аж кругом трясет. Как они в таком бумдыце ездили, вообще непонятно. Оно же мозги отбивает как отбойный молоток. И эти были такие, отбитые.

Начали к папе вязаться. «Мужик, ты кто и откуда, чего молчишь, чего такой хилый, не мужик что ли». Наши номера увидели, «о, из соседней области, у вас все такие тупые». Ну в общем лезут. Нас с мамой увидели. Один, самый здоровый, мордатый, в куртке такой черно-красной подскочил, «о какая красотка» про маму. Мама красивая, только стала бледная очень. Тут папа сказал «садитесь, едем».

А эти сразу «Куда едем? А выпить? Не уважаешь? Гордый дрищ выискался, еще очкастый!» Двое его за руки схватили. Один достал и показал всем такую штуку, на руку надевают, с шипами. И папе:

— Не дергайся, а то морду кирпичом заделаем!

А черно-красный ножик достал и маме показал. Она меня руками закрыла, только он ее за куртку схватил другой рукой, не вырвешься. Говорил «личико не прячь, а то разукрашу на всю жизнь!»

«Мы тебя уважать нашу область научим. И бабу твою тоже. А ты, девочка, смотри, учись вежливости!» И ругались всяко. И девица с ними, намазанная такая, туда же, еще и хохочет как гиена из мультика.

Тут на капот их джипа запрыгивает мой котик. И сел так спокойно. Они даже замолчали, пялятся. А он посмотрел такой и говорит, я обалдела, говорит русским языком, так ровно, приятным голосом, мужским. Вроде актера, забыла фамилию, молодой такой и светленький. Похоже.

­ — Прошу убрать оружие, лечь на землю и положить руки за голову. Останетесь целы.

Они папу на отпустили, но прифигели. Тот который с железякой, виски бритые и нос неровный, картохой, сказал:

— Вы нас китайской игрушкой поганой на понт берете, уроды? Ну-ка выключи эту шмаль, а то сами порвем…

— Как Тузик грелку! — девица, и заржали.

А черно-красный такой ножом прямо у маминой шеи водит, глаза у него блестят нехорошо, сказал:

— Ну теперь мы тебя поваляем! На глазах мужика. И котом подотремся, когда закончим!

Котик спокойно так глядит мимо них и говорит:

— Отсчет пять, четыре, три, два, один!

И непонятное «зира».

Глаза у него засветились красным, как стоп-сигналы.

— Жаль, — говорит, — но директива три-пять-семь активирована. Родители, посадите ребенка в машину, ей не нужна психологическая травма.

А потом он… нет, не скакнул. Он как бы дымной такой полосой вытянулся и полетел к нам. Смотрю, ножик блеснул, летит в сторону, а с ним рука по локоть, прямо в рукаве. И черно-красный завизжал как даже Наташка Солтанова не умеет, а она в классе по визгу всех перекрывает на переменах. Таким тонким звуком, схватился левой за оставшееся от руки, оттуда брызнуло темным.

Тут меня мама ухватила за плечи и к машине, туда засунула, сама запрыгнула. Папа снаружи стоял, только им уже не до него было, мне кажется.

Черно-красный разом перестал визжать и так забулькал, как в столовой если в супе пузыри пускать, мы так раз делали, потом влетело. Кто-то еще заорал, уже не слова, просто вроде от боли, потом осекся. И звуки такие… мокрые, что ли.

А еще кто-то тонким голосом сказал «мамочка-мамочка, не надо», тонко вскрикнул, всхлипнул и умолк.

Папа за руль сел, молча. Лицо белое, губы сжаты, очки снял и протирает, а руки трясутся.

И тут на капот нашей машины прыгнул Котик, совсем беззвучно. Поглядел сквозь переднее стекло на меня, красные глаза у него погасли. Стали нормальными, золотыми.

А он сел вылизывать лапку. Испачканную чем-то темным. Мордочку тоже испачкал.

В машине зашебуршало, заговорил тот же актерский голос через как их, динамики.

—Угрозы нет. Деактивация. Связался с нужными службами перед зачисткой. Не успевали. Полиция прибудет через двенадцать минут расчетного времени, транспорт из морга через сорок три минуты. Я отправил свою замедленную съемку в полицейские машины, вас не обвинят.

Встретимся дома.

И пропал. Потом замигали то красные, то синие огни, взвыла сирена, полиция приехала.

Подошел один полицейский, папа к нему шагнул, только не до вопросов, походу, было. Полицейский кепку эту серую свою снял и ко рту прижимал, глаза дикие, всё повторял как дурачок:

—Бог мой, что с ними сделали? Что сделали?

И его вырвало. Фу. Папе же ещё пришлось успокаивать, он умеет. Он маму всегда успокаивает легко.

Потом подошли другие, бледные, в форме и в обычной одежде, о чем-то с папой спорили, я плохо слышала. Папа, помню, громко сказал «да, диверсанта-убийцу, вопросы к спецслужбам, они заказчики. Мне звонить туда?».

Потом нас осмотрела хорошая врачиха в синем костюме, от нее пахло почти как от Котика. Я хотела спросить, чем, но не успела, она только сказала серьезному полицейскому дядьке с золотыми погонами: мы целы, а тем помочь уже нечем, только мусорными мешками. Я не поняла, причем мешки.

В общем, к бабушке мы попали. Но сильно позже и без Котика.

Когда вернулись, папа бумаги всё писал и писал, он сказал, в жизни столько не отписывался. Но вроде бы отписался.

Главное, Котик вернулся!

Утром в воскресенье я проснулась, а он сидит у меня в ногах, как всегда, смотрит золотыми глазищами. Совенок любимый. Я поняла, всё теперь хорошо. Села и давай его гладить. А он лобиком бархатным бодается, язычком розовым лижет в нос и урчит, как детеныш трактора.

Только он не говорит больше, совсем.

Но голос фигня. Он всё зато понимает.

Главное, мы будем вместе, даже когда я стану старушкой, он будет с моей дочкой, потом с её дочкой. Внучка родит правнучку, и все будут любить и чесать Котика.

Лучший котик на свете, уж точно.

3 сентября 2025, Анапа.