Неразменный злотый

Глава 1

1.

Теплым июньским вечером 1936 года прокуренный зал кабака в Дисне был набит народом. Сюда спешили отдохнуть после тяжелой трудовой недели базарные и речные грузчики, ремесленники, чьи мастерские еще не разорил кризис, безработные и лица без определенных занятий (их в городке насчитывалось больше, чем рабочих), кутившие на последние гроши или в долг, а также постоянные посетители - пограничник-поляки из КОПа, единственные платежеспособные клиенты питейного заведения с неограниченным кредитом.

В Дисне, небольшом городке, некогда поветовом центре, а теперь - угасающем и вымирающем населенном пункте на границе Второй Речи Посполитой и Белорусской ССР, кабак называли модным словом «ресторан», но суть заведения от этого не менялась. Размещался «ресторан» в просторном, но покосившемся от времени деревянном доме, какие часто можно было найти в белорусских, польских и литовских местечках.

За массивным, чудом пережившим германскую и советско-польскую войну столом, поставленным в темном углу «ресторана», куда слабо доходил свет закопченных керосиновых ламп, сидели пять человек. По виду компания ничем не отличалась от крестьян, пришедших из деревень искать работу, которой давно не было даже у коренных горожан. На мужиках были надеты грязные, давно не стираные домотканые рубахи и косоворотки из грубой ткани и такие же брюки, подпоясанные веревками; на ногах натянуты лапти поверх портянок, непременные спутники белорусов; волосы у каждого выглядели жирными и взлохмаченными.

Самому старшему из собравшихся было лет пятьдесят, хотя о возрасте мужчины сложно было судить из-за густой бороды и крепкого, как проволока, черного волоса, которым заросло его лицо. Щеки двоих других выглядели кое-как выбритыми, а оставшиеся парни были настолько молодыми, что не успели еще обзавестись щетиной, лишь белый пушок проглядывал на их мальчишеских лицах.

На столе стояла начатая бутылка сорокаградусной. Закусывали мужики самым дешевым, что мог предложить кабак, - жареной рыбой, черствым хлебом и сваренной в чугунке картошкой без соли. Соль в годы кризиса считалась дорогим товаром, на котором всячески экономили, причем не только крестьяне, но и бедные горожане, кабатчик в том числе.

- Налейте еще Витольду! - прогундосил молодой парень, сидевший на колоде, заменявшей стул. - Он, когда напьется, такие страшные байки бает, что я после них до утра не засну! В хате из каждого угла дьявольская рожа мерещится, а из печной трубы цмоки лезут!

- Ты, Винцусь, сам поменьше пей, - осадил парня мужчина постарше, - тогда и всякая жуть мерещиться не будет.

- Да уж больно послушать хочется!

Витольдом звали пятидесятилетнего старичка. Он сидел в середине стола на единственном неполоманном стуле. Глянув на своих спутников, желавших послушать что-нибудь необычное и, судя по всему, пришедших в кабак специально для этого, указал пальцем на стол в противоположном углу, у входа, за которым собрались важные господа. На них были модные «галифе», заправленные в высокие сапоги, форменные пиджаки с белыми, начищенными практически до блеска воротниками и фуражки с орлами. Так в Дисне одевались пограничники - КОПовцы, патрулировавшие берег Западной Двины, за которым, на другой стороне реки, начиналась Советская Белоруссия, Луначарское - бывший пригород Дисны, ставший теперь самостоятельным поселком в другом государстве.

Пограничники выпивали и громко смеялись, совершенно не обращая внимания на то, о чем говорили за другими столами.

- И что нам до них? - удивился молодой Винцусь.

- Мал ты еще да зелен! - отмахнулся старик. - Здесь и стены имеют уши!

- Да ладно... Расскажи, не жмотись! Это ж не какая-то крамола!

Парень, знавший иностранное слово и любивший этим козырять, не унимался, и Витольд махнул рукой.

- Ладно. Налей мне немного, развяжи язык!

Махнув разом с полстакана водки, бородач повеселел и уже не думал о КОПовцах.

- Ну, что тебе рассказать? - спросил он.

- Про воздушный корабль! - вмешался в разговор другой молодой человек. - Как ты в германскую войну его выслеживал, а потом залез в гондолу цеппелина и увидел там карликов с глазами, словно у рыб!

- Я ж тебе про это баил год назад! - усмехнулся Витольд. - Или забыл уже?

- И я эту историю уже слышал, - поддержал Винцусь. - Все мы ее тут слышали!

- Ты, кстати, где весь год пропадал? - спросил у Витольда бритый мужчина средних лет. - То приходил, а то как в воду канул! Забыл про старых друзей!

- Были у меня... дела! - отрезал бородач.

- Вот и поделись! - обрадовался Винцусь. - Надеюсь, будет что-нибудь интересное!

- Хорошо. Расскажу. Только вы не поверите!

- А ты начни - мы уж сами решим!

Мужчины придвинулись поближе к столу, чтобы в кабацком шуме не пропустить ни одного слова новой Витольдовой истории, обещавшей стать, как и все другие его рассказы, загадочной и дико занимательной.

2.

- Ты знаешь, какое у меня с Теклей хозяйство, - начал Витольд. - Шесть-семь лет назад еще так-сяк выживали, даже по грошику в кубышку откладывали. Весной голодали, конечно, как и все: муки даже на блины не хватало, хоть мы всю зиму и экономили, каждую жменьку считали. Тогда с блинов на воде переходили на траву, если она взойти успевала и позеленеть, кору с берез жевали, на болото лазили, в самую топь, авось там камыша нарвем! Потом грянул кризис, чтоб ему лопнуть, окаянному! Вроде все то же, только теперь к пану поди наймись - не берет: таких оборванцев, говорит, по дорогам много шляется. Раньше гроши платил, а теперь ступай, говорит, на мои харчи работать! А что мне его харчи? С них что ли я секвестратору налог заплачу?

Двинул тогда в город, думал - там куда пристроюсь, на фабрику или на завод, да как увидал, сколько народу каждый день у ворот этих фабрик толпится, и все работы ходят, так сразу назад и повернул!

Ездил пару раз в Латвию, там тоже не лучше, но повезло: заработал чуток. Только потом все эти деньги пришлось секвестратору отдать за недоимки. Короче, как варила мне Текля крапиву да лебеду, так и продолжила варить, только без соли: соль вон как вздорожала!

- Да мы все это знаем, - перебил рассказчика сидевший рядом мужчина. - Сами через все прошли! У иных и похуже твоего бывало!

- Не перебивай, Янек, а то возьму, да не буду рассказывать! - обиделся Витольд. - Раз говорю, как было, да по порядку, значит, надо так!

Янек замолчал и больше не встревал.

- Вот так до прошлого года и дотянули. А кризис все не кончается! Были у меня и грешные мысли, да старуха все останавливала, не давала. Ладно.

Все началось с того, что приноровился я рубить хворост в панском лесу. Ночью хожу туда, режу, валю, к дому отношу, а чуть свет иду до города Дисны продавать. На базаре сбываю, нужным людям ношу, с ними у меня все схвачено и налажено, вот с этого доход и имею. Имел, точнее. Небольшой доход, конечно, но без него мы бы с Теклей сдохли давно с голодухи!

В тот клятый день все и случилось. Продал я, что в лесу нарубил, гроши взял, да вспомнил, что в хате огня нет, спички купить нужно. Делать нечего: отдал за них половину того, что заработал, двадцать горшей, спрятал в карман, и вот дернул меня черт закурить. Пошел к гостинице «Рига», где дом заброшенный теперь стоит, сорвал со стены кусок газеты, скрутил «козью ножку», засыпал из кармана махорки, своей, самосадской, достал спичку, ножик и стал ее пополам делить.

Уж не знаю, откуда, да вдруг возник передо мной пан полициянт, в форме да при усах. Я спичку выронил, а он поднял ее, достал из сумки бумагу и стал по ней карандашом водить. Выписал мне штраф в один злотый - за спичку, за нарушение казенной монополии, еще злотый - за собственный табак, что сам вырастил, а не в лавке купил, и третий злотый - за газету. Тогда как раз пан Пилсудский помер, а я сорвал нумер с его портретом. За такое хотел меня полициянт вообще в карцер бросить, чтоб выкуп потом с родни требовать, да понял, что я нищий крестьянин, взять с меня нечего!

Вернулся домой с этой квитанцией. Текля поорала, конечно, что муж у нее такой дурак, не нашел, где спрятаться, чтоб покурить, приспичило посреди улицы это делать! Но голоси - не голоси, а делу не поможешь. У нас и так долг по недоимкам накопился злотых в десять, а тут еще эти три! Надо где-то доставать срочно, а то последнюю шапку да кашулю секвестратор заберет!

Была в хозяйстве корова перед тем, да сдохла кормилица. Продали ее на мясо да шкуру. Еще немного из бутылки достали, которую под хатой в углу прятали. Все равно одного злотого не хватило.

Думал я думал, где раздобыть его, да потом рукой и махнул: все одно - помирать! В Дисне тогда проездом гостил гадатель один. Говорили, что он потому шляпу носит, да еще плащ до земли, что у него хвост да рога растут. Сам я того не видел, но вот люди баили...

- Шарлатан твой гадатель, врун да обманщик! - засмеялся Винцусь. - Видал я, как он с паненками по Александро-Пушкинской гулял, никаких рогов и хвоста на нем не было!

- Опять перебиваешь! - рявкнул Витольд. - Ну, тогда на том и конец моей истории!

- Ладно, прости. Расскажи дальше, я тебе еще рыбы закажу!

- Хорошо! Так вот. Узнал я адрес гадателя да пошел к нему. Выложил все, что налог и штраф платить нечем. Он долго смотрел на меня, думал, прогонит босяка в три шеи, но нет, помочь взялся. Не просто так, конечно, а за услугу. Какую - расскажу потом.

Отсыпал мне рогатый зелок своих да порошков, дал бутылку церковного вина и сказал все это смешать, дать отстояться, а в ночь на полнолунье пойти с женой в лес, чтоб не одному все проделывать, найти поляну, воткнуть нож в дерево поваленное или в пень, выпить вино с порошками залпом, разбежаться да перепрыгнуть через нож. Тогда обернусь я в монету в один злотый, и монета та не простая выйдет, а заговоренная. Всякий раз, как рассчитается кто ей на рынке, в лавке или в магазине, то я сразу в кармане у Текли окажусь. Еще посоветовал гадатель этой монетой налог не платить, в банк не носить, в лавку - тоже, а лучше на базаре что-нибудь купить да сдачу забрать. Сдача эта сохранится, и можно будет набрать денег, сколько понадобится. А почему нельзя покупать в лавках, а лучше из рук в руки? Потому что в лавке я могу долго пролежать, как и в банке или у сборщика налогов, и тогда никакой выгоды Текле не выйдет. Надо, чтобы этот злотый неразменный непременно через вторые руки прошел, тогда получится все.

Заклятье не навсегда на меня наложено будет, а ровно на один год, считая от того дня, когда мы обряд проведем. Потому лучше, чтобы я через год у себя дома находился, а не где-то в другом месте, потому что ровно в ту минуту, когда срок колдовства кончится, превращусь я из неразменного злотого в человека опять. Представьте, что будет, если монета в этот момент будет лежать в сейфе, в кассе, в кармане или в земле!!

- Что за услугу с тебя чернокнижник взял? - не выдержал Винцусь.

- Вот что ты впереди лошади с телегой летишь!? Сказал же, что расскажу! Ай, да ладно. Магик тот, короче, ходил до одной девицы, а она возьми, да выгони его, и на войта глаз положи! Помолвили их, на осень паненке свадьбу назначили. Вот гадатель и обозлился на паненку да на кавалера ейного. Решил веселье расстроить да отомстить, что отвергла, жизнь девке порушить.

Мне он сказал, чтобы в сентябре, на Воздвижение, накануне праздника, или в сам тот день, с раннего утра пошла моя баба в костел да купила на злотый свечу или что-нибудь для домашней молитвы. Тут не важно, что покупать, а важно, чтобы злотый в костеле остался. Ведь заколдованный предмет - это предмет нечистый, и пока он в церкви лежит, на все, что там происходит, порча наводится. Это по словам чернокнижника так. Пока я в виде злотого буду в костельной лавке лежать, а войта с паненкой венчать станут, все их клятвы и весь обряд утратит силу и значение. Для того-то я и нужен колдуну. Когда молодые выйдут на улицу и поедут к себе в деревню, он подкараулит свадебный поезд в лесу и в волков обратит. Иначе колдовство не сработает.

Еще сказал, что в костельной лавке я не залежусь и могу не бояться остаться там. Ксендз или казначей быстро меня в оборот пустят, такие уж они люди.

Дурное дело затеял гадатель, но мне какой выход? Я согласился, ударили по рукам. Получив все, что нужно, рассказал Текле. Она сперва противилась, не хотела грех на душу брать, а потом махнула рукой. За меня боялась только: вдруг неразменную монету кто согнет или разломает? Меня ж тогда скрутит всего, и так я до смерти калекой буду ходить, когда заклятье спадет. А что еще делать оставалось?

Дождались полнолунья, пошли в лес, сделали все, как велено. Меня, признаюсь, чуть не вывернуло от колдовского вина - до того кислое, словно уксус, а маг туда еще и дряни какой-то насыпал! Но кое-как допил, захмелел, разбежался, прыгнул через нож - и обернулся злотым!

3.

При этих словах Витольд достал из кармана, покрутил в пальцах и бросил на стол никелевую монету с орлом, единицей в гербовой окантовке и датой «1929».

- Вот кем я стал на целый год!

- Неплохо для нашего брата! - сказали одновременно несколько сидевших рядом мужчин. Для крестьян-кресовян, в отличие от горожан, злотак представлял хорошую сумму.

Витольд продолжил рассказ.

- Пока я ходил по рукам, Текля покрыла все недоимки и выплатила штрафы. Собранной сдачи на это хватило. Даже немножко осталось про запас, иначе я не носил бы с собой таких денег!

Все время, пока я был неразменной монетой, я видел, слышал и чувствовал все, только был скован и ничего не мог предпринять и сделать. Ощущения были, как во сне, когда глядишь пред собой и вокруг себя да понимаешь, что кругом все не так, что это сон, только проснуться не можешь. И так - целый год!

- Это самая жуткая из твоих историй! - заметил Винцук.

Витольд горько ухмыльнулся.

- Жрать и пить эти дни и месяцы не хотелось, да и зачему металлу еда? Поначалу, правда, бока жутко болели, да смотреть по сторонам было неудобно. Представьте себе: и день, и ночь не смыкать глаз (теперь я думаю, что видел глазами, или одним глазом того орла, что выбит на обратной стороне злотого), не спать, ведь как заснуть, если ты уже спишь? Телом, руками и ногами пошевелить не можешь - их нет у тебя. Но ко всем неудобствам быстро привыкаешь.

Первый раз Текля меня разменяла на следующее утро, понесла к Шмерке, торговцу житом. Накупила муки и хлеба почти на всю сумму, чтобы, вернувшись домой, нажарить блинов. До того оголодала баба! Сдачу получила пять грошей. Шмерка сунул меня в карман и проносил весь день. Было очень темно, ничего не видно, да еще и укачивало от тряски. Я молил Бога, чтобы лавочник поскорее сбыл заколдованную монету, но он медлил.

Шмерка был богобоязненным евреем. Не пил, не курил, ходил в синагогу. У него в кармане злотый мог пролежать сколько угодно. Все же вечером торговец понял, что в лампе у него закончился керосин, и побежал к другому лавочнику, чтобы срочно добыть его.

Едва злотый перешел в следующие руки, как я ощутил себя уже в другом кармане. Рука полезла за мной и вытащила на свет. Я радостно вздохнул про себя: все получилось, монета перенеслась домой, к Текле. Чернокнижник не обманул.

Во второй раз жена купила на злотый немного соли. Теперь сдача вышла побольше, и Текля отложила деньги. У базарного торговца я долго не пролежал. Едва он получил крупную сумму, немедленно побежал к меняле. Не прошло и получаса, как злотый снова очутился у моей старушки.

Так случалось день ото дня. Мне уже, честно, все надоело: постоянно находить себя в карманах и кошельках лоточников, лавочников, базарных торгашей, заезжих купцов. Думал: весь год так и буду кочевать, но нет. В конце лета случилось первое приключение.

Одежда у Текли поизносилась, и я давно говорил ей, что нужно подшить и поставить заплатки. Но, когда дома ни гроша, а иголка одна на все соседнее село, сделать это трудно. Так и ходила старушка в рванье и обносках.

В тот день она собралась, наконец, и пошла в Дисну к портному, чтобы подшил платье. Карман, куда положила злотый, прохудился, и по дороге в город я вывалился оттуда и упал на дорогу.

Текля обычно проверяла, на месте ли деньги, но тут позабыла. Я валялся на горячем бруке час или два, а хозяйка все не возвращалась. Неожиданно почувствовал, что меня кто-то поднял и стал вертеть. По голосу понял - ребенок. И не один, а несколько. Целая ватага мальчишек.

Они крутили злотый в пальцах, глядели на солнце, настоящий ли, кто-то из команды даже на зуб попробовал, хоть монета и не золотая. От детских зубов у меня затрещали кости, и до сих пор левая рука болит на погоду, хоть раньше совсем не ныла. Самое опасное в превращении человека в неживой предмет в том, что такой предмет можно сломать или повредить, и тогда человек, как только обретет привычный облик, останется изуродованным. Потому колдуны, как я сам смекнул после, к таким вещам редко прибегают.

Дети ничего на злотый покупать не пошли, а решили поиграть в орлянку. Пока подкидывали меня высоко вверх, голова дико закружилась, а внутренности вывернулись наизнанку. Потом были еще какие-то игры, когда монету кадали на камни и смотрели, подпрыгнет или нет. Мы все в детстве гуляли в такое, вот только деньги были обычные, а не заколдованные. Короче, если бы я тогда превратился вдруг в человека, то не почувствовал бы в себе ни одной целой кости, а кожа вся покрылась бы синяками да ссадинами.

Но на этом мучения мои не закончились. Дети все же направились в Дисну. Я радовался: сейчас зайдут в лавку, купят чего-нибудь, и тогда сразу окажусь дома, в дырявом кармане Текли. Ага, размечтался, дуралей!

Мальчишки, беспризорные (так их называют ученые паны) забрались в какой-то полуразвалившийся дом, каких у нас половина города, где, как я понял, у них было что-то вроде «штаба». Монету вытянули и сунули в щель между бревен, так что издалека не разглядеть.

Тут я испугался по-настоящему. В эту развалюху, кроме уличной детворы, поди никто и не заглядывает. А если вдруг и залетит сюда одинокий бродяга, то уж точно не заметит монетку, торчащую ребром из стены и прикрытую мхом.

В общем, я уже настроился, что просижу здесь до конца срока превращения. Главное, о чем жалел тогда, - что ничем не помогу бедной Текле, которую теперь оберет до нитки секвестратор. А еще разозлю чернокнижника, из-за которого терплю муки, не выполню поручения. Он-то этого так не оставит, отомстит, из-под земли вытянет меня!

Два или три дня проторчал я между бревнами. А потом в хату пришли какие-то люди. Я их не разглядел, ведь смотреть мог только одним глазом в потолок, но слышал, как они таскали в развалюху ящики и мешки. По разговорам быстро понял, что гнилая хата - не только «штаб» беспризорных, но и «база» контрабандистов. Их тут, на границе, очень много.

Наверное, они тоже не помогли бы мне, но повезло. Один из бандитов прислонился к стене, чтобы закурить, и почувствовал, что колет локоть. Убрал руку и заметил торчащую из стены монету. Вытащил, рассмотрел, обрадовался.

Я тоже был дико рад, что освободился, вот только рано веселиться начал. Контрабандист понес злотый не в магазин и не на базар, а в игорный дом. Там крутили рулетку. Бандит сделал ставку, и, как на зло, выиграл. Сгреб меня вместе с другими монетами и поставил еще. Опять выиграл. Я проклинал все на свете, особенно - хозяйское везение. В тот день ему фартило. Может, потому, что одна из монет была заколдована, а дьявол помогает игрокам.

Следующие несколько дней я пролежал в мешочке, который контрабандист зашил в куртку. За это время успел смириться, что домой больше не попаду. Но тот, кто меня нашел, видно, был очень азартным человеком и пошел со мной уже в другое казино. Там играли в карты, и контрабандиста облапошили опытные шулеры, оставив без гроша. Так я угодил в карман еще одному преступнику.

И тут, наконец, повезло: шулер любил покурить, и делал это часто. По случайности из горсти выигранных монет он взял именно меня, отнес в табачную лавку и расплатился за курево. И только тогда я вздохнул с облегчением, ибо сразу перенесся в Теклин карман.

Жена несколько дней носилась со мной, как с писанной торбой. Уж как она горевала и плакала, сколько кляла себя, что выронила бесценный злотый! Жаль, я не мог тогда рассказать супруге о моих приключениях. Какое-то время она боялась носить меня на рынок и тратить, но сдача была нужна!

4.

- Носили тебя в костел? - не удержался Винцусь. Эта часть истории волновала его больше остальных, и других слушателей - тоже.

-Да, - ответил Витольд. - Сейчас как раз про это и расскажу!

Было так. На Воздвижение, едва солнце встало, Текля завернула меня в бумажку, чтобы не потерять, сунула в грудной кармашек, откуда ничего не выпадало, и пошла в город, до костела. Пришла как раз к утреннему богослужению.

Мессу досидела до конца. Когда все начали расходиться, жена подошла к лавке и попросила свечу. Ей сказали, что их можно взять только за подаяние. У нас дома, кстати, свечей не водилось: от бедности жгли одну лишь лучину, и спать ложились рано даже зимой, чтобы зря не тратиться.

Текля замешкалась, а там уже и очередь выстроилась. Все свечи разобрали. Старушка стала думать, что бы другое прикупить. Спросила о крестиках. Тоже за подаяние, и только дорогие, одного злотого не хватит. Хотела «святую книжку» взять, но женщина из лавки смотрела как-то недобро. Текля поняла: странно это все выглядит. Зачем неграмотной книжка с молитвами?

А еще по Дисне пошел слух, что по городу бродит ведьма или колдун, который магическим образом ворует деньги у честных торговцев. Не все монеты сразу, а помаленьку. Очень многие стали недосчитываться в конце дня, когда считали выручку, одного злотого. Где-нибудь в Варшаве, может, и не придали бы значения, но в Дисне торговцы бедные, как и все горожане, тут считают каждый грош. Еще все знают друг друга.

Короче, в костельной лавке на Теклю глядели с подозрением. Пришлось кинуть злотый в кружку и пойти прочь. Хоть и не велел гадатель делать так, да выбора не оставалось. Боялась старушка его подвести!

На тот день было назначено венчание Алены (так звали девушку, что не побоялась оставить с носом чернокнижника) и войта Якуба. Я лежал среди других монет, оставленных богомольцами, и все слушал. Когда ксендз спрашивал, по своей ли воле молодые идут к алтарю, и будут ли они воспитывать детей в католической вере, я поежился. Сделалось очень жарко. Когда невесте начали переплетать косу в две и прижигать кончик волос, мне казалось, что стою на раскаленных углях. А когда зазвучали клятвы и Алена обменялась с Якубом кольцами, в храме заголосили - пожар!

Как я узнал потом, из кружки, где лежал неразменный злотый, пошел дым. Люди закрестились, кто-то вспомнил недобрым словом дьявола. Мне в тот момент казалось, что я попал в ад, прямо на раскаленную сковороду, а главный черт перед этим подбросил дровишек. До того жгло и пекло. Я мысленно проклинал колдуна и его проделки. Ведь ни о чем таком он мне при встрече не сказал, иначе я ни за что не согласился бы стать монетой!

Пожар потушили быстро. Алтарный служитель плеснул в кружку святой воды - и я немедленно почувствовал облегчение. Больше не пекло и не жарило, и лишь густой дым поднимался к своду.

Венчание продолжили. Оно прошло, как и было положено. Молодые вышли на улицу и сели в свадебный поезд. Кони повезли их в деревню, а я остался.

Вам интересно, удалось ли чернокнижнику обернуть молодоженов и гостей в волков? Точно знаю, что нет. Я целую неделю пролежал в костеле и прекрасно слышал, о чем шептались бабы на служениях. Дня через три одна из них говорила подруге, что за городом, по дороге на Вильню, нашли в лесу и на обочине собачьи зубы, бычьи рога, мотки веревки и нитки, измазанные в какой-то вонючей дряни. Видно, чернокнижник ждал, пока проедет свадьба, чтобы свершить свою злую месть, но что-то пошло не по его плану, и молодые домчались благополучно.

Я опасался, как бы колдун не отомстил Текле, или не наложил на меня новое заклятие, навечно превратив в злотый, но он больше не объявлялся. В Дисне и окрестностях рогатого гадателя также с тех пор не видели. Что до меня, то я выполнил свою часть уговора, а в том, что у злодея ничего не вышло, моей виды нет.

- Складно ты говоришь! - перебил Витольда слушатель. - Ну, а как ты назад в человека обернулся?

- Сейчас дойду и до этого. В костеле я пролежал долго, с неделю точно. Я уж и счет дням потерял. Но тут казначею понадобились деньги. Он полез в пожертвования, и среди грошей, кинутых в кружку бедняками, нашел крупную монету, сильно удивился. Видно, какие-то догадки из-за случившегося в день венчания в голову закрались. Только казначей не для того деньги искал.

Была у него в Дисне полюбовница. Жила эта женщина на Замковой улице, и как только вечерняя служба закончилась, казначей сразу рванул к ней.

Дама была не бедная, я сразу ее узнал - вдова начальника пограничной стражи, осадника. Умерший муж оставил ей дом, в который она теперь водила гостей.

Сидели красиво, словно в кино. Стол, свечи, дама еще раскурила в комнате чего-то, трав любовных. Я все видел и чувствовал. Внезапно казначей вспомнил, что забыл купить вина. Решили послать в лавку служанку. Дали ей злотых. Так я снова переместился к Текле в карман.

Потом пришла зима - и жена перестала ходить в город. Припасов до весны она уже накупила, и первый год в жизни не голодала. Да и куда ходить, если холод за окном собачий, все дороги замело.

Весной стала выбираться в Дисну. Мой срок подходил к концу, и я надеялся, что приключений больше не предвидится. Хотелось поскорее вернуть человечий облик, да Бог хотения не дал.

Я говорил, что в городе слухи ходили о колдуне, который обманывал лавочников. Никто, понятное дело, поймать Теклю с поличным пока не мог, да и она баба не глупая, старалась не покупать у одних людей, всегда у разных, в разных местах. Только в Дисне все знают всех, и спрятаться сложно.

В тот раз Текле не повезло. Она пришла на рынок за зеленью, и дернул ее нечистый пойти к торговцу, к которому ходила осенью. Думала, наверное, что он забыл ее, и она тоже его забыла.

Рассчитались, как положено. Старушка сдачу получила, положила в карман, развернулась, чтобы уходить. А сзади уже кричат: стой, держи вора! Тут и полиция прибежала. Пан полициянт, тот самый, что за спичку меня оштрафовал, расспросил ларечника, что да как. Тот ему и рассказал, как давно подозревал мою супругу в фокусах с кражей злотых. Специально проследил за ней, и когда она монету отдала, не положил в кошелек, а зажал в руке. Как только разжал - злотого там нет. Потому и стал голосить, полицию позвал.

Полицейский обыскал Теклю - и обнаружил в ее кармане и сам злотый, и сдачу с него. Теперь уже старушка голосила, что ее оклеветал нечестный человек, да еще у всех на глазах, что она несчастная бедная женщина, никогда ни у кого не воровала, а злотак в кармане - другая монета, что ж ей, два злотых с собой носить нельзя?

Полицейский рассудил по-своему. Сдачу и зелень отдал торговцу, злотак забрал себе за беспокойство, а Теклю выгнал с рынка и велел больше на глаза не попадаться.

Понес меня в постерунок. Положил в стол, к другим монетам. Пошел разбирать дела, а про злотый забыл. Я целый день пролежал в ящике. Лежал бы дольше, не случись событие, после которого вся Дисна стояла на ушах.

5.

- Ночью на постерунок совершили налет.

Бандиты постеляли варту, потом расправились с теми полициянтами, что дежурили внутри, взломали сейф и пошарили в столе, забрали все деньги, и меня в том числе.

Само нападение я не видел, только слышал выстрелы, крики и возню. Как оказался в кармане у налетчика, помню смутно. Лиц тоже не разглядел - стояла темная ночь. Почему-то мне кажется, что это были те контрабандисты, которые таскали мешки в заброшенный дом. Может, и не те, а какие-то другие, но контрабандисты - точно.

Налетчики, сделав дело, оседлали коней и бросились вон из города, в сторону Друи, к латвийской границе. Постерунок подожгли, чтобы горожане, а главное - КОПовцы, кинулись тушить пожар, который мог перекинуться на другие здания и уничтожить всю Дисну, будто в старые годы. Под шумок можно уйти незаметно, прихватив с собой деньги.

Несколько дней бандиты продержали награбленное в лесу. Ждали, пока шум и суматоха вокруг налета улягутся, и можно будет спокойно переплыть Двину и уйти в Латвию.

Я считал дни, а потом уже и часы до своего превращения в человека. Очень не хотелось, чтобы это произошло в притоне у разбойников - увидев чужака, они тут же, на месте, прирежут меня.

В последний день атаман шайки решил уходить и приказал ночью переплывать на другой берег, в Придруйск. Как бежали из Польши, я не запомнил: из мешка ничего не видать. Пытался слушать разговоры, но налетчики всю дорогу молчали.

Едва мы причалили к латвийскому берегу, из кустов возникли пограничники и повязали всю банду. Думаю, кто-то их сдал. Деньги отнесли на заставу и положили в сейф. Я прикидывал, как буду выбираться из металлического шкафа и помещусь ли в нем, но, на счастье, начальник службы, когда остальные ушли, полез в мешок, чтобы забрать немного из конфискованного себе. Вытащил жменю монет, среди которых был неразменный злотый. Положил на стол, а сам вышел на улицу поглядеть, нет ли кого. Вот в тот момент я и стал человеком.

Мужики громко засмеялись: каждый представил, как, вернувшись назад, чиновник обнаружил на своем письменном столе незнакомого деда, хлопающего глазами и не понимающего, куда попал и что будет делать.

- Смешно, конечно, - подтвердил Витольд. - Меня арестовали, документов никаких не нашли, решили, что я тоже из шайки налетчиков, пришел освободить товарищей или узнать, что на заставе и как.

Я побоялся, что вместе с ними отправлюсь на виселицу, но обошлось. Никто из бандитов меня не признал, они вообще недоумевали, как я мог очутиться на столе начальника. Тогда пограничники хотели меня депортировать в Польшу, но потом посовещались и отправили пахать в хозяйство местного кулака, чтобы своим трудом заработал на обратный билет.

И вот я очутился у себя на родной земле. Побежал к Текле на хутор. Старушка уж и не ожидала увидеть меня живым. Мы крепко обнялись и пообещали друг другу больше никогда не знаться с нечистой силой, ведьмами и колдунами, а также не пускаться в различные авантюры!

Когда Витольд закончил рассказ, пьяные КОПовцы встали из-за стола и направились к выходу. Пошатываясь, вышли из кабака на улицу и больше не возвращались.

Прождав в тишине минут десять, Янек подозвал кабатчика, суетившегося возле прилавка.

- Ушли, кажись? Можно начинать?

- Да, начинайте, - разрешил владелец питейного заведения. - Если вдруг облава, бумаги - в печку, а вы - просто засидевшиеся допоздна гуляки!

- На стеме постоишь?

- Да без вопросов! Ты ж меня знаешь, с Гражданской еще!

Кабатчик ушел. Зал опустел. Стояла темная летняя ночь. В помещении оставалось только пять человек.

- Начнем, товарищи? - спросил у спутников Винцусь, вмиг сменивший беззаботное веселье на серьезный тон. - Место сбора не совсем удачное, но так нужно для конспирации. Надеюсь, фараоны не просекут! Итак, сегодня на повестке ячейки Коммунистической партии Западной Белоруссии следующие вопросы: международное положение, отчет о деятельности Красной помощи, распространение газет и листовок. С докладом о международном положении выступит, как самый старший из нас, товарищ Витольд Снапок.

Все плотнее придвинулись к бородачу, тоже вмиг посерьезневшему. Он откашлялся и начал доклад.