Непрошеный гость.

Глава 1

Мертвецки холодный буран засыпал колким градом тёмную бревенчатую избушку, больше похожую на сарай, чем на жилой дом. Вокруг на десять километров нет ни души. Только чёрное бескрайнее небо, перетекающее в серые заснеженные поля, и тоскливое одиночество. Гул и свист ветра на проводах линии электропередач, перекликались с карканьем тощих птиц, зорко высматривающих полевых мышей, выглядывающих из нор. Тонкие стебельки сухих трав, точно воткнутые в сугробы шпаги, трепетали от холода, обрастая со всех сторон ледяной росой.

Кажется, в избушке никто не жил, но, приглядевшись, можно заметить в тёмном обледенелом окошке тусклое мерцание одинокого огонька. Иногда в окошке виднелись мохнатая мордочка кошки и бледное печальное личико ребёнка.

Маленькое окошко, разрисованное ледяными узорами, как выход в огромный неизведанный мир, привлекало трёхлетнюю малышку больше, чем тёмное помещение, разделённое на кухонку и общую спальню. Понимала ли она, что такое страх, когда оставалась дома одна с семи утра и до семи вечера? Родители пораньше отводили старшую сестру в детский сад, а сами отправлялись на работу, которая находилась от избушки очень далеко. Маленькая Катя не плакала, не пугалась и не волновалась за себя, поскольку рядом с ней находились её верная кошка Мурка и старый ободранный мишка, подаренный подругой матери, когда они были у неё в гостях. Сама мама ничего младшей дочери не дарила, говорила, что денег не хватает. Даже в садик устроить не смогла, будто мест для неё не осталось. Так и жила Катюшка одна весь день, дожидаясь прихода родных - без общения, света и заботы. Зимой, если солнце днём не заглядывало, в избушке было темно, и единственный свет исходил от языков пламени в печи, выкрашивая красным цветом стены и потолок. Печка стояла на кухне и комната, будто оживала, двигаясь в сказочном танце.

Катя просыпалась в шерстяной кофте поверх тёплого платья, колготки слегка сползали вниз. Она не раздевалась на ночь, поскольку в бревенчатой избушке зимой было холодно. Её тонкие светлые волосики пушились, и заколки не держались на хвостиках. Большие голубые глазки, вечно печальные, словно предчувствующие беду и не знавшие любви. Маленький пухлый ротик и нос, кажущийся слишком большим на узком личике. Никто не помнил, как она улыбалась, а смеялась она только, играя со своей Муркой и плюшевым мишкой, когда никого не было дома.

Проснувшись утром в общей семейной кровати, девочка натягивала на ножки поношенные ботиночки, затем старательно завязывала шнурки, и потом спускалась на ледяной пол, чтобы залезть на деревянную табуретку возле стола, и долго смотрела в окошко. Её привлекал зловещий вой бурана, заметающего дорожки и выстраивающего высокие сугробы вокруг дома. Затем просыпалась Мурка, зевая, потягивалась и подходила к маленькой хозяйке просить поесть. Катя чистила от скорлупы одно варёное яйцо, оставленное родителями, и крошила в миску на полу возле печки. Кошка ела и урчала от удовольствия. Затем девочка сажала перед собой на стол старого доброго мишку и чистила себе второе яйцо, неторопливо съедая его под треск дров и завывание бури за окном.

Это был её завтрак и обед.

Наевшись, Катюша беседовала с кошкой, которая долго намывала полосатую шкурку шершавым язычком, о том, что скоро придут родители и покормят их горячим супом, и о том, что холодная зима закончится и наступит жаркое лето, они будут выходить во двор и гулять на поляне, собирая цветочки для венка. Обо всём этом ей рассказывал отец, и дочка запомнила его слова. Умывшись, кошка запрыгивала на коленки к маленькой хозяйке и громко мурчала. Её тепло согревало худое тельце ребёнка и дарило ту заботу и нежность, которую не давали родители. Катя ласково гладила Мурку и прижималась к ней детской щекой.

В печке горел огонёк. Девочка смотрела на языки пламени, как на экран телевизора, и ей представлялись разные удивительные сюжеты. Кино к вечеру заканчивалось, когда дрова медленно сгорали, оставляя холодные угольки. Дом постепенно остывал. Зима в этом году выдалась особенно холодной.

Избушка, с наступлением вечера, резко превращалась в тёмное царство, и в самом дальнем углу, что-то зашевелилось. Мурка нервно вскочила и распушила полосатый хвост. В её жёлтых глазах появилось любопытство. Она гневно мурлыкала и виляла хвостом, будто увидела мышь. Спрыгнув с тёплых колен маленькой хозяйки, кошка притаилась на полу в неподвижной позе.

Катя внимательно всматривалась голубыми, как небо, глазами в загадочный угол, не слезая с табуретки. Буран за окном усиливался, раскачивая бревенчатые стены; к шороху в углу присоединялись скрипы и вздохи деревянной крыши. Дом, будто живой, сопротивлялся непрошеному гостю и пугал своим грохотом, пытаясь выгнать на холодный двор. Мурка по-прежнему не сводила жёлтых круглых глаз с густой тени, пробирающейся вдоль щели на полу. Катя затаила дыхание. Её детское сердечко билось с двойным ритмом. Пугающий сгусток дыма двигался волной из стороны в сторону и увеличивался в размерах. Катя всё ещё не боялась. Ей было интересно узнать, что будет дальше.

Клубок дыма фыркал и гудел, из него начали вылетать обрывки знакомых фраз:

- Боже, какая ты некрасивая! Кто тебя полюбит?

Затем дымок замирал, будто прокручивая далёкое прошлое, и снова наполнял комнату фразами:

- Ну, что ты ходишь, как косолапый медведь, обувь стоптаешь?! Посмотри, на кого ты похожа: худая, как глиста! Ну, что сидишь, как сутулая гора?

Катя слушала и вспоминала, как эти слова ей повторяла мама.

- Отойди от меня! Не приставай! Всё равно не куплю!

Это, наверное, про того игрушечного Буратино, которого Катя увидела в магазине.

- Не хочешь есть? Уходи со стола и ложись спать! Завтра всё равно с Верочкой пойдём в магазин, а тебя не возьмём!

Клубок дыма шипел, вертелся, как юла, и Катя заметила в нём страшные глаза. Они глядели на девочку ярким проницательным злом, и с каждой секундой зло росло и становилось сильнее.

- Не прикасайся ко мне, у тебя липкие руки! Опять порвала платье! Где ты только лазаешь? Ты меня в гроб загонишь!

Катя зажмурилась, вспоминая мать.

Острые, словно выточенные из мрамора черты лица. Высокие, резко очерченные скулы. Тонкие губы, которые она часто сжимает в бледную прямую линию. На лбу и между бровей залегли глубокие вертикальные морщины от вечного недовольства и недосыпа. Взгляд тяжелый, хмурый, оценивающий и пронзительный, как у хищного зверя. Цвет глаз ледяной. Волосы спутанные, будто не причёсанные. Фигура худая, сутулая. Одежда неглаженая, мятая, в основном в чёрных или серых тонах. Летом голову повязывала косынкой, зимой старалась не снимать вязаную шапку. Она была чем-то больна, поэтому страдала излишней потливостью. Руки почти всегда холодные и твёрдые. Катя не знала ласки материнских ладоней. Вместо тепла могла получить подзатыльник или шлепок по попе. Голос матери звучал тревожно и резко, переходя на нервозность и истерику. Катя не помнила, чтобы мать улыбалась ей или радовалась её успехам. Девочка рано пошла, научилась говорить, выговаривала все звуки, не болела и не отнимала у матери время, предпочитая играть в одиночестве, но ни разу мать этому не порадовалась. Будто Катя была ей тяжёлым грузом, непосильной ношей, нелюбимым ребёнком, зачатым от другого мужчины.

Словно мутная вязкая смола, на полу образовалась жижа, которая потекла в сторону крошечной фигурки девочки. Мерзкая субстанция пульсировала в такт невидимому сердцу, из глубин доносилось чавканье и бульканье. Из ниоткуда возник шуршащий шум, будто тысяча перепончатых летучих мышей тёрлись друг об друга крыльями. Угол комнаты искривился, будто исказилось измерение и произошёл излом времени.

В этой копошащейся чёрной массе угадывались очертания омерзительного суставчатого существа, покрытого липкой скользкой слизью. Оно противоестественно двигалось и в каждом движении ощущалась угроза. Из бесформенного туловища вытягивалось множество змеиных голов, издающих пронзительный писк. Они пытались дотянуться до деревянной табуретки, ущипнуть, укусить малышку, пропитав её хрупкое тельце смертельным ядом. Их острые пираньи зубки с жадностью клацали в темноте, разрезая воздух в комнате на тонкие материи. Длинные язычки сплетались в красные узелки, стараясь подобраться поближе к девочке и затянуть её шею в колючий капкан. Мерзкое дыхание существа изрыгало вонь и желчь. От оболочки исходил сладковатый, удушливый запах сырой земли, старого склепа и разлагающейся плоти. Скользя по деревянному полу многочисленными пупырчатыми конечностями и скребя заострёнными когтями, пугающее существо пробиралось к маленьким ножкам ребёнка.

Катя почувствовала холод, по коже пробежали мурашки. Девочка испуганно смотрела в глаза гневу, прижав к груди старого ободранного мишку, будто искала в нём защиту, и ей стало так страшно, что она и вздохнуть не могла.

А в следующую минуту дверь открылась, и вошли родители с сестрой.

- Всё сидишь? - буркнула мать Кате, не раздеваясь. - А чего у тебя так холодно и дымно? Ужас!

Отец вошёл следом, занося с веранды кастрюлю ледяного супа.

- Ставь сразу на плиту! - скомандовала жена. - Голодные, как собаки.

- А я поела в садике! - радостно поведала старшая дочка, вприпрыжку забегая на кухню.

- Умница! - похвалила мать.

Верочка разделась, кружась перед сестрёнкой в новом платье:

- Вот что мне сегодня купили после садика! А у тебя такого нет! Бе!

Катя промолчала, продолжая неподвижно сидеть на деревянной табуретке. Её грустные глазки стали серыми, точно остекленели, и, не моргая, малышка уставилась в дальний тёмный угол, где ещё недавно вертелся сгусток дыма.

Отец занёс сухие дрова и растопил печь. В доме снова стало тепло, вот только фигурка Кати как-то странно наклонилась вперёд. Никто не обратил внимания на девочку, каждый был занят своим делом: мать накрывала на стол, отец следил за печью, Верочка кружилась на месте в обновках, Мурка тёрлась об ноги хозяев, выпрашивая свою порцию еды.

Когда мать разлила горячий суп по тарелкам, из холодных ладошек Катюши выпал старый ободранный мишка. Глаза девочки потеряли жизненный блеск и потухли в одно мгновение.

- Ну, ты чего сидишь, как неживая? - мать злобно обернулась в сторону младшей дочери.

Мертвецки холодное тельце девочки с тихим шумом повалилось на деревянный пол

.