Нерассказанные Истории

«Поезд»

Сэмюель Карт никогда не любил переменчивую погоду своего города, даже, можно было сказать, что он ненавидел её, ибо только в их провинциальном городке, на западной окраине, она была столь безумна, что зачастую именно ночь оказывалась намного жарче дня. Однако, летом, когда жара становилась невыносимой, люди смирялись с беспрерывно идущими дневными дождями, ибо куда то идти через то печное пекло, в которое ночами превращались узкие улицы, со всех сторон зажатые двухэтажными особняками или пятиэтажными строениями для людей попроще, мог разве что или суицидник, или же, коренной житель пустыни, привыкший к зною и духоте.

Так что он с раздражением одёргивал пропитавшийся потом, и липнущий к телу воротник своей тонкой гавайки. Последняя, уже изрядно выцвела от солнца, и сильно просвечивала прохудившейся от тысячи стирок , прилипшей к телу влажной тканью, давая любопытствующим шанс при определенном упорстве, почти во всех деталях разглядеть поджарого молодого мужчину с змеящимся на левой руке драконом – подарком из одной восточной страны, где он, по определенным обстоятельствам, помог одному из многочисленных местных кланов в решение пары вопросов.

За это он получил бонус. Гибкая и миниатюрная девушка пришлась ему по вкусу. Её внешние данные и ловкие руки очаровали его. Она орудовала несколько архаичными средствами для набивки рисунка на коже, представлявших из себя множества игл и плошек с краской. Но также он оценил её довольно страстный темперамент в паре с неуёмным аппетитом в постели.

Окинув окружающие вокзальную площадь здания пристальным взглядом холодных карих глаз, которые за последнее десятилетие окончательно превратились в безразлично-спокойные ледники, заглянув в которые, излишне любопытные или надоедливые люди тут же стремительно бледнели, и старались тут же скрыться с поля зрения пристальных, слугка усталых, но жутких глаз высокого, напоминающего пугало Семюэля. Мужчина мысленно удовлетворенно кивнул, ибо лишних свидетелей в округе не оказалось, после чего направился прямиком к служебному входу в здание вокзала.

Открыв замок, мужчина распахнул дверь, тут же исчезая в темноте неосвещенного коридора, двигаясь по нему уверенно и резко, будто всю жизнь исходил его вдоль и поперек, и знал каждый сантиметр. На ощупь открыв мастер-ключом вторую дверь, Карт гротескной тенью скользнул на залитый мертвенно-голубым светом луны перрон, после чего замер у самого края платформы, впиваясь пристальным взглядом вдаль, куда, упираясь и исчезая за горизонтом, уходили в западном направление рельсы.

Идеально круглая, бледная луна, заливающая пустой перрон призрачным светом, в котором порой гуляли неясные тени, вызывала у Карта недовольство, от чего высокий лоб, покрытый множеством морщин, вызванных умственным напряжением, еще большее морщился, жидкие, опаленные рыжие брови в недовольстве стремились к переносице мощного, слегка приполюсного носа, который слегка сворачивал своим кончиком к левому уху после полученной, еще в детстве, травмы, когда боксерская перчатка сильно приложилась к тогда еще юному, десятилетнему пареньку, отправив его в нокаут на пару с сломанным носом и кровавой юшкой на губах.

Ледяные глаза, словно острыми ножами, пытались вскрыть видневшийся вдали горизонт, стремясь вытащить то, что скрывалось за его гранью, но было так желаемо мужчиной. Тонкие, бледные губы уже давно были искусаны, и сжаты в тонкую, злую нитку.

Быстрые и громкие шаги человека, нисколько не скрывающего своего приближения заставили Семюэля Карта на мгновение замереть, после чего тот развернулся, и словно призрак, бесшумно скользнул к дверям главного входа, из-за которых как раз-таки и слышались эти шаги. Когда неизвестный подошел уже вплотную к выходу на перрон, оказавшись отделенным от него лишь довольно массивной, потемневшей от времени, деревянной дверью, ореховый цвет которой, в лучах лунного света, приобретал новые, настораживающие оттенки, и неясные, гуляющие по ней тени, словно призрачные пассажиры, невидимые обычному взгляду, пытались просочиться через закрытые створки. В руке Карта, в лунном свете промелькнула серебристая рыбка складного ножа, после чего чутка сгорбившаяся фигура стала напоминать изготовившегося к прыжку хищника…

Из за дверей послышался приглушенный мат, проклинающий всех любителей собирать сотню ключей на одной связке, после чего кто то стал судорожно пытаться открыть замок, проклиная после каждого неправильного ключа всех, начиная от производителей дверных замков, до тех, кто не навешивает на ключи бирки…Когда уже Сэм начал понемногу заводиться, и терять терпение, замок наконец таки щелкнул, и дверь резко распахнулась, выпуская из недр вокзала на перрон пухлого, невысокого мужчину с ранней проседью в волосах, и лысиной, напоминающей тонзуру монаха…

Уже было метнувшийся к нему хищным зверем Карт резко отшатнулся назад и вбок, почувствовал шестым чувством угрозу, а потом уже увидел, как толстячок неуклюже поднял пистолет, который, по воле случая, оказался в ближайшей к нему, левой руке того, кто мог мгновение назад умереть, из за того что ему бы с лёгкостью вскрыли горло отработанным, экономным движением грубой, мозолистой руки.

Движение Семюэля не осталось незамеченным, ибо неизвестный, с неожиданной для такой комплекции ловкостью повернулся к нему, хватаясь за пистолет перед собой второй рукой, дабы тот перестал дрожать. Видя эту картину, Карт незаметно сложил нож, позволяя тому вновь исчезнуть под рукавом рубашки, после чего сунул руки в кармины штанов, и посмотрел на держащего его на мушке мужчину.

От пристального взгляда холодных глаз тому явно стало не по себе, ибо тот тут же вытер рукавом выступивший на лбу пот, и сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между собой, и высоким незнакомцем, чья фигура, облаченная в строгие штаны, и свободную, несколько великоватую гавайку, от чего то заставляла его внутренне напрягаться, будто он оказался не на ночном перроне, рядом с незнакомцем, а минимум в одной клетке с тигром-людоедом, который, впрочем, был по видимому сыт, и сейчас лишь лениво разглядывал неожиданного гостя, размышляя над тем, придавить его сейчас, или же подождать пока проголодается.

Наконец, когда Карту надоело наблюдать за паникующим Анджеем Тэрмитом, местным библиотекарем, который прослыл человеком нелюдимым, и даже бесчеловечным, ибо после потери родной сестры, он, на следующий день после похорон, вновь был на рабочем месте, причем на его лице, в речи, и в поведение, никак не отражалась произошедшая трагедия, он все так же оставался спокойным, любящим иногда пошутить над посетителями библиотеки толстячком, чьи изощрения в области безобидных и зачастую весёлых для всех шуток стали местной легендой, ибо чего стоила даже то, что он смог вшить в обложку книги моторчик с приемной антенной, и подключить к нему сорок небольших, трехсуставчатых металлических ножек, от чего справочник по физике для студентов, от этих самых студентов и бегал, последние же, несколько раз вначале перепугавшись, вскоре стали с переменным успехом ловить “траканигу” до того, как она доберётся до регистрационной стойкой с улыбчивым библиотекарем. Да и его удивительные пуговицы, по его словам, отлитые из серебра, с особой чеканкой в виде раскрытой книги, явственно указывал на то, что Анджей Тэрмит не просто обожал, а буквально существовал своей работой.

-И что же почтенный хранитель шуток и пыльных манускриптов забыл на пустом перроне ночного вокзала, да еще и столь испуганный, словно вор, за которым уже гоняться местные фараоны? – слегка хриплый бас Семюэля нарушил словно сгустившуюся вокруг тишину, от чего Анджей вздрогнул, от чего кольт в его руках вновь стал ходить ходуном, заставляя Карта постоянно быть готовым к прыжку.

Однако, вопреки опасениям Семюэля, библиотекарь видимо, перестал видеть в нем опасность, и опустив пистолет, извлек из кармана брюк платок, и вытер со лба капли пота, после чего неловко улыбнулся, и убрав платок в карман, нервно потер запястье правой руки, отводя от собеседника пугливый взгляд зеленых глаз.

-Скажете, господин…?

-Семюэль Карт, коммивояжер.

-Даже так? Мне казалось, эта профессия уже изжила себя…

На удивление этим фактом толстого библиотекаря Карт не обратил никакого внимания, в принципе теряя к тому интерес, и следя за ним только из-за вечной осторожности, которая порой, граничила с паранойей, ибо при его образе жизни, как он любил себе говорить – осторожности не бывает много: её мало, или очень мало. Повернувшись к Тэрмиту спиной, тот направился к краю перрона, вновь останавливаясь у него, и обращая свой взгляд к нечеткой линии ночного горизонта.

Анджей последовал за ним, нервно перекладывая пистолет из одной руки в другую, поминутно вытирая их то об свою рубашку, то об штаны. Высокие, военные ботфорты библиотекаря явно уже были ему маловаты, к тому же постоянно скрипели, от чего Карт уже вторил им скрипом собственных зубов, сдерживая раздражение. Пусть он и не получил пока ответ на свой вопрос, он и так понимал, зачем в полную луну, ночью, библиотекарь прибыл на этот старый перрон.

-Месье Карт, смею предположить, что вы не просто так оказались на этом перроне в час ведьм и дьявольских ритуалах…хотите посмотреть на сто шестьдесят второй, не так ли? Я вот тоже за этим…точнее, я…хотел бы попробовать вытащить из него свою сестру…

На вопрос библиотекаря, мужчина сдержанно кивнул. Да, он прибыл на залитый мертвым светом перрон с одной единственной целью: взглянуть на призрачный сто шестьдесят второй экспресс дальнего следования, в окнах которого случайные или не очень свидетели, зачастую обнаруживали своих почивших родственников или же друзей, которые были дороги сердцу, и о воскрешение которых, каждый в тайне мечтал, лелея эти мечты днями и годами.

-Знаете, простите мне мое своеволие, но я все же хотел бы излить вам душу…все же я несколько волнуюсь за успех моей задумки…все же, если принять на веру слухи…то если войти в поезд, то можно навсегда остаться там…запертым с умершими…навечно…постепенно умирать от голода и жажды…не в силах сбежать из проклятых вагонов…и…вскоре стать еще одним пассажиром…

Остановившись около края перрона, Анджей, так же, как и Карт, уставился на полоску горизонта, переводя сбившееся от волнения дыхание, после чего продолжил.

– Знаете…я ведь не из этого города…двенадцать лет назад, я и моя дорогая Пегги переехали сюда, ни я, ни она, так и не удосужились завязать какие-либо тесные отношения с местными…понимаете? Я ощущаю себя не в своей тарелке…этот город…его мрачное, низкое свинцовое небо, его узкие улочки, которые постоянно колеблются между печью и холодильником, словно мы находимся в пустыне…жестокие, и мрачные нравы местных…это все угнетает меня. Единственное, что поддерживало меня в бодром состояние все это время – Пегги, её неугасаемый энтузиазм, её живые, лучащиеся светом глаза, она была для меня маленьким маяком среди этого мертвого и унылого моря из людей, зданий и безумной погоды…но…она умерла, попала в аварию, понимаете? Какой-то напившийся отморозок, не справился с управлением, и вылетел на тротуар…

Под конец речи, голос Анджея Тэрмита изменился, как и он сам, будто человека подменили. Негромкий, слегка испуганный голос теперь звучал словно спокойный похоронный речитатив священника, постоянно бегающие в стороны глаза, теперь неотрывно смотрели в глаза Карта, источая внутреннюю силу и сдерживаемую мощь, словно под пухлым тельцем невысокого библиотекаря, как волк под овечьей шкурой, скрывался кто то жестокий, неумолимый…и словно…безумный…

-И вы убили его, так? – спокойный голос Семюэля, казалось, вывел Тэрмита из его нового состояния. Перед взглядом вновь предстал неуверенный в себе библиотекаря…однако через секунду тот вскинулся, будто проснувшееся животное.

-Да! Черт возьми да! Я выследил этого червя... этого Френсиса Мэдлорна. Бездумного пьяницу, живую плесень человеческого общества…и поступил так, как поступают с плесенью. Выжег его из этого общества…из этого мира…благо у него в доме стояла газовая плита…ну а мокрую тряпку и лампочку в наше время…в наше время… можно найти в каждом доме.

Карт оторвал взгляд от Анджея, переводя взгляд обратно к горизонту, ничего не отвечая на тот вызов, что светился внутри глаз библиотекаря. Ему не было никакого дела до того, кого и почему убил этот безобидный с виду мужчина. Сам Семюэль не горел желанием что-то рассказывать тому, ну а выговорившийся Тэрмит затих, съёжившись, будто воздушный шарик, из которого спустили воздух. Взгляд его стал тяжелым и потерянным, ведь вспомнив под приливом злости совершенное преступление, добрый по натуре Анджей вновь занялся самобичеванием.

Карт молчал, продолжая пристально следить за линией горизонта, иногда кидая взгляд на наручные часы, которые он привез из за океана, после очередной поездки по работе…а ведь привез он их для неё, ибо она попросила его привести ей этот маленький механизм, мерно щелкающий в глубине своего стального корпуса отлаженными деталями…

Механизм мерно тикал, отсчитывая секунды, минутная стрелка неумолимо приближалась к верхнему положению, практически сравнявшись с замершей на грани часовой стрелкой…

По залитому лунным светом перрону прокатилась еле ощутимая дрожь, которая передалась Анджею, который только сейчас стал осознавать, куда именно он пришел и зачем…Карт же продолжал молча смотреть вдаль, наблюдая за молочно-белым туманом, который неторопливо, плавно, неумолимо надвигался на полуночный вокзал, обволакивая, поглощая все вокруг…

Мужчины одновременно сделали глубокие вдохи. Они, незаметно для себя, затаили дыхание, наблюдая за происходящим, и тут же слегка закашлялись. От удушливой ночной жары не осталось и следа: прохладный, влажный воздух, после горячего и иссушающего жара казался невероятно тяжелым, словно каждый вдох приходилось делать с заметным усилием…

Наконец, туманная пелена добралась и до них, бесшумно обтекая, отрезая любые звуки пологом мертвой тишины, скрывая окружающие очертания, оставляя видимым только небольшой кусок платформы под ногами, да провал в паре шагов от них, где виднелись темные силуэты рельс…

Притупленного табачным дымом обоняния коснулись новые запахи: пахло пылью, сладковато-приторным запахом разложения, и поверх этого – резким, едким как уксус запах ржавчины…

Следом за запахами в молочно-белом, вязком тумане показался темный силуэт… Он выползал из необъяснимого белого марева: массивный, темный метельник, местами покрытый пятнами ржавчины, неподвижная пара бегунковых колес, степенно показалась столь же проржавевшая и мертвая дымовая труба, из которой не выходило ни облачка угольного дыма…

Головной вагон призрачного состава в тишине проскользил мимо остолбеневших мужчин, скрываясь вне их поля зрения, останавливая напротив перрона пассажирский состав…

Который словно побывал не в одном сражение: мрачные, местами искореженные борта местами сохранили старую, выцветшую краску. Она упорно боролась с расползающейся по бортам ржавью. Часть окон была заколочена изнутри досками, или же измазана чем то гнилостно-желтым… Впрочем, и в оставшихся «чистыми» окнах было невозможно разглядеть ничего, кроме темных силуэтов на молочно-белом фоне…

Двери вагона напротив стоящих мужчин неспешно открылись, откинувшись на петлях, открывая вид на тамбур вагона: такой же обветшалый, как и сам поезд…

Мужчины молча замерли, рассматривая пустой тамбур, пока наконец, тишину перрона, погруженного в молочную пелену, не нарушил негромкий, трясущийся голос бледного Анджея.

-Сто…шестьдесят второй экспресс дальнего следования…4-6-0 класса Grange…

-А вы много знаете, мистер Тэрмит… -озадаченно хмыкнул высокий мужчина, безуспешно пытаясь разглядеть что-то кроме силуэтов сидящих людей за окнами поезда…

Неожиданно один из силуэтов стал обретать столь знакомые черты, от чего на мгновение сердце Карта пропустило удар, а после забилось вновь… Она. Это определенно была она. Те самые чуть вьющиеся волосы де плеч, вельветовая шляпка, узкие плечи… Семюэль не мог объяснить почему этот едва понятный силуэт вдруг заставил его сердце болезненно сжаться от воспоминаний, а зубы заскрипеть друг об друга в бессильной ярости…

-Пегги! Пегги! – ладонь Анджея резко схватила его за руку, второй же он с нездоровым возбуждением тыкал в соседнее окно, указывая на расплывчатый силуэт у окна. – Мистер Карт! Это она…я должен…обязан…я обязан её вытащить оттуда!

-Анджей! Стой! – заторможенная реакция…и пальцы мужчины мертвой хваткой вцепились в воротник рубашки тучного мужчины, резко останавливая его, от чего тот даже захрипел, оказавшись неожиданно придушенным своим же воротником…

…и в следующий момент библиотекарь дернулся вперед, не взирая на врезавшийся в шею воротник, у которого с треском отлетела педантно застегнутая верхняя пуговица. Карт был вынужден отпустить мужчину, что бы сохранить равновесие, и не улететь за перрон, на рельсы, под стоящий рядом призрачный поезд…

-Анджей!

Но библиотекарь, не смотря на свое телосложение уже ловко вскочил на подножку, и в следующую минуту скрылся в вагоне…за первым окном показалась новая, крупная тень, которая замерла… в ответ на это, тень перед вторым окном так же двинулась, исчезая из поля зрения…а тень Анджея стала чуть больше…

Прогремевший в полной тишине выстрел заставив Карта отшатнуться назад, выхватывая нож, тут же направляя его в сторону древнего пассажирского состава…но ответом ему послужила тишина…

Двери вагона так же молча закрылись перед ним. После чего вагон двинулся, исчезая в молочной мгле, утягивая за собой еще десяток таких же, как и он, прицепленных за ним…

Щелчок часовой стрелки, наконец добравшийся до полуночи, заставил Семюэля моргнуть…после чего тот недоуменно оглядел тихий, ночной перрон, залитый лунным светом и удушливой жарой…

Оглядевшись, мужчина резко рванул ворот гавайки, тяжело дыша, и пытаясь унять резко забившееся в галопе сердце. Разум кричал о невозможности, абсурдности увиденного, упрямо утверждая, что мужчина, как идиот, перегрелся на жаре, и просто стал жертвой галлюцинаций.

Обессиленно опустившись на старинный камень перрона, мужчина выпрямил ногу…сталкивая на рельсы одинокую, серебряную пуговицу с художественной чеканкой в виде раскрытой книги…

«Зеркало»

«Мы живем на блаженном острове невежества

среди черных морей бесконечности,

которые нам едва ли суждено переплыть».

Г.Ф. Лавкрафт (Рассказ «Зов Ктулху», 1926г)

Пожалуй, именно это зеркало – худшее, из того, что случалось со мной… Даже смерть моих родителей не сказалась на мне столь пагубно, как встреча с этим старинным треклятым зеркалом, висящим в обколотой, позолоченной раме, с барельефом из загадочных и омерзительных существ, будто тянущих к тебе свои кривые, нечеловеческие конечности.

Я не призываю вас верить мне на слово! Но, если вы нашли эту записку в доме, где по случайному стечению обстоятельств поселились, заклинаю вас Богом и всеми святыми – бегите! Бегите из этого проклятого места, от этого жуткого зеркала, которое свело меня с ума. А может, и не только меня…

Все началось весной 18**–го года, когда я – Марк Дивер, получил предложение переехать в небольшой городок Квайтес Лукос на западе. Этот старинный город основали еще римляне, прибывшие покорять тогдашнюю дикую Великобританию, и они же оставили после себя, помимо остальных вещей, знаний и мест, этот небольшой городок, который в последствие многократно перестраивался. Не изменилась лишь маленькая, но до сих пор крепкая восьмиугольная крепость, стоящая на холме неподалеку от перестроенного Квайтеса.

Прибыв туда на четырехколесном экипаже, я первым делом обратил внимание на какую-то серость и заброшенность городка, хотя в каждом доме и жили вполне себе живые, и в большинстве своем, состоятельные люди. Однако для меня, выходца из пусть и не совсем богатых, но во всяком случае, опрятных районов Лондона, это место казалось отталкивающим. Отталкивало оно не сколько своей серостью и угрюмостью, сколько странным ощущением угрозы, постоянно витавшим на улицах городка. Особенно сильно это было заметно поздним вечером, когда все спешили поскорее закрыться в своих домах. В это время не слышалось никаких разговоров случайных прохожих или выкриков торговцев, а улицы стремительно пустели, словно Квайтес в одночасье становился городом-призраком.

Пронаблюдав этот феномен несколько дней, я, наконец, переехал из гостиницы в свой новый дом, который смог купить практически за бесценок. Меня, правда, немного смутили некоторые слухи, полученные мною от прислуги в гостинице… Эти слухи утверждали, что дом проклят, а последний хозяин облил его бензином и поджег, но по странному стечению обстоятельств, сгорел только сам хозяин, а само жилье безумца осталось в полном порядке.

Впрочем, я не обратил внимание на какие-то глупые страшилки. Много раз слышал от Бекхэма рассказы о чудовищно необразованных людях из глубинки, которые до сих пор верили в сверхъестественные силы и порой, даже создавали собственные странные и ужасающие секты! Но к счастью, Квайтес Лукос не имел такой славы. Это был просто тихий и незаметный провинциальный городок, куда из-за особо надоевшего бюрократам Лондона прошения, был направлен я. А направлен я был в помощь начальнику местной конторной полиции, у которого в подчинении был лишь десяток констеблей. Из этого десятка я видел от силы лишь пять человек, которые не особо рьяно исполняли свой долг.

Прибыв к дому, после разговора с Макгайвером - тем самым начальником, который запросил человека из Лондона, я окончательно уверился в том, что местная полиция, как и судебная система полностью развалились… От этого захотелось тут же уехать из этой, Богом забытой местности, которая оказалась еще более скучной и провинциальной, чем показалось на первый взгляд. Даже местные девушки меня огорчили… Я не обнаружил за время своих обходов в городе ни одной более-менее привлекательной девушки, с которой можно было бы познакомиться.

А вообще, местные меня избегали, что было особенно заметно в людных местах, где вокруг меня непременно образовывалась зона «отчуждения», в которую люди стремились не заходить ни под каким предлогом. Но я продолжал упорно попытаться познакомится с жителями города. Наконец, через несколько дней я смог разговорится с парой мужиков-чернорабочих в местном пабе, они-то и сообщили мне, что на меня, по мнению местных, легло проклятие старого дома, и теперь мне предначертано безумие и смерть, так же, как и предыдущему хозяину дома. Я тогда лишь скептически усмехнулся в ответ, но сейчас все это предстает предо мной в ином свете, ведь местные оказались правы. Отчасти правы, потому как дом был к этому непричастен, а всему виной было проклятое зеркало, с чудищами, заменяющими ему раму.

Но вернемся к дому. Им оказалось вполне добротное здание, которое, правда, с первых секунд подействовало на меня угнетающе… Два темных окна на фасаде, в купе с немного покосившимся крыльцом, крышу которого держали две косые, короткие деревяшки, напомнили мне один человеческий череп, который я видел как-то раз у оккультистов, которые практиковали жертвоприношения странной статуэтке отвратительного на вид существа. Сейчас я уже и не вспомню её точное описание, но фигуры, обхватывающие чертово зеркало, явно были схожи с тем, кому поклонялись те чернокнижники.

Когда я поднялся по ступеням крыльца, меня удивила их прочность, несмотря на вид, желающий оставлять лучшего. Однако это с лихвой компенсировала дверь и все половицы первого этажа, которые при моем появление стали издавать такой скрип, будто моя масса достигала 440 фунтов. Вздохнув, я сделал мысленную пометку о том, что нужно заменить пол. После этого я обследовал весь дом, пребывавший в унылом запустении, которое сопровождал толстый слой пыли. Поднявшись на второй этаж, я обнаружил в небольшой, полутемной комнате его: большое зеркало, обвитое тяжелой, металлической рамой, изображавшей множество омерзительных существ, которые тянули руки к смотрящему на них. Чем дольше я смотрел на эту мешанину богомерзких тварей, тем больше воображение подкидывало мне ужасающих картин, где эти чудища врываются в мой дом, выползают из каждой щели и кидаются на меня, обнажая уродливые, зловонные пасти, заполненные кривыми клыками.

Неожиданно...раздался звон разбитого стекла, и я сбросил с себя наваждение, подкинутое разыгравшимся сознанием. Закрыв зеркало широкой простыней, я бегом спустился по лестнице и обнаружил на полу кухни израненную птицу: ворону, которая, по-видимому, разбила стекло окна. Ворона молча билась на полу, истекая кровью и махая одним крылом из стороны в сторону. Второе крыло неудачливой летуньи было сломано и бессильно волочилось по полу.

Когда ворона увидела меня, то нарушила свою тишину и с яростным карканьем забилась на полу, полупрыжками-полуползком двигаясь ко мне. На секунду меня обуял невыразимый ужас, от того что птица столь яростно пытается добраться до меня, будучи сильно изранена. Я с громким криком отшвырнул её к противоположной стене мильным ударом ноги, чем по-видимому сломал ей голову, ибо она тут же затихла и перестала подавать признаки жизни. Надев перчатки, я вынес птицу из дома и выкинул в лес, а вернувшись, тщательно отмыл пол под зловещие скрипы его же половиц. Окно мне пришлось на скорую руку заделать досками, ибо вставлять стекла я не умел, а просить местных, обходящих этот дом десятой дорогой, не было смысла.

Вздохнув, я отправился спать, потому что порядком набегался за день, пытаясь хоть чуточку освоиться, в этом новом для меня городе. Сон, который мне тогда приснился, теперь кажется мне пророческим, ибо в нем я с невыразимым ужасом взирал на множество отвратительных существ, копошащихся подо мной, стоящем на высокой и узкой колонне. Тогда я был скован этим ужасом, и по-видимому, сам напоминал навершие этой колонны, ибо в ином случае эти жуткие твари растерзали бы меня. Именно тогда я узрел то омерзительнейшее зрелище, о котором я поведаю вам после, потому что еще раз встречусь с тем чудищем, тем богомерзким существом, представшим передо мной.

На следующий день, я отправился вновь в город, чтобы, как и положено констеблю, патрулировать улицы, которые все так же оставались полупустыми. Что ж… Это, пожалуй, можно было назвать единственным плюсом этого городишки, ведь никто не собирался ничего совершать, и даже было странно, зачем Макгайверу понадобилось просить помощь из Лондона. Но в этот день моя жизнь изменилась. Не знаю, повлияла ли эта встреча на ускорение появление моего ночного кошмара, или же даже без Бетти все произошло бы так же, только жертвой зеркала стал бы именно я, и никто бы не спас меня от него.

Я встретил на одной из улиц маленькую девочку-оборванку, которая удивила меня: она была первой, кого я увидел в столь жалком виде. Я остановил её и расспросило том, кто она такая и почему ходит совсем одна. Она сказала, что её родители погибли несколько месяцев назад, и теперь она вынужденно бродяжничает по городу. Сжалившись, я отвел её до небольшого ресторана, где накормил обедом, попутно расспросив местных официанток и хозяина ресторанчика о личности моей новой знакомой. Переговорив с ними, я узнал, что она сирота, которая появилась несколько месяцев назад в городе и с тех пор бродившей по нему.

Подумав, я предложил девочке приют у себя, пообещав, что буду заботиться о ней, как о своей родной дочери. Бетти радостно согласилась, и расплакалась от нахлынувших на неё эмоций, так что мне пришлось на пару с хозяином ресторана успокаивать её.

Бетти поселилась у меня, и жизнь слегка скрасилась, ведь после такого великодушного поступка местные стали относится ко мне более дружелюбно, хоть и по-прежнему избегали приближаться к моему дому. Но такая радостная обстановка продлилась недолго: через несколько недель я стал замечать, что Бетти стала есть меньше и слегка исхудала. На все просьбы и уговоры есть больше, она всегда отвечала, что уже сыта, хоть и по ней это было не сказать. Местные, у которых я попросил помощи, тоже не преуспели в этом. Обычно жизнерадостная девочка, с благодарностью принимавшая сладости и небольшие десерты, теперь отказывалась от них, извиняясь с вежливой улыбкой на лице. Так и не решив эту проблему, я просто стал добавлять в еду девочки витамины и лечебные травы, стараясь не переборщить с этим. Тогда я еще не знал, что меня ждет дальше…

Я помню, что это был вечер пятницы. Весь день шел жуткий ливень, и я насквозь промок, несмотря на прорезиненный плащ и высокие сапоги. Вернувшись в дом, я вновь обнаружил свою приемную дочь за обеденным столом. Она снова читала книги, которые я привез с собой. В основном это были детективные истории, перемежающиеся короткими романами и несколькими богословскими книгами, которые насильно всучила мне сестра. Вскоре я отправился спать, поцеловав на ночь Бетти, но неожиданно посреди ночи проснулся: меня пронзал могильный холод, а ощущение тревоги росло с каждым бешеным ударом сердца.

Встав с постели, я вышел в коридор и с ужасом увидел, как из приоткрытой в комнату с проклятым зеркалом двери, струился холодный, голубой свет. Подойдя к ней, я застыл, не в состоянии что-либо сделать. Страх поднимался изнутри, крича об ужасе, скрывающимся за этой дверью… Собравшись с силами, я все же приоткрыл дверь, и тут же вскрикнул: вся поверхность зеркала стала светится мертвенно-голубым светом, а с обратной его стороны к нему словно прижимались множество ладоней… Но самое страшное, что перед зеркалом стояла Бетти, протягивая маленькую ладошку к чудовищной вещи. Чем ближе приближалась к поверхности преобразившегося зеркала ладошка завороженного ребенка, те больше на ней проявлялось теней от прижимавшихся ладоней.

Я вновь застыл, не в силах ни пошевелится, ни отвести взгляд от ужасающей картины, а сердце в груди билось, словно пожарный колокол, стремясь вырваться из её тесного плена. Перед глазами вновь предстали множество омерзительных существ из сна… В этот миг Бетти коснулась ладонью поверхности, и та неожиданно почернела, после чего исчезла, а на месте зеркала показалась прореха в иной мир. Мир, чуждый нам, чуждый самому нашему существованию. В этот миг я увидел его… Ту тварь, которая возвышалась над морем омерзительных существ из моего сна. Я увидел огромные шары света, массой двигавшиеся к прорехе в пространстве. Но если бы только это… Ближайший ко мне шар лопнул, и из него потекла протоплазма - черная плоть, соединявшаяся воедино и формируя то отвратительное ужасное существо. Это определенно, исчадие тьмы доисторических времен, аморфное чудище со щупальцами, таившееся у порога, чье обличье состояло из мешанины шаров; несущий погибель Йог-Сотот, пенящийся, как первобытная слизь в молекулярном хаосе, вечно за пределами бездонных глубин времени и пространства…

В тот момент, когда из прорехи высунулось длинное, узкое щупальце, я ощутил прилив сил, и переборов ужас, кинулся к девочке и в последний миг выхватил её у черного щупальца… Под руку попался тяжелый подсвечник, и я со всей силы зарядил ей в раму, ограничивающую портал в ужасающее пространство: раздался грохот и зеркало свалилось на пол, разбиваясь вдребезги, и ломая тяжелой рамой доски пола…

После случившегося, я написал эту записку для тех неосторожных, кто решил поселится здесь. Несмотря на то, что я, констебль Марк Дивер, разбил проклятое зеркало, я не могу быть уверен, что в этом доме нет еще каких-нибудь омерзительных и чудовищных вещей, поэтому заклинаю вас немедленно уходить из него…

Я прошу вас...

«Печатная Машинка»

Сырой, промозглый ветер резко налетел на фигуру в плаще, открывающую дверь в дом. Мужчина поплотнее закутался в плащ, и справившись наконец с замком, устало ввалился внутрь дома.

Захлопнув дверь, он повесил плащ, снял ботинки, и сразу пошагал к самой дальней комнате, которая всегда была закрыта, даже когда в доме был только хозяин, живший один, и гостей принимавший нечасто.

Открыв скрипнувшую дверь, мужчина зашел внутрь, тут же захлопывая дверь и закрывая дерганным движением замок, будто опасаясь, что кто-то может приникнуть следом за ним…или же наоборот, сбежать из загадочной комнаты.

Вздохнув, хозяин вдохнул пыльный, и сухой воздух, после чего попытался окинуть взглядом небольшую, погруженную в мрак, комнату: небольшое окно пропускало слишком мало света, поэтому он поспешил зажечь многочисленные свечи, заменявшие комнате отсутствующую люстру.

Темнота сменилась дергающейся полутьмой, которая норовила создать из пляшущих на стенах тенях загадочные силуэты. Под неустойчивый свет свечей, мужчина окинул слегка испуганным взглядом помещение вновь: из тьмы выступил большой шкаф с книгами, занимавший практически пол западной стены, левее него стоял невысокий стол с бюстом самого мужчины, возле которого разместились две толстые свечи, уже наполовину растаявшие, и оставляющие на черном дереве неприятные узоры от раскаленного воска.

Перед шкафом располагался большой, тяжелый стол из точно такого же черной матовой древесины, его освещали две оплавившиеся восковые свечи, и тусклая масляная лампа. В дальнем правом углу стола, если смотреть со стороны большого, темно-бордового мягкого стула, стоящего спинкой к книжному шкафу, располагались две потертые от множества использований книги, около них, чуть ближе к усевшемуся на стул мужчине расположился человеческий череп, бездумно смотрящий на человека черными провалами пустых глазниц. Главным предметом на столе, помимо огромной стопки бумаги, являлась массивная печатная машинка, неизвестно зачем понадобившееся прогрессивному человеку двадцать первого века.

–Ну вот, я снова перед тобой… – усмехнулся мужчина, который и любил, и ненавидел предмет, стоящий перед ним...

Это было его проклятие, и его же благословление. Именно благодаря этой печатной машинке его произведения продавались, и были великолепны...

Нет, конечно талантом писатель обделен не был, но все же именно за этой машинкой у него выходили самые глубоко затрагивающие человеческую душу книги. Именно благодаря этому набору металлических деталей и штампов, он мог сидеть сутками напролет, забывая о еде и воде, которая словно становилась ему не нужна, каждый раз, закрывая за собой дверь, мужчина боялся…боялся того что в этот раз странный феномен не произойдет, и он умрет от жажды и голода, сидя за дьявольской машинкой…

Пальцы осторожно прикоснулись к круглым клавишам машинки, ощупывая выгравированные на них буквы, неспешно переходя от одной буквы к другой, от начала до конца, от первой до последней буквы.

Еще раз вздохнув, мужчина посмотрел на пожелтевшие листы бумаги: они уже пару лет лежали на этом столе, и он ни разу не прикоснулся к ним. Даже непонятно зачем хозяин дома продолжал держать их на столе, ведь печатной машине не нужны были ни чернила, ни бумага…

Пальцы легонько надавили на клавиши, но те даже не шелохнулись, мужчина улыбнулся, после чего задумчиво посмотрел в окно, где бушевал ветер, метая охапки промокших листьев в окно. Но в комнате царила гробовая тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем огромных напольных часов, за которые любые коллекционеры старины отдали бы кучу денег…

Хозяин дома задумался, размышляя над тем, что он будет писать. В этой комнате были запрещены любые другие мысли, не связанные с очередным произведением, или самой печатной машинкой. Они были неприемлемы, гротескны, вываливающиеся из общей картины этой вечно закрытой комнаты.

Вскоре пальцы вновь задвигались, с усилием надавливая на клавиши, оставляя на появившемся в машинке листе бумаги первые буквы. Вскоре было закончено первое предложение, каретка перевела шрифт на следующий абзац.

В издательствах всегда удивлялись, почему он никогда не приносит электронный вариант произведений, вечно задавали лишние, ненужные вопросы, которые писатель оставлял без ответа, ему не было необходимости отвечать, он знал: из-за машинки его произведения идеальны. Их примут в любом случае, даже если он придёт без денег, или же потребует купить у него листы. Как только редактор начнет читать книгу, он тут же окажется ей очарован, ведь в ней не будет ни одного изъяна, ни одного нелепого персонажа.

Когда кончилась первая страница, под намазанные чернилами штампы отправился следующий лист, так же появившийся в катке машинки, как и первый. Вокруг склонившегося над клавишами мужчины стали возникать полупрозрачные образы, сотканные из сизого дыма, который стал выходить из печатной машинки. Они сплетались между собой, и тут же расходились в разные стороны, принимая все более и более четкие контуры.

Вот появилась молодая девушка – главная героиня новой книги. Волей автора ей суждено было пережить страшные испытания, которые в последствие изменять юную, хрупкую и добрую душу. Следом из клубов дыма сплелась невысокая пожилая женщина, сохранившая привлекательные черты и в старости – мать девушки, старая ведьма, которая начнет учить свою дочь запретному колдовству, убеждая девушку что от этого ей будет лишь лучше.

Следом показалась мощная фигура, облаченная в рыцарский доспех – главный герой, рыцарь, который должен будет схватить ведьм, и отправить их на костер святой инквизиции, но в последствие передавший всех, кроме девушки, от которой он потеряет голову. За спиной рыцаря возник пузатый лысый мужчина, хитро смотрящий перед собой – святой отец, глава местной церкви, который и отдаст указание схватить местных ведьм и еретиков, чтобы самому не попасть под гнев инквизиции, прознавшей про его отнюдь не святое поведение с молодыми девицами.

Возле хозяина дома появляется молодой парень, одетый в длинный плащ, и держащий в руках лук – охотник, который окажется втянут во всю эту историю, и падет жертвой жестоких ведьмовских чар, заставящих его пожертвовать собой ради спасения девушки и её матери. На лечо парня кладет руку гороподобный мужчина – отец юного охотника, сам исходивший все местные леса вдоль и поперек, он отправится мстить церкви за сына, и закончит свою жизнь на костре, как помощник слуг дьявола.

По мере того, как толстела стопка листов, заполненных ровными строками букв, дымчатые образы начинали двигаться, проживая жизнь, прописанную засохшими чернилами на бумаге:

Вот девушка-героиня беззаботно водит хороводы с подругами, после чего они сидят и обсуждают свои девичьи секреты. Следом идет сцена как старая ведьма склоняет на свою сторону дочь, и начинает обучать её ведьмовскому искусству.

Вот сцена где рыцарь стоит на одном колене перед святым отцом, читающим над ним молитвы, и благословляющий его и еще семерых рыцарей ордена на борьбу со слугами дьявола. Дым подергивается, и следом рыцари уже идут к деревне, обсуждая между собой Бога и Дьявола, молодой герой молча едет впереди, замечая кружащихся в хороводе девушек…

…картина сменяется, и рыцарь уже сражается со своими товарищами, защищая молодую ведьму, которая без чар пленила его сердце. Вот они уходят, встречая по дороге охотника: за ними гонится инквизиторы, и девушка решается на отчаянный шаг, она пленяет магией разум охотника, и тот преграждает путь служителям бога, убивая нескольких из них, после чего его четвертуют перед всей деревней.

Дальше обезумевший от горя отец молодого охотника убивает инквизиторов, и уходит из деревни, намереваясь мстить церкви. Но вскоре его пленяют рыцари, и он сгорает в костре инквизиции, на центральной площади города.

Вскоре дым возвращается к главной героине. Она переживает смерть матери, и даже утешения рыцаря не помогают ей, груз вины и отчаяния ложится на хрупкие плечи, полностью сламывая характер девушки, и вскоре рыцарь находит её повесившейся в лесной хижине, где они поселились. Парень переживает её смерть, но такой удар ломает и его, оставляя вместо когда-то храброго и удалого святого рыцаря – сломленного человека, который решается на отчаянный шаг, и придя в церковь, убивает во время утренней молитвы святого отца, после чего тоже отправляется на костер…

Закончив книгу, мужчина встает, и забирает стопку листов, отмахиваясь от сотканных из дыма фигур, приблизившихся к нему с разных сторон, и хватающих его невесомыми прикосновениями, заставляя их распасться. В его волосах появляется еще пара седых волос, что, впрочем, его не особо интересует. Он знает, какую цену платит за то, что машинка создает шедевры из его любопытных идей…

Хозяин дома хватает плащ, и выходит на улицу, направляясь в ближайшее кафе, из его головы не выходят образы туманных фигур, вырывающих из него очередной кусок времени, отведенный ему до смерти.

Вздохнув, он направляется в редакцию, и отдав очередную стопку листов, которая вскоре пронесется по всему миру в виде новейшего бестселлера. Писатель возвращается к себе, по дороге останавливаясь у детского дома…

Подумав, мужчина заходит внутрь, его приветствует молодая женщина:

–Здравствуйте, думаю такой известный человек как вы пришли только по одной причине: хотите пожертвовать средства?

–Нет. Я пришел забрать отсюда ребенка, приняв его как своего. – он смущенно улыбается. –Если простите мне небольшое, эгоистичное желание, то я бы хотел, чтобы он, или она были творческими, возможно пробовали писать…

–Конечно, но из таких детей у нас только одна девочка, ей пятнадцать, и она пишет небольшие сказки для малышей приюта.

–Я бы хотел поговорить с ней.

Вскоре женщина приходит с невысокой девочкой-блондинкой, которая удивленно, и восхищенно смотрит на известного писателя, чьи книги она зачитывает до дыр.

Вскоре вся бумажная волокита оканчивается, и мужчина отправляется с приемной дочерью в её новый дом. Когда они заходят, хозяин дома ведет её к дальней комнате:

–После моей смерти, продолжи мое дело, а пока, я познакомлю с моим проклятием, и моим благословлением…

Мужчина заходит в комнату, заводя девочку за собой, которая любопытно оглядывается. Внезапно со всех сторон начинают показывается сплетенные из дыма фигуры, они окружают мужчину с девочкой, смотреть на последнюю, но не решаются прикоснутся: она не связана с машинкой.

–Это и есть мои книги, дочь…они поистине прокляты…и великолепны!

«Фолиант»

-Наконец-то, наконец я нашла тебя… - невысокая темноволосая женщина, с несколькими белыми пятнами от витилиго на смуглом лице, лихорадочно поглаживала черную кожу большого фолианта перед ней. Хрупкие пальцы то и дело повторяли изгибы запечатлённой на черной коже изображение странного существа, представлявшего из себя клубок множества щупалец, с огромным глазом посередине.

Валери Брукс, а именно так звали склонившуюся над книгой исследовательницу, забравшуюся в чащи джунглей Африки, чтобы отыскать загадочную черную книгу, преследовавшую и терзавшую её во снах и реальности. Женщина даже не помнила, когда начались те странные видения, и когда они успели сломить упрямую Брукс, заставив её бросится на поиски загадочной черной книги, с изображением ужасающего существа на ней…

Тогда ей было всего двадцать: молодая женщина, последовавшая по стопам отца и окончившая заочно институт археологии, последовала вместе с небольшой командой археологов во главе с отцом, чтобы начать собственный путь исследователя старины.

Их путь лежал в Долину Царей, долину, покрытую многовековыми тайнами и песком. В той экспедиции молодая Валери усомнилась в романтичности и удивительности своей профессии: ядовитые змеи и скорпионы, пустынный зной днем и лютый холод ночью, вечно преследовавшие группу песчаные бури. Все эти факторы вернули молодую женщину с небес на землю, и она тогда посетовала отцу на то, что он мало говорил об трудностях его профессии, и лишь превозносил таинственность и романтику древности.

Но вскоре запал Валери вновь вспыхнул, когда их группа обнаружила новую, доселе неизвестную гробницу, спрятавшуюся в узкой расщелине скалы, куда еле пролезал боком человек. Впрочем, профессор Брукс быстро объяснил дочери эту странность, указав на то, что за несколько даже не тысячелетий, а столетий, монолит скалы, испещрённой множеством гробниц, могла не выдержать свой собственный вес, и просесть, образовав таким образом такие вот сужения.

Пробравшись внутрь, исследовательская группа практически заплясала от восторга, так как им открылся вид на непотревоженную никем до них усыпальницу. Правда восторг многих быстро угас, когда они обнаружили сто по сравнению с другими усыпальницами, эта явно уступала им по “шикарности”, вместо огромного количества золотых предметов, ритуальных каноп, и других предметов, которые могли “понадобится” усопшему в ином мире, археологов встретили стеллажи древних, рассыпавшихся от прикосновения книг и свитков. Но они так же заинтересовали нескольких египтологов, входящих в состав группы, так как атипичность гробницы будоражила сознания людей.

Началось тщательное обследование находки, а проводники из числа местных были отправлены обратно с указанием вызвать помощь и технику. Профессор Брукс хотел во что бы то ни было забрать находки, и поместить их в музеи Египта и Англии. Валери так же с энтузиазмом принялась осматривать хрупкие находки, и вскоре удивленно расширила глаза, когда на небольшом пьедестале за очередным стеллажом обнаружилась странный, и жутковатый черный фолиант с бледно-золотистым изображением некоего существа или божества, представлявшего из себя собрание множества щупалец, посреди которого разверзся огромный глаз с то ли песочными часами в нем, то ли имевшим столь неординарный зрачок.

Приложив ко лбу холодный металл протеза, девушка недовольно глянула на механическую руку, которая с самого рождения следовала вместе с Валери. Её рождение нельзя было назвать удачным: мать умерла при её родах, а атрофия правой руки заставила отца раскошелится на ампутацию и протезы, которые приходилось менять практически каждый год, что весьма ощутимо сказывалось на кошельке профессора археологии. Впрочем, в чем то, по мнению девушки отец был виноват сам, так как она несколько раз заявляла об том, что может обойтись без самых прогрессивных протезов, использовавших гидравлику и энергию пара для движений.

Отрегулировав пару латунных поршней и винтов, археолог как можно более осторожно прикоснулась к книге на пьедестале, и тут же испуганно убрала, так как в сознание тут же возникло видение странного места, непохожего ни на что ранее виденное. Вокруг девушки в видении возникли огромные стены из разных книг, уходящих в неестественно серое и безоблачное низкое небо…

Вскоре прибыла техника и вторая группа археологов, и расширив проход, на свет стали извлекать сокровища гробницы. Часть книг и свитков удалось сохранить, как и загадочную черную книгу, о которой ничего не смогли сказать ни один из ученых умов группы. Да и её содержание оставалось загадкой, так как замок на фолианте, к удивлению исследователей, не испортился за долгое пребывание в гробнице, да еще оказался сделан из некоего прочного металла, который не взял ни паровой резак, ни обычная циркулярная пила.

После того как новые экспонаты оказались на своих местах, обнаружилось, то черная книга исчезла, и долгие поиски пропажи, которые предприняла вся группа, подключив к ней и полицию Луксора, не привела ни к какому результату: загадочная книга, ставшая поворотной точкой в жизни Валери – бесследно исчезла.

После исчезновения книги первые несколько лет девушка не ощущала никакого влияния черной книги, так как сон миссис Брукс был недолгим, и зачастую беспамятным, так как прочувствовав загадочность своей профессии, девушка стало рьяно путешествовать в экспедициях, побывав на всех материках мира, и воочию увидев сохранившие чудеса света и древние руины цивилизаций. Теперь не только Джордж Брукс носил гордое звание профессора, но и его неумолимая, двадцатипятилетняя дочь Валери Брукс стала достойна этого научного титула.

Наконец, окончив пятилетний марафон по местам древности, женщина вернулась в родную Англию и дом, где вскоре её настигли её сны и видения, ставшие то ли кошмаром, то ли навязчивой идеей. В начале её стали снится сны где она путешествует по странному миру, состоящему из черных океанов и лабиринтов книг, и избегает загадочных и омерзительных на вид существ, которых встречалось всего два вида: первые, парящие над поверхностью пола, так же состоящего из книг, их приплюснутая голова напоминала насаженного на уродливое тело высушенного осьминога, две пары уродливых четырехпалых конечностей размещались над и под животом странного существа, в животе которого расположилась огромная круглая пасть с нескольким рядами небольших зубов, ног у существ не было, их заменял ворох свисающих вниз щупалец. Тела их укутывали рваные и грязные лохмотья, скрывая большую их часть.

Вторыми оказались высокие человекоподобные существа, частично покрытые тусклой чешуей, их трехпалые конечности имели между пальцами перепонки, что наталкивало на их полуводный образ жизни, да и головы, напоминающие насаженные на шеи пираний переростков без хвостов и боковых плавников, но сохранивших спинной, заставляли девушку испуганно метаться в сновидении, прячась от таинственных стражей облюбовавших темные воды океана этого мира, и темные колодцы посреди некоторых комнат.

Вначале Валери не обратила внимание на сумасбродные сны, сославшись на долгие недосыпы и множество ощущений. Но шли месяца, а сны все никак не прекращались, женщина все так же бродила среди огромных стен из книг, которые стали просачиваться и в реальность, проявляясь в виде безумных видений чудовищных стен в её доме, или же на улицах Лондона. Вскоре женщина стала панически боятся этих снов и видений, и обратилась к врачам, которые долгое время боролись со странной, по их мнению, психологическим отклонением археолога, чем переполошили не только саму Валери, но и её отца, и сообщество археологов.

Но долгое, и в чем то мучительное лечение не дали результатов, и профессор уже было отчаялась, но знакомые археологи, уже выслушавшие причину появления снов и видений, которыми Валери считала загадочную черную книгу, сообщили ей, что обнаружили подобную той книге фолиант, хранящийся у одного племени каннибалов в Центральной Африке, поселение которых затерялось среди джунглей, и располагалось на нескольких массивных и громадных деревьях среди небольшого болота. Воспрянув духом, женщина собрала исследовательскую группу, и при поддержке общества археологов, отправилась в очередную экспедицию спустя несколько лет перерыва.

Прибыв к поселению, Валери обнаружила что небольшие хижины местных действительно расположились на нескольких огромных и древних деревьях, и в свете заходящего солнца и вечно висящего над тропическим болотом тумана, выглядящих таинственно и жутко. Но это не остановило профессора Брукс, и после долгих, и яростных переговоров, группа археологов остановилась у племени, на всякий случай держа оружие под рукой, и не смотря на недовольство местных, не принимали подарков и не участвовали в пиршествах хозяев.

Подкупами и разговорами Валери добилась от вождя права осмотреть книгу, которым местные поклонялись, называя её книгой знаний и книгой богов, женщина заперлась в одной из крохотных хижин, и получив наконец один в один похожую на старую египетскую находку книгу, женщина с некоторой дрожью провела рукой по изображению странного существа, которого она ни разу не видела в видениях и снах, но от чего то знала, что именно оно является центром или создателем того мира, что она изучала во снах, и что так навязчиво преследовал её.

Осмотрев черную книгу, Брукс обнаружила что замок на ней, открыт, и удивленно потрогав массивный замок, переборола странное возбуждение, и открыла книгу…

…к её удивлению фолиант раскрылся на середине, словно остальные страницы представляли собой монолит, но произошедшее дальше заставило девушку захлебнутся от ужаса, так как из переплета книги, две странницы которого были покрыты загадочными рисунками и письменами, показалось огромное черное щупальце, толщиной с руку девушки, и обвилось вокруг шеи археолога, резко притягивая к страницам книги голову последней.

Сознание ускользнуло от девушки, но вскоре Валери резко открыла глаза, и подскочив, оглянулась, и не смогла сдержать крика ужаса: вокруг неё, насколько хватало глаз, раскинулся мир её ночных кошмаров, множество книг, составляли огромные лабиринты стен, простершихся между, или над огромными черными океанами…

Тут внимание женщины привлекла огромная площадка, на которой она оказалась, и которая была все так же создана из множества лежащих рядом или друг на друге книг. Площадка оканчивалась длинной, широкой лестницей, по бокам которой стояли в ряды уже ранее встреченные ей жуткие существа…на вершине которой расположился невысокий пьедестал с очередной черной книгой, но в этот раз раскрытой…

Но не книга привлекла внимание женщины, и не стоящие в ряд жуткие существа по бокам лестницы…на неё, буравя взглядом громадного глаза, с похожим на заполненную черным знак бесконечности зрачком, посредине огромного скопления громадных черных щупалец, исходивших из него. Несколько щупалец спускались вдоль огромного пролета лестницы, оканчиваясь у основания, другие же тянулись в различные стороны, так же буравя взглядом множества более мелких глаз, расположившихся на них…

Ноги Валери ослабли, и та упала на колени, смотря стекленеющими от ужаса глазами смотря на существо, которое превосходило её понимание. Сила, что чувствовалась от скопления щупалец и глаз, была столь огромна, то человек чувствовала свою ничтожность перед этим существом...

-Я приветствую тебя, искатель, в моем плане…

«Дом на Аптекарском»

Санкт-Петербург…старинный, величественный город, раскинувшийся на берегах Невы и её протоков, поражающий своей красотой, архитектурой и великолепием всех…но не для таких как тринадцатилетний Георгий…для них – бедняков, рабочих, отчаянных жителей провинций, которые переехали в надежде найти светлое и прекрасное будущее в столице Российской Империи…Город был иным.

Нет, для таких как Георгий, Петербург был не прекрасной столицей империи, а бесконечной грязной водой, стекавшей с подков экипажей. Городом давящих строений, огромных мостовых и площадей. Городом вечной, щекочущей ноздри вонью помоев, канализаций, угольного дыма заводов, сырости и плесени, запахом ваксы, дешевой сивухи из ближайшего кабака и тяжелого духа махорки, которую курили рабочие.

В отличие от блистательного Невского, и других районов, где кипела парадная жизнь, игрались балы и представления в театрах, Георгий ютился под крышей одного из множества ночлежных домов в районе Большой Зелениной улицы, среди толп таких же как и он, простых и бедных людей, множества сирот и беспризорников, а так же местного криминала…

Он был одним из многих – одним из кучи босоногих беспризорников, которыми кишели бедные районы Петербурга. И как и все, был связан с темной стороной города святого Петра: предупреждая уличных торговок, а так же разных «важных» людей о приближение «канюков» - полицейских и городовых, которые изредка, но все же заглядывали в самые темные районы города…

Георгий пусть и не любил Петербург той любовью, которую зачастую высказывали обитатели более богатых районов, но принимал реальность такой, какой она была – мрачной, серой, окруженной молчаливой безразличностью богатых к бедным. И все же…для него, город имел и свою, прекрасную, особенную, внутреннюю красоту…

Проживая на чердаке небольшой, дешевой ночлежки у Кронверкского пролива, Георгий находил удовольствие в том, чтобы вечерними часами сидеть у окна, рассматривая раскинувшиеся на Аптекарском острове старинные, зачастую запущенные особняки. Их прошлые жители съехали после появления множества заводов, чьи высокие трубы, будто те самые самокрутки с махоркой, денно и нощно «дымили» в зачастую пасмурное питерское небо огромными клубами угольного дыма…

Парнишку привлекали таинственные и покинутые особняки, красивые, холодные – и абсолютно покинутые прошлыми хозяевами…не все конечно, но именно этот особняк, расположившийся напротив, на другой стороне водной преграды, привлекал своей монументальной величественностью, строгой симметрией, видимых с другого берега колоннами и скульптурами, расположившихся на заднем дворе - теперь уже частично разрушившихся…

Наблюдая за таким притягательным, мрачным и загадочным особняком, Георгий часто ловил себя на мысли осмотреть его. Он давно уже, почти как год, расспрашивал всех вокруг про тот загадочный дом, получая размытые слухи то о проклятии, то о лени новых хозяев. Парень не особо заморачивался вопросами о том, кому тот принадлежал – богачей и вельмож было много, но как они не интересовались беспризорниками, видя в них лишь что то незначительное и оскорбительное, так и сами мальчишки и девчонки, бегающие по темным переулкам, рынкам, и подобным «бедняцким» местам, так же не обращали внимания на богато одетых взрослых, пока те не пытались их поймать, или натравить на них «фараонов».

С каждым вечером, проведенным до исчезновения последних солнечных лучей, с каждым утром, каждым днем, когда ему выдавалось пройтись по набережной, таинственный особняк оставался неизменно мрачным и покинутым: круглый год, не смотря на сменяющиеся, как говорил Фрол, «дикрации» в виде белоснежных шапок снега, золотистой россыпи осенних листьев, расцветающих в саду яблонь, или яркого летнего солнца, особняк оставался неизменно тихим и мрачным, продолжая следить за своим преданным зрителем через темные, прямоугольные окна, в которых никогда не горел свет…

Под канун Нового Года, с каждым днем, улицы Петербурга все чаще засыпало серо-бурой, полувязкой снежной массой, в которую превращался под колесами карет и множественными ногами людей белый снег, улицы при этом окутывались предпраздничным, нарядным настроением, делящим город еще сильнее: из богатых домов лился свет и музыка, в воздухе начинал витать запах хвои и заранее заготавливаемых гусей и поросят, которых жарили и коптили впрок на большое застолье, более бедные семьи рабочих и мастеровых так же начинали подготовку, но уже для более семейного, бедняцкого праздника…

Для него же это означало лишь одно: выжить станет еще труднее. Толпы слоняющегося народа будут мешать ему высматривать непрошенных гостей на улицах, да и сами «коты казенные» явно собирались набрать себе червонцев в карманы перед праздничными столами…

-Еще и крыша то…прохудилась… - мальчишка поднял взгляд серых, окаймленных темными мешками глаз к щелям в скате, откуда уже четвертый день понемногу натекала вода, лишая его угла последнего подобия тепла и безопасности, которые он долго и кропотливо выстраивал. – А Ермолай и ухом ведь не поведет…на жалости одной ведь живу…да на языке вертлявом…

Хозяин бедняцкого дома – Ермолай, был мужиком серьезным, тучным, как праздничный гусь, и совмещал в себе абсолютно противоположные качества: был жаден, словно пацюк, за что его так и прозвали, но при этом вся Петербургская сторона знала что тот мог задарма приютить как пострадавшего батрака, так и беспризорника вроде Георгия…странный был все же этот человек – Ермолай, вроде и скалился что тот же волкодав, но внутри был добрым…пока дело не касалось денег.

Бывало, втаскивал в сени промокшего под ливнем пацанёнка или девчонку, ворча, и при этом всовывая в детские руки краюху хлеба: “Что б духа твоего с утра тут не было, сволочьёнок, понял?”. Да и отвешивал частенько подзатыльники разгуливающей на улице детворе, когда та забывала обо всех рамках «приличьности» или пыталась сунуть руки между колесных спиц телег и карет.

Так что просить что-то у Пацюка было делом, пусть и не гиблымно уж очень похожим на переливание из пустого в порожнее.

Взгляд Григория прошелся по всей крыше над головой, плавно перетекая к тому самому окну, которое, пожалуй, единственное не было покрыто вековым слоем пыли, и через который он вновь обратил внимание на стоящий на другом берегу особняк…на нем снежная шапка лежала ровно, без борозд и проталин, как над бедняцким домом Ермолая.

-А ведь, барский особняк то…крепко стоит…даже от крыши черепицы не снесло…

Кронверкский пролив уже как месяц сковало льдом, так что осторожный переход по льду для легкого пацаненка не вызвал больших затруднений, разве что Георгий постоянно вздрагивал, когда под ногами лед начинал тихо скрипеть и потрескивать – сразу просыпались воспоминания, как он на этом же проливе однажды провалился под лед, когда пробовал подтянуть сеть с проруби-майны, и тихо украсть пару попавшихся рыбин. Тогда тяжелая сеть утянула его в прорубь, и тогда парнишка еле выполз обратно на лед, промерзнув, и на следующий день заболев, от чего провалялся на чердаке больше двух недель…и там бы и издох, если бы не Ермолай, с какого то перепугу, выходивший мальчугана, а затем бранился на него еще пару недель за бестолковость и дурость.

Так что в этот раз, Георгий чуть ли не полз на брюхе по льду, и когда, наконец, добравшись до берега, он нащупал под ногами твердую, занесенную снегом гранитную ступень, громко выдохнул, унимая бешено бьющееся в груди сердце…но не выдержал, и расхохотался, довольно хватаясь за живот, после чего повернулся к ледяной кромке, и вытянув руку, показал скованному проливу кукиш.

— Это тебе за прошлую зиму! И обратно я перейду, не обмочась, понял!

Довольный своей маленькой победой, словно преодолел не реку, а несколько сотен тысяч верст, словно тот пацаненок-рыбак из Москвы, который прошел за знаниями, и о котором глаголили лавочники и работяги. Мальчишка осмотрелся: берег Аптекарского острова, по сравнению с его антиподом, был укрыт ровным слоем белого снега, где лишь в незначительной части набережной он был размыт каретами, или слегка сметен метлами дворников…

Чуть постояв, отдыхая после перехода, парнишка поежился от резкого порыва холодного ветра, поплотнее закутываясь в попону, которую он уже давно, года два назад украл у заснувшего ямщика, после чего проделал в нем дырку для головы, и одевал на себя, словно пончо, после обматывая торс висящими спереди и сзади длинными концами войлочной попоны, пропахшей лошадиным потом, и несмотря на её тяжесть и колючую грубость валяной шерсти, прекрасно греющей и спасающей от пронизывающего до костей мороза.

Высоко поднимая замотанные в портянки и валенки ноги, мальчишка с трудом пробираясь по занесенной снегом дороге, он добрался до тяжелых, кованных ворот особняка, чья черная решетка была украшена двумя, симметричными накладными украшениями в виде гладкой, безликой маски, обрамленной расходящимся вокруг волнообразными лучами, напоминающими языки пламени…но скорее щупальца…

При взгляде на эти своеобразные «львиные головы», Георгий с любопытством провел по ледяному металлу рукой, тут же отдергивая её обратно под попону от болезненно-ледяной поверхности, поражаясь причудам бывшего хозяина дома, ведь на воротах особняка напротив накладные фигуры изображали диковинного зверя – льва. Беспризорник частенько слышал о этих заморских животных, да и на плакатах цирка-шапито, что тогда раскинул громадный, цветастый шатер на Фонтанке, они были изображены рядом с лошадьми.

Вынув из под попоны чуть подмерзшие руки, тот сложил их лодочкой, и несколько минут отогревал их теплым дыханием, после чего плечом толкнул правую створку ворот, а после и вовсе привалился к ней, пыхтя от напряжения, пытаясь сдвинуть тяжелую створку, ибо сами ворота не были закрыты на цепь или замок…резко остановившись, тот перевел сбитое дыхание, после чего через попону схватился за кованую решетку, и потянул на себя, используя весь вес небольшого тела.

Тяжелая створка, с неохотой, негромким скрипом и хрустом ломаемой на петлях наледи чуть приоткрылась, позволяя мальчишке протиснуться внутрь. Что Георгий и поспешил сделать, торопливо оглянувшись на створку…которая так и замерла в приоткрытом состояние.

Повернув голову обратно, беспризорник обратил внимание на парадный вход приземистого, красивого и монументального здания, а так же ,небольшую аллею перед ним: по бокам от неширокой, заваленной снегом дорожки высились кривоватые, дикие яблони, среди которых росли буйные поросли ныне лишенных листвы кустов, которые плотно обступали и множество статуй, в основном разрушенных временем, и лишь некоторые из них, могли похвастаться лишь незначительными «травмами», по типу отломавшейся конечности, головы, торса. Изображали они в основном красивых, полураздетых девушек и мужчин, напротив одной из статуй паренек даже остановился, рассматривая каменную девушку, внешний вид которой, пожалуй был бы моветоном в среди «вашблароодий», но для Геогргия пожалуй больше напоминал девушек из публичных домов, которые были столь же раздеты, ожидая новых клиентов.

В очередной раз поежившись, и поправив жесткую одежду, тот продолжил свой путь, загребая снег, пока наконец не прошел мимо выступающих чуть вперед, покрытых выщерблинами, колонн, поддерживающих массивную, треугольную крышу, на которой угадывался барельеф держащей копье девушки на колеснице…правда вот, запряженные в неё животные уж точно не напоминали лошадей, почему то вызывая в голове Григория видение странных существ…они были похожи на помесь человека и лягушки, но голова при этом скорее была рыбья, даже щучья, с выпученными глазами. По бокам шеи виднелись жабры, а длинные руки, с перепончатыми ладонями заканчивались длинными, острыми когтями…

Вздрогнув, мальчик тут же сильно похлопал себя по щекам, отгоняя странные видения, решая, что слишком долго стоял на морозе, после чего устремился к приоткрытым парадным дверям, ныряя в темное нутро дома, плотно закрывая за собой дверь…

Воздух внутри дома был значительно теплее, что позволило Георгию быстро растереть лицо и ладони, после чего тот даже повеселел, с любопытством, и азартом оглядывая старый, запыленный парадный зал с массивной лестницей, уходящей на второй этаж, а так же видневшимися за ней двумя дверьми, одна из которых была распахнута настежь, а вторая и вовсе, лежала на полу, вырвав из дверного косяка петли…за одной из дверей виднелся просторный и длинный зал с широким, явно обеденным столом, за второй же явно был виден котел над печью, столы, а так же куча кухонной утвари, часть из которой он видел на кухне Ермолаевского дома…

В полутемном парадном зале, освещаемом лишь проникающим из соседних дверей света, он не мог разобрать конкретных деталей, от чего полутьма стала приобретать жутковатый подтекст, постоянно создавая ощущение, будто нечто шевелиться во тьме, на периферии зрения, от чего он то и дело вздрагивал и крутил головой.

-Так…Егоръка…успокойся, это просто старый дом, а все эти байки про призраков – тьфу, сор для девчонок…зато зырь, сколько тут старого добра то оставлено-с…интересно, сколько Антип-барахольщик за него даст-то…и насколько обдерет?

Негромко посмеявшись, а после прислушавшись к звенящей тишине, изредка прерываемой завыванием порывов ветра снаружи, тот наконец оторвал приросшие к полу ноги, и направился к комнате со столом, на котором виднелся старый подсвечник…

Зайдя в длинный зал, посреди которого стоял покрытый вековой пылью стол в компании двадцати обшитых красной тканью стульев, покоящихся на резных ножках, и с таким же резным каркасом из потемневшего дерева. На столе, застеленном старой, полуистлевшей, от чего превратившейся в полную рвань скатертью стояли семь тяжелых, резных подсвечника, напоминавших по цвету потемневшее серебро…

Стены столового зала, помимо больших, прямоугольных окон, закрытых резной рамой с стеклянными панельками-вставками, были украшены рядом картин, на которых были изображены похожие мужчины, женщины, старики и девушки с парнями…которых особенно объединяли русые волосы, и пронзительные, темные глаза, колеблющиеся от темно-карих, до прямо таки черных, еле отличающихся от цвета зрачка.

Помимо этого, в углах комнаты притаились четыре красивых статуи, изображающих двух девушек и двух парней, каждый из которых держал в руке корзинку, наполненную или фруктами, или же дичью…при виде довольно правдоподобных яблок живот мальчишки издал жалобную трель, после чего вызвал острый спазм, заставивший того болезненно зашипеть, и согнуться, держась руками за живот…торопливо засунув одну из рук под попону, тот достал из мешочка припасенную краюху хлеба, и оторвав заскорузлый кусок, торопливо засунул в рот, начиная жадно рассасывать твердую, подсохшую хлебную корку.

Быстро развернувшись, тот тут же покинул обеденный зал, проигнорировав оставшуюся там закрытую дверь – есть и так хотелось дико, а обеденный стол с статуями, в руках которых словно лежали реальные продукты, становились пыткой, да и что могло быть связано с столовой? Только кухня, а что можно было там найти? Георгий сомневался, что там будет что-то на подобии погреба, где окажутся чудом уцелевшие и не испортившиеся продукты по типу заквашенных бочонков, или и вовсе – варенье, а возможно и тушеное мясо в глиняном горшке, залитое сальной и восковой пробкой…

От этих мыслей желудок вновь недовольно забурчал, так что паренек усилием заставил себя переключиться на что-то другое…а именно на подсвечник, который он все-таки стащил из той комнаты, и теперь сжимал тяжелый, выполненный в массивно-геометрическом стиле подсвечник, от чего закругленные грани фигур неудобно впивались в отогревшуюся кожу ладоней.

Вздохнув, Георгий переложил неудобный подсвечник из руки в руку, после чего обошел лестницу, и заглянул в другую комнату, осматривая интерьер обычной кухни, которая и была через дверь связанна со столовой. Оставив её, парнишка поднялся по пыльной, но все равно величественной парадной лестнице, поручни которой были знатно истерты руками множества посетителей, или же поколениями хозяев дома и их слуг. Венчал лестницу висящий на стене, в старинной, позолоченной раме, потемневший от времени портрет, изображающий худого, неестественно вытянутого, почти хрупкого телосложения мужчину, одетого в строгий, темный костюм неизвестного, странного покроя, которого сам беспризорник не видел на улицах Петербурга ни разу, и который, словно висел на мужчине словно на кукле, а не сидел по фигуре…

Лицо на картине было бледным и слегка вытянутым, с резко очерченными скулами, на которые ложились глубокие тени…Но больше всего притягивали взгляд его глаза, так непохожие на глаза тех портретов, что висели в обеденном зале – большие, светлые, невероятно печальные…и таинственные, словно за занавесом печали таилось что то…невероятное. Они были широко раскрыты, словно в немом удивление перед чем-то невидимым для зрителя ,от чего Григорий даже резко повернулся, следуя за взглядом незнакомца…который смотрел на закрытые парадные двери…глаза мужчины на портрете оттеняли глубокие тени, и крупные мешки под глазами, словно он не спал несколько суток, прежде чем встал перед художником…

Его тонкие, бледные кисти рук, были изящно сложены на коленях. Пальцы – невероятно длинные, сухие, и словно…подвижные, будто только что отпустили перо, или замерли в предвкушение, прежде чем схватить его вновь…почему то именно ассоциация с пером приходила на ум первее…или это все вина художника, изобразившего на пальцах неизвестного несколько темных пятен от чернил?

Весь облик мужчины, сидящего на фоне книжных полок, дышал некой отстраненностью аристократа и ученого, которого только-только оторвали от некоего дела, и душой он все еще пребывал там…в недоступном для других…мире?

От взгляда на картину, у беспризорника перехватило дыхание, а сердце тут же пустилось в пляс, гулко отбивая ритм в висках…пробежавшие по коже мурашки заставили того съёжиться, сконфуженно отводя взгляд в сторону, он словно попался на глаза барину, после того как залез в его сад, и успел набить за шиворот изрядную кучу яблок…

-Не смотри на меня…барин…лучше-с поблагодарил, ваше-с благородие…- он вздохнул, продолжая ощущать, насколько ему не уютно перед этой картиной, и насколько он чувствует себя глупым, разговаривая с ней. -…я, наверное, первый гость тут за стоко лет…а вы встречаете…как вора…и это-сь…я подвечник взял то, чтоб коль нужда будет, подсветить себе…да, так вот.

Григорий тут же, чуть ли не бегом поднялся выше, на второй этаж, тут же забегая в комнату, и проскакивая её, останавливаясь только в следующей, переводя вновь сбившееся дыхание…

-Ну и жуткий же тут…барин. Одет не по-нашенски, да и взгляд у него…будто видит он нечисть всякую… - быстро перекрестившись, как батька учил, пока не помер, он уже осмысленно поднял взгляд, с трепетом уставившись на знакомую обстановку: именно в этой библиотеке и написал тот художник свою картину с хозяином…вон, перед этими двумя шкафами с книгами тот и сидел.

Оглядевшись, тот хихикнул. Ну и наморочил же он себе голову – испугался рисованного барина.

Поставив тяжелый подсвечник на стол, он обошел комнату, рассматривая однообразные шкафы, составленные в непонятном порядке, от чего он даже вначале заблудился, и даже стал вновь паниковать, но тут же повернув, вышел прямо к столу, на котором стоял подсвечник…

Внимание привлекла незаметная на первый взгляд деталь: на картине книжные шкафы за спиной мужчины были наполнены, а сейчас же, одна книга куда-то исчезла.

Хмыкнув, пацаненок стал вновь рыскать между стеллажей…и вскоре зацепился ногой за валявшуюся на полу книгу. Подняв её, тот отряхнул с тяжелой, грубой обложки пыль, и с любопытством уставился на изображенное на ней лицо: на грубой, потрескавшейся коже было изображен полустертый портрет джентльмена…правая сторона которого была ухожена, с аккуратной бородкой и усами, правая же часть…выглядела болезненной, озлобленной, застывшей со звериным оскалом, обнажающей кривые, словно у старого моряка, зубы.

Открыв книгу, тот с удивлением уставился на…незнакомые буквы. Пусть текст был написан явно на русском, ибо все же матушка, пока не зачахла от грудной проказы, научила сына читать некоторые слова, и разбирать буквы, но все же…на листах книги, Григорий видел только бессмысленный набор букв…и лишь в конце книги, уже на обложке, аккуратным подчерком было выведено: В каждом из нас сидят два человека: один бодрствует в темноте, другой – при свете…

Вернувшись к полке, мальчик привстал на цыпочки, и просунув книгу в свободное место, отошел, вновь взяв подсвечник, и кинув печальный взгляд на недосягаемую люстру, богато украшенную стеклянными леденцами, которые позволяли свечкам освещать комнату ярче, как говорил один из богатых господ, когда он тех подслушивал. Да и поговаривали, что в барских домах леденцы эти не стеклянные, а из чистого хрусталя…а он дорогой.

Осмотревшись еще раз, тот поправил свою одежду, после чего направился дальше, переходя в следующее помещение, оказавшееся просторной спальней хозяев, пребывающей все в том же богатом запустение…дверь в неё была прикрыта, и поддалась с громким скрипом, заставив юного исследователя вздрогнуть, однако любопытство взяло свое, и тот все же просочился в полутемную комнату…Воздух тут был не затхлый, пахнувший древностью или пылью как в других комнатах…а сладковато-приторный, густой, словно в одной комнате надолго забыли цветы, а так же изрядное время вымачивали кожу.

Пронзившие мрак лучи лунного света заставили того встрепенуться, и с удивлением посмотреть на окно, за которым царила ясная ночь…но ведь он точно пришел сюда в середине дня…неужели он провел внизу целые часы? Но Георгий был точно уверен что не мог так долго бродить пусть и по большому, но все же особняку…

Встряхнув головой, тот понял что действительно устал, и ноги уже стали дрожать от столь долгой нагрузки, от чего тот слегка пошатнулся, а лучи лунного света выхватили из полумрака огромную кровать под полупрозрачным балдахином, застеленную темным бельем, которое на ощупь было бархатным…и словно практически новым…но вот в отдернутом углу была видна пожелтевшая простыня, которая была примята так, словно кто то недавно сидел, а после решил встать и уйти, от чего Григорий невольно отшатнулся, и тут же закрутил головой, ожидая увидеть в полумраке силуэт потревоженного хозяина, или услышать скрип дверей…

Его взгляд скользнул дальше – к туалетному столику, над которым расположилось огромное, овальное зеркало, напоминающее огромные стеклянные витрины на Невском…Подойдя ближе, тот заглянул в него, смотря на свое собственное отражение – осунувшееся, слегка бледное и худощавое лицо, всклокоченные русые волосы, торчащие хаотичными пучками во все стороны, и горящие любопытством ярко голубые глаза, которые словно что то подсвечивало изнутри…И все это в позолоченной, резной рамке, которая словно обвивала зеркальную гладь, изображая множество омерзительных существ, которые, казалось, тянули свои руки, конечности, щупальца к зрителю…

Промелькнувшее в этот момент где-то сбоку движение заставило того резко оглянуться вокруг, не заметив, как на мгновение, его отражение изменилось, словно слившись воедино с одним из многочисленных портретов внизу…

Сделав шаг к центру комнаты, тот перевел свой взгляд на стоящий рядом с кроватью стул, на котором висел старинный халат, изрядно изъеденный молью, потускневший и состарившийся. Это успокоило его…сделав шаг в сторону шкафа, тот осторожно обогнул стул, и открыв платяной шкаф, уставился на множество старинных мужских и женских платьев, которые были в том же состояние, что и халат.

Тяжело вздохнув, он уже собирался было закрыть платяной шкаф, как тут его взгляд выхватил на дне шкафа мимолетный проблеск. Наклонившись, тот поднял золотую запонку в виде свернувшегося щупальца, и довольно хмыкнув, сунул её в мешочек, после чего вернулся к дамскому столику, и начав поочередно открывать множество ящичков, вскоре обнаружил резную бело-бежевую шкатулку, в которой оказался набор женских драгоценностей, и которая незамедлительно отправилась в заплечный мешок.

Повеселевший от богатой добычи паренек, направился к закрытой двери…тут же замерев перед ней…

Он стоял перед дверью…обычной, деревянной дверью, от которой ощутимо тянуло холодом…но не тем, уличным, будто кто-то там забыл закрыть окно…а иным…каким-то чуждым и странным…но неопасным. По коже тут же проскочил табун мурашек, сердце стало отбивать сумасшедший ритм, который отдавался в висках, где застыла оглушающая тишина…через которую, словно изнутри него самого, был слышен тихий скрип пера, будто не кто то вне мягко вел острие по бумаге…а писал прямо внутри его черепа, на его костях, пробиваясь сквозь навалившуюся, оглушающую тишину…

«Уходи…- шептало ему что-то древнее, словно пробудившийся инстинкт – Уходи…пока не остался…»

Но вновь проснувшееся любопытство, да и природное упрямство не захотели подчиниться глупому страху: если бы дом действительно был бы столь опасным…почему же ничего до сих пор не произошло? Да у него найдется много объяснений каждой «странности» этого дома. Так что с чего бы ему «сдрейфить» в конце? Зато будет что рассказать остальным, может даже заинтересует Софью, дочку трактирщика…а ведь она «гарная дивчина», как любили говорить другие босяки, да и самому Георгию она была интересна…так что надо было закончить исследование «проклятого особняка», и потом рассказывать страшилки во дворе, где та живет, авось и выйдет, да послушает его сказ.

Улыбнувшись своим мыслям, тот сделал глубокий вдох, и словно нырнув в ледяную прорубь, толкнул легко поддавшуюся дверь дрогнувшей в конце рукой…тут же с сдавленным писком бросаясь в сторону, прячась за косяком двери…

Прижавшись спиной к старым, цветочным обоям, которые тут же порвались от давления, обнажая грубую, желто-белую и рыхлую штукатурку. Сердце набатом стучало в груди, дыхание сбивалось, то ускоряясь, то вновь пытаясь вернуться к медленному, спокойному ритму, озноб медленно и неумолимо, словно мороз, расползалась под кожей, заставляя зубы непроизвольно стучать друг об друга…

С трудом разжав побледневшие, сжатые в кулаки руки, тот осторожно выглянул из за дверного косяка, окидывая быстрым взглядом довольно просторное помещение, с удивительно высокими потолками…и словно застывшее во времени…густой, спертый воздух помещения пах старой бумагой, воском, кожей, а так же едва уловимой ноткой табака и ладана, которым обычно пахло в церквях…

Высокие, до потолка, книжные шкафы из темного дерева, были гораздо массивнее библиотечных, и полностью закрывали собой всю южную стену кабинета, были заставлены плотными рядами книг, видимые корешки которых, несмотря на старость, сохранили свои цвета практически идеально: темно-коричневые, бордовые, черные, зеленоватые, с пусть и истершимся, но все еще читаемым золотым тиснением на них…порой, среди ровных рядов книг, словно среди стада овец, теснились толстые, массивные фолианты в грубых, кожаных обложках с тяжелыми, медными или бронзовыми укреплениями по углам, такие «толстячки» в основном стояли на полках правого шкафа, около которого стояла тяжелая библиотечная лестница на небольших колесиках…

Напротив шкафов, у другой стены расположился камин из черного, с белыми прожилками мрамора, рядом с которым было глубокое, кожаное кресло, к которому словно прижимался небольшой, круглый столик, на котором покоился хрустальный графин и стопка, внутри которых, на самом дне, были заметны темно-рубиновые пятна давно засохшего и испарившегося содержимого. На полке камина расположились старинные часы, чей циферблат был на удивление – сломан, обнажая искореженный точный механизм за ним, по бокам от часов стояли точно такие же подсвечники, что и тот, который мальчишка до сих пор сжимал в руке…

На восточной стене, напротив двери, в которую и заглядывал Георгий, расположилось огромное окно, через которое, лунный или солнечный свет целиком освещал все помещение, лишая то необходимости в лишнем освещение, по бокам от окна расположились витрины, закрытые потускневшим, пыльным стеклом, за которым можно было разобрать только размытые, темные силуэты не то книг, не то каких то других, размытых, но завораживающих предметов…

Но не это заставило мальчишку чуть не поседеть от страха…главной деталью был массивный стол из темного, лакированного дерева, за которым стоял простой, но такой же массивный стул…на котором молча восседала склонившаяся над столом мужская фигура с зажатым в тонких, белых пальцах пером, которое с еле различимым скрипом плавно порхала над лежащей на столе бумагой…молчаливая, безразличная фигура, которая никак не отреагировала на вторженца, продолжая все так же что то творить, на лежащих перед ней листах бумаги.

Взгляд Георгия замер на склонившейся, безмолвной фигуре, которая продолжала неспешно водить пером над листами…и в этот момент луч лунного света наконец упал точно на стол и неизвестного…словно проходя насквозь через последнего, от чего волосы на голове паренька мгновенно встали дыбом: загадочная фигура не реагировала на него…потому что была призраком. Неупокоиным мертвецом из сказок, которые обязаны были бесцельно бродить по белому свету, пугая живых своим жутком внешним видом…однако, этот призрак…был другим. Он явно не собирался нападать на него, не гремел цепями, не пытался напугать злым словом…а лишь был.

Любопытство на мгновение взяло вверх, и лишь когда Георгий понял, что уже сделал шаг в комнату…испарилось. Он замер, затаил дыхание, боясь даже дышать, и лишь вслушиваясь в звук скрипящего пера, да вглядывался в неподвижный силуэт призрачного писателя…Аккуратный шаг назад. Затем еще один, как рассказывал один старик на Сенной, правда тот говорил, что делать, если встретил в лесу волка или медведя…но почему то, мальчишке казалось, что сейчас нужно действовать именно так – медленно и осторожно…

Дальнейший путь своего отступления он не запомнил, опомнившись только тогда, когда за спиной с тихим скрипом закрылся чердачный люк, отрезая его от остального мира в его небольшом, уже отсыревшем, но все же родном углу.

Георгий забился в угол, сжавшись и обняв колени руками, сел так, чтобы даже краем глаза не видеть того самого, широкого окна, около которого так любил сидеть, рассматривая в лучах угасающего или поднимающегося светила старинный особняк.

Он не заметил, как уснул, сон был слегка тревожным, но незапоминающимся, да и по утро мальчуган был бодрым, а произошедшее с ним казалось лишь плодом воображения. Лишь по утру, когда тот проморгался, окончательно сгоняя пелену сна, его взгляд тут же упал на все так же сжимаемый в руке массивный подсвечник, который он так и не выпустил из рук…да и в мешке под попоной явно упиралось в тело что-то прямоугольное.

-Даже если барин, то и призрак…, то-с он то, никак не дернулся, не обратил внимания на меня…и вправду, настоящий барин…только мертвый…даже интересно, чего он там пишет-то…бумага поди уже и рассыпалась в пепел, а он все пишет…странный барин.

Негромкое размышление вслух окончательно развеяло ночные сомнения, от чего даже казались смешными. Ну и напугал же баринский дом его – то портреты жуткие, то темнота живая, а потом и вовсе мертвый барин, а может и не барин, а архивариус, как любит говорить Пацюк, бачит, что слово то – ученое. Значит человека, что за книгами ухаживает, и следит что бы у них порядок был, установленный.

Небольшой монолог, недолгое осмысливание, и Егорка воспрял духом.

-И чего бояться…не девчонка же я что бы мамке под юбку прятаться. Да и барин то…одинокий поди, незнамо сколько годков то, сидит, калякает своим пером.

Торопливо размявшись, Егор спустился вниз, во двор, где уже начинали пробуждаться другие жильцы, направляясь то к колодцу, то к отхожему месту. Он и сам быстренько проскочил к колодцу, уклонившись от пары сонных тумаков, и ополоснув лицо, и выпив воды, тут же убежал на улицу, направляясь в сторону небольших торгашек, сидящих вдоль домов, и пытающихся продать что то, что лежало перед ними на расстеленных коврах и простынях.

Перехватив у пары знакомых теток старые краюхи, отдав им взамен пару стареньких копеек, тот вновь направился в сторону Аптекарского…лед уже не пугал, а даже слегка раздражал своим наличием…но до моста идти было долго, да и «будочники» там сидели исправно, смотря кто куда, и зачем ходит-бродит.

Добравшись до знакомых ворот, тот по вчерашним следам прошелся до приоткрытой двери дома, так же проникнув внутрь, сразу же направляясь наверх, не поднимая взгляда на нарисованного жуткого мужчину.

Добравшись до все так же открытого кабинета, тот замер на пороге, смотря на нисколько не изменившегося призрака, который все так же продолжал скрипеть призрачным пером об бумагу.

Вдохнув, тот вспомнил, как на озиму пару раз нырял в проруби, которые прорубали тогда специально для окунания честного люда…тогда еще Ермолай напился, и от него за версту несло как от бражной бочки…он то тогда и потащил его окунаться, говоря что нечего крещеным пропускать это…вот и тогда, он наверное, минут пять стоял перед прорубью голышом, трясясь от холода и страха, все никак не решаясь окунутся в холодную воду…закончилось все тем что Ермолай схватил его за шкирку и окунул сам…ой визга то было. От воспоминаний Георгий даже покраснел со стыда…визжал он тогда и впрямь как девчонка, которой в толпе юбку задрали.

Недовольно сжав руки, тот сделал пару торопливых шагов внутрь, зажмурив глаза и сжавшись, готовясь в случае чего тут же кинуться на утек…но ничего не произошло. Перо продолжало мерно скрипеть, нарушая мертвую тишину, да солнечный луч, будто недовольный поведением беспризорника, скользнул ему по закрытым векам. Прикрыв ладошкой глаза, тот открыл их, смотря на стоящий в паре шагов массивный стол, и безмолвного писателя, что продолжал шевелить пером над призрачными страницами, что лежали поверх обычных, пожелтевших от времени.

Звездный шарик, который пару раз видел за витринами на Невском, был, как и все остальное в доме – массивным, с острыми, геометрическими гранями и легкой резьбой. Сам шарик был темно-синим, с множеством белых точек, изображающих звезды, между некоторыми из которых были нарисованы белые полоски, которые соединяли некоторые из них…Георгий даже узнал «Ковш», от чего довольно улыбнулся, вспоминая как показывал детям это созвездие на небе, собравшись под ночным небом во дворе бедняцкого дома.

Пара массивных подсвечников, на которых даже остались оплывшие огарки, воск которых наплыл на бронзу причудливыми каплями и бугорками. Были один в один, как и тот, что держал в руке паренек…При взгляде на них, он ойкнул, после чего поставил его на стол.

— Это…барин, не серчай…вернул я вот подвечник…как и обещал тому, рисованному барину внизу…

Тяжелая серебряная чернильница с фигурной крышкой, покрытая затейливыми узорами, недовольно звякнула, когда новый элемент поднял облако пыли со стола, заставив паренька несколько раз громко чихнуть, и протереть заслезившиеся глаза. Отвернувшись от стола, тот наконец-таки избавился от неприятного жжения, и открыв глаза, несколько раз проморгавшись, что бы разогнать нагнавшуюся муть, то замер, удивленно рассматривая широкую доску, на которую было приколото много различных листков: какие то записки с пометками и перечеркнутыми абзацами, старинные карты с нанесенными на них маршрутами, зарисовки странных, а порой и жутких существ, архитектурных деталей, пейзажей мест и астрономических схем…все это было непонятно и странно, записки и подписи к рисункам, так же как и в книге, хоть и были написаны знакомыми буквами, но никак не хотели сложиться в знакомые слова, так и оставаясь какой то околесицей…в отличие от старых, пожелтевших вырезок из газет, в которых велась речь о различных странных происшествиях в городе и самой России-матушке…

-Что ж ты чиркал то, барин…ничего не понять…не для людей писал, что ли?

Любопытный взгляд детских глаз вернулся к молчаливому силуэту, словно пытаясь прочитать в нем ответ…но фигура оставалась безразлично-безмолвной, продолжая все так же двигать пером, напряженность, которую все же паренек испытывал, войдя в кабинет, в ожидание каких-либо действий от молчаливого образа призрака, понемногу ослабевала, позволяя тому несколько раскрепоститься, и более тщательно изучить комнату, в которой жил неизвестный ему писатель.

Но все же пара опасений оставалось, так что пока мальчишка двигался осторожно, словно вор, подсознательно все равно выжидая угрозу, и то и дело оглядываясь на сидящую за столом фигуру. Подойдя к шкафу, за пыльными стеклами которого виднелись какие-то тени от стоящих внутри предметов, еще раз оборачиваясь на призрака.

-Барин, а что у вас тут, в шкафчике то…? Я взгляну одним глазком?

Призрак молчал, продолжая упрямо водить своим призрачным пером, на что мальчишка хмыкнул, и уже было хотел открыть дверцы…как неожиданно, в тишину комнаты ворвался мерный, колокольный бой курантов, долетавших откуда-то извне.

Три часа дня, Петропавловский собор, как исправный чиновник возвещал о том, что день уже начинал клониться к вечеру…

-Странное дело-то, барин…а ведь я ток по утру то пришел к вам…а уже вон скока отбивает колокола…

Чуть качнув головой, Георгий потянул на себя дверцы, открывая взгляду внутренности серванта, чьи полки, вместо красивой посуды, хранили на себе различные странные предметы, которые, видимо неизвестный писатель коллекционировал при жизни: на верхней полке разместился крупный, неестественно-черный камень, с зеленовато-желтыми вкраплениями, которые, при определенном углу света складывались в загадочную карту звездного неба, отмечая неизвестные…и словно неправильные созвездия периодически проявляющимися линиями…на ощупь камень был теплым, и словно пульсировал, так что юный исследователь поспешил вернуть его на место, перейдя к следующей странной вещице призрачного барина.

Обычный хрустальный флакон, в которых хранили всякую всячину, сохранил в себе следы, слегка переливающиеся голубым и зеленоватым светом, чернил, застывших посреди своего вместилища в форме миниатюрного щупальца, в последней попытке тянущегося к тяжелой крышке.

Далее, в небольшой деревянной коробке, на бархатной подложке лежала бронзовая подзорная трубка, такая же, какую мальчишка видел у капитанов в порту, поэтому тут же протянул руку, и достав её, принялся с любопытством вертеть в руках, рассматривая находку.

-А вы что ж, барин, мореходом были что ли? Зачем вам трубка то, дальнозоркая?

Помимо трубки, на бархатной подложке лежало три сменных линзы, одна из которых была черной, словно сделанной из тонкой, отполированной пластинки обсидиана… С любопытством осмотрев, и достав её, беспризорник тут же посмотрел через неё в окно, последнее, через своеобразный монокль тут же потемнело, а строгие, квадратные рамы тут же стали словно течь, приобретая странные, слегка искаженные углы… Еще некоторое время поигравшись с находкой, Георгий вернул её на место… Все же, несмотря на то что вещица была любопытная, и очень ему хотелось забрать эту линзу себе – текущий безмолвный хозяин мог бы и неправильно понять…а лишаться такого интересного укрытия, паренек не очень уж и хотел.

Следующей в коллекции верхней полки значилась стеклянная пирамидка, которая что то смутно напоминала ему, так что оказалась изъята из шкафчика, и подвергнута тщательному осмотру…когда же, на неё попал один из просочившихся в комнату лучей, то на секунду мальчишку ослепило неожиданно появившимся, ядовито-зеленым светом, от чего тот выронил странную находку, и тут же прикрыл глаза, чуть съёживаясь…

Спустя пару минут, за которые никто его не окрикнул, не дал подзатыльника или пинка, тот все же осмелился убрать ладони, и быстро осмотрелся: в комнате не произошло никаких изменений: призрак все так же водил своим призрачным пером, а стеклянная пирамидка безучастно лежала на мягком ковре.

Покраснев от стыда, Георгий тут же наклонился, поднял её, и тут же сунул обратно на полку, поставив её между подзорной трубкой и бутыльком с чернилами…

Больше предметы с полок он в руки не брал, ограничиваясь только любопытным осмотром: на второй полке разместился небольшой, отполированный металлический диск, гладкий, без рисунков или надписей, покрытый небольшими капельками воды, словно поутру трава покрытая росой.

Рядом с диском покоился довольно крупный, прислоненный стоймя к задней стенке фрагмент барельефа из полупрозрачного, темно-зеленого камня, с частью рисунка, изображающего то ли очень странные, невозможные по своей архитектуре здания, то ли не менее странных, угловатых существ…порой внутри полупрозрачного камня будто бы сгущались тени, перетекая от одного врезанного в него рисунка в другой.

Последним на полке оказался стеклянный колпак, внутри которого был красивый, не то засыхающий, не то живой цветок, со странными, идеально ровными и геометрически правильными лепестками и листочками…

На второй снизу полке расположились так же три предмета, от вида которых мальчишку пробирал озноб…

-И зачем же тебе эта жуть то…барин…

Темная, словно отлитая не из гипса, а темного оникса посмертная маска человека с невероятно вытянутым черепом, и странными, жутковатыми чертами лица, которые словно бы были одновременно и красивыми, и притягательными, но уродливо-отталкивающими.

Рядом с маской покоился незаконченный портрет на миниатюрном подрамнике, на нем была изображена то ли молодая женщина, то ли девочка, лицо которой, словно по капризу художника, было смазано, или недостаточно прорисовано, что резко контрастировало с феноменальной реалистичность и четкостью остальной картины, от чего все же казалось, что художник специально смазал черты лица неизвестной…или же не смог их рассмотреть и запомнить?

Последней на полке лежала самодельная, из плотной, желтоватой бумаги, колода карт, туго перевязанная черной лентой…которую Георгий все же взял, и с трудом развязал, после чего быстро раскрыл колоду веером, рассматривая изображенные вместо мастей и цифр странные символы, схематичные рисунки и фрагменты карт, явно нарисованные от руки…и словно в спешке…словно это были и не карты, а черновые листки… но при этом у них всех была пропечатанная, словно под станком, рубашка из темных линий…

На самой нижней полке же покоился один единственный предмет – небольшая, то ли каменная, то ли металлическая сфера мутно-желтого цвета, абсолютно гладкая и безупречная…она так и манила взять её в руки…и просто держать, наслаждаться слегка тепловатой поверхность…вечность…

Резкий укол в палец заставил мальчишку вздрогнуть, и отдернуть от странной сферы руку, рассматривая впившуюся в палец небольшую занозу, которая была словно ледяной на ощупь, и словно была сделана из того же материала что и сфера, вновь переведя взгляд на последнюю…глаза Георгия заметили её: небольшую, практически невидимую трещинку на поверхности сферы, и та самая заноза, словно бы идеально подходила…

Сглотнув, паренек шустро кинул странный осколок с столь же странной сфере, и тут же с грохотом захлопнул дверцы…что в гробовой тишине комнаты прозвучало словно выстрел из пушек Петропавловской.

Оглянувшись на невозмутимо-молчаливого призрака, Егор с трудом справился с сбившимся, слегка свистящим дыханием, вытирая со лба испарину, и успокаивая вновь бьющееся безумной птицей сердце.

-Ну и жуть же у тебя…барин. Жуть жутью…но интересная…Ладно, задержался я у тебя, барин, пойду. Ты смотри мне, не пропадай.

Погрозив призрачному хозяину кабинета пальцем, Егор тут же легким бегом отправился обратно – он слегка опаздывал, а ни дворовые, ни местные пахари-«иваны» не поймут, если он пропустит игру в «бабки», или же не выйдет в оговоренный час на улицу, смотреть не идет ли городовой с досмотром…

По итогу, весь вечер, что когда он метал свою «бабку» , что когда сидел на одной из старых бочек Большой Зелениной, его мысли то и дело возвращались к его молчаливому незнакомцу, его непонятным записям, и чудным вещам…казалось что он что то упускает…какую то маленькую, неочевидную деталь…

С такими размышлениями он вернулся в дом на Аптекарском, вначале остановившись перекусить сворованной у зазевавшейся лавочницы калачом, после чего уже вернулся в комнату с призраком, слегка кивнув тому головой, словно Фролу – знакомому мальчишке, который промышлял карманником чуть дальше его улицы, но приходил отлеживаться на ночь к местным, большезеленинским.

Остановившись напротив пробковой доски, тот вновь попытался вчитаться в текст записок, но буквы опять словно жили бы своей, странной жизнью, не желая складываться в нормальные, имеющие хоть какой-нибудь смысл слова, а порой и вовсе сменяясь странными, угловатыми значками, что шли горизонтально и одновременно наискось.

Тишина становилась необъяснимо гнетущей и пугающей, лишь изредка разгоняемая скрипом пера, так что Георгий решил отвлечь себя очередными разговорами, рассказать призраку о жизни. А то он видать, совсем не знает, что за окнами то твориться.

-Знаешь барин…а не чего-то ты не знаешь, барин…твой Петербург – это, верно, дворцы да кареты, да приемы званые. А мой…он пахнет дегтем, сивухой, что дядьки по кабакам да дворам испивают, вонью канав и портов то…Он холодный зимой, и жаркий летом…и он голодный, что пес на Лахтинской…аж кости грызет…но, знаешь, бывает, луна над колокольней то встает, что аж дух захватывает…И мосты эти…красивые…некоторые уж чугуном делают, так там знаешь какие решетки красивые? Как в твоем заборе, барин…но наверное…свои листочки ты и таким замарал?

С той ночи так и установился новый порядок в тихом кабинете. Георгий возвращался в дом перед заходом солнца, покончив со своими делами, спал на мягкой, старинной кровати, и обязательно заходил в кабинет к своему молчаливому незнакомцу, останавливаясь вначале у его записок, вновь и вновь перечитывая их...с каждым разом ему казалось что он все больше понимает что там писал мертвый барин, и с каждым разом ему все точнее казалось…что барин то, ошибся где то…но где точно, не понимал…

Теперь он уже не крался, прислушиваясь к каждому скрипу, портрет на лестнице теперь не пугал его жутким взглядом, а только вызывал желание показать ему язык, он ходил по дому уверенно, разве что, предпочитая не заходить в столовую, ибо от вида статуй голод просыпался, и выл волком. Так что он совершал небольшой променад по комнатам, словно хозяин, убеждаясь что ничего с его прошлого прихода не изменилось, после чего заходил в комнату к призраку, тут же направляясь к камину, и растапливая его новыми дровами, которые он понемногу таскал от общественных бань, после чего довольный устраивался в кресле напротив, в который раз протирая его от камина, и достав припасенную снедь, начинал неспешно её кушать, смотря на пляшущий в камине огонь…когда его начинала одолевать легкая сонливость, тот быстро доедал, после чего поворачивался к призраку, начиная свой очередной рассказ:

-Знаешь, барин, а я тут вспомнил…-начинал он, а молчаливый писатель, словно прилежный ученик, слушал его, продолжая свое неизменное дело, от чего порой Георгий даже смеялся, называя его прилежным учеником: в такие моменты он делал серьезное лицо, грозил тому пальцем, что бы его «ученик» записал все в точности, изображая дьякона в церковно-приходской школе, куда он посматривал через окна. По мере монолога свет восходящей луны отбрасывал на странную, искаженную тень с огромными руками, что словно что то сминала. – знаешь, около Сенной, есть пекарь один, Архип Архипычем его кличут…он по вечерам, калачи свои, непроданные, не свиньям отдает, а специально на крыльцо с корзинком выходит, и начинает их…руками крошить, специально! И еще посматривает – то, по сторонам значит, наших ищет, смотрит, что бы видели…и зло так смотрит, словно кричит: Мое. Не отдам. Даже если не нужно, даже если сгниет – мое… Он злой…чуть что, «фараонов» кличет…а ты не кличешь…даже хлеба не просишь…только пишешь…ah`hai…

-Барин…вот «фараоны» - это злые люди, бесовские…им все равно, воруешь ты, или просто мимо идешь…Окликнут, и затрещину дадут, говоря что бы к мамке с папкой шел…а куда мне идти? Ток если к Ермолаю…он то, что батько с мамкой мне теперь tha`a… - огонь в камине разгорался все сильнее, в какой то момент с треском рассыпав в воздухе угольки, напоминающие звездочки, что появлялись в глазах после очередной затрещины. – Или взятку хотят…но куда ж мне им то давать? Калач если только свежий…так ведь побьют то, за кражу…У них на всех приговор – «бродяга, босяк»…А ты хоть не судишь то …только все пишешь и пишешь…

-А я, однажды, барин…значиться, зимой то в канал провалился, когда рыбу то из майны вытягивал тишком… - поежившись от внезапного холода, Георгий придвинулся ближе к теплому камину. – Сеть тогда, чуть на дно не утянула…Думал, все, утопну…но выполз, живой, всегда выползаю. Пацюк тогда меня вначале еле отходил, а потом неделю ругался, что я дурень бестолковый…все обещал розгой отходить, но так до сих пор розги у него я не видел…да и честно…плохо помниться, когда розгой то отхаживали…bach`teuo eeyo heg`ul kasha`ko…

-А я одну витрину сегодня, на Невском, видел! Заглядываю…а там – марципановные звери всякие…зайчики, белочки, медвежата забавные… Разбогатею, куплю себе целого медведя сахарного, буду его месяц есть, неспеша. – от мыслей о сладостях рот мальчишки наполнился слюной, от чего пришлось тут же их проглотить…даже в воздухе, казалось бы повис дух кондитерской, да и пламя, несколько пожелтело, будто фонарем стало светить. – Но…не припомню его цвета…то ли белый…толь красный был…тут у тебя, все как-то темнее вспоминается что ли?

-Знаешь…а я тут подумал…Барин, мы с тобой то похожи…Ты в этом доме один. Я на улице…Разница то только в стенках…у тебя вон, богатые, теплые…а у меня дома на улице вокруг толпиться…Да и воры то ко мне тоже заглядывают…злые они все, постоянно хотят что то…гонят куда то…Хоть ты ничего не хочешь и не гонишь… nghaa молчишь только…да пишешь что то… ya gh`aat но может…неправильно пишешь то? – встав, мальчишка подошел к писателю, присматриваясь к призрачным буквам…и словно бы…стал видеть что он пишет, не буквы, а странные образы, пока что туманные, и неясные, но порой…они казались такими знакомыми…

-Матушка у меня была, барин…и батька…да сестренка малая… Помню, пальцы у мамки шершавые были, от работы…А пахло от неё хлебом, и чем то теплым, домашним… - прикрыв глаза, Георгий вспоминал ощущения, которые, казалось с каждым днем исчезали…ему казалось что он помнил больше…но мог вспомнить только ощущения, лица были словно на портрете в серванте – размытые, непонятные. – Батько помню y` `ua uha`ta…от него всегда лошадьми пахло, да ваксой с ботинок…знаешь, они у батьки огромные были. Я тогда, малым, головой однажды в ботинок залез…да так и застрял, и бегал с ним на голове, пока мамка за руку не поймала, да не наддала мне по седалищу то тем ботинком то, с головы который…а сестренка…её совсем не помню…но вроде в зеркале мне почудилась, когда проходил…смотрела так…знаешь, укоризненно…будто обидел как…

Почти всегда, на следующее утро он делал обход дома, убедиться, что все в порядке, и что он не пропадет, не исчезнет за день, вынуждая вернуться под холодный, протекающий чердак. Иногда он замечал новые предметы, на которые не обращал внимания раньше: старые женские перчатки на туалетном столике, старый кусок сахара на кухне, небольшое ведерко с розгами в углу кладовой, портреты в столовой, которые словно стали отчасти напоминать его.

Однако ничего из этого его не пугало, только порой удивляло, как он смог пропустить такие-то детали в свой первый осмотр.

Вернувшись вновь, с последними минутами жизни светила на небосводе, Егор снял свои новые, но все такие же грубые кожаные сапоги, которые ему недавно подарил Ермолай. После чего пошел дальше в оборках, поднимаясь по лестнице…

А ведь новые ботинки это единственное, что выглядело на нем новым. Вся остальная одежда поистрепалась, но он все так же продолжал упрямо носить её, игнорируя насмешки дворовых и беспокойство Пацюка…да и сам он исхудал, стал совсем напоминать волка в озимь, такой же костлявый, худой и порой злющий как черт…он один раз даже хотел стукнул пацаненка, столкнувшегося с ним в переулке, но ударил в кирпич стены…сбил тогда костяшки в кровь, а после, долго рассматривал проступившую алую жидкость с отстраненным интересом.

Обойдя комнаты, он заглянул и в столовую, посмотрев на портреты, в которых он узнавал кого то, кого-то очень важного? Впрочем, все лица все равно размывались в воспоминаниях, и порой очень забавно…Лицо Ермолая и вовсе казалось недовольным колобком из сказки, а вот лица городовых напоминали скорее собачьи морды…только сплющенные в диск…

За дверью столовой оказалась кладовая, заполненная снедью…вот только есть не хотелось…он спешил. Ему нужно было спешить…

Поднявшись наверх, тот быстрым шагом прошел до комнаты писателя, заходя внутрь, и тут же поворачиваясь к доске, с интересом всматриваясь в неё…он не понимал её…раньше. Но теперь видел, знал о чем говорит каждая из записок молчаливого хозяина:

Вот тут, написано о странном устройстве – печатной машинке, коей пишет какой-то человек, постепенно исчезая следом за своими историями.

Правее говориться про поезда – огромные, коптящие небо угольным дымом машины, что ходят по железным путям…, такой он недавно видел в Петербурге…вот только этот ходит по непонятным «точкам схождения, коими правит Тот, В ком Сходятся Линии».

Крайняя правая поверх текста имела рисунок маяка, такие он тоже видел – с берега, когда бегал летом купаться. Но про этот писатель говорил, что он – игла этого мира, пытающаяся попрать неизведанное, что несет изменение.

Внизу две записки были приколоты рядом, в одной говорилось про тайный фолиант, что ведет в мир с бесчисленными знаниями, во второй – про зеркало, через который можно увидеть ужасающую истину.

Отдельно висела пометка о странной деревушке, с древними ритуалами, и странными богами, что одаривают нарушителей табу. Чуть ниже, закрывая часть текста первой, висела пометка о реке в отражение мира, что позволяет вошедшему в неё – исчезнуть из реальности, оставаясь в ней…

-Я теперь вижу, я знаю о чем ты хочешь написать… Но у тебя не выходит…водишь-водишь пером…а все равно спотыкаешься…как о порог дома…каждый раз…Понимаешь? Я это чувствую…давай помогу? Принесу…покажу…смотри… l` ah ymg` ephaiah f`vulghtm hgah` mgep…

Теперь Георгий знал, о чем пишет молчаливый писатель. Понимал, что тот допустил погрешность, и теперь раз за разом, пытается пишет её, а после начинает сначала…глупое действие. Но тогда он должен помочь…

Сначала он пытался показать, тыкал в листы пальцем, пытался остановить перо, после принес ему новое перо, новую чернильницу с чернилами…несколько листов бумаги, которые были объявлениями, но на обороте оставались чистыми…он все ставил на стол, менял местами старые вещи на столе на новые…но ничего не происходило.

Он порой кричал на призрака, яростно тыкал пальцами, однажды даже выпнул из-под того стул, после чего пару дней ходил, похрамывая на болящий на ноге палец…но ничего не происходило. Новые свечи, бумага, перья, чернила…все это интересовало призрака намного меньше, чем его обычный труд…

С каждым днем Егор злился все больше, меньше спал, бродил по кабинету, перестав выходить на улицу…пару раз даже слышал зовущих его с улицы…но их голоса…они звучали неправильно…они не говорили, и не понимали настоящего языка…языка Истины, что теперь наполняло его…

-Истина…истина…Y` `ai nghaa Shub…они слепы…ты тоже слеп…барин…y-haah!...но я…я…ya gnaiih…а значит…подсказать…как? Он…я…разные…слишком…Y`-hah! Ep`ka! Да…да-да-да…

Развернувшись, он быстро покинул комнату, и направился к выходу, порой он переходил на бег…лед уже давно сошел, поэтому пришлось сделать крюк через мост, сбежав от одного из незнающих…он угрожал ему палкой и что-то кричал…

Он вернулся, ночью, найдя новую, чистую одежду. Переодевшись в доме, тот зашел к молчаливому другу, продолжающему свое дело. Оглядевшись внимательным взглядом, он стал быстро выносить из комнаты все принесенное, затушил очаг, убрал оттуда угли и дрова, вернул на места все вещи, даже книга, которую он тогда нашел на полу, была бережно возвращена на старое место на полу…

-Не волнуйся, барин, я скоро помогу тебе…

Лунный свет проникал сквозь широкое, ячеистое окно, освещая неровным, загадочным светом старинное, внутренне убранство кабинета, с массивными книжными шкафами, старинным камином, креслом, столом на резных ножках, сервантом, чьи стеклянные дверцы были покрыты слоем вековой пыли, висящей пробковой доской, с множеством заметок, и стулом за столом, где, под мерный скрип пера о бумагу восседала призрачная фигура, склонившаяся над столом, и пишущая то, что многие бы не смогли осознать, а те кто смогли бы – неизбежно канули бы в Истинну, цена которой порой – даже не смерть, безумие.

Лунный свет выхватывает в неизменном интерьере нечто неожиданно новое – позади склонившейся фигуры стоит еще одна, детская, подвижная, с горящими решимостью призрачными глазами…

Перо замирает, комната погружается в абсолютную тишину, в которой мужчина поднимает к неожиданному посетителю свое лицо…с зияющими на месте глаз пустыми провалами…

Маяк Мыса Отшельника

Протокол об осмотре места происшествия, взятый из закрытого сектора архива французской полиции.

РЕСПУБЛИКА ФРАНЦИЯ

ДЕПАРТАМЕНТ ФИНИСТЕР

ОКРУГ КЕМПЕР

КАНТОН ПОН-КРУА

ПРОТОКОЛ № 46/В/1889

об осмотре места происшествия

1889 год, октябрь 17-ого дня

в 9 часов 30 минут, мы, нижеподписавшиеся бригадир жандармерии Пьер Леклерк, исполняющий обязанности офицера судебной полиции, приступили к осмотру маяка «Мыс Отшельника» (Pointe de l’Isole).

Осмотр произведен в присутствии:

-Господина Анри Лефевра, судебного врача округа Кемпер.

-Господина Люсьена Моро, инженера Службы маяков Франции.

Причина осмотра: Поступление сведений о нарушение установленной связи со смотрителем маяка, а также прекращение штатного функционирования самого маяка.

В результате осмотра установлено:

Маяк расположен на изолированной скале в 2,5 милях к северу от берега. Ввиду плохих погодных условий, высадка членов комиссии была произведена в 16 часов 15 минут. Входная дверь маяка была заперта изнутри на металлический засов. После троекратной безрезультатной попытки достучаться, или как-либо иначе привлечь внимание смотрителя, дверь была вскрыта силой. Дальнейший осмотр показал, что следов взлома снаружи не обнаружено.

В жилой комнате, расположенной на втором этаже маяка, за письменным столом было обнаружено тело мужчины, которым оказался штатный смотритель, гражданин Жан-Люк Вальтер, 42 года, уроженец города Парижа, инженер Службы маяков Франции.

Покойный находился в сидячем положении, спина прямая, руки лежали на столе, пальцы правой руки сжаты в кулак. Одежда: шерстяной свитер, утепленные брюки и ботинки в порядке, следов повреждений на ней не имеется.

На лице зафиксировано несвойственное для спокойной кончины или же внезапной смерти окоченение, которое судебный медик охарактеризовал как «неестественное крайнее напряжение лицевых мышц, сочетающихся с признаками внезапного оцепенения». При первичном и последующем судебно-медицинской экспертизе признаков насильственной смерти не обнаружено.

В жилой комнате царил идеальный порядок. Однако, на всех четырех стенах, потолке и полу, а также на внутренней стороне дверей имеется нанесенные чернилами и, как показал дальнейший анализ, человеческой кровью многочисленные текстовые записи, геометрические фигуры и схемы. Изъятые образцы к делу приобщены. На письменном столе был обнаружен личный дневник погибшего. Дневник был изъят и упакован для дальнейшего приобщения к материалам дела.

Состояние маяка, по словам инженера Службы маяков Франции, а также личного наблюдения вызывает множество противоречивых вопросов, вынуждающих в дальнейшем запросить чертежи времен строительства маяка. Так как состояние внутренних помещений маяка можно описать как искаженное, но при этом полностью работоспособное.

На основание вышеизложенного, место происшествия было оставлено в неприкосновенности для дальнейших экспертных оценок специалистами. Личные вещи и дневник гражданина Вальтера изъяты и приобщены к делу.

Подписи:

Бригадир жандармерии П.Леклерк.

Судебный врач округа Кемпер А.Лефевр.

Инженер Службы маяков Франции Л.Моро.

Личный дневник Жан-Люка Вальтера, приложенный к делу.

27 сентября 1889 года от Рождества Христова

…наконец я прибыл на маяк «Мыс Отшельника». Несмотря на ясную погоду, мое прибытие изрядно издержалось из-за сложности коммуникации с местными. Из-за того, что предыдущий молодой смотритель маяка бесследно исчез, видимо, повредившись рассудком по причине одиночества и неопытности, местные бретонцы устроили из этого целый ворох слухов и пересказов, один краше другого.

В итоге я смог причалить к основанию-скале маяка только после полудня. Местный рыбак по имени Жан Кермарек, из которого во время нашего совместного пути нельзя было вытащить и слова, дважды перекрестился при виде башни маяка, и сплюнув в воду, сказал что это место проклято, после чего отказался помочь мне с поднятием груза в сам маяк, и выгрузив меня на пристани маяка, тут же уплыл.

Довольно забавно наблюдать как множащиеся из-за общей необразованности слухи, раздуваемые людской молвой, способны заставить крупного и сильного мужчину так бояться обычного навигационного строения. Тем более, что большинство «ужасных» происшествий на маяке имеют вполне себе научное объяснение, но разве жителям небольшого прибрежного города интересны скучные научные теории, когда есть столь увлекательные вещи, как страшилки и «древние» легенды.

…состав груза: 40 литров рапсового масла, 12 килограмм пшеничной муки, 5 килограмм солонины, 3 килограмма копченой рыбы, два ящика сухофруктов, ящик свечей, запас новых фитилей, два флакона серной кислоты, запас чернил и шесть тетрадей для ведения дневника. Помимо этого, мой личный саквояж с сменным бельем и личными вещами.

К чему такие детальные описания? А к тому, что из-за абсурдного бегства Кермарека, я был вынужден сам поднимать груз на первые три уровня башни, распределяя их согласно необходимости в помещениях.

…изнутри башня маяка была неотличима от идентичных по всей прибрежной зоне Франции, так же разбитый на пять уровней, по одному-двум этажам в каждом.

При первичном осмотре помещений не обнаружил никаких неисправностей или разрушений, а судя по еле успевшей осесть на поверхности пыли, предыдущий смотритель поддерживал маяк в чистоте.

…проверил механизм вращения: гири подняты, шестерни смазаны – предыдущий смотритель ушел аккуратно. Линзы Френеля чистые, но на двух призмах обнаружил потускнение серебряного покрытия – некритичного, но требующего внимания, так что немедленно составил отчет о необходимости срочной замены.

Лампа была заправлена. Фитили сухие, на пробу зажег их на минуту – горят отлично, без копоти.

…сейчас – 14 часов 30 минут. Погода ясная, ветер юго-западный, умеренный. С этой ночи приступлю к полному расписанию. Несмотря на взятые с собой книги, буду вести тщательные записи о погоде, расходах и появление любых неисправностей. Порядок – единственное что спасает от скуки на маяках…и от того, чтобы начать слышать голоса в стенах…

Шутка.

29 сентября 1889 года от Рождества Христова

…второй день подряд обнаруживаю на линзах Френеля странный налет, напоминающий солевые отложения. Вчера я списал их на последствия пробного зажигания фитилей по прибытию и нагар от дыма. Но сегодня утром, зайдя в фонарную комнату, я вновь обнаружил схожие рисунки на поверхности центральной призмы.

Ради любопытства, изучив налет, я обнаружил что поверхность призмы покрыта тончайшим рисунком из прозрачных кристаллом, причем несмотря на свое происхождение, выглядит рисунок аккуратным, словно вычерченным вручную столь экстравагантным способом.

Я тщательно протер линзы замшей, дополнительно обработав поверхность второй раз с дополнением спирта. Узор исчез, а линза вновь сияла чистотой.

…при вечерней проверке перед запуском, вновь обнаружил появление странного конденсата на поверхностях линзы. Пришлось вновь оттирать их до блеска.

Что же это может быть? Фонарная комната должна быть надежно защищена от морского ветра. Но возможно деревянные вставки между железным каркасом и стеклом рассохлись, и стали пропускать влажный морской ветер внутрь. А там уже соль сконденсировалась на гладкой поверхности. Я читал о подобной электризации стекла под воздействием ветра. Но подобное воздействие добивались в лаборатории, а не на маяке. Впрочем, раз это реальное физическое явление, то оно вполне может повториться и вне лаборатории.

Решил зарисовать узоры, после покажу их знакомому физику, вроде как эти рисунки напоминают мне то, что она показывала мне в своих книгах, называя это вроде бы фрактальными решетками?

Пока я записал это как «статические осаждения морской соли», а также отметил необходимость восстановительных работ. Не хотелось бы что бы линзы вышли из строя из-за банального отсутствия ремонта.

…погода сегодня начала портиться. Ветер свежеет, берет холодное северное направление. Видимо пора ожидать начала осенних штормов, так что стоит проверить помещения башни на то, чтобы нигде не продувало.

1 октября 1889 года от Рождества Христова

Ночь выдалась беспокойной, снился маяк, который внезапно потух, а потом вновь включился странным, фиолетовым свечением.

Я проснулся посреди ночи в поту, после чего проверил работу маяка, который работал штатно. После вернулся в свою комнату, но не смог заснуть из-за разносящегося по башне звука, напоминающего чей-то шепот.

…встав, я вновь обошел весь маяк, прислушиваясь и изучая стены. Обнаружил множество мелких щелей и отверстий в кладке, визуально неотличимых, но их выдавал идущий от них свежий холод океана. В очередной раз я убедился, что маяку требуется срочный ремонт.

Ради интереса я даже послушал завывания ветра, причудливо складывающиеся в странные гортанные слова, порой даже казалось, что я различаю отдельные фразы, цитирующие различные законы тригонометрии.

Это показалось мне довольно забавным, и подняло настроение, так что проснулся я в бодром расположение духа, размышляя был ли это ветер, или игры уставшего от ночных бдений разума. И даже начавшая набирать силы за стенами маяка непогода не смогла омрачить мне утро. Закрыв окна прочными ставнями, и укрепив купол фонарной комнаты специальными усилителями, я обратил внимание на забавный феномен: падающая тень от принесённого в фонарное помещение стула, на котором лежали инструменты, показалась на вид слишком глубокой и искривленной. Этот визуальный образ столь сильно смутил меня, что я даже измерил транспортиром угол…но вместо ожидаемых девяноста градусов от горизонтальной до вертикальной поверхности, я получил значение сто двадцать семь градусов.

Перемерив значение трижды, я даже обошел вокруг стула, сменил его положение, и вновь произвел замеры, получив новое значение в сто двенадцать градусов.

Пожалуй, маяк и вправду находиться в плачевном состояние, ведь скорее всего из-за усадки строения, а также времени, поверхность этажей стала незаметно искривляться. Пожалуй, если бы не эта случайность, я бы никогда не додумался проверить это…

4 октября 1889 года от Рождества Христова

…Сегодня я провел систематическое измерение углов в жилой комнате. Взял угломер, отвес, уровень.

Результаты: стены отклонены от вертикали равномерно по всей длине на три-семь градусов наружу, внешне же маяк выглядит ровно. Измерение вертикальным отвесом угол стен маяка невозможны из-за непогоды.

Пол помещений имеет уклон около 4 градусов в различных направлениях на всех этажах. При этом я обнаружил странность – пузырек уровня показывает, что поверхность неровная, но при этом не останавливает своего движения, продолжая медленно колебаться из стороны в сторону даже если оставить уровень в покое.

При этом, улучив момент, я проверил уровень на галерее маяка, где его поведение стабилизировалось до нормальных значений.

Создаётся впечатление что по какой-то причине геометрия внутри помещений маяка изменилась. Мне сложно найти логическое объяснение, как и списать это на искаженное восприятие от неравномерного и зачастую беспокойного сна, из-за проведённых замеров и исследований.

Пожалуй, если бы я осмелился описать происходящее в качестве научного трактата, меня бы высмеяли…однако меня не покидает ощущение словно состояние маяка…должное? Словно некто и задумывал его таким? Что за безумное предположение…

…шторм усиливается, вода просочилась в нижний этаж склада, так что пришлось переносить мешки с мукой выше. А также плотно запечатать люк ведущий к резервуару с пресной водой.

6 октября 1889 года

…мне вновь снился странный сон. Неописуемое словами пространство, состоящее из странных многомерных фигур, которые словно были объединены общими законами. При этом множество фигур при скоплении в одном месте начинали напоминать чертежи, выполненные в том же стиле что и виденные мной узоры на линзах Френеля.

Проснувшись, я долгое время пытался успокоить беснующееся в груди сердце. Когда же дыхание выровнялось, в свете лампы я заметил на левом предплечье тонкие красные полосы, словно я поцарапался во сне.

Умывшись, я обнаружил что все красные полосы стали фиолетовыми, и примерно через полчаса исчезли.

Дермографизм? Возможно. Видимо реакция кожи и капилляров на нервное перенапряжение и ночные кошмары.

…но почему из головы не выходит мысль что проявившиеся на коже линии так похожи на один из виденных во сне углов? Для примера зарисую этот угол ниже…

…Я не могу найти этому внятное объяснение, что, если честно пугает меня больше, чем сам свершившийся факт загадочного покраснения кожи и сна.

Но при этом я жажду найти объяснение…и при этом подсознательно боюсь этого объяснения? Похоже все же я переоценил свои силы и выносливость, но пока что мне остаётся только ждать окончания шторма.

8 октября 1889 года

…сегодня я заметил, что настенные и напольные часы в жилой комнате и помещение механизма вращения отстают как от друг друга, так и от моих карманных часов на двадцать три и двадцать семь минут соответственно.

Проверив оба механизма, я нашел оба их исправными: пружина взведена, маятники качаются равномерно, гири опускаться с постоянной скоростью, без рывков и задержек.

Я синхронизировал наручные часы и часы в жилой комнате, и провел наблюдение: через час по моим личным часам расхождение составило тридцать две минуты. Еще спустя час – уже сорок минут.

Провел подобный эксперимент с настенными часами в комнате вращения механизмов. Там расхождение составило двенадцать и двадцать две минуты.

Отмерив время прогорания свечи, я отнес свои часы в фонарную комнату, и спустя час вернулся в нее – отклонений в ходе моих часов не было.

…получается время на маяке идет неравномерно? Но почему? И по каким законам? Внизу медленнее или быстрее? Судя по разнице во времени, в жилой комнате часы идут почти в два раза быстрее чем в комнате механизмов. В комнате же механизмов в два раза быстрее чем в фонарной комнате.

Может быть дело не во времени? А в том, как я его воспринимаю?

Шторм не стихает десятый день. Лодочник не придёт в лучшем случае еще пару дней. Я один. Один на скале, где время решило сойти с ума…или же это галлюцинации уже моего разума, в который раз оказавшегося взаперти толстых стен маяка?

…при проверке запасов воды мне показалось что стены дышат. От неожиданности я даже отдернул руки, и чуть было не упал в резервуар. Пожалуй, эти игры разума с восприятием уже утомляют меня. Следует выспаться, ведь ночное бдение никто не отменял.

10 октября 1889 года

…двадцать семь ступеней между четвертым и пятым этажами. По чертежам их должно быть восемнадцать. Ровно восемнадцать.

Я пересчитал несколько раз, спускаясь вниз и поднимаясь вверх. Спускаясь – восемнадцать. Поднимаясь – двадцать семь. Вниз – восемнадцать. Вверх – двадцать семь. Четыре раза. Результат неизменен.

Тогда я взял измерительную ленту: расстояние между этажами внутри башни оказалось четыре метра двадцать сантиметров. Снаружи, примерное отвесом, с погрешностью на бушующий шторм, который чуть не уволок меня порывом с галереи – два метра семьдесят пять сантиметров. Безумие. Невозможное безумие, подтвержденное измерениями…

Разница в полтора метра…этого не может быть.

…но оно есть.

…лестница словно искажается при подъёме. Словно помнит другой путь…или же само пространство помнит другую геометрию…

Я стоял на площадке между этажами и чувствовал…словно пол прогибается подо мной…или нет? Но ощущение того, что я стою там, где не должен стоять было отчетливым.

…странное дело – я не боюсь происходящего. Наоборот. Я возбужден. Пожалуй, это можно назвать помешательством…однако я давно не испытывал предвкушение решения сложной задачи…

…эврика…

Только почему-то мне кажется, что мое открытие окажется путем к чему-то более масштабному и неизученному…

11 октября 1889 года

Прошлой ночью мне приснилось имя.

Оно пришло ко мне не как звук – как форма.

Я узрел его в переплетение многомерных геометрических фигур, словно чертеж, который сам сложился в голове, отпечатавшись в памяти…

…Eus-Phemy…

Я проснулся. И понял, что знаю его навсегда. Точнее знал всегда, просто не желал вспоминать…вспоминать почему? Я не знаю.

Я взял уголь, и нарисовал знак на стене. Рука двигалась сама, я даже не до конца понимал смысл того, что изображаю…но отчего то рисунок казался мне незавершенным…

…когда я закончил, мне показалось что по стене пробежала рябь, словно по поверхности озера, потревоженного случайным дуновением ветра.

…сегодня фиолетовое свечение линзы видно даже днем. Раньше его не было. Или оно было, просто я не мог рассмотреть его? Да и фиолетовое ли само свечение, или это я воспринимаю его так?

Эус-Пхеми. Я шепчу это имя, и стены вибрируют в ответ. Очень слабо. Почти незаметно…Но я чувствую.

…Я схожу с ума? Или нет, и это сходит с ума этот маяк?

Разница есть. Надеюсь, что есть.

12 октября 1889 года

Утром я осмотрелся в зеркале…точнее осмотрел себя с помощью самого крупного осколка…я не помню, как и зачем разбил его. Вроде бы что бы получать чернила? Точно, чернила подходят к концу, а я еще не перенес все увиденное. Чернила плохо держаться на каменной кладке…

Кожа покрылась тонким узором. Те же линии что и на линзах и стенах. Те же прекрасные и неописуемые геометрические фигуры и изменения. Те же углы. Те же фрактальные повторы.

…Я назвал это «кожным манускриптом». Манускриптом истинной геометрии этой вселенной.

…Он не смывается. Не стирается. Не чешется. Он просто есть, будто всегда был…или его нарисовали изнутри…

Попытался зарисовать рисунки на руках в дневник…не вышло. Как только я отводил взгляд, память об узоре таяла и исчезала, оставляя лишь ощущение бесконечной сложности, которую человеческий разум не мог повторить.

…погода не улучшается. Очередной день шторма. Внизу что-то рухнуло, но я не решился спуститься. Все меняется. Неумолимо. Маяк стал чем-то большим чем был…чем то, что протянул свой свет на просто в море…а намного дальше.

13 октября 18…

…Я сделал это…

…надрезал палец. Не для рисунка. Кровь темная, густая…новые чернила для чертежа…

…нанес его знак…его знак на стене фонарной комнаты…прямо над линзой. Кровь впиталась мгновенно, оставив фиолетовый отблеск.

Затем я взял флакон с кислотой. Открыл его.

Мгновение я колебался.

И плеснул на линзу…

Ни шипения. Ни дыма. Ни кислотных паров. Она…впиталась. Как вода в песок.

…Линза стала мягкой. Не физически – я проверил, стекло твердое и холодное. Но оно мягкое. Его можно мять словно теплый воск…если знать как…я скоро узнаю…

…свет ярче…он пульсирует…

Я положил ладонь на линзу. Холодная. Но под пальцами теплая вибрация. Ритмичная. Глубокая. Правильная.

Она дышит…

Я дышу…

Она – я.

…Связь…мы связаны…это не страшно…это…правильно…

14 октября

Я больше не смотритель маяка…

Я – Привратник.

Маяк – не навигационное сооружение.

…Это нулевой угол. Точка, где сходятся все параллельные линии. Место, где наш мир собирается в единую складку пространства.

Искаженное Начало – не за гранью. Он везде, во всех сторонах сразу. Он в каждом углу, в каждом тупике маяка, в каждом расхождение времени, в каждом лишнем наклоне поверхности, лишнем сантиметре расстояния и ступеней.

…манускрипт поднялся выше локтей, линии тянуться, растут к плечам, к шее…я чувствую, как они растут…как приближаются…

…но я не жертва, я – доказательство, аксиома, истина. Живое доказательство теоремы, которую нельзя описать словами.

…завтра я поднимусь наверх. Поднимусь в последний раз…

15 октября … года

Сегодня ночью.

Я поднимусь наверх. Кислота и кровь – последние инструменты…

…линза откроется. Явит истинную суть, скрытую за гранью мира. И я войду внутрь…или истинна войдет в меня.

Все сойдётся.

Я – доказательство.

Приложение содержит наиболее сохранившиеся страницы из двух дневников погибшего. Остальные страницы или залиты чернилами или кровью, или же покрыты схематичными рисунками в виде множества геометрических фигур, порой образующих сложно воспринимаемые визуально конструкции.

Так же из руки погибшего изъят вырванный из дневника лист, не имеющий датирования, заполненный множеством зачеркнутых и закрашенных слов, только часть из которых удалось расшифровать. Ниже дословно приведены расшифрованные слова и фрагменты фраз.

…

…ОН ЗДЕСЬ...

…ТЕОРЕМА…

УГЛЫ…СХОДЯТЬСЯ…ВСЕ СХОДИТЬСЯ.

СВЕТ…ЭТО ВСЕ ЦВЕТА СРАЗУ.

Я – ДОКАЗАТЕЛЬСТВО.

…ЧАСТЬ УГЛА…

Я – ОСЬ…

…

Заключение судебного врача об осмотре, взятый из закрытого сектора архива французской полиции.

ДЕПАРТАМЕНТ ФИНИСТЕР

ОКРУЖНОЙ СУД Г.КЕМПЕР

ЗАКЛЮЧЕНИЕ № 12/М/1889

о причинах смерти гражданина Жан-Люка Вальтера.

Я, нижеподписавшийся доктор Анри Лефевер, судебный врач округа Кемпер, произвел наружный осмотр тела, обнаруженного 17 октября 1889 года в жилой комнате маяка «Мыс Отшельника».

Внешние данные:

Тело принадлежит мужчине европеоидной расы, возрастом 42 года, телосложение астеническое, без признаков истощения. Кожные покровы бледные, с сероватым оттенком, отсутствуют трупные пятна – вместо них наблюдается диффузное потемнение в области спины и затылка, не меняющие окраску при надавливании. На пальцах рук, а также на запястьях обнаружены множественные зажившие проколы и порезы, не несущие угрозы массивного кровотечения.

Особые приметы:

На коже передней поверхности грудной клетки, обоих предплечий и в области лопаток обнаружен симметричный линейный сложно-геометрический рисунок серо-фиолетового оттенка. Рисунок не нанесен на кожу, не исчезает при надавливание, не смывается водой и спиртом. Микроскопическое исследование, проведенное при помощи светового микроскопа, показало, что данный рисунок образован упорядоченным и неестественным расположением капилляров и меланоцитов, формирующих фрактальную решетку с многократным самоповторением узора. Указанная конфигурация не соответствует ни одному естественному дерматозу, не является татуировкой и не может быть объяснена посмертными изменениями кожи.

Причина смерти:

После транспортировки гражданина Вальтера в морг, и вскрытия тела, патологий в грудной и брюшной полости не обнаружено. Сердце обычного размера, но отмечена выраженная контрактура миокарда, словно произошла внезапная остановка кровообращения на фоне массового выброса катехоламинов. Сосуды головного мозга спавшиеся, признаков кровоизлияния нет.

Заключение:

Смерть гражданина Жан-Люка Вальтера наступила в результате острой сердечной недостаточности, развившейся вследствие экстремального психоэмоционального шока. Характер шока установить невозможно из-за отсутствия свидетелей и неопределенного выражение лица погибшего. Отмечаю, что кожный рисунок неизвестной этиологии не имеет явной причинно-следственной связи с остановкой сердца, однако может свидетельствовать о длительном воздействие на организм погибшего неизвестного науке фактора, повлиявшего на структуру соединительной ткани.

Подпись: Д-р А.Лефевр, судебный врач.

Рапорт инженера Службы маяков Франции, взятый из закрытого сектора архива французской полиции.

МИНИСТЕРСТВО ТОРГОВЛИ И ПУБЛИЧНЫХ РАБОТ

СЛУЖБА МАЯКОВ ФРАНЦИИ, ОКРУГ БРЕСТ.

РАПОРТ № 22/И/1889

о техническом состояние маяка

«Мыс Отшельника».

Господину директору Службы маяков.

Нижеподписавшийся инженер Люсьен Моро, в составе комиссии, производившей осмотр маяка 17-18 октября 1889 года, докладывает следующее.

Помещения 1-ого яруса, на этажах 1-3, где расположены кладовые с припасами и провиантом ы исправном состояние.

Помещение 2-ого яруса, на этаже 4. Жилая комната в полностью исправном состояние и при наличие всех поданных в описях предметов ежедневного быта.

В более верхних ярусах, вплоть до фонарного помещения, зафиксировано аномальное искажение геометрических параметров всех вертикальных и горизонтальных поверхностей, механизмов, лестничных пролетов башни маяка, не имеющих внятного научного объяснения:

Длина лестничного марша между 4 и 5 этажами, при измерение составила 4,2 метра. При этом внешняя высота башни между теми же точками, измеренная при помощи подвесного груза равна заявленному в технических регламентах 2 целым 75 сотым метра. Подобная ситуация возникает со всеми дальнейшими лестничными пролетами.

В помещение 3-ого яруса, топливном складе, обнаружено необъяснимое поведение протекших на пол жидкостей (китовый жир, рапсовое масло) ведут себя вне известных законов физики, не стекая с вертикальных, или параллельных полу горизонтальных поверхностях, не образуя при этом даже накопления жидкости в одном месте в каплевидной форме.

В помещениях часового механизма обнаружена полная остановка рабочих движителей из-за полного опускания груза.

Рабочее состояние механизмов при первоначальном осмотре вызывало неверие, так как подавляющее большинство шестерен, приводов, грузов и противовесов, вследствие воздействия неизвестной природы приобрели несимметричные, искаженные формы, которые не способны обеспечить работоспособность механизма вращения линзы Френеля. Тем не менее, при практическом испытание механизмов, система работает без сбоев, словно игнорируя свою искривлённую геометрию.

В фонарном помещение углы между стенами и полом не соответствуют 90°. Измерения дали значения 93°,87°,89°,92° - при том, что внешние углы башни остаются прямыми.

Центральный сегмент линзы Френеля покрыт сложным геометрическим узором, напоминающим визуально солевые отложения на поверхности, однако помимо этого, центральный сегмент испускает устойчивое фиолетовое свечение необъяснимой природы происхождения:

Лампа не горит, фитили сухие, резервуар с горючим полон.

Свечение сохраняется при полной темноте, не мерцает, не меняет интенсивности.

Температура линзы в зоне свечения не превышает температуру окружающей среды.

Попытка экранировать свечение с помощью подручных средств привело к следующему: свечение проявилось на внешней стороне препятствия с той же интенсивностью что и до экранирования. Это противоречит законам прямолинейного распространения света и не имеет технического объяснения.

Рекомендации:

Маяк «Мыс Отшельника» считать неисправным и опасным для обслуживающего персонала ввиду аномальной геометрии верхних этажей, неизученного свечения и неизвестного излучения.

Немедленно вывести маяк из эксплуатации до специальной экспертизы.

Вход в башню маяка опечатать. Береговую линию мыса оградить от посторонних.

Подпись: Л.Моро, инженер Службы маяков Франции.