Неприкаянные

1. Тебе ещё рано, мам!

Злата не слышала священника. Она смотрела на маленький гроб, обитый белым шёлком, и внутри её души было тихо-тихо, как в перегоревшей лампе. Андрей стоял рядом, прямой, будто арматура, и молчал. Он не плакал. Ему казалось, если он заплачет, то уже не остановится, рассыплется в пыль прямо здесь, у могилы.

Артёму было десять. Он умер не в страшной катастрофе и не от чужой жестокости — его забрал менингит, стремительный, как сквозняк, задувший свечу. Три дня температуры, которую сбивали врачи… А потом — тишина. Детское сердечко, не выдержавшее токсинов, просто остановилось под утро, когда Злата на пять минут вышла в больничный коридор выпить воды. Эти пять минут растянулись для неё в вечность, а для Андрея стали поводом, который он, пока что, глубоко скрывал, словно осколок под кожей.

Первая неделя после похорон превратила их квартиру в склеп. Злата почти не выходила из комнаты сына. Она сворачивалась клубочком на его кровати, прижимала к лицу подушку, которая ещё пахла детским шампунем и мятными леденцами, и беззвучно плакала. Ночи напролёт она перебирала его рисунки, машинки, книжку с закладкой на двенадцатой странице — «Малыш и Карлсон», он так и не дочитал. Она разговаривала с пустотой, гладила невидимые волосы.

Андрей пил. Сначала пиво по вечерам, потом что-то покрепче, потом всё подряд. Он не мог находиться в детской — от одного взгляда на игрушки у него сводило скулы. Он сидел на кухне, сжимая стакан до побелевших пальцев, и алкоголь развязывал в нём то, о чём трезвый даже бы не подумал.

На седьмой день траура взрыв всё-таки случился.

Андрей вошёл в детскую, покачиваясь. Злата сидела на полу, прижав к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. Андрей с минуту смотрел на неё, и лицо его кривилось, будто от боли.

— Насмотрелась? Наплакалась? — Голос его прозвучал хрипло. — Это ты виновата. Ты не досмотрела. Ты вышла тогда из палаты, вышла, слышишь? Он звал тебя, а тебя не было!

Злата подняла на него опухшие глаза.

— Андрей, я выходила на минуту… Врачи сказали, что…

— Что врачи?! — Он ударил кулаком по дверному косяку. — Ты мать! Ты должна была быть рядом! Ты его бросила!

Она не оправдывалась — сил не было. Она только еле слышно ответила:

— Я его не бросала. Я его люблю больше жизни.

Но Андрей уже не слышал. В его затуманенном мозгу слова жены превращались в оправдания виновной. Он подошел к ней, схватил за плечо и резко дернул вверх, поднимая на ноги. Злата вскрикнула от боли.

— Хватит! — крикнула она, пытаясь высвободиться.

Тогда он ударил её по лицу. Она отшатнулась, стукнулась спиной о детскую кровать. Андрей замер на секунду, глядя на свою руку с ужасом, но ярость тут же заглушила этот проблеск. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки посыпались книжки.

Злата осталась одна.

Она легла на кровать сына, уткнулась в подушку и зарыдала — теперь уже в голос, страшно, по-звериному. Слёзы жгли, и с каждым всхлипом из неё словно вынимали по кусочку души. Она шептала имя Артёмки, просила прощения, говорила, что скоро придёт к нему.

Ей казалось, что подушка ещё хранит тепло его затылка. Плечи тряслись, в груди разрасталась такая пустота, что дышать становилось почти невозможно. Она закрыла глаза и представила, как сын обнимает её худыми ручками, как шепчет:

«Мам, не плачь, я тут».

От этого становилось ещё больнее и одновременно чуть легче. Она не знала, сколько так пролежала — минуту или час. Время превратилось в вязкую смолу.

А потом входная дверь снова хлопнула. Злата поднялась и села на кровать.

Андрей вошёл в комнату с молотком в руке.

— Ты заплатишь за него, — произнёс Андрей. — Ты не имеешь права жить, когда его нет.

Он шагнул к ней. Злата закричала и вжалась в изголовье, заслоняя лицо руками. Удар пришёлся по голове, и Злата упала на пол. Андрей замахнулся снова. Комната поплыла, углы смазались, и в голове Златы осталась только одна мысль: «Сейчас я увижу Артёма».

Но удара не последовало.

Воздух в комнате внезапно уплотнился, став тяжелым и густым. В углах заклубился холод, а от окна потянуло ледяным дыханием, хотя за окнами был май. Андрей застыл с молотком в занесённой руке, потому что между ним и лежащей на полу Златой появился Артём.

Мальчик стоял босиком, в той самой пижаме с динозаврами, в которой его увезли в больницу. Только теперь пижама была измятой, словно вынутой из-под земли, а кожа — слишком белой, как первый снег. Под глазами залегли глубокие чёрные тени, делавшие его взгляд взрослым, древним. От него исходил нездешний покой, смешанный с такой тоской, что у Андрея подкосились колени.

Мальчик смотрел на отца в упор. В его прозрачных глазах не было слёз — только суровое, недетское осуждение.

— Я никогда тебя не прощу, — прошептал Артём. — Ты ударил маму. Ты хотел её убить. Уходи.

Андрей разжал пальцы, и молоток со звоном упал. Он рухнул на колени, чувствуя, как хмель мгновенно улетучился, оставив лишь животный ужас. Его взгляд был прикован к сыну, а тело сотрясала дрожь.

— Артёмка… сыночек… прости… — губы его тряслись, по лицу текли слёзы. — Я не хотел… Прости меня!

Но мальчик больше не глядел на него. Он повернулся к матери.

Злата лежала на боку. Из раны на голове по виску стекала тёмная струйка крови, впитываясь в пушистый ворс ковра. Но она не чувствовала боли. Краем гаснущего сознания она увидела сына и улыбнулась. Улыбка получилась лёгкой, почти счастливой. Она протянула к нему руку, и её пальцы на мгновение коснулись холодного, как родниковая вода, детского запястья.

— Я иду к тебе, — прошептала она.

И её душа, уставшая от земного горя, скользнула из тела легко, словно платье с плеч.

Она встала рядом с сыном. Обняла его, зарылась лицом в волосы. Артём обхватил её руками, прижался крепко-крепко.

— Мамочка, — выдохнул он, и голос его дрогнул.

Они стояли так несколько мгновений, заполненных той самой любовью, что не имеет конца. Но потом мальчик мягко отстранился и заглянул ей в глаза.

— Тебе ещё рано, мам. Ты должна вернуться.

Злата покачала головой, не желая отпускать, но сын улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мудрое, нездешнее.

— Послушай, — сказал он. — Там ещё будет для тебя хорошее. Обещаю.

В тот же миг в дверь забарабанили. Громко, требовательно.

«Откройте! Полиция!» — донеслось с лестничной клетки. Соседи, услышав крики и грохот, вызвали наряд.

Андрей, всё ещё стоящий на коленях, будто в тумане поднялся и, шатаясь, побрёл в прихожую. Он открыл замок. Двое полицейских в форме ворвались в квартиру. Увидев на полу женщину в крови, один из них бросился к ней, на ходу вызывая скорую, а второй скрутил Андрея.

Злата, которая уже почти переступила черту, ощутила резкий рывок назад — словно какая-то сила дёрнула её за солнечное сплетение. Последнее, что она видела, был силуэт сына, медленно тающий в сгущающихся сумерках комнаты. А потом — темнота, сирена, чужие руки, кислородная маска на лице.

Она очнулась в больнице через три дня.

Палата была одноместной, светлой, с большим окном. На тумбочке стояли цветы — от коллег по работе, от подруг. Злата смотрела на белый потолок и не чувствовала тела. Врачи сказали, что её чудом удалось спасти.

Андрею предъявили обвинение в покушении на убийство. Он признал вину.

Злата не плакала. Слёзы кончились. Она просто лежала и смотрела в пустоту, перебирая в памяти то удивительное, что случилось на грани. Она точно знала: это не было галлюцинацией от удара. Сын приходил к ней. Он спас её. И он сказал, что её ждёт что-то хорошее. Только она не верила. Какое хорошее может быть после всего?

Через неделю в дверь палаты тихо постучали. Злата машинально ответила:

«Войдите».

Дверь отворилась не сразу. Сначала в щель просунулась детская ладошка, потом — вихрастая макушка. В палату шагнул мальчик.

Он был примерно того же возраста, что и Артём. Тоненький, светловолосый, с чуть вздёрнутым носом и россыпью веснушек. Злата замерла, не в силах вдохнуть, потому что сердце пропустило удар и рухнуло куда-то вниз. В этом мальчике было что-то до боли знакомое — не внешность, нет, а что-то в повороте головы, в манере смотреть исподлобья. Он встретился с ней взглядом и улыбнулся.

— Здравствуйте, — сказал он негромко, но без робости. — Меня зовут Данила. Можно мне войти?

Злата кивнула. Мальчик подошёл к самой кровати, внимательно разглядывая её, будто проверяя что-то важное. Потом наклонился и очень серьёзно спросил:

— А вы станете моей мамой?

Она замерла. Слова застряли в горле. Откуда? Почему?.. Но губы уже дрогнули, и из глаз внезапно хлынули слёзы — горячие, обильные, но совсем другие: очищающие, живые.

— Да, — выдохнула она, даже не понимая до конца, что говорит, и протянула к нему руки. — Да, стану.

Мальчик шагнул в объятия, и в этот момент в палату вошёл мужчина. Высокий, с лёгкой сединой на висках и тёплыми карими глазами, в которых читалось смущение.

— Простите нас, ради бога, — заговорил он торопливо. — Меня зовут Сергей. Это мой сын Данила. Мы лежим этажом ниже, у него аппендицит удаляли. Он увидел вас вчера в коридоре и потом сказал мне:

«Пап, эта тётя будет моей мамой».

Я сначала не придал значения, детская фантазия, но сегодня он сбежал из палаты и пришёл сюда. Вы не подумайте, мы не сумасшедшие…

Злата смотрела на него, всё ещё прижимая к себе мальчика, и чувствовала, как внутри разжимается невидимая пружина.

— Ничего, — ответила она севшим голосом. — Я не против. Честное слово.

Сергей замялся у двери, потом неуверенно подошёл и присел на край стула для посетителей. Разговор завязался сам собой — осторожный, как ходьба по тонкому льду.

Злата рассказала о своей потере, о том, что случилось с мужем. Сергей, поколебавшись, поделился своей историей. Год назад его жена погибла в автокатастрофе. С тех пор они с сыном живут вдвоем и пытаются справиться с горем, но это даётся им нелегко. Сын замкнулся, почти перестал улыбаться, а тут вдруг такая внезапная симпатия к незнакомой женщине.

— Он у меня вообще-то недоверчивый, — тихо добавил Сергей. — А вас сразу признал. Даже не знаю, как это объяснить.

Злата погладила Данилу по голове, и тот прильнул к ней, совсем как когда-то Артём. В этом жесте было столько простого, детского голода по материнской ласке, что у неё опять защипало в носу.

Она подняла взгляд на Сергея и вдруг увидела не просто уставшего мужчину с печальными глазами, а чью-то потерянную половину, такую же израненную, как она сама. И подумала: может быть, именно это имел в виду Артём там, на границе миров? Может быть, хорошее — это не награда за страдания, а возможность начать заново, не предавая прошлого, но давая место будущему?

Данила тем временем достал из кармана больничной пижамы маленький рисунок — кривоватый, но старательно раскрашенный: домик с трубой, солнце с лучиками и три фигурки, держащиеся за руки. Под рисунком корявым детским почерком было выведено: «МАМА, ПАПА, Я».

— Это я нарисовал, — пояснил мальчик. — Это будет наш дом.

Злата посмотрела на рисунок, потом на Сергея. Тот пожал плечами, словно извиняясь, но в глазах его светилась робкая, ещё не осознанная надежда.

И тогда Злата улыбнулась. По-настоящему — впервые за долгие, страшные недели.

Она не знала, что будет дальше и как сложатся их судьбы. Жизнь, такая жестокая и нелепая, внезапно подмигнула ей, как старый друг, который долго шутил мрачно, но теперь решил остановиться. За больничным окном ветер разогнал тучи, и в палату проник солнечный свет.

***

Если понравился первый рассказ, просьба написать свои мысли. Ваши комментарии помогают книге в продвижении, и конечно же лайки. Спасибо вам.

2. Дочь шахтёра желает отомстить

Заброшенная шахта за городом была местом, о котором шептались даже те, кто не верил в приметы. Егор часто слышал эту историю: как несколько лет назад там случилась беда, как земля вздрогнула и плюнула в небо угольной пылью, похоронив заживо целую смену. Власти тогда говорили о «нарушении техники безопасности» и «сложных горно-геологических условиях». Сетку вокруг входа натянули уже на следующий день после того, как схлынули толпы журналистов.

— Ну чего ты трясешься? — Егор толкнул плечом Оксану, поправляя на плече лямку рюкзака. — Идеальный контент для моего канала.

Оксана молчала. Ее лицо в свете луны казалось бледным, почти фарфоровым. Егор списал это на страх. Он вообще мало что замечал в Оксане, кроме того, как она смотрела на него. Она была тихой, покладистой и, как ему казалось, благодарной за то, что он, сын городского чиновника, обратил на нее внимание.

— Сетка совсем хлипкая, — хмыкнул он, дергая прохудившуюся ограду. — Ну и бардак у них. Столько лет прошло, а они даже нормально закрыть не соизволили.

Он без труда сделал надрез старыми кусачками, которые прихватил из дома, и отогнул край сетки, пропуская девушку вперед.

Внутри было холодно и сыро. Воздух, казалось, застыл сотни лет назад. Луч фонарика выхватывал из темноты крепления на стенах, породу, кое-где покрытую странным, серебристым налетом. Егор шел первым, водя телефоном по сторонам и комментируя вполголоса:

— Мы внутри. Как видите, коридор уходит вниз. Полная тишина. Слышите? Тут даже эхо какое-то ватное, будто звук вязнет в этой пыли.

— Егор, пойдем назад, — впервые подала голос Оксана. Голос ее звучал глухо.

— Да брось ты! Мы только вошли. Самые интересные кадры будут в глубине.

Он не слушал ее. Он чувствовал себя режиссером, смелым исследователем. Они прошли мимо остатков сломанной вагонетки, перешагнули через рассыпавшиеся деревянные стойки. Стены становились все более влажными, с них сочилась вода, собираясь в черные, как нефть, лужи на полу. Воздух давил на уши. Где-то глубоко под ногами родился едва слышный гул — то ли ветер играл в вентиляции, то ли сама земля стонала во сне.

Внезапно Егор остановился. Ему показалось, или он действительно что-то услышал? Он жестом приказал Оксане замереть и прислушался.

Сквозь гул собственной крови в ушах пробился звук. Тихий, монотонный. Словно кто-то читал молитву или жалобно пел.

— Слышишь? — спросил он.

Оксана кивнула, вцепившись в его руку.

Звук доносился из-за поворота в конце штрека.

— Там кто-то есть, — прошептал он, и вопреки здравому смыслу, в нем проснулось не желание бежать, а дикое, парализующее любопытство. — Надо проверить. Вдруг какой-нибудь бомж ночует?

Они двинулись вперед. С каждым шагом «пение» становилось громче, обретая очертания множества голосов, шепчущих, плачущих, зовущих.

Егор резко свернул за угол, осветив пустоту фонарем.

Никого.

Это был тупик. Голые стены, груда осыпавшейся породы. И тишина. Такая звонкая, что заложило уши.

— Здесь никого нет, — выдохнул Егор, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Ладно, показалось. Пошли…

Он не договорил.

Стена справа от него шевельнулась.

Сначала ему показалось, что это просто осыпается порода. Но затем из грубой каменной поверхности начало проступать нечто. Словно кто-то пытался прорваться сквозь толщу земли изнутри. Сначала проступили пальцы — скрюченные, черные от угольной пыли, с обломанными ногтями. Они царапали камень, расширяя трещину. Потом из стены, чавкая и хрустя, выдавилось лицо.

Оно было не человеческим. Вернее, оно было человеческим, но искаженным до неузнаваемости мукой. Рот беззвучно кричал, глаза, залитые тьмой, смотрели прямо на Егора. Лицо тянулось к нему, моля о помощи или проклиная.

— Что это? — заорала Оксана.

Егор отшатнулся, выронив телефон. Луч света заметался по стенам, и теперь он видел всё. Стены кишели ими. Руки, головы, целые фигуры людей в изорванных робах проступали сквозь камень, словно он был не твердой породой, а мутной водой. Они тянули к ним свои руки. Из пола, из потолка — отовсюду.

— Бежим! — заорал Егор, хватая Оксану за руку.

Они рванули назад. Мимо них проплывали призрачные лица, в уши бил не слышимый, но ощущаемый всем телом крик. Воздух стал вязким, как смола. Егор бежал, спотыкаясь, не чувствуя ног. Руки хватали его за куртку, за волосы, ледяные пальцы скользили по шее. Он вырывался, слыша, как трещит ткань.

Позади раздался глухой удар и отчаянный, полный животного ужаса визг Оксаны.

— Егор! Помоги! Егор!

Он обернулся на долю секунды. Оксана лежала на земле, а из земли вокруг нее уже поднимались руки, вцепляясь в ее одежду, в ноги, затягивая вниз.

Ужас захлестнул его разум. Он не думал. Он хотел жить.

Егор отвернулся и побежал быстрее. Крик Оксаны оборвался так резко, будто его отрезали ножом.

Он бежал, спотыкался, падал, а затем быстро поднимался и снова бежал, не чувствуя боли. Впереди забрезжил слабый свет — выход, луна, жизнь! Он почти у цели, еще немного!

До выхода оставались считанные метры, когда он резко остановился. Прямо перед ним, заслоняя спасительный проем в сетке, стояла Оксана.

Она была не одна. Позади нее, в полумраке, угадывались безмолвные фигуры.

Но он смотрел на неё. Голова Оксаны была неестественно прижата к левому плечу, почти касаясь его ухом. Ее лицо было белым, как мел, а в правой руке, опущенной вдоль тела, она сжимала проржавевшую, но все еще грозную кирку.

Она улыбалась. Это была не та робкая улыбка, которой она встречала его у школы. Это был оскал, полный древней, нечеловеческой злобы.

Она открыла рот, и оттуда вырвался не крик даже, а вой — смесь голоса девушки и гула тысячи голосов из глубины шахты. Она замахнулась киркой.

— Оксана, нет! — только и успел выкрикнуть Егор.

Раздался мокрый, тяжелый звук. И тишина. Та самая ватная, давящая тишина, которая царила в недрах.

***

Через несколько минут из проема в ржавой сетке вышла девушка. Она отряхнула джинсы от угольной пыли, поправила волосы. Ее голова теперь сидела ровно, а на лице застыла спокойная, умиротворенная улыбка. Она посмотрела на свои ладони, словно видела их впервые, затем развернулась и не спеша пошла по дороге в сторону спящего города.

Она шла домой, продумывая как разрушит жизни всех, кто отвернулся от шахтеров. От её отца.

Смерть шахтеров не была громкой. Она была тихой и пыльной. Сначала сбой оборудования, на котором сэкономили. Потом запоздалая команда на эвакуацию. А потом — многометровая толща породы, отделившая живых от солнца. Никто не сел в тюрьму. Виновных не нашли. Все списали на роковое стечение обстоятельств.

Но в тот день, когда гроб без тела её отца, которое так и не смогли извлечь, опускали в землю, Оксана дала себе слово. Она выросла с этой мыслью, с этим холодом в груди. Она не верила в мистику, пока не начала слышать шепот. Шепот отца, зовущий её. Он говорил, что они ждут. Что они все там, и что справедливость можно восстановить только по ту сторону.

Она не знала, что найдет в шахте. Но она знала, кого приведет туда.

Егор, сын человека, подписавшего приказ, был лишь первым. Тем, чью душу она скормила умершим, но навсегда оставшимся в шахте шахтерам.

Оксана шла и улыбалась. Ведь теперь она была не одна. Гул пустоты навсегда поселился в ее груди, и он подсказывал ей, кого она должна привести в шахту, чтобы виновные познали боль утраты близкого человека.

А как вы думаете, справедливо поступила Оксана, или это слишком ужасно? Может ей стоило мстить тем, по чьей вине шахтеры остались там?

3. Покойный папа пришёл защитить дочь

Знакомство в продуктовом магазине — это, наверное, самая заезженная история в мире. Но когда Вика в пятницу вечером выбирала между дорогим сыром с плесенью и обычным твердым, она думала совсем не о мужчинах. День выдался тяжелый, начальник накричал из-за отчета, и единственным утешением должна была стать бутылка итальянского вина и этот самый сыр.

Она уже почти положила руку на «Пармезан», как вдруг чья-то рука потянулась к такому же кусочку. Их пальцы почти соприкоснулись.

— О, простите! — раздался приятный бархатистый голос. — Берите.

Вика подняла глаза и… улыбнулась. Перед ней стоял высокий шатен с идеальной осанкой и легкой щетиной, которая делала его похожим на актера из старых голливудских фильмов. Одет он был в джинсы и темно-синий свитер крупной вязки. От него пахло хорошим парфюмом, чем-то древесным и свежим.

— Да нет, что вы, — смутилась Вика. — Я еще не решила.

— Тогда, вы можете мне помочь? — он обаятельно улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами. — Подскажете, какое вино лучше к этому сыру?

Он говорил легко, уверенно, но не навязчиво.

Его звали Вадим. Он рассказал, что у него небольшая строительная фирма, «свой маленький бизнес», как он выразился. Пока они шли до кассы, он успел рассмешить ее историей о том, как нанял рабочих, которые вместо ремонта устроили в квартире турнир по домино.

— Пришлось самому все переделывать, — развел он руками. — Зато теперь я и плитку класть умею, и розетки подключать. Так что если у вас дома что-то сломается — звоните, примчусь.

Это было сказано вроде бы в шутку, но с таким искренним теплом, что у Вики защемило сердце. Ей двадцать четыре, она живет одна в двушке, доставшейся от родителей, и этот «квартирный вопрос» всегда висел над ней грузом. Мама ушла, когда Вика была совсем крохой, а папа… Папы не стало пять лет назад. Онкология сожрала его за полгода. Вика до сих пор не могла спокойно смотреть на его фотографии. Особенно на ту, где он, молодой и сильный, держит её на руках.

Поэтому, когда они уже выходили из магазина, Вика решилась.

— Вадим, — окликнула она его. — Запиши мой номер. А то вдруг тебе понадобится консультация по сыру? — улыбнулась она.

***

Их первое свидание было в субботу. Дорогой ресторан с видом на набережную, легкое вино, разговоры обо всем на свете. Вадим оказался не только красивым, но и умным. Он слушал, задавал вопросы, запоминал мелочи. Сказал, что у нее глаза цвета моря, и когда она смеется, кажется, что в зале становится светлее.

Второе свидание — через неделю. Снова уютный вечер. Вика поймала себя на мысли, что влюбляется. Он не пытался затащить ее в постель, не говорил пошлостей, был внимателен и нежен. Редкое сочетание для современного мужчины.

После третьего свидания он, как и в прошлые разы, довез ее до подъезда. Вика замешкалась. Открывать дверцу машины не хотелось. Вечер был слишком хорош, чтобы вот так его заканчивать.

— Может, поднимешься? — выпалила она, краснея. — Кофе там… или чай. А ещё у меня вино пылится в холодильнике, — говорила она быстро, не придавая значение словам.

Вадим посмотрел на нее с легким прищуром, изучающе, но тут же лицо его смягчилось.

— С удовольствием.

В прихожей Вика вдруг почувствовала себя неловко. Старая люстра, доставшаяся от папы, немного мигала — вечно с ней проблемы. Вадим прошел в гостиную, огляделся. Взгляд его скользнул по полке с книгами, задержался на старой фоторамке, где был запечатлен папа с маленькой Викой на фоне моря.

— Твой отец? — спросил он.

— Да. Его нет уже, — коротко ответила Вика, уходя на кухню за бокалами.

Она открыла вино, разлила по бокалам. Вадим взял свой, пригубил.

— Красивая у тебя квартира. Просторная. Наверное, в такой и ремонт делать приятно?

— Да я как-то не решаюсь, — призналась Вика. — Тут всё папиными руками сделано. Даже розетки сам ставил.

Она залпом выпила свой бокал, чтобы унять нервную дрожь. Вадим снова наполнил его. Заиграла тихая музыка, они говорили о пустяках, но Вика чувствовала: что-то не так. Голова стала тяжелой, словно ее накрыли ватным одеялом.

— Что-то мне… нехорошо, — прошептала она, пытаясь встать с дивана.

Ноги подкосились. Она покачнулась и начала падать, но Вадим ловко подхватил ее на руки.

— Тише-тише, — его голос звучал глухо, как из-под воды. — Сейчас я тебя уложу. Плохое вино попалось, бывает.

Он отнес ее в спальню и аккуратно положил на кровать. Вика чувствовала прикосновение прохладных простыней, но тело стало чужим, непослушным. Веки налились свинцом. Она хотела сказать «спасибо», но язык не шевелился. Хотела улыбнуться, но губы не слушались.

И тут началось то, от чего сердце ее пропустило удар.

Вадим не наклонился к ней, не поцеловал, не укрыл одеялом. Он выпрямился, одернул свитер и быстрым, деловым шагом направился в гостиную. Вика слышала, как открываются ящики комода, как что-то падает на пол.

Сквозь мутную пелену она увидела, как он вернулся. В руках у него была папина старая медаль «За отвагу», золотые сережки, которые отец дарил ей на совершеннолетие, и конверт с наличными, которые она откладывала на летний отпуск.

«Что… что происходит?» — мысль билась в голове, но тело оставалось парализованным.

Вадим подошел к ней, взял ее руку. Его пальцы были холодными и сухими. Он приложил ее палец к экрану её же телефона — тот послушно разблокировался. Вика видела, как мелькают цифры, как открывается банковское приложение. Перевод. Еще перевод. Все деньги, до копейки, ушли на неизвестный счет.

Закончив, он повернулся к ней. Теперь в его взгляде не осталось и следа от того обаятельного джентльмена. Глаза были пустыми и холодными, как у рыбы.

— Ты скоро уснешь, — сказал он спокойно, будто обсуждал погоду. — А завтра будешь думать, что просто перебрала и ничего не вспомнишь.

Он присел на край кровати и вдруг нежно, почти ласково, коснулся ее щеки. От этого прикосновения по коже побежали мурашки ужаса.

— А знаешь, — задумчиво протянул он. — Ты мне правда понравилась. Жаль портить вечер, но раз уж я здесь, пожалуй, возьму еще кое-что. То, для чего ты меня, собственно, и пригласила.

Его палец скользнул по ее губам. Вика хотела закричать, забиться, но не могла даже моргнуть. Слезы бессилия потекли по вискам, впитываясь в подушку.

И вдруг свет в комнате мигнул. Раз. Два. Лампочка под потолком затрещала и погасла. С гостиной донесся оглушительный звон — словно упала и разбилась бутылка.

Вадим вздрогнул и вскочил.

— Что за черт? — пробормотал он, доставая телефон и включая фонарик.

Луч света заметался по комнате. Вика услышала звук шагов. Медленных, тяжелых. Кто-то приближался.

Вадим направил фонарик в проем.

В комнату вошел мужчина. Высокий, широкоплечий. Его кожа была неестественно бледной, почти прозрачной, с синеватым отливом. Глаза — темные, печальные и строгие.

Вика смотрела и не верила. Сердце, только что замершее от ужаса, теперь бешено заколотилось, прорываясь сквозь дурман.

Это был он. Ее папа.

Она узнала бы его из тысячи похожих людей. Эту старую клетчатую рубашку, в которой он любил копаться в гараже. И взгляд — тот самый взгляд, которым он смотрел на нее, когда она в детстве приносила двойки. Строгий, но любящий.

Папа стоял в дверях и смотрел на дочь. В его глазах была такая тоска, такая боль, что Вика разрыдалась бы навзрыд, если бы могла.

«Папочка…» — мысль пронзила сознание.

Он перевел взгляд на Вадима. Тот попятился, выставив перед собой телефон, как крест.

— Ты… ты кто? Откуда ты? — заикаясь, прошептал Вадим. — Этого не может быть… Я же закрыл дверь!

Призрак не ответил. Он просто исчез. А через долю секунды материализовался прямо перед Вадимом. Его рука, огромная и полупрозрачная, схватила парня за грудки и оторвала от пола, словно пушинку.

Вадим взлетел в воздух и с глухим стуком врезался спиной в стену. Парень сполз на пол и затих, потеряв сознание.

Папа стоял над ним, глядя сверху вниз, затем медленно повернулся. Он подошел к кровати, присел на край. Вика смотрела на него сквозь пелену слез. Он протянул руку и провел прохладной ладонью по ее животу.

Тепло разлилось по телу. Парализованное тело вновь начало слушаться.

— Папа! — закричала она, рывком садясь на кровати.

Она бросилась к нему, обвила руками его шею. Он был осязаемым. Холодным, словно мрамор, но реальным. Вика чувствовала запах старого одеколона, знакомый с детства.

— Папочка, как мне тебя не хватало… — шептала она, уткнувшись ему в плечо.

Он не сказал ни слова. Только положил свою тяжелую ладонь ей на затылок, прижимая к себе. А потом его не стало. Просто растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкий холодок.

Вика сидела на кровати, глотая воздух. Она спустилась на пол, подошла к тумбочке, схватила телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала «112».

Она выскочила в коридор и изо всех сил заколотила в дверь соседа, пожилого дяди Коли из пятьдесят второй.

— Откройте! Там… вор!

Сосед, мужик крепкий, бывший военный, вышел с монтировкой в руках. Вместе они вернулись в квартиру. Вадим все еще был без сознания, привалившись к стене. Дядя Коля ловко скрутил его старым удлинителем.

Приехала полиция, скорая. Вику осмотрели медики, а Вадима забрали полицейские.

Но через неделю всё закончилось. Ей позвонил следователь и сухо сообщил, что дело закрыто. Вадим… вышел под залог. У него оказались большие связи. Деньги ей, конечно, никто так и не вернул.

Вика чувствовала себя раздавленной. Словно предательство Вадима, так больно ударившее, было ничем по сравнению с предательством системы.

Но жизнь продолжалась. Через неделю, в субботу, она зашла в тот самый магазин, где все началось. Нужно было купить хлеба и молока. Автоматически она свернула в отдел с сырами, но тут же отвела взгляд. Слишком больно.

Она стояла у витрины с овощами, когда краем глаза заметила знакомую фигуру.

Вадим.

Он был в том же темно-синем свитере. Он тоже шел за продуктами, но, увидев Вику, замер на месте, словно вкопанный.

Вика смотрела на него. Страха не было. Был только холод и пустота. И какое-то странное любопытство: как он посмел сюда прийти?

Вадим смотрел на нее. Его лицо, обычно такое самоуверенное, исказилось гримасой. Он быстро, судорожно перекрестился, хотя никогда не был замечен в религиозности, развернулся и буквально выбежал из магазина, бросив тележку посреди прохода.

Вика взяла с полки помидор, положила его в пакет и улыбнулась. Впервые за долгое время — легко и спокойно.

— Спасибо, пап, — прошептала она, чувствуя что он рядом.

4. Холодное дыхание за спиной

Луна висела над трассой, как театральный прожектор — круглая, неестественно белая, она освещала пустую дорогу с жестокой, равнодушной ясностью. Вероника в десятый раз повернула ключ зажигания. Стартер издал короткий, надсадный хрип и затих. Тишина, наступившая после этого, была такой плотной, что заложило уши.

— Только не сейчас, ну пожалуйста, только не сейчас, — прошептала она, стукнув ладонями по рулю.

До деревни родителей оставалось километров пятнадцать. Десять минут езды, если повезёт. Телефон, который она забыла поставить на зарядку в придорожном кафе, уже час как превратился в бесполезный чёрный кирпич. Она ехала к маме на день рождения, везла подарок, а тут такое.

Вероника выдохнула, пытаясь унять противную дрожь в коленях. Ничего страшного. Месяц назад купленная «лада» просто капризничает. Наверняка опять отошла клемма на аккумуляторе.

Она толкнула дверцу. Ночной воздух обжёг прохладой, пахнуло прелой листвой и тиной — где-то рядом, в низине, наверное, было болото. Луна слепила, заставляя щуриться. Вероника обошла машину, с усилием подняв капот, который всегда заедал. Под капотом было темно, хоть глаз выколи, пришлось подсвечивать зажигалкой из бардачка. Тонкий язычок пламени выхватил из мрака пыльный мотор и аккумулятор. Так и есть. Клемма болталась. Она надавила на неё, прижав посильнее рукой, даже ободрав костяшку о железо.

— Ну давай, милая, — прошептала она, обращаясь к машине, и захлопнула капот.

В салоне снова запахло её духами и бензином. Она повернула ключ. Стартер завыл отчаянно, но двигатель даже не чихнул. Тишина. Вероника нажала на газ, повторила попытку. Ноль эмоций.

И в этот момент она почувствовала холод. Он не проник через открытое окно, он просто появился у неё за спиной, словно кто-то открыл дверцу огромного морозильника прямо у неё в затылке. Кожа на шее мгновенно покрылась мурашками, а волосы зашевелились. А затем пришёл запах. Сладковатый, приторный, тошнотворный — запах гниющего мяса и сырой земли.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Вероника медленно, словно в кошмаре, повернула голову.

На заднем ряду сидел тёмный силуэт, по телосложению напоминающий мужчину. Лица не было видно — только два неестественно белых глаза.

— Ты станешь моей невестой, — раздался шепот.

Вероника закричала. Крик вырвался сам собой, дикий, животный. Рука метнулась к ручке двери, но в тот же миг, холодные, мокрые пальцы вцепились ей в волосы и рванули назад, запрокидывая голову. Она почувствовала ледяное дыхание у своего уха, и этот запах гнили стал невыносимым, заполнил салон.

Сопротивляться было всё равно что бороться с корнями деревьев. Но адреналин сделал своё дело. Вероника, не помня себя, вцепилась ногтями в эту руку, царапая ледяную плоть, и дёрнулась в сторону, выкручиваясь. Пальцы разжались, оставив в волосах противную влажность. Она распахнула дверцу и вывалилась наружу, больно ударившись коленом об острый край порога.

Не оглядываясь, она побежала. Прочь от машины, прочь от этого силуэта. Туфли на плоской подошве громко шлёпали по асфальту. Она бежала в сторону деревни, туда, где за поворотом должен был быть спасительный свет. Дорога была старой, вся в трещинах и выбоинах. И в одну из таких ям она и попала. Нога подвернулась, и Вероника со всего маха рухнула на колени, проехавшись ладонями по шершавому асфальту. Острая боль обожгла колено. Она подняла голову и посмотрела назад.

Машина стояла на прежнем месте, сиротливо поблёскивая стеклами в лунном свете. Рядом с ней никого не было. Пустота. Только трасса, уходящая в темноту. Вероника выдохнула с облегчением, чувствуя, как кровь пульсирует в разбитом колене. Показалось. Просто нервы, переутомление, чёртовы галлюцинации...

Она повернула голову обратно, чтобы встать и идти дальше, и застыла.

Он стоял в пяти метрах от неё, прямо посередине дороги.

Она не слышала шагов. Он просто был там. Тёмный, высокий, с этими жуткими белыми глазами. Луна светила сквозь него, но не освещала. Фигура мерцала, как изображение на старом телевизоре со сбитой антенной — то становилась плотнее, почти чёрной, то истончалась, позволяя разглядеть за собой дорогу. И приближалась. Он не шёл, он просто возникал всё ближе и ближе.

Вероника закричала снова и рванула в лес. Вспомнила, что через чащобу можно выйти к околице деревни, срезав этот длинный, проклятый участок трассы.

Лес встретил её кромешным мраком. Луна осталась за спиной, а здесь, под пологом деревьев, тьма была жидкой и осязаемой. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но она бежала, падала, поднималась и снова бежала, чувствуя за спиной этот ледяной ужас. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас разорвёт грудную клетку.

Вдруг впереди, сквозь чёрные стволы, мелькнули огоньки. Жёлтые, тёплые, живые — окна деревенских домов.

И тут он её догнал.

Схватил за волосы, дёрнул с нечеловеческой силой. Вероника пошатнулась, взмахнула руками и рухнула на спину, в мокрый мох и сухие листья. Удар выбил воздух из лёгких. Она открыла глаза и закричала, но крик превратился в беззвучный хрип.

Он нависал над ней. Луна, пробившись сквозь кроны деревьев, осветила его лицо.

Нижняя челюсть отсутствовала напрочь. Там, где должен быть подбородок и рот, зияла чёрная пустота, переходящая в гнилую шею. Из этой пустоты, шевелясь и извиваясь, как огромный червь, вылезал длинный, серый язык. Он с силой уселся ей на живот, придавив к земле весом, который нельзя было сдвинуть. Вероника чувствовала, как её внутренности сдавило этой тяжестью, как ледяной холод от его тела проникает сквозь куртку и джинсы.

— Ты будешь моей невестой, — прошипел он. Голос шёл из ниоткуда и ото всюду сразу.

Он наклонился ниже. Язык, влажный и шершавый, потянулся к её лицу. Вероника зажмурилась, чувствуя приближение этого чудовищного, мерзкого поцелуя. Сознание мутилось от ужаса, тело не слушалось.

И вдруг в голове, громко и отчётливо, словно кто-то крикнул в самое ухо, прозвучал голос. Не её собственный, а чужой, властный, старушечий. Он сказал только одно слово: «Крест!»

Вероника, не думая, повинуясь инстинкту, рванула ворот водолазки. Пальцы нащупали тонкую цепочку и маленький серебряный крестик — мамин подарок на совершеннолетие. Она сорвала его с шеи, и изо всех сил прижала крест к его правому глазу лицо.

Раздался дикий, нечеловеческий визг. Звук, полный боли и ярости, пронзил лес. Давление на живот исчезло. Он кубарем отлетел в сторону и возник уже в метре от неё, корчась и мерцая ещё сильнее, чем прежде.

Вероника вскочила на ноги. Крест был зажат в кулаке, она выставила его перед собой, как меч. Она пошла вперёд, к спасительным огням. Призрак метался рядом, то бросаясь на неё, то отскакивая назад, словно натыкаясь на невидимую стену. Его шипение и вой наполняли лес, но подойти ближе он не решался.

Она вышла из леса. Шагнула на твёрдую землю просёлочной дороги и обернулась. Он стоял на опушке, пристально глядя на неё. И не сделал ни шагу. Будто невидимая черта, граница леса, была для него непреодолимой клеткой.

Вероника, хромая и зажимая крест в окровавленной руке, побрела к дому родителей.

Она тихонько вошла в дом. Мать Людмила ахнула, увидев её — грязную, бледную, в разорванной одежде, с разбитым коленом и безумными глазами.

— Дочка! Что случилось?! — мать бросилась к ней, но Вероника отшатнулась, всё ещё не веря, что спаслась.

Сбиваясь, захлёбываясь слезами и словами, она рассказала всё. Про машину, про запах гнили, про силуэт, и про то, как крест спас её.

Мать слушала, и с каждым её словом лицо её становилось всё белее.

— Как он выглядел? — тихо спросила Людмила, когда дочь замолчала.

— Высокий... большие белые глаза... а лица... лица нет, — прошептала Вероника.

Мать перекрестилась сама и перекрестила дочь.

— Господи, упокой его душу, — прошептала она дрожащими губами. — Ведь это ж... Неделю назад, слышала я от соседки Клавдии, не далеко от нас, разбился насмерть парень. Из райцентра, Сергеем звали. Свадьба у него должна была быть через два дня. А невеста его, стерва... Изменяла ему. И он узнал. Напился с горя, сел за руль и поехал к сопернику своему, разбираться. Не справился... Под фуру залетел. Говорят, погиб сразу. У него... — мать запнулась, — у него нижняя челюсть была оторвана полностью, а лицо изуродовано. Хоронили в закрытом гробу.

Вероника смотрела на мать, чувствуя, как ужас снова сковывает горло.

— Ищет он теперь, видно, — прошептала мать, поглядывая в тёмное окно. — Ищет себе невесту. Спасибо, дочка, что крест носишь. Он тебя и спас.

Вероника посмотрела на маленький крестик в своей руке, потом на окно, за которым чернел лес. Ей показалось, или в глубине этой черноты мелькнула тень? Она зажмурилась, а когда открыла глаза, там была только ночь.

5. Призрак в заброшенной школе

— И что теперь делать? — пискнула я, вжимаясь спиной в холодную стенку.

— Тихо! — Лиза резко прижала ладонь к моим губам. — Он нас услышит!

Из коридора донёсся тяжёлый, влажный шлепок. Потом ещё один. Кто-то медленно шёл, шаркая ногами по линолеуму.

Лиза ткнулась мне в плечо и так вцепилась в мою ладонь, что ногти впились в кожу.

— Чтоб я еще раз тебя послушала, — прошептала я. — Как нам теперь выбираться?

Мы заперлись в кабинке, прячась от этого гада. Идиотская идея — сунуться в заброшенную школу ради лайков. Всё шло гладко, пока сквозь бетонную стену не шагнул парень в грязной школьной форме.

Лиза взвизгнула и рванула в коридор. Я за ней. Мы открыли первую попавшуюся дверь. Так и оказались в туалете.

Снаружи повисла мёртвая тишина. Даже мои собственные вдохи казались оглушительными.

— Наверное, ушёл... — Лиза, дрожа, шагнула к двери и приникла глазом к щели.

— Нашёл, — пророкотал чужой, хриплый голос прямо над ухом.

Я медленно подняла голову. Над краем перегородки нависало лицо. Белки глаз полностью затянула чернота, а из приоткрытого рта сочился густой, тягучий дым. Синюшная кожа, слипшиеся от запёкшейся крови волосы.

Под тяжестью его взгляда я утратила контроль над телом. Мы с Лизой онемели, охваченные слепой паникой. Грудь сдавило спазмом, не давая сделать вдох, а колени предательски подогнулись

— Ты мне нравишься... — сказал он. — Останься со мной. Навсегда.

Рот растянулся до ушей, обнажая гнилые, почерневшие зубы.

Он потянулся ко мне. Лиза не выдержала. С диким воплем она выбежала.

Её визг вывел мене из паралича. Я сорвалась с места, выскочила из туалета, но коридор был пуст. Куда она побежала?

Справа послышался шорох. Я бросилась туда. Лестница. Нужно только найти лестницу, чтобы спуститься на первый этаж.

Коридор закончился дверьми кабинетов. Тупик.

— Заблудилась?

Я обернулась. Он стоял посреди коридора, и тусклый свет из щелей в заколоченных окнах ложился на его фигуру рваными полосами. Телефон в ладони мелко вибрировал, но эта дрожь сливалась с собственной дрожью в пальцах. Внутри всё похолодело и сжалось в тугой узел, на коже проступила испарина.

— Твоя подруга... оказалась вкусной, — он облизнул губы. — Но ты не бойся. Твою душу я не трону. Ты мне нравишься.

— Что ты с ней сделал? — голос предательски сорвался на всхлип.

— Посмотри сама, — сказал он, отступая в сторону.

На полу темнело что-то скрюченное.

— Оставлю вас наедине. — Он усмехнулся и шагнул в бетонную стену.

Ноги ватные,— едва слушались. Я ковыляла вперед, трепещущим лучом фонарика выхватывая куски пола.

Я шагнула ближе, навела дрожащий луч и ахнула, зажимая рот ладонью. По щекам тут же покатились горячие слезы.

На полу лежала Лиза. Кожа натянулась на череп так, что, казалось, кости вот-вот прорвутся наружу. Лицо застыло в немой, искажённой гримасе ужаса.

— Ну как? Нравится, как она теперь выглядит? — его голос донесся сбоку. Из стены, словно из густого тумана, проступило его искаженное лицо.

— Лиза... За что ты так с ней? — спросила я, не поднимая взгляда. Глаза подруги были широко распахнуты, но смотрели в никуда.

— Потому что вы издевались надо мной! — взревел он, и от его крика задрожали стены.

Моргнуть не успела, как он уже стоял прямо передо мной.

— Вы издевались надо мной... Я был для вас тряпкой. Мишенью. Из-за вас я боялся переступить порог этой школы...

— При чём тут мы?! — закричала я, срывая голос. — Школу закрыли двадцать лет назад! Меня тогда даже на свете не было!

— Зато здесь были ваши родители. — Он указал пальцем на тело Лизы. — Её мать... я ненавидел её больше всех. Тварь, которая наслаждалась, глядя, как я унижаюсь.

— Но мы же не они... — прошептала я, не смея взглянуть ему в лицо.

Он не двигался. Густой черный дым, сочившийся из его рта, пах сырой землей и разлагающейся плотью.

— Дети заплатят за грехи своих родителей...

— Отпусти меня! — взвизгнула я, вцепившись ногтями в собственную ладонь.

— Ты так похожа на неё... на твою мать. Я любил её, но она выбрала другого. Смотрела, как меня рвут на части, и молчала. Ты станешь моей. Мы будем ходить в эту школу вечно... Школьница и школьник. Тебе только нужно умереть, чтобы остаться со мной.

— Я не стану твоей, — крикнула я.

Я рванула к лестнице мимо него, спустилась на первый этаж. До выхода оставались считанные метры. Я бежала что есть сил, но в конце коридора из темноты снова выступила его фигура. Я резко затормозила, кроссовок скользнул по разбитому стеклу, и мир внезапно качнулся.

Это был не просто удар. Я почувствовала, как после падения, что-то острое вошло в затылок. Перевернулась на бок — по полу лениво расползалась тёмная лужа. Такое ощущение, будто мне в череп вбили ржавый гвоздь.

Я поднесла дрожащую руку к затылку. Пальцы нащупали осколок бутылки — он глубоко вошёл в кость. Едва коснулась — по черепу прошла волна такой боли, что мир пошёл кругом. Неужели... я правда вот так умру?

Глупо. Но он был прав... В голове, сквозь пульсирующую боль, всплыл образ Лизы. Подруги, с которой мы сдружились. И тут же — мальчик из нашего класса. Тот самый, которого Лиза с девчонками ежедневно травили. А я... я просто стояла в стороне. Смотрела. Молчала.

Парни от него шарахались, девчонки издевались. Изгой. Уверена, он уйдёт из школы сразу после девятого класса. Загубит себе жизнь. Из-за них. Из-за меня. Потому что я ничего не сделала. Я была просто зрителем.

— Ну как? Каково это — чувствовать свои последние минуты жизни?

Он возник прямо передо мной, бесшумно опустился на корточки. В его чёрных провалах вместо глаз плескалась такая древняя, безысходная тоска, что у меня перехватило дыхание.

— Вспоминаешь? Ты — вылитая мать. Тебе плевать на других, главное — чтобы о тебе хорошо подумали. Овца в стаде. Идёшь, куда все идут. Своего мнения нет.

— Я не такая, — прохрипела я.

— Ты хочешь в это верить. Но ты даже хуже тех, кто бил. Я смотрел в глаза твоей матери, когда они меня ломали. А она просто отвернулась. Ты — её копия.

— Даже если так! Что я могу сделать?!

Слёзы текли по щекам. Я смотрела в его пустые глазницы — и вдруг поняла, что больше не боюсь.

— Многое, — ответил он. — Заступиться. Помочь тому, кто нуждается в поддержке.

— Тогда они набросятся на меня! Я стану следующей!

— Может, и набросятся. А может, кто-то за тебя заступится.

— Мне всё равно... мне просто нужно дожить. Выпуститься из школы. Чтобы у меня всё было хорошо.

Я не выдержала и закричала. В голове всё запульсировало, будто кто-то бил по черепу изнутри маленьким молотком.

— Значит, ты эгоистка, — тихо произнёс он. — Раз тебе плевать на других... тебе здесь больше не место.

Он коснулся осколка в моём затылке и рванул его на себя. Кровь хлынула горячей волной. Мир поплыл серыми кругами.

— Из-за таких, как ты, я отнял у себя жизнь. Потому что больше не мог терпеть.

Это были последние слова, которые я услышала. А потом... боль вдруг ушла. Совсем. Я поднялась, посмотрела на пол. Никакой крови. Никакого осколка. Я подошла к двери и толкнула её. Навстречу хлынул ровный, белый свет.

— Где ты была? — Лиза подскочила ко мне, живая, целая. Я смотрела на неё и не могла поверить. В её глазах не было ни капли тревоги.

— Я уже в полицию звонить собиралась! — Лиза всплеснула руками.

И тут до меня дошло. Телефон.

— Секунду... — я развернулась и шагнула обратно в школу.

Едва дверь закрылась за спиной, как из стены проступила его фигура. В руке он держал мой телефон. Я замерла, но он не двинулся с места — просто протянул его мне. Я осторожно подошла и забрала.

На этот раз он выглядел как обычный парень. Он молча кивнул мне и растворился в воздухе. Я развернулась и пошла к выходу.

— Как ты вообще туда вошла? — Удивилась подруга. — Забыла, что там призрак?

— В нем намного больше человечности, чем в нас, — ответила я и пошла домой.

Дома мама снова завела своё: не дружи с Лизой, она дурно на тебя влияет, и всё в таком духе. Я слушала и вдруг поняла: мама не хочет, чтобы я повторяла её ошибки.

На следующий день в школе Лиза, как обычно, собрала свою свиту. Мы пошли к заднему крыльцу. Там, прижавшись к стене, стоял Витька — худой очкарик. Лиза с размаху пнула его в живот.

— Так, — Лиза сжала пальцы на его горле. — Давай всё, что есть. Нам на игровой клуб не хватает.

Парень, привыкший к таким унижениям, отдал ей деньги.

Лиза со всей силы пнула его по голени. Он согнулся, зашипел от боли. Что-то во мне оборвалось.

— Ну и тряпка же ты... — сорвалось у меня с языка.

Он поднял на меня покрасневшие глаза. В его взгляде было столько боли и унижения.

— Даже постоять за себя не можешь, — тихо добавила я.

Я схватила швабру, что стояла в углу, и замахнулась. Одноклассник зажмурился. Но я не собиралась его бить. Я ударила ею Лизу по ноге.

— Ты что делаешь? — закричала она.

— Надоело смотреть, как ты издеваешься над ним, — ответила я и протянула руку однокласснику. — Пойдём.

Он, как и ожидалось, не взял меня за руку.

— Бейте её! — прокричала Лиза.

Девчонки накинулись разом. Кто-то вцепился в волосы, кто-то царапнул по щеке до крови. Больно, страшно, но я почему-то не кричала.

Я уже не надеялась на помощь. Но вдруг парень в очках оттолкнул их и встал между нами. Худой, дрожащий, но не отступал.

— Лучше издевайтесь надо мной, — сказал он. — Я всё стерплю. Но никогда не ударю девчонку. Меня так воспитал отец. Буду терпеть до последнего.

— Сам напросился, — прорычала Лиза.

— Что тут у вас? — раздался спокойный голос.

К нам подошёл Димка — высокий блондин, капитан школьной баскетбольной команды.

— Это они сделали? — спросил он.

Я ничего не ответила. Не потому что я как партизанка, а просто не хотела впутывать его. К тому же он мне нравился. Я была влюблена в него по уши.

— Ещё раз троньте её...

— А ты что нам сделаешь? — Лиза вызывающе скрестила руки на груди.

— Я не этот мямля, — ответил он. — Я влеплю тебе такую пощечину, что неделю с красным лицом ходить будешь.

— Давай, ударь меня! — крикнула Лиза и подошла ближе. — Если ударишь, ты не мужик. Только слабаки бьют девчонок.

— Заткнись, — сказал он и влепил ей пощечину. — Ты кто такая, чтобы судить меня? Если ты девчонка, значит, тебе всё можно? Иди отсюда, пока по второй щеке не получила.

Лиза схватилась за щеку, моргнула — слёзы потекли из глаз. Она развернулась и убежала, даже не оглянувшись. Её свита замерла. Потом одна из девчонок, самая тихая, робко шагнула ко мне.

— Прости... Мы просто боялись её. Делали всё, что она говорила.

— Если и дальше будете с ней общаться, сделаете хуже только себе, — сказала я.

Они кивнули и ушли.

Что было дальше — неважно. Лиза осталась одна. Пыталась командовать младшими, но те просто жаловались, и её выгнали из школы. Не знаю, где она теперь. Но я уверена — в новой школе, всё началось сначала.

6. Я твоя настоящая мама

Лето встречает их удушливой, вязкой жарой. Дом, доставшийся Владимиру от дяди, оказывается крепким скелетом, поглощенным землей. Он врос в почву, обвитый щупальцами дикого винограда; его ставни черны, как угли.

«Наследство», — хрипит Владимир, выгружая чемоданы из багажника. Его слова повисают в неподвижном воздухе. Света молчит. Она впитывает вид двухэтажного строения, и ее внутренности сжимаются в холодный ком.

Ваня же ликует. Целый лабиринт для исследований! Пока родители сражаются с пылью и раскладывают вещи, он носится по комнатам. Его босые ноги чувствуют скрип каждой половицы, будто кости дома стонут под его весом. Он изучает странные пятна на обоях — влажные, расплывчатые, похожие на лица.

Ночь приходит стремительно. Она поглощает сад и поле за забором одним густым, черным глотком. Усталые, они ложатся спать в непривычной тишине: родители — на скрипучем раскладном диване в гостиной, Ваня — один в маленькой спальне наверху.

Мальчик ворочается. Дом дышит вокруг него — долгие, скрипучие вздохи. Лунный свет пробивается сквозь тонкую занавеску, отбрасывая на стену дрожащие, когтистые тени. И тогда он слышит. Сначала — шепот. Потом яснее. Женский плач. Негромкий, но раздирающий. Безутешный. Он доносится из сада, просачивается сквозь стекло.

Ваня подходит к окну. Лунная дорожка освещает участок до старого, покосившегося забора. И там, вдоль ограды, движется что-то. Силуэт, лишенный четких черт. Просто бледное пятно, плывущее в мраке. Оно мерно покачивается. И издает тот самый звук.

Страх леденит его кожу. Но любопытство — сильнее страха. Он осторожно, вжимаясь в темноту, спускается по скрипучей лестнице. Каждая ступень воет под его ногой. Родители спят. Отец храпит — тяжело, прерывисто. Мать неподвижна, ее лицо уткнулось в спину мужа. Ваня крадется мимо них на цыпочках. Щелчок замка кажется ему пушечным выстрелом. Он выскальзывает на крыльцо.

Плач теперь отчетлив. Это рыдания, полные подлинной, животрепещущей боли. У старой, скрюченной яблони, в самом конце сада, стоит фигура. Длинные, спутанные пряди черных волос скрывают лицо. Белое платье, истертое в лохмотья, болтается на ней. Она сгорблена. Ее плечи трясутся.

— Вам… помочь? — спрашивает Ваня.

Плач обрывается. Фигура замирает. Затем медленно, с ужасающей, неестественной плавностью, поворачивается. Ее лицо бледное. Глаза… Глубокие, черные впадины. Они не отражают свет. Губы женщины растягиваются в широкой, теплой, неестественно живой улыбке.

— Сыночек, — звучит хриплый шепот.

Она делает шаг и оказывается рядом. Обнимает его. Ее прикосновение ледяное, пронизывающее до костей. Но в нем — пугающая, бездонная нежность.

— Я не ваш сын, — отвечает Ваня. — Мои мама и папа в доме.

Улыбка на бледном лице женщины не гаснет. Она лишь наполняется безмерной скорбью.

— Нет, мой мальчик. Я твоя мама. Это я тебя родила. Меня зовут Анна. Мы были друзьями с твоими… с теми, кто сейчас в доме. Я была одна. Сирота. Они помогали. А потом появился ты. Тогда они привезли меня сюда. И… оставили под этим деревом.

Она отпускает его и указывает тонкой, почти прозрачной рукой на старую корявую ель на краю участка.

— Они закопали меня здесь. И забрали тебя.

Слова падают в его сознание, как обжигающие свинцовые капли. Ваня замирает. Он не верит. Не может. Но эти черные глаза пьют его душу, и в их глубине — вселенская тоска и любовь, перед которыми меркнут все слова.

— Хочешь увидеть? — спрашивает она.

Он кивает. Его воля — пылинка на ветру ее взгляда.

— В сарае есть лопата, — говорит Анна.

Ваня, словно заколдованный, бредет к покосившемуся сараю. Берет лопату и идёт к ели. Втыкает остриё в мягкую, неестественно податливую землю у корней. Лопата входит беззвучно. Он копает.

Лопата воет, вгрызаясь во что-то твердое. Он бросает её, расчищает грунт руками.

Из черной, влажной земли белеет кость. Не просто фрагмент. Верхняя часть черепа. Пустые глазницы смотрят в безразличное ночное небо. Ваня вскрикивает. Падает на спину. Воздух выходит из его легких свистящим ударом.

В этот миг дверь дома с треском распахивается. На пороге застывают двое силуэтов. Света прижимает ладони ко рту. Владимир стоит неподвижно. Его взгляд — стальной, сфокусированный на мальчике.

— Ваня! Что ты делаешь?!

Голос отца раскалывает тишину, как топор. Он делает первый стремительный шаг с крыльца.

Мальчик вскакивает на ноги. Пятится к забору, спина упирается в шершавые доски.

— Вы не мои родители! — кричит мальчик. Затем протягивает дрожащую руку, указывает на Анну. — Она моя мама! Вы ее закопали!

Лицо Владимира искажается. Чистая, неконтролируемая ярость.

— Какую чушь ты несешь?! Здесь никого нет!

Он бросается вперед. Длинные, мощные шаги вбивают его в землю. Ваня мечется вдоль забора. Пути нет.

И тогда Анна возникает рядом. Не подходит. Просто является. Ее тонкие, бледные руки обвивают его. Она приподнимает его — легко, словно пушинку. И он перелетает через забор, мягко приземляясь на колючую траву по ту сторону.

— Беги, сынок, — ее шепот плывет сквозь щели в досках. — Не оглядывайся.

Он бежит. Ноги подкашиваются, сердце колотится о ребра. Впереди, в черной массе ночи, мерцает одинокий желтый квадрат окна. Он мчится к нему. Спотыкается. Падает. Снова вскакивает и кричит:

— Помогите!

За спиной — тяжелый, быстрый топот. Хриплое, свистящее дыхание.

Ваня вбегает в чужой двор. Падает на грязные доски крыльца. Его кулаки бьют в дверь. Дробный, безумный стук.

— Откройте!

На крыльце вспыхивает свет. Дверь отворяется. На пороге — пожилой мужчина в синем халате. Глаза щурятся от яркости.

В этот миг тяжелая рука сжимает плечо Вани. Другая ладонь, шершавая и сильная, резко зажимает ему рот.

— Простите за беспокойство, — голос Владимира спокойный. — Сын у меня лунатит ночью.

Старик смотрит. Его взгляд скользит по лицу мальчика. По грязи на одежде. В его мутных глазах что-то вспыхивает и гаснет. Не страх. Не сострадание. Быстрое, холодное взвешивание.

— Лунатик… — сиплый голос растягивает слово. — Бывает. У моего покойного шурина было такое. Стелите рядом с кроватью мокрую тряпку, чтобы не уходил.

Он делает шаг назад. Дверь захлопывается с глухим финальным стуком. Свет гаснет, оставляя их в кромешной, абсолютной черноте.

Железная хватка не ослабевает. Ваня бьется. Царапает руку отца до крови. Кусает ладонь. Но Владимир, молча, стиснув челюсти, несет его обратно. Дом их светится впереди как желтый глаз. На пороге стоит Света. Скрещенные на груди руки. Лицо — гладкая, бесстрастная маска.

Владимир переступает порог и швыряет мальчика на голые, холодные половицы прихожей. Боль расходится по ребру горячей волной. Прежде чем Ваня успевает вдохнуть, над ним нависает фигура отца. Ладонь, тяжелая как чугунная плита, обрушивается на его щеку. Мир взрывается болью и белым светом. В ушах — высокий, пронзительный звон.

— Еще раз сбежишь, и я положу тебя рядом с матерью. Понял?

Ваня, прижимая окровавленную, распухшую губу, смотрит в лицо мужчины. Он ищет хоть что-то знакомое, человеческое. Находит только холодную, решительную пустоту. Его взгляд переходит на Свету. Она смотрит на него не моргая. В ее глазах нет ни гнева, ни страха. Только глухое, бездонное раздражение.

— Закрой его наверху, — говорит она, отворачиваясь к тени гостиной. — Не могу даже смотреть на него... И ка же сильно он на неё похож. Выродился же!

Пальцы снова впиваются в плечо Вани. Владимир тащит его вверх по скрипучей лестнице и закидывает в спальню. Дверь захлопывается. Щелчок ключа звучит оглушительно громко.

Он садится на кровать, обхватывает колени. Тело содрогается от беззвучных рыданий. Это не просто страх. Это обвал вселенной. Всплывают обрывки: вечные переезды под покровом ночи. Никаких друзей. Уроки на экране монитора от безликих голосов. Их прикосновения — только для контроля. Их слова — только приказы. Ни одного теплого воспоминания...

За окном раздается шепот.

— Сыночек…

Ваня вздрагивает. Он подбегает к окну. Она там. Белое платье сливается с лунным светом, черные волосы струятся в неподвижном воздухе, будто под водой. Ее глаза — две черные бездны — смотрят с тоской, такой глубокой и древней, что его сердце сжимается в ледяной ком.

— Он тебя ударил, — шепчет она. — Я видела в окно. Ты должен сбежать от них.

— Дверь заперта, — всхлипывает Ваня, прижимая окровавленную губу к холодному стеклу.

— Окно, — звучит простой, неопровержимый ответ.

Окно старое. Деревянная рама прогнила, источает запах сырости и тления. Ваня изо всех сил тянет ручку — с сухим, болезненным треском створка отрывается. Внизу — черная яма двора, твердая, немилосердная земля. Он перелезает через подоконник. Закрывает глаза. Прыгает.

Падения нет.

Его подхватывает вихрь, беззвучный и неестественный. Он опускает его на ноги у самого забора, мягко, как перышко.

— Быстрее, — ее тело мерцает, теряя очертания. Она указывает на забор. Он снова чувствует тот же порыв, поднимающий его, проносящий через гнилые доски.

Она остается там, становится почти прозрачной.

— Я не могу пойти с тобой. А теперь — беги.

Ваня бежит. Снова к дому соседа. Перепрыгивает через низкий штакетник. Падает. Вскакивает. Его кулаки и ноги обрушиваются на дверь, создавая дикий, панический стук.

— Впустите меня! — его крик рвет тишину.

Свет зажигается. Желтый, резкий. Дверь не открывается сразу. В маленьком окошке появляется лицо старика. Его глаза, узкие щелочки, смотрят на него. После дверь открывается.

— Опять ты? — бурчит старик.

— Они не мои родители! — слова вырываются из Вани лавиной. Он хватает старика за халат. — Они закопали мою маму! Позвоните в полицию! Пожалуйста!

Старик смотрит на него долгим, тяжелым взглядом. Он сканирует животный ужас в глазах мальчика. Свежий синяк. Багровую кровь на губе.

— Ладно, — тяжело вздыхает он, и это звучит как приговор. — Заходи.

Он запирает дверь на цепочку. Подходит к старому, громоздкому телефону. Набирает номер. Говорит кратко, рублеными фразами: «Ребенок. Побои». Металлический голос на другом конце: «Ждите. Скоро приедут сотрудники полиции».

И в этот миг в дверь раздается стук. Тяжелый. Размеренный. Как удар молота.

— Это сосед! Отдай моего сына! У него приступ, он болен!

Старик подходит к двери. Не снимает цепочку.

— Полиция уже в пути. Разберутся. Иди домой.

За дверью наступает тишина. Потом — оглушительный удар. Дребезжание разбитого стекла. Владимир врывается внутрь как ураган. Осколки, как ледяные кристаллы, рассыпаются по полу.

— Старый дурак!

В его руке блестит длинное лезвие кухонного ножа.

Старик не медлит. Его рука хватает тяжелую каменную пепельницу. Швыряет. Начинается короткая, жестокая борьба — тихая, прерываемая только хриплым дыханием и глухими ударами. Ваня, окаменев, видит, как старик падает. Его затылок с глухим стуком встречается с углом дубового стола. Темная, густая жидкость медленно растекается по половицам.

— Ваня! — хрипит Владимир. Он тяжело дышит. Его лицо исчерчено царапинами. В глазах горит чистая, первобытная ярость. — Иди сюда. Сейчас же.

Мальчик отталкивается от косяка. Он вбегает в ванную, захлопывает дверь. Пальцы скользят, поворачивая крошечный замочек.

— Открой дверь!

Удар кулаком. Древесина крякает. Еще удар. Раздается треск расщепляющегося дерева. Дверь срывается с петли. Владимир входит внутрь. Его рука, как стальная ловушка, сжимает запястье Вани..

Владимир почти тащит его к своему дому. И в этот момент на дорогу выезжает полицейская машина. Она резко останавливается, поднимая облако пыли. Двое в форме выходят.

— Что происходит? — спрашивает мужчина с морщинистым лицом.

Владимир преображается мгновенно. На его лице появляется маска озабоченной, уставшей добропорядочности.

— О, ребята… Простите за переполох. Сын у меня болен. Напугал соседа...

— Нет! — вопль Вани полон отчаяния. — Он врёт! Спасите меня!

Полицейские переглядываются. Сомнение мелькает в их глазах. Младший, с еще не загрубевшим лицом, делает осторожный шаг вперед.

— Иди ко мне. Сейчас во всём разберемся.

— Не смей! — рычит Владимир, но уже поздно. Рука полицейского ложится Вани на плечо. И они идут к машине.

И тогда Владимир взрывается.

Его движение — молниеносная вспышка ярости. Нож появляется в его руке, как будто материализовавшись из тьмы. Резкий удар. Сотрудник падает на землю и не шевелится.

Все происходит за мгновение. Второй инстинктивно отскакивает, выхватывая пистолет.

— Стоять!

Но Владимир уже бежит на него. Его глаза — две безумные черные точки. Раздается хлопок. Резкий. Окончательный. Владимир вздрагивает, делает еще один, неестественный шаг и падает лицом вниз.

Из дома выбегает Света. В ее руке — еще один нож, короткий и широкий. Она даже не смотрит на тело мужа. С низким, звериным рычанием, полным пустоты, она бросается на полицейского.

— Стой! — повторяет он. Его голос дрожит от адреналина.

Она не останавливается. Второй выстрел разрывает ночь. Света спотыкается и падает.

Наступает тишина. Она звенит в ушах, давит на виски. Полицейский, тяжело дыша, опускает оружие. Он подходит к Ване. Мальчик стоит, не в силах пошевелиться, превратившись в статую.

— Пойдем, — голос полицейского срывается. Он осторожно берет мальчика за руку, ведет к машине, усаживает на заднее сиденье. — Сиди здесь. Не выходи.

Он хватает рацию. Его руки трясутся.

В синем, мерцающем свете мигалок лежат три силуэта на пыльной дороге. А там, в глубине сада, у подножия корявой ели, слабо мерцает белое пятно. Оно видно только Ване. Призрачная фигура смотрит на него не моргая. Потом ее губы растягиваются в улыбку — бесконечно печальную и бесконечно нежную. Она медленно поднимает бледную руку. Машет ему. И затем начинает растворяться, поднимаясь вверх, к холодным, безразличным звездам, пока не исчезает в них без следа.

7. Покойный мальчик в доме

Вечер пятницы лёг на посёлок влажной духотой. Дом Бориса и Светы прятался за полосой сирени, двухэтажный, из потемневших брёвен. Три года назад они купили его, чтобы отдыхать от города.

Борис поставил на крыльцо две набитые сумки, выпрямился, потёр поясницу. Света вылезла из машины и потянулась — спина затекла за три часа дороги.

— Ну вот, — Света захлопнула дверцу и вдохнула полной грудью. — Два дня выходных.

— Ага. — Борис посмотрел на тёмные окна второго этажа. — Отдохнём от работы.

Едва они переступили порог и Света потянула на себя створку окна, как в кармане у Бориса зазвенел телефон.

Борис глянул на экран. Брови сошлись. Он шагнул к двери, чуть отвернулся — спиной к Свете.

— Да, — коротко ответил он.

Из трубки бубнил голос — не разобрать слов. Света стояла с полотенцем в руках, не двигаясь.

— Нет, я не в городе… — он замолчал, слушая. — А это обязательно сейчас?.. Да, понял. Скоро буду.

Он сбросил вызов. Сунул телефон в карман. Помедлил, не поднимая глаз, потом повернулся к Свете.

— Свет, прости. Авария на сервере. Всё встало. Нужно ехать.

Света медленно выдохнула. Посмотрела на сумки, которые они только внесли. На распахнутое окно, в которое уже тянуло вечерней прохладой.

— Борь, ну как же так? Мы только приехали. Может, они сами?.. — Она не договорила. В вопросе ещё жила надежда, что он скажет: ладно, останусь.

— Не могут. — Он покачал головой. — Это серьезно. Я постараюсь быстро, но, скорее всего, до утра. Или к середине субботы.

Он подошел к ней, обнял и поцеловал.

— Прости. Работа есть работа. Оставайся, отдохни. Завтра наверстаем, обещаю. — Он задержал её взгляд. — И если что — сразу звони. Договорились?

Света вздохнула. Спорить было бесполезно.

— Ладно, поезжай. Только не гони.

— Все будет хорошо. — Он улыбнулся и вышел.

За окном заурчал мотор, и свет фар скользнул по стенам гостиной, а затем растворился в наступающей темноте.

Тишина сомкнулась вокруг нее. Она постояла немного посреди комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию. В доме было слишком тихо. Она решила заняться уборкой, чтобы отвлечься от гнетущего чувства одиночества. Перемыла посуду, протерла пыль, разложила вещи. Время тянулось медленно. К десяти вечера она почувствовала усталость.

За окном легла темнота. Света включила телевизор, убавила звук до шёпота, забралась на диван под плед. Экран мерцал, тени ползли по стенам. Какая-то мелодрама. Чьи-то голоса. Глаза слиплись. Пульт выскользнул из пальцев.

Она проснулась, словно кто-то толкнул в плечо. На втором этаже, что-то стукнуло. Света замерла и услышала быстрые, дробные шаги, как если бы маленький ребенок бегал из комнаты в комнату.

Она медленно села, спустила ноги с дивана. Страх холодной змейкой пополз по позвоночнику. Она хотела крикнуть: «Кто здесь?», но голос не слушался. В горле пересохло.

Нашла выключатель. Щелчок. Свет ударил в глаза, выбелил стены, выгнал тени. Наверху — тишина.

— Показалось, — попыталась она убедить себя.

Она заставила себя встать, чтобы проверить и убедиться, что в доме никого нет. Колени подогнулись, но удержали. Шаг. Ещё один. Ступени лестницы уходили вверх, в черноту. Ни перил не разглядеть, ни стен. Только темнота.

Нажала выключатель. Свет вспыхнул, залил ступени, обнажил перила. Света поставила ногу на первую ступеньку. Дерево скрипнуло.

Она начала подниматься. Каждый шаг давался с трудом. Ей казалось, что наверху, за перилами, кто-то стоит и ждет её.

Поднялась до середины, как вдруг услышала детский смех.

Чистый, звонкий, переливчатый. Он доносился из-за двери первой комнаты, той, что была ближе к лестнице. Это была спальня для гостей. Смех был абсолютно реальным, он эхом прокатился по пустому коридору.

Света застыла. Пальцы на перилах побелели. Каждая мышца кричала: беги из дома. Но куда бежать? К кому?

Она дошла до двери. Смех стих. За дверью была абсолютная тишина. Света протянула дрожащую руку. Пальцы коснулись холодной металлической ручки. Она сделала глубокий вдох, зажмурилась на секунду и резко распахнула дверь.

Комната была пуста. Обычная гостевая спальня: аккуратно заправленная кровать, шкаф, письменный стол. Никого. Света выдохнула, но напряжение не отпускало. Ей казалось, что за ней наблюдают.

Она вошла внутрь. Взгляд упал на кровать. Пространство под ней, тёмное и узкое, притягивало её.

— Там никого нет, — сказала она себе. — Но я должна проверить.

Она сделала несколько шагов к кровати. Опустилась на колени. Наклонилась, заглянула в черный провал под кроватью. Никого. Только пыль.

Она уже собиралась встать, и тут увидела ноги. Голые, бледные, в царапинах и ссадинах. Кто-то стоял по ту сторону кровати.

Она резко, одним рывком, подняла голову. Перед ней никого не было.

Но ноги… она их видела! Они были реальны!

Она вскочила, попятилась от кровати. Дверь позади нее с оглушительным грохотом захлопнулась. Света вздрогнула и резко обернулась.

И снова этот смех. На этот раз он раздался прямо из-за закрытой двери, совсем рядом. Затем послышались шаги, спускающиеся по лестнице.

Света стояла, вжавшись спиной в стену, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, это правда. В доме кто-то есть. Или… что-то.

Она вспомнила про телефон. Машинально сунула руку в карман джинсов. Пусто. Она оставила его внизу, на диване, где заснула.

Нужно было добраться до телефона, а потом бежать из дома.

Она подошла к двери. Осторожно повернула ручку и приоткрыла дверь.

Коридор был пуст. Света вышла, оглядываясь по сторонам. Она кралась к лестнице, как воровка, прислушиваясь к каждому звуку. Спустилась по ступенькам, быстро подошла к дивану и схватила телефон.

Трясущимися пальцами она нашла номер мужа в списке контактов и нажала «Вызов». Приложила трубку к уху. Длинные гудки. Один, два, три.

И вдруг краем глаза она заметила движение на кухне. Черный силуэт мелькнул у входа, скрылся за столом.

Света медленно, как в кошмарном сне, повернула голову в сторону кухни. Из-за угла стола, выглядывал ребёнок.

Бледное лицо, грязные, спутанные черные волосы. И глаза — абсолютно черные, без белков, без зрачков. Две бездонные ямы. Он смотрел прямо на Свету и медленно, жутко улыбался. Тонкие губы растянулись, обнажая мелкие зубы.

В трубке наконец послышался голос Бориса:

— Света? Ты чего не спишь? Что-то случилось?

Ребенок, не переставая улыбаться, скрылся обратно за столом, растворившись в тени. Это движение вывело Свету из оцепенения.

— Боря! — закричала она в трубку. — Приезжай! Скорее!

— Свет, что случилось? Успокойся, — его голос стал встревоженным.

— Боря, в доме кто-то есть! Какой-то ребенок!

Она, пятясь к входной двери, попыталась ее открыть, дергая ручку. Дверь, которую она сама закрывала на щеколду, не поддавалась, словно ее держали снаружи.

— Я не могу выйти! — её голос сорвался на визг.

— Света! Что за бред? Какой ребенок? О чем ты говоришь? — в голосе Бориса смешались тревога и раздражение.

— Приезжай! Пожалуйста, приезжай скорее! — рыдала она в трубку. — Мне страшно! Тут какой-то мальчик!

— Ладно, ладно! Я уже выезжаю! — крикнул он. — Но ты сейчас же иди и запрись в комнате! Слышишь меня? Иди наверх и запрись! Не выходи никуда, пока я не приеду!

— Хорошо! — всхлипывала Света, пятясь от двери.

В этот момент она почувствовала холодное прикосновение. Оно было на её левой руке. Она замерла, перестав дышать. Медленно повернула голову.

Рядом с ней стоял тот самый мальчик. Его маленькая, ледяная, как у трупа, ладошка крепко сжимала её запястье.

— Поиграй со мной, — раздался его голос.

Света закричала. Дико, истошно, выплескивая весь накопившийся ужас. Телефон выскользнул из ее ослабевших пальцев, упал на пол и с треском разбился, экран погас. Она рванулась в сторону, вырывая руку из ледяной хватки, и побежала.

Не видя ничего вокруг, охваченная животным ужасом, она стремительно взбежала по лестнице, ворвалась в гостевую спальню и, захлопнув дверь, заперла её на щеколду.

Она прижалась спиной к двери, тяжело дыша. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Снаружи, в коридоре, раздались шаги. Медленные, тяжелые, непохожие на детский бег. Они приблизились к двери.

Наступила тишина. Света зажала рот рукой, чтобы не закричать. Прошла секунда, другая. Внезапно дверь содрогнулась от мощного удара. Света взвизгнула, отскочив от двери.

Затем раздался тот же голос, но теперь он был искажен, полон злобы и нетерпения:

— Поиграй со мной!

Света зажала уши ладонями и зажмурилась. Она пыталась отгородиться от этого кошмара, убедить себя, что всё это сон. Она слышала, как голос продолжал что-то повторять, но слов уже не могла разобрать. Стук в дверь продолжался, становясь все громче и настойчивее.

А потом всё стихло.

Света не решалась открыть глаза. В наступившей тишине она слышала только бешеный стук собственного сердца.

И вдруг она почувствовала холод. Он подкрался снизу, от пола, и начал расползаться по спальне. Холод был могильным, пробирающим до костей. Света задрожала. Она медленно, превозмогая страх, опустила руки и открыла глаза.

Он стоял прямо перед ней. На расстоянии вытянутой руки. Его лицо было на уровне ее груди, и он смотрел на неё снизу вверх. Улыбка не исчезла. Черные глаза, казалось, втягивали в себя свет.

Света открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Стены закружились у неё перед глазами. Последнее, что она увидела, — это протянутая к ней детская рука.

Очнулась она от громкого стука. Кто-то колотил в дверь. Света вздрогнула и села на полу. Солнце заливало спальню.

— Света! Открой! Это я, Боря! — раздался взволнованный голос мужа из-за двери.

Она с трудом поднялась, пошатываясь, подошла к двери и отперла её. Увидев бледное лицо жены, Борис крепко обнял её. Света разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.

— Тихо, всё хорошо. Я здесь. Что случилось? — он гладил её по спине.

— Там был… мальчик. Ребёнок. Он бегал по дому. Он трогал меня. Он хотел, чтобы я играла с ним! — сбивчиво рассказывала она, всхлипывая.

— Какой мальчик, Свет? — Борис отстранился, заглядывая ей в глаза. — В доме никого нет. Я всё проверил. Все окна и двери закрыты изнутри.

— Я знаю, что я его видела! — настаивала она. — Он был здесь!

Борис недоверчиво покачал головой.

— Тебе приснился кошмар.

Света не стала спорить. Она и сама уже начинала сомневаться в реальности произошедшего. Всё казалось сном. Но холод от прикосновения она помнила до сих пор.

Они спустились вниз.

Света сидела за столом, обхватив кружку с горячим чаем, и смотрела в окно. Солнце поднялось над горизонтом, заливая сад ярким светом. Обычный дачный участок. Старая яблоня росла прямо напротив кухонного окна. Её кривые ветви отбрасывали длинные тени на землю.

И вдруг Света замерла. Она вгляделась. Земля под яблоней была перекопана. Свежая, тёмная земля выделялась на фоне остального газона. Это было так неестественно, так чужеродно.

— Боря, — тихо позвала она.

— Что? — Он повернулся.

— Посмотри. Земля под яблоней…

Борис подошёл к окну, прищурился.

— Странно.

Они переглянулись. В глазах Бориса впервые мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Пойдем, посмотрим, — решил он.

Они вышли в сад. Земля под яблоней действительно была взрыхлена. Борис сходил за лопатой.

— Что ты делаешь? — спросила Света, хотя уже знала ответ.

— Проверю.

Он воткнул лопату в землю. Раз, другой, третий. Он копал молча, сосредоточенно. Света стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела. Яма становилась глубже.

Внезапно лопата наткнулась на что-то. Не на корень. На что-то более мягкое. Борис отбросил лопату и начал разгребать землю руками. Света увидела, как его лицо побелело.

— Боря? — прошептала она.

Он не ответил. Он продолжал копать, пока его руки не наткнулись на что-то, что заставило его отпрянуть. Он выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на Свету. В его глазах был ужас.

— Света… — его голос дрожал. — Вызывай полицию.

Прошла неделя. Света и Борис вернулись в свою городскую квартиру, пытаясь жить дальше, но пережитый ужас не отпускал их. Света плохо спала, вздрагивала от каждого шороха. Борис был мрачен и молчалив. Они почти не разговаривали.

И вот однажды вечером, сидя перед телевизором, они увидели сюжет в местных новостях. На экране мелькали кадры дачного поселка, их дома. Диктор рассказывал о раскрытии жуткого преступления.

«…тело мальчика, пропавшего три недели назад, было обнаружено на дачном. Благодаря анонимному звонку полиции удалось установить личность погибшего и выйти на след его убийц…»

На экране показали фотографию мальчика. Света вцепилась в подлокотник дивана. Это был он. Но на фотографии он не улыбался. Он смотрел испуганно и затравленно.

«…по подозрению в совершении преступления задержаны родители ребёнка. По предварительным данным, отец систематически избивал сына, а мать, находившаяся в полной зависимости от мужа, не препятствовала насилию. В результате очередной семейной ссоры отец нанес мальчику серьёзные травмы. Испугавшись ответственности, родители решили избавиться от... Дачный участок, на котором было найдено тело, был выбран ими не случайно. Он расположен на окраине посёлка, вдали от других домов. Ночью они проникли на участок и закопали тело под старой яблоней…»

Света не могла больше слушать. Она выключила телевизор. В комнате повисла тяжелая тишина. Она вспомнила лицо мальчика, его улыбку, его слова. «Поиграй со мной». Он не был монстром. Он был жертвой. Он был одинок, напуган и искал помощи. Он не хотел пугать её. Он просто хотел, чтобы его нашли. Чтобы его историю услышали. Чтобы правда вышла наружу.

Прошел ещё месяц. Осень окончательно вступила в свои права. Света и Борис решились снова поехать на дачу. Им нужно было вернуться, чтобы переступить через свой страх, чтобы вернуть себе свой дом.

Борис, как и в прошлый раз, был вынужден уехать по делам вечером, оставив Свету одну. Она не стала спорить.

— Со мной всё будет хорошо, — сказала она ему, целуя на прощание. — Правда.

Оставшись одна, она не стала включать телевизор. Она поднялась на второй этаж, в гостевую спальню. Комната была такой же, как и в ту ночь.

Она легла на кровать, не раздеваясь. Сон пришёл быстро и был спокоен. Она проспала всю ночь, не просыпаясь.

Утром её разбудил солнечный свет. Света встала, потянулась. В доме было тихо. Но это была другая тишина. Не гнетущая, а умиротворяющая. Тишина покоя.

Она спустилась вниз, налила себе чаю и вышла на крыльцо. Утро было свежим и ясным. Она стояла, вдыхая аромат травы и леса. На ее губах впервые за долгое время появилась спокойная улыбка. Она знала, что он ушел. Мальчик больше не был здесь. Его нашли. Правда восторжествовала. Его душа обрела покой.

8. Убирайся из моей квартиры!

Оксана всегда мечтала о создании семьи. Своей у неё никогда не было: детский дом, учеба, работа. Жизнь шла по однообразной колее.

Когда появился Егор — весёлый, заботливый и с ямочками на щеках, — она ухватилась за него. Расписались они быстро. Без платья и ресторана, просто штампы в паспортах и «Наполеон» на кухне. Первую неделю Оксана была на седьмом небе от счастья. Вторую — немного спустилась на землю, но улыбка не сходила с её лица.

Егор начал пить. Сначала приходил домой с перегаром и молчал. Потом из-за остывшей гречки сорвался на крик. Оксана терпела, списывая это на нервы. Но через месяц она попыталась забрать у него водку и получила кулаком по лицу.

В ту же ночь она ушла. Тихо собрала вещи, пока Егор спал, и выскользнула за дверь. Решение было жестоким, но неизбежным: если ударил однажды, ударит и снова.

Квартиру нашла за день. Риелтор торопился, когда вручал ключи.

— Первый месяц со скидкой, — сказал он, не глядя в глаза. — Хозяйке срочно нужны деньги.

Панельная пятиэтажка на краю города, четвертый этаж. Подъезд с облупившейся краской. Но в самой квартире было уютно.

В первый же вечер на лестничной клетке её перехватила соседка. Старушка с бигуди на голове выскочила из двери напротив и схватила Оксану за рукав.

— Ты в сорок вторую заехала?

— Да. А что?

— Беги, — старуха торопливо перекрестилась. — Там Клавдия Петровна померла. Месяц назад. Злая была. Всех сожрала бы. Говорят, она там до сих пор... ходит. Съезжай, девка, пока целая.

Оксана лишь мотнула головой и юркнула в квартиру. В кармане завибрировал телефон. Егор. Экран пульсировал сообщениями:

«Прости», «Вернись», «Я без тебя умру».

Она нажала «Заблокировать» и выдохнула. Пусть тут будет хоть сам дьявол. Лишь бы не он.

Ночью её разбудил звук. Кто-то медленно шаркал по линолеуму: от кухни к спальне и обратно. Скрип половиц тянулся долго, монотонно. Оксана перестала дышать, вцепившись в край простыни побелевшими пальцами. Кровь ударила в виски, заглушая собственные мысли. Шорох остановился прямо у её двери. Повисла густая, давящая тишина.

А потом из темноты донесся голос. Низкий, с хрипотцой:

— Убирайся из моего дома.

Это было не во сне. Звук шёл прямо из-за тонкой фанерной двери.

Оксана не могла пошевелиться. Воздух в комнате стал холодным. Но вместо того чтобы забиться в угол, она, сама не понимая зачем, рванулась к стене и ударила ладонью по выключателю.

Щелчок. Свет залил спальню, но легче не стало. Дверь в коридор была приоткрыта, и в щель сочилась абсолютная, густая чернота кухни.

Оксана шагнула к порогу. Желтый конус света от люстры падал на линолеум. Посреди кухни, там, где свет переходил во мрак, стояла старуха. Сгорбленная, в нелепом цветастом халате, с космами седых волос до пояса. Она покачивалось из стороны в сторону.

Оксана зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Старуха медленно подняла голову и начала приближаться. Девушка тут же захлопнула дверь на защёлку, и попятилась к кровати. Дверная ручка дрогнула. Медленно, со скрежетом металла.

— Господи, — прошептала Оксана.

Ручка замерла. А потом в дверь ударили. Громко, костяшками, с сухой, требовательной злостью.

Дверь ходила ходуном в косяке. Оксана зажмурилась, вцепившись в севший телефон обеими руками, будто он мог её защитить.

— Уходи! — взвизгнула старуха. — Это моя квартира! Поняла? Моя!

Стук стих. Снова тишина — только часы на кухне цокали, отсчитывая секунды. Прошла минута. Вторая. Оксана, дрожа, медленно подошла к двери и прижалась к ней ухом. Ничего. Ни шороха, ни дыхания.

Может, это был просто сон, а она сама себя накрутила из-за слов соседки? Она сглотнула, набралась духу и дёрнула ручку на себя.

Лучше бы она не открывала. Старуха стояла в проёме. Кожа серая, как зола, обтягивала скулы так туго, что казалось — вот-вот лопнет. Глаз не было вообще — только глубокие, затянутые плёнкой впадины, в которых что-то шевелилось.

Рот растянулся до ушей в неестественной, слишком широкой улыбке, обнажая почерневшие дёсны и три жёлтых клыка.

Оксана вскрикнула. Не успели слова разлететься по комнате, как старуха схватила её костлявыми руками и толкнула.

Оксана отлетела назад. Затылок с глухим звоном ударился о спинку кровати. Она сползла на пол. На мгновение мир вокруг стал ослепительно белым. В ушах стоял звон.

Над ней нависла старуха, заслонив лампу. Седые пряди свисали до самого её лица. И тогда Оксана увидела ногти — длинные, жёлтые, с чёрной каймой грязи. Старуха медленно разжимала пальцы, и в сгибах её запястий пульсировали толстые, чернильные вены.

И тут в дверь квартиры ударили. Тяжёло, настырно, кулаком.

— Оксанка! Открывай! Я знаю, ты там! Мне подруга твоя сказала. — Голос Егора. Пьяный, срывающийся на визг. — Нашёл я тебя! Думала, сбежишь? Открывай, разговаривать будем!

Старуха замерла. Её склонённое лицо дёрнулось в сторону коридора, словно на невидимом поводке. А потом рот растянулся в гримасе, от которой у Оксаны перехватило дыхание.

Покойница выпрямилась. Оксана для неё больше не существовала. Старуха развернулась и направилась к входной двери. Двигалась она рывками, как сломанная марионетка, но в этой дёрганной походке было что-то предвкушающее, голодное.

Старуха подошла к двери и щёлкнула замком. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Егор. Пьяный, небритый, рубашка на выпуск. Он щурился, пытаясь разглядеть что-то в темноте прихожей.

— Ну наконец-то, — выдохнул он, и от него волной понесло перегаром.

— Ты... — Он осёкся. Смотрел прямо на старуху, и вдруг передёрнул плечами. — Ты кто? — спросил он, икнув.

— Оксана твоя там, — прошелестела покойница. — Проходи.

Егор пошатнулся и шагнул в коридор, щурясь на свет из комнаты, где на полу пыталась приподняться Оксана. Он подошёл, встал в проёме комнаты.

Старуха прошла к нему за спину. Лицо её исказилось, челюсть отвисла. А потом она резко вцепилась ему в голову сзади. Длинные, как спицы, пальцы легли на виски, а остальные — впились в глаза..

Оксана закричала. Егор завыл, словно дикий зверь. Он швырнул бутылку в сторону, и вцепился в свои виски, пытаясь отодрать от лица пальцы. Но пальцев старухи там уже не было. Были только его собственные руки, испачканные густой, чёрной жижей, которая текла из глазниц и капала на рубашку. Лицо мёртвой хозяйки застыло в улыбке. Она смотрела на свою работу.

Оксана вскочила. Егор, ничего не видя, ревел и крушил всё вокруг. Споткнулся о ковёр, махнул руками и всей массой налетел на старуху, прижав её к стене.

Оксана не стала медлить. Ноги подкашивались, в висках стучало от страха, но паника гнала её вперёд быстрее, чем тело слушалось.

Выбежав на лестничную клетку, она громко заколотила в дверь соседки.

— Откройте! Помогите!

Дверь открылась почти сразу. Та самая соседка — теперь без бигуди, с перекошенным от страха лицом, — выглянула в щель.

— Я же говорила! — зашептала она, пятясь. — Я же говорила тебе, девка!

— Звоните в полицию! — закричала Оксана. — Скорую вызывайте!

Из сорок второй снова донёсся грохот, и крик Егора оборвался на всхлипе. Соседка побелела ещё больше и схватилась за телефон.

В этот момент из распахнутой двери вышел Егор. Оксана прижалась к стене. Он шатался, руки выставлены перед собой, как у слепца. Голова запрокинута, и там, где должны быть глаза, текли две тёмные полосы.

— Оксанка... — простонал он, и голос его дрогнул. — Я ничего не вижу. Где ты? Больно...

Соседка ахнула, но бросилась к нему.

— Парень, стой! Не шевелись! Садись, садись, родной...

Она усадила его на пол, подальше от лестницы, и снова потянулась к телефону.

Оксана замерла, глядя на тёмный проём квартиры. Старуха пристально смотрела на неё. Вдруг из правой, затянутой серой плёнкой глазницы медленно опустилось что-то вроде века. Старуха подмигнула.

Полиция приехала быстро. Скорая увезла Егора. А для Оксаны начался другой кошмар — хуже любого призрака. Дознаватели в бахилах топтались по линолеуму. Соседка, кутаясь в халат, повторяла одно и то же:

— Я слышала крики. Парень выбежал. Больше там никого не было.

— Как никого? — шептала Оксана. — Там была старуха... Клавдия Петровна...

— Пожилая женщина, — опер устало поднял бровь, — нанесла здоровому мужчине такие травмы. Оксана, давайте без сказок. Из квартиры вышли только вы двое…

Дело закрыли за неделю. Семейный конфликт. Егор пришёл пьяный выяснять отношения. Оксана оборонялась — синяки свежие, соседка подтвердила, что муж был дебошир. Всё сходилось.

Оксане дали условный срок. Статья не тяжкая, да и провокация со стороны потерпевшего была очевидной. Государственный адвокат отбарабанил своё — сухо, по делу.

Но на этом для Оксаны всё не закончилось. Та старуха начала приходить к ней во сне. Ничего не говорила, просто стояла и смотрела на неё. Кошмар, который ещё долго будет терзать Оксану. Но лучше так, чем оказаться на месте Егора.

9. Первая и последняя встреча

Даже спустя время я просыпаюсь в холодном поту, с криком, застревающим в горле. Слёзы сами текут, когда память возвращает меня туда. Я не знаю, как жить дальше. Может быть, если я выскажусь, на душе станет чуть легче.

Я живу одна в деревне, в большом доме, который достался мне после смерти мамы. Отца я не знала. В один из затяжных осенних вечеров, чтобы заглушить тишину, я зарегистрировалась на сайте знакомств и написала Мише. Не думала, что это зайдёт так далеко. Мне просто было невыносимо одиноко.

Мы переписывались каждый день на протяжении месяца. Он присылал голосовые, шутил, а по утрам я неизменно получала одно и то же: «С добрым утром, любимая». Я голодала по этой простой мужской заботе, которой была лишена. И, конечно, быстро влюбилась.

Миша звал к себе, но я отказывалась. Я крепко сидела в своей деревне. В городе я была в последний раз пять лет назад, когда училась на повара-кондитера. Тогда мама тяжело заболела, и мне пришлось вернуться. Чтобы выжить, я начала вести кулинарный блог — пекла торты...

В один из дней Миша позвонил. Голос у него был серьёзный. Сказал, что устал от моих фотографий на экране, что ему мало пикселей и он хочет увидеть меня настоящую.

— Я приеду завтра, — сказал он. — Лера, я очень сильно хочу тебя обнять.

Я, конечно же, согласилась. Мне и самой хотелось его увидеть, но строго у себя дома. Я всё-таки девушка, живу одна, и инстинкт самосохранения шептал своё. Вдруг он окажется совсем не тем, кем казался? А тут до соседей рукой подать. В чужом городе, в случае чего, я бы осталась совсем одна.

На следующий день я с утра рванула в местный магазинчик. Схватила продукты, а на кассе, поколебавшись, взяла ещё и бутылку полусладкого. Я убеждала себя, что это просто для стола, но в глубине души понимала: парень и девушка, одни в доме...

Стол ломился от еды. Конечно, не ресторанные изыски, но сытно. Пирог с мясом, гора пельменей, жирные котлеты, салаты. Стоило ли удивляться, что всё мясное? Миша часто повторял: «Настоящий мужик без мяса не может, это у нас в крови». Я тогда кивала в экран, полностью с ним соглашаясь.

Вечер тянулся мучительно медленно. Я не отходила от телефона, пялясь на своё последнее сообщение: «Я жду тебя». Галочки оставались серыми. Я уже начала накручивать себя, как экран вдруг ожил: «Я выезжаю. Буду через час».

Я включила музыку, танцевала на кухне и улыбалась собственному отражению в окне. Снова и снова открывала его профиль, смотрела в эти зелёные глаза на аватарке и прокручивала в голове нашу встречу. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас сломает рёбра.

Час прошёл. Я то и дело подходила к окну, вглядываясь в пыльную дорогу. На улице уже сгустились сумерки, фар в окне не было. Я схватила телефон и набросала сообщение: «Что-то случилось?». Отправила. В ответ — только пустота экрана.

Стены дома словно начали сжиматься. Грусть сменилась липким, холодным страхом. Я ходила из комнаты в комнату, пытаясь найти логичное оправдание. Трасса прямая, пробок не бывает, он физически не мог там застрять. Прошло уже два часа. Он должен был быть здесь.

Расстроенная, я начала убирать салаты в холодильник. И вдруг в дверь постучали. Я едва не выронила миски, вернула их на стол и быстро пошла к двери. Вышла в коридор, открыла входную дверь. Передо мной стоял Миша — точно такой же, как на фотографиях. В руках он держал букет роз.

— Прости, что задержался, — сказал он и протянул мне цветы.

— Я уж подумала, что не приедешь, — ответила я, принимая букет. — Входи. — Я отступила в сторону, пропуская его.

— Проходи к столу, — сказала я, а сама пошла в комнату ставить цветы в вазу. Когда вернулась, Миша всё ещё стоял возле стола, так и не присев. Он теребил край пиджака и отводил взгляд.

Мы сели за стол напротив друг друга. Я пододвинула ему салаты, пирог с мясом. Хотела полюбоваться тем, как мужчина ест еду, приготовленную мной. В этот момент я мечтала, чтобы он каждый день приходил с работы, а я уже накрывала на стол. Но моим мечтам не суждено было сбыться. По крайней мере, не с Мишей.

Он уплетал за обе щёки, повторял, как вкусно, а я смотрела на него и улыбалась. Потом достала из холодильника вино и налила в бокалы. И тут свет погас. Такое часто случалось у нас в деревне, но я и представить не могла, что это произойдёт именно сейчас. Пришлось зажигать свечи. И знаете, это даже к лучшему. Получился настоящий ужин при свечах.

Мы выпили вина. Оба молчали. Я, никогда не встречавшаяся с парнями, не знала, о чём говорить. Мы же уже почти всё узнали друг о друге из наших разговоров по телефону.

— У тебя замечательный дом, — начал он. — Как давно ты живёшь одна?

— Уже три года. Мама умерла, а я так и не смогла уехать в город. Решила остаться тут.

— А ты бы решилась на переезд к любимому человеку? — Он пристально посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то странное.

— Если я буду уверена в человеке, тогда да.

Я взглянула на него и мне показалось, что по его щеке скатилась слеза.

— Как бы я хотел стать этим человеком, — произнёс он и опустил взгляд, разглядывая вино в бокале.

— Я бы хотела, чтобы ты был этим человеком. Ты мне нравишься…

Я резко замолчала, почувствовала, как мои щёки начинают гореть.

— Я уже говорил, что люблю тебя. И я не откажусь от своих слов. Но…

Он замолчал. Выпил вино залпом и поставил бокал на стол.

— Судьба решила всё за нас. Нам не суждено быть вместе. И от этого ещё больнее.

— Почему? — спросила я, и холодок пробежал по спине. — Я тебе... не нужна?

Не знаю зачем, но я спросила именно это, хотя он только что признался в любви. В голове роились самые чёрные мысли. И самая навязчивая: у него есть жена, дети, а я — всего лишь увлечение на стороне.

— Возьми телефон, — попросил он. — Зайди на местный новостной сайт. Там уже, наверное, появилась эта жуткая новость.

Я сделал так, как он сказал.

Пролистала ленту — и палец замер. Холод прошёлся по коже. На экране было фото страшной аварии на трассе за городом. Смятая чёрная иномарка, рядом — перевернувшаяся фура.

— При чём тут авария? — спросила я, пытаясь отогнать от себя дурные мысли.

Он медленно выпрямил руку, и я увидела часы. Присмотрелась к фотографии — на запястье погибшего были точно такие же. Его рука свисала из разбитого окна.

— Этого не может быть, — прошептала я.

— Я так спешил... — его голос дрогнул. — Не сбросил скорость на повороте. Вот итог.

— Ты… сидишь передо мной. Я не верю тебе! Ты только что...

Я посмотрела на стол. Еда и вино были нетронуты.

— Я умер, — шепнул он, и я отчётливо увидела, как по его щеке скатилась слеза. — Поэтому мы не можем быть вместе. Я пришёл увидеть тебя и попрощаться. Мне пора.

Он медленно встал из-за стола. Посмотрел на меня — и мне показалось, что сквозь него проступают очертания стены.

— Как же так? — Я вскочила со стула. Ноги подкашивались, но я стояла, не сводя с него глаз.

— Надеюсь, ты найдёшь свою любовь. Полюбишь его всем сердцем и сможешь жить дальше. Прощай, Лера...

— Нет! — Я протянула к нему руку, но пальцы прошли сквозь пустоту. Он исчез, будто его никогда и не было.

То, что было со мной дальше, словами не передать. День, когда я потеряла маму, повторился. И пусть я знала Мишу всего один вечер, я полюбила его так сильно, что боль физически рвала меня изнутри. Я не знала, как жить дальше. Всё, что я могла, — это плакать целыми днями. Смотреть на телефон и ждать его звонка. Вот только Миша больше никогда не сможет мне позвонить.

В какой-то момент я начала писать ему сообщения. Конечно, никто не отвечал. А потом я поймала себя на мысли, что хочу уйти за ним. К счастью, что-то внутри меня ещё держалось за жизнь. Я понимала: это самый страшный грех.

Так я прожила два месяца в постоянных терзаниях. Близился Новый год, а я даже не думала его отмечать. Ничего не хотела. Депрессия высасывала из меня силы. Я мало ела, плохо спала. Ночами мне снилось, как я стою посреди асфальта и вижу, как машина с Мишей влетает под фуру. Просыпалась с криком. Я сдалась. Перестала бороться с болью.

Но жизнь всё-таки решила повернуться ко мне лицом. На Новый год к соседке приехал внук Лёша. Мы дружили в детстве. Я случайно встретила его в магазине, и он сразу узнал меня. Мы зашли ко мне, разговаривали, вспоминали детство. Впервые за два месяца я улыбнулась. Но стоило ему уйти, как боль вернулась с новой силой.

На следующий день я решилась и рассказала Лёше о Мише, о том кошмаре, который перевернул мою жизнь. Он опустил взгляд. Помолчал, а потом признался, что тоже через это прошёл. Пять лет назад его невеста погибла в аварии — прямо перед свадьбой. С тех пор он один. Боится подпускать к себе женщин.

Вот же странная судьба. Мы оба пережили то, о чём даже больно вспоминать. Но не сдались. Может, именно потому, что поняли друг друга без слов.

Через год я переехала к Лёше в город. Теперь вечером я встречаю его с работы, кормлю ужином. А он смотрит на меня и не может отвести взгляда. А когда мы ложимся спать, его тёплая рука гладит мой живот. И я чувствую, что наша ещё не родившаяся дочь улыбается. Шрамы остались. Но мы научились жить с ними.

10. Моя призрачная няня

Я расскажу вам одну историю из своей жизни. То, что со мной произошло, разделило мою жизнь на «до» и «после». В тот момент я лишился всего самого дорогого, что у меня было.

С самого детства в моей жизни помимо родителей была и няня. Её звали Света (фамилию уже не помню). Родители наняли её, как только мне исполнился год. Они люди занятые, знаменитые, постоянно в разъездах: театры, съёмки в фильмах.

Когда я подрос, я воспринимал Свету как часть нашей семьи. Даже иногда по случайности называл её мамой. Моя родная мать на это не злилась. Она лишь улыбалась и говорила: «Хорошо, когда у тебя две мамы», — и гладила меня по голове.

И вот, когда мне исполнилось десять лет, произошло то самое, что разрушило мою жизнь.

День начался как обычно. Я проснулся в обед из-за летних солнечных лучей, которые светили прямо в лицо. Встал, потянулся и пошел в ванную умываться.

Когда я вышел, то не увидел Свету на кухне. Обычно она в такое время уже готовила на стол. Я обошел все комнаты, но её нигде не было, как и родителей.

«Наверное, вышла в магазин», — подумал я тогда.

Пока никого не было, я включил компьютер и засел за игру. Мне разрешали играть только один час в день, поэтому я не мог упустить такой шанс.

Я просидел несколько часов. На душе стало как-то грустно. Появилась пустота внутри. Мне казалось, что что-то случилось, но я не мог понять, что именно.

— И давно ты играешь? — раздался голос Светы.

Я быстро оглянулся и увидел её, стоящую в дверном проёме. Руки её были скрещены на груди. Как она так бесшумно вошла в квартиру? Или я, увлечённый игрой, не услышал?

— Только сел, — поспешно ответил я.

Я не любил врать, но иногда считал это нужным.

— Ты ел? — спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

— Горе ты моё луковое, — вздохнула она. — В холодильнике суп стоит, колбаса, сыр. Надо было хоть бутерброд сделать. И как ты один будешь жить…

— Я не хочу жить один, — сказал я, внимательно посмотрев на неё.

Мне показалось, что это не просто слова. Я даже подумал о том, что она хочет покинуть наш дом. Но винить её, конечно, за это нельзя.

— Понимаю, — улыбнулась она. — Значит, буду рядом, пока ты не станешь взрослым.

Я смотрел на неё и видел, как улыбка становилась грустной, а её глаза наполнялись слезами.

— Сейчас подогрею суп и позову, — быстро сказала она и пошла на кухню.

Через пять минут она позвала меня. На этот раз я выключил компьютер и пришёл на кухню. Сидя за столом, она смотрела на меня и не отводила взгляд.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Ты хороший мальчик.

Я знал, что своих детей у неё не было. Поэтому старался слушаться её и любить как родную мать. Она, в свою очередь, окружала меня своей заботой: всегда поможет, ответит на вопрос, поиграет со мной в настольные игры, посмотрит со мной мультфильмы.

В такие моменты я забывал про родителей. Мне казалось, что кроме Светы мне никто и не нужен. Да и любви от родной матери я уже давно не видел. Она вечно приходила уставшая и сразу ложилась спать. Отец и вовсе мог не появляться дома месяцами.

Когда я поел, мы пошли смотреть телевизор. Света сидела рядом и гладила меня по волосам. Краем глаза я увидел, как по её щеке пробежала одинокая слезинка. Наверное, это из-за семейного фильма, который мы смотрели.

Фильм кончился. На часах был уже вечер. Света повернулась ко мне и обняла так, как никогда раньше. Я обнял в ответ, не придав значения её прохладному телу — будто она только что вернулась из зимы.

— Мне пора уходить, — сказала Света.

Она больше не скрывала свои слёзы.

— Куда? — спросил я.

— Далеко, — ответила она. — Хотела бы я остаться, но не могу. Ты только не плачь, когда всё узнаешь. С этого дня ты должен стать сильным. Должен добиться всего самого лучшего в жизни. Жить так, чтобы ни в чём не нуждаться.

— Тебя родители выгоняют? — спросил я тогда, не понимая всей сути.

— Нет, — покачала она головой. — Скоро сюда придут люди. Открой им дверь, они хорошие.

Она отошла в сторону и погладила ладонью немного округлившийся живот.

— Ты скоро станешь мамой, поэтому хочешь уйти? — спросил я, еле сдерживая слёзы.

— Может, там, куда я уйду, смогу стать мамой, но не тут. Ты всегда будешь моим сыном. Потому что я люблю тебя как родного.

Я услышал тяжёлые шаги за дверью. Света тоже их услышала. Она подошла к двери, а потом прошла сквозь дверь, словно та была сделана из тумана. И в тот момент я всё понял. В памяти всплыли многочисленные фильмы про призраков. Но я никогда не верил, что они существуют. Не верил до этого момента.

В дверь позвонили. Я посмотрел в глазок и увидел людей в форме. Открыл им дверь. И мой мир рухнул.

Пришли какие-то люди и забрали меня в детский дом. С тех пор я не видел родителей. Это место стало моим новым домом. И только через восемь лет, когда я получил квартиру и начал жить самостоятельно, я узнал правду. А помогла мне в этом одна старая статья в интернете про мою семью.

Света действительно оказалась призраком в тот последний день, потому что умерла от рук моей матери. Якобы Света была влюблена в моего отца и даже забеременела. Мать застала их вместе и не смогла остановиться. Отец в итоге помог спрятать тело, но его быстро нашли. Случайный прохожий гулял за городом с металлоискателем и наткнулся на тело Светы.

А ведь всё могло быть иначе. Но уже ничего нельзя вернуть. И я не могу судить о произошедшем. Виновата ли Света в том, что влюбилась в моего отца? Это решать не мне. Одно я знаю точно: у меня больше нет родителей. И никогда не будет.

Они, конечно, живы и уже на свободе. Я даже видел их. И единственное, что я им сказал: «Я не хочу вас знать. Больше никогда не появляйтесь в моей жизни. Я не хочу иметь ничего общего с убийцами».

Тот день, когда Света прощалась со мной, до сих пор снится мне. Я никогда не забуду, как впервые увидел то, что невозможно объяснить. Но благодаря этому теперь я знаю, что мёртвые могут прийти к тем, кого сильно любят, проститься с живыми и уйти в другой мир — каким бы он ни был.

11. Я стал мужем для умершей девушки

Из-за собственной жадности мне предстоит всю жизнь прожить в мучениях.

Теперь эту связь не разорвать, остаётся лишь смириться с тем, на что я себя обрёк. Может, когда-нибудь ей надоест терзать меня, хотя я в этом сомневаюсь. Она не успокоится, пока нас разделяет граница: я в мире живых, она — в мире мёртвых.

Вы, наверное, не понимаете, о чём я сейчас пишу. Что ж, расскажу с самого начала.

***

Я деревенский парень. Окончил школу и уехал учиться в город. Получил профессию повара, потому что с детства любил готовить. Только тогда я ещё не понимал разницы между простым увлечением и работой.

Окончив училище, я быстро нашёл работу в городской столовой. Город находился всего в четырёх часах езды от дома, поэтому я часто ездил к родителям.

В свой первый отпуск я снова поехал домой: денег было в обрез, на отдых в другом месте я не мог даже рассчитывать. Зря я не выбрал профессию с умом. Выучился бы на программиста — и сидел бы сейчас в тёплом офисе, получая зарплату в несколько раз больше.

Хотел я поступить на заочное, но прикинул расходы и понял, что денег не хватит даже на еду. Оставалось лишь смириться и надеяться на судьбу. И она предоставила мне шанс.

Как-то вечером, листая ленту в соцсетях, я наткнулся на странное объявление. Семья искала молодого парня. Нужно было сыграть фиктивную свадьбу с их дочерью. Тому, кто согласится, обещали сто тысяч рублей каждый месяц на протяжении девяти лет.

Признаться, я был уверен, что это очередные мошенники. Но голод и пустой кошелёк подтолкнули позвонить.

Я набрал указанный номер. На другом конце провода отозвался мужчина — судя по хриплому голосу, пожилой. Я только и успел сказать, что звоню по объявлению, как он перебил меня. Не задав ни одного вопроса, старик сухо бросил, что вышлет деньги на билет до Москвы.

Разговор был коротким, но сразу после него на карту пришли деньги. Честно говоря, мелькнула мысль оставить их себе и никуда не лететь. Но я прикинул, что если всё пройдёт хорошо, то деньги будут капать каждый месяц.

Билет купил в тот же вечер, а через сутки уже стоял в московском аэропорту. Меня встретил водитель того старика. Он забрал мою сумку и повёз куда-то за город.

Когда мы свернули с трассы, я увидел роскошный особняк. Во дворе теснились дорогие машины, в стороне стоял огромный бассейн. Типичное имение миллионера.

Едва я вышел из машины, меня встретил тот самый мужчина. Он оказался не таким старым, как я подумал по телефону — лет пятьдесят на вид.

— Хорошо добрался?

— Нормально, — ответил я.

— Пройдём в кабинет, — сказал мужчина, даже не представившись.

Мы вошли, и он без прелюдий перешёл к делу.

— Ты готов стать мужем моей дочери? Хоть и неофициально.

— Да, ради этого и прилетел, — кивнул я, чувствуя, что наконец-то сорвал куш.

Мне так казалось, пока я не увидел его дочь.

— Прежде чем подписывать бумаги, ты должен увидеть невесту. А то вдруг потом испугаешься и дашь заднюю, — сказал он.

Мы вышли из кабинета и направились на второй этаж. Остановились у тяжёлой дубовой двери.

Посреди комнаты стоял открытый гроб. В нём лежала молодая девушка в свадебном платье. Кожа неестественно белая, почти прозрачная, а на губах застыла странная восковая улыбка. Аромат ладана и дорогих духов не мог заглушить тошнотворный, сладковатый смрад тлена. Она казалась не мёртвой, а застывшей фарфоровой куклой, которая вот-вот откроет глаза.

По спине пробежал холодок. Такого подвоха я никак не ожидал.

— Я что, умереть должен?! Почему вы не указали в объявлении, что ваша дочь мертва? Извините, но на такое я не пойду. Всего хорошего.

Я развернулся и хотел было выйти из комнаты, как за спиной раздался голос:

— Это твоё право. Тебя никто не заставляет. Только перед уходом верни деньги, что я дал на билет.

Вот же гад. Миллионер, а про деньги не забыл. И что мне теперь делать?

Денег на обратный билет нет. Договориться об отсрочке? Даже если получится, я не смогу покинуть Москву — в кармане всего пара тысяч.

Выхода нет. Я сглотнул и спросил:

— А что вы вообще имеете в виду под «фиктивной свадьбой»?

— Тебе нужно будет пройти обряд венчания с моей дочерью. Не волнуйся, никаких печатей в паспорте. Знающий человек проведёт ритуал: она станет твоей женой в мире мёртвых, а ты — её мужем в мире живых. После этого можешь ехать на все четыре стороны. Она так мечтала выйти замуж при жизни, но, к сожалению, болезнь забрала её слишком рано. Я хочу исполнить желание дочери, — голос мужчины дрогнул, и в его суровых глазах блеснули слёзы.

Я помедлил, глядя на его уставшее лицо, и тихо ответил:

— Хорошо. — Я кивнул, успокаивая себя: ничего страшного в этом нет. Глупец. Я ведь тогда не знал, во что выльется эта сделка.

Обряд занял меньше суток. И вот я уже стою в центре Москвы, а в кармане внушительные сто тысяч рублей. Билет до дома купил в тот же день, но в аэропорт не поехал. Вместо этого отправился на Красную площадь. Не мог же я просто улететь и не увидеть это прекрасное место.

По прилёту в свой город я отработал ещё месяц. Как только на карту пришли сто тысяч, уволился.

Когда я приехал в деревню, сказал родным, что нашёл хорошую работу. Какую — не уточнил. Если бы мама с отцом узнали, что я натворил, они бы с ума сошли: оба верили во всё потустороннее, крестились на каждый шорох.

В деревне я прожил чуть больше месяца и полетел в Питер. Хотелось сбежать подальше — от родных, от своих мыслей, от странного чувства, что за мной кто-то наблюдает. К тому же там жили родственники.

Денег на карте становилось больше с каждым месяцем. Я тратил мало — копил.

В Питере я задержался, снял квартиру. Прошло недели две, и однажды ночью мне приснилась она — та самая девушка из гроба. Во сне она подошла ко мне, обняла холодными руками и прошептала на ухо:

— Я нашла тебя...

И мы оказались в постели. Брачная ночь. Я не контролировал ничего — был марионеткой в её руках. Ощущение, будто я провалился в кошмар, где стёрлись границы между сном и явью: её ледяная кожа, тяжёлое дыхание, запах увядших цветов окутывали меня.

Наутро я проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем.

— Ну и приснится же такое, — пробормотал я, умываясь тёплой водой.

После той ночи она стала приходить регулярно. И это были уже не просто сновидения. Я просыпался с онемением во всём теле. Простыни — мокрые, в спальне пахло сырой землёй. А однажды утром я обнаружил на шее слабые синеватые следы — отпечатки тонких пальцев.

Со временем я перестал бояться. Привык. Думал: ну снится и снится, какая разница? Сон не может заменить настоящую жизнь — убеждал себя.

С тех пор как она стала являться мне, удача следовала за мной по пятам. Вложился в одну компанию — и через месяц проценты начали капать такие, что я не успевал считать деньги.

Через год я мог легко купить машину миллионов за десять. Но не стал. Всегда мечтал о вилле у моря.

Потом я встретил девушку. Мы влюбились с первого взгляда и почти сразу начали жить вместе. Только прожили недолго: всего один день.

В первую же ночь ко мне пришла жена. Душила так, что я не мог вдохнуть, словно карала за какой-то непростительный грех. Проснулся в четыре утра, весь в холодном поту, меня трясло.

Встал попить воды, а когда вернулся из кухни, застыл в дверях. Воздух в комнате стал ледяным, изо рта пошёл пар. Она сидела верхом на моей возлюбленной. Я слышал хруст рёбер, хриплое дыхание. Но жена с того света, продолжала впиваться пальцами в её шею.

Потом она медленно повернула голову в мою сторону. Её глаза были залиты чёрной, густой кровью. И она улыбалась. Той самой восковой улыбкой, которую я видел в гробу.

Я хотел закричать, броситься на неё, но ноги не слушались. Воздух в лёгких испарился. И этот тяжёлый, тошнотворный запах заполнил всё вокруг.

Потом моя девушка перестала дышать. Её глаза остались открытыми. Полными немого укора.

Я упал на колени. И темнота забрала меня.

Очнулся я уже утром. Вызвал скорую. К моему удивлению, на теле девушки не было ни каких следов призрака.

Прибывший фельдшер приложил пальцы к шее девушки и на секунду замер, будто почувствовал не холод, а что-то странное. Потом быстро отдёрнул руку и, не глядя на парня, произнёс:

— Она мертва.

Полицейские приехали через пять минут и забрали меня. После допроса отпустили. Не нашли состава преступления. Оказывается, у погибшей были проблемы с сердцем.

Во снах я продолжал видеть свою жену, но она изменилась — да и сами сны стали другими. Она постоянно спрашивала, люблю ли я её. И стоило мне ответить «люблю», как она говорила:

— Если любишь, не делай так больше. Я всё равно их убью. А потом и тебя. Живи, пока я разрешаю.

Всё это она произносила с той самой восковой улыбкой. После таких снов я боялся засыпать.

Вскоре я встретил ещё одну девушку. Но, вспомнив, что случилось с предыдущей, просто развернулся и ушёл. Не хотел, чтобы из-за меня погибла ещё одна.

Через год я купил виллу у моря, как и планировал. Сейчас я здесь. Каждый день заливаюсь алкоголем, не зная, сколько ещё эта фиктивная жена будет меня мучить.

Я обращался к шаманам — всем, до кого мог дотянуться. Никто из них не смог мне помочь.

Я не просто живу в любимом месте. Я отбываю срок. Слушаю, как шумят волны, и считаю дни.

Самое страшное: с каждым годом я всё реже бываю в реальности. И всё чаще забываю, в каком из миров я нахожусь на самом деле. Она уже почти забрала меня. Осталось только закрыть глаза, и больше никогда их не открывать.

12. Третий лишний: Месть призрака

В кафе было шумно. Звон чашек, сдержанный гул голосов, шипение кофемашины — фон, на котором слова обретали странную, почти театральную отчетливость.

Света машинально помешивала ложкой в чашке с остывающим капучино, рисуя по пенке коричневые завитки. Егор сидел напротив, рассказывая что-то смешное про своего нового начальника. Он жестикулировал, улыбался, но его глаза, темные и слишком внимательные, неотрывно следили за ней. Не за реакцией, а именно за ней: за движением руки, за взмахом ресниц, за тем, как она откинула прядь волос за ухо.

Они дружили. Ну, как дружили… Он был другом ее мужа, Коли. Света всегда чувствовала его особенное отношение — чуть более долгие взгляды, чуть более внимательные комплименты, готовность помочь с тем, о чем она даже не просила. Но она списывала это на особенность характера.

Егор был одинок, замкнут, друзей, кроме Николая, не имел. Она, Света, стала для него чем-то вроде сестры, солнца в его, как ей казалось, довольно мрачной жизни. Она старалась быть теплее, добрее, подкармливала пирогами, когда он заходил «к Коле», спрашивала о делах. И вот сегодня он позвал ее «просто выпить кофе».

«Надо поговорить», — сказал он по телефону, и в его голосе прозвучала неуловимая тревога.

— …и он такой красный, как рак, — закончил Егор свою историю. Света вежливо улыбнулась.

— Бедный ты наш. Над тобой все начальники издеваются.

— Не все, — сказал он вдруг тихо, и шум кафе словно отступил, образовав вокруг их столика пузырь звенящей тишины. — Со мной вообще редко кто церемонится. Только ты.

— Ну что ты, — смутилась Света, отхлебнула кофе. — Я просто…

— Ты просто другая, — перебил он. Его пальцы сжимали свою крошечную чашку эспрессо так, что костяшки побелели. — Ты не представляешь, какая ты. Добрая. Настоящая. Ты… Ты светлая. В прямом и переносном смысле.

Он замолчал, глотнул воздуха, словно собираясь с силами. Света почувствовала неладное. Ее внутренний компас, обычно такой надежный, забеспокоился.

— Егор, может, тебе плохо? Ты какой-то…

— Я люблю тебя, — выпалил он.

Слова прозвучали резко, громко, как выстрел. Пара за соседним столиком на мгновение обернулась.

— Я влюблен в тебя уже три года.

Света застыла. Не от смущения или радости. От леденящего, неловкого ужаса. Все сложилось в мгновение ока: эти взгляды, эта навязчивая забота, эти «случайные» встречи у магазина. Это была не дружба. Это была осада. И она, дура, сама подкармливала осаждающего.

Она медленно поставила чашку на блюдце.

— Егор, — голос ее звучал ровно. Но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. — Я очень тебе признательна. И я ценю нашу дружбу. Но у меня есть муж. Я люблю Николая. Только его.

Лицо Егора исказилось. Не печалью, нет. Что-то промелькнуло в его глазах — быстрое, острое, как лезвие. Но он тут же взял себя в руки, опустил взгляд.

— Я знаю. Просто… не мог больше молчать. Это давило.

— Тебе нельзя думать обо мне в таком ключе, — продолжала Света, стараясь вложить в слова всю возможную теплоту, чтобы не ранить. — Ты — лучший друг Коли, почти член семьи. Так и должно остаться.

Он ничего не ответил, лишь кивнул, уставившись в стол. Света украдкой взглянула на часы.

— Мне пора, — сказала она, поднимаясь. — Надо приготовить ужин для Коли.

Он снова кивнул. Она накинула пальто, взяла сумку.

— Пока, Егор. И… пожалуйста, не мучай себя. Все будет хорошо. Встретишь свою любовь.

Она вышла на холодный вечерний воздух, глубоко вздохнула. Тревога не уходила, а лишь тяжелым грузом опустилась на дно желудка. Что-то было не так. Не в его признании — это была лишь неприятная неожиданность.

Она обернулась, уже почти у перекрестка. Через стекло витрины она увидела его силуэт. Он не шевелился, сидя за столом. И даже на таком расстоянии его поза казалась неестественно напряженной, скульптурной.

***

Егор сидел, не двигаясь. Его эспрессо остыл, превратившись в горькую черную жижу. В ушах стоял звон.

«Я люблю Николая. Только его».

Каждое слово падало, как молот, забивая гвоздь в крышку гроба его надежд. Он столько лет терпел, выжидал, был рядом. Помогал им с ремонтом, возил их на дачу, выслушивал Колю, когда тот жаловался на работу. Все ради того, чтобы быть ближе к ней. Чтобы она увидела, какой он надежный. Какой преданный. А она… Она смотрела на него сверху вниз со своей глупой, снисходительной добротой.

«Друг. Член семьи».

Он ненавидел эти слова. Семья. У них была своя семья. Своя крепость. А он — снаружи. Вечный третий лишний.

Злость поднималась из самого нутра, горячая, сладкая, удушающая. Она отвергла его. Сейчас мчится домой, к своему Николаю. Будет готовить ему ужин, смеяться, целовать его. А он, Егор, так и останется сидеть здесь, в этом проклятом кафе, со своим одиночеством.

Нет. Так не пойдет. Если он не может ее иметь, то и у Николая ее не будет. Он не достоин. Никто не достоин. Особенно этот самодовольный болван Коля, который даже не замечал, какое сокровище рядом, и вечно был чем-то недоволен.

Егор вытащил телефон. Палец дрожал, но не от волнения, а от адреналина, от ясности, которая вдруг наступила. Он нашел номер.

— Привет, дружище.

— Егор? Что-то случилось? — Голос Николая был обычным, усталым.

— Да нет, мелочь. Только что со Светой сидели, кофе пили. Она, наверное, уже домой поехала, я задержался. Так, просто поболтали.

На другом конце провода наступила короткая пауза.

— Со Светой? — спросил Николай, и в его голосе впервые появилась какая-то иная нота. — А о чем разговаривали?

— Да ни о чем, — быстро ответил Егор. — Просто встретились случайно, я предложил выпить кофе. Она такая… оживленная сегодня была. Хорошо выглядела, кстати. Ладно, не буду отвлекать, знаю, ты устал. Пока.

Он положил трубку, не дав Николаю ничего сказать. Смысл был не в словах, а в факте.

«Был со Светой. Посидели, попили кофе».

Ровно столько, чтобы в голове у ревнивого, неуверенного в себе Николая зашевелились черви сомнений. Егор позволил себе улыбнуться. Холодной, тонкой улыбкой. Игра началась.

***

Света, переодевшись в домашние мягкие штаны и просторную футболку, возилась на кухне. Руки сами делали свое дело — лепили котлеты, — но мысли были там, в кафе. Признание Егора было похоже на вывернутую наизнанку перчатку — внутри оказалась колючая, неприятная изнанка. Она решила не говорить Коле об этом. Зачем? Только поссорит мужчин. Егор успокоится, остынет. Надо будет просто держать дистанцию. Все наладится.

Ключ щелкнул в замке. Света обернулась.

— Наконец-то! Ужин почти готов…

Николай вошел на кухню. Он не снимал куртку. Лицо было бледным, губы плотно сжаты. Он смотрел на нее не как муж, вернувшийся к жене, а как следователь на допросе.

— Где была? — спросил он.

Сердце Светы дрогнуло.

— Дома. Готовила… — она запнулась, увидев его взгляд. — Что случилось?

— Егор звонил. Говорит, вы с ним в кафе сидели, кофе пили. «Болтали».

— Да. Он позвал. Сказал, надо поговорить. Я думала, у него проблемы. Я же не знала, что…

— Знать что? Что мой лучший друг тайком встречается с моей женой? — Николай кричал теперь, его лицо исказилось гневом. — Это как, Свет? Это что за новые правила?

— Мы не «встречались»! — вспылила она, страх сменился обидой. — Он позвал меня как друга!

Николай тяжело дышал. Он снял куртку, швырнул ее на стул. Казалось, гнев немного отступил.

— И больше ты с ним не увидишься, — сказал он уже без крика, но с непререкаемой твердостью. — Ни в каком кафе. Нигде. Поняла?

— Да он мне и не интересен! — воскликнула Света, подходя к нему. Она взяла его руки, холодные и крупные, в свои. — Коля, я люблю тебя. Только тебя. С самого начала и навсегда.

Николай смотрел на ее лицо, в ее синие, полные искренности глаза. Он хотел верить. Очень хотел. Ревность — чудовище с тонким слухом — шептала, что она слишком красиво все рассказывает. Но он устал. Устал от сомнений, от работы, от всего. Он потянул ее к себе, прижал голову к плечу.

— Ладно, прости, что накричал. Просто… Он одинок. А ты знаешь, что я ревнивый.

Он поужинал почти молча. Света болтала о пустяках, стараясь вернуть все в нормальное русло.

***

На следующий день Света увидела на телефоне три пропущенных вызова от Егора и сообщение:

«Свет, давай сходим попить кофе. Как друзья».

Она не стала отвечать. Через полчаса телефон снова завибрировал. Она взяла трубку.

— Почему не отвечаешь?

— А зачем? Чтобы ты снова рассказал Коли?

— Ты не понимаешь! — его голос звучал сдавленно, почти истерично. — Встреться со мной, пожалуйста! Хотя бы на пять минут в том же кафе!

— Нет, Егор. Коля запретил мне с тобой видеться. И ты сам в этом виноват. Прощай.

Она положила трубку и заблокировала его номер.

***

Егор стоял у окна в своей пустой, безликой квартире. Телефон был зажат в белой от злости руке. Она отвергла его. Снова. И еще и посмела бросить трубку. Он чувствовал, как яд бессильной ярости разливается по венам.

— Сама напросилась! — прошептал он, набирая номер друга.

— Коля! — крикнул он в трубку, делая голос прерывистым, испуганным. — Братан, я только что… я еле вырвался!

— Что такое? — Николай говорил громко, за спиной у него грохотала техника.

— Я только что выбежал из твоей квартиры! Из твоей, понимаешь?! Она… Света… позвонила, сказала, что плохо, что голова болит. Я примчался… а она… — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь картиной, которая сейчас будет рисоваться в воспаленном мозгу друга. — Она в одном халате, Коля! Говорит, что любит меня, что ты ее не понимаешь, что она давно ко мне неравнодушна! Кинулась на шею, целовать пыталась! Я оттолкнул её и сбежал! Не знал, что она такая… Я, как верный друг, обязан был тебе об этом рассказать! Но жить с такой женой… Да она, наверное, уже тебе изменяла, кто знает с кем!

Он говорил быстро, сбивчиво, вкладывая в слова весь свой накопленный годами актерский талант ненавистника. И слушал тяжелое, хриплое дыхание в трубке. Не было ни вопросов, ни крика. Только это дыхание — ровное, мерное, как у зверя перед прыжком.

— Коля? Ты меня слышишь?

В ответ раздались короткие гудки. Николай положил трубку.

Егор сел на стул. Теперь он сделал все. Посадил червячка в самое сердце. Остальное доделает ревность, гордость и тупая, животная ярость. Он представил себе вечер в их квартире. Представил ярко, в деталях. И впервые за долгое время он почувствовал что-то вроде удовлетворения.

***

Света накрывала на стол. Котлеты, пюре, салат. Все, как он любит. Она решила: сегодня расскажет о признании Егора. Спокойно, без эмоций. Покажет сообщения. Попросит его порвать с Егором. Их семья дороже какой-то больной дружбы.

Дверь открылась не в семь, как обычно, а в шесть. Николай вошел. Он был бледен, как полотно. Глаза — красные, в них не было ни капли усталости, только пустота, а за ней — бушующее море чего-то нечеловеческого. Он не снял обувь, прошел в прихожей грязными ботинками по чистому полу.

— Коля, что… — Света не успела закончить.

Удар был стремительным, тяжёлым. Она отлетела к столу, задев тарелку. Хрустальный звон разбитой посуды смешался с звоном в ушах. Боль, острая и жгучая, разлилась по щеке.

— Дрянь! — закричал он. — Грязная, лживая! Егор все рассказал! Как ты его заманила! Как ты бросалась на него! Говорила, что любишь! Ты что, думала, я не узнаю?!

Света прижала ладонь к распухающей щеке. В глазах стояли слезы от боли и ужаса. Он поверил. Поверил Егору.

— Он врет! — выкрикнула она, с трудом поднимаясь. Кровь солоноватым привкусом выступила на губах. — Коля, он мне признался в любви, я отказала, и теперь он мстит! Он хочет разрушить нашу семью! Он сумасшедший!

— Молчать! — рявкнул Николай, делая шаг к ней. — Ты еще и моего друга, самого верного человека, сумасшедшим называешь? Я с ним с детства! Он никогда мне не врал! А ты… ты всегда улыбалась ему…

— Я люблю тебя, — шептала Света. Ее сердце бешено колотилось, инстинкт самосохранения кричал об опасности. — Только тебя. Никогда не изменяла. Никогда даже не думала. Это он, Егор, он все придумал…

Но Николай уже не слушал. Он метался по маленькой кухне, как раненый зверь в клетке. Его взгляд упал на дверь в гостиную. Он рванул туда. Света, надеясь достучаться, пошла за ним.

— Коля, пожалуйста, одумайся! Посмотри на меня! Я твоя жена!

Он стоял посреди гостиной, спиной к ней. Его плечи тяжело ходили ходуном. Потом он медленно обернулся. В его руке была тяжелая стеклянная пепельница, массивная, граненая. Она подарила ее ему.

«Чтобы ты меньше курил», — сказала тогда, смеясь. «Чтобы окурки складывал в красивое, а не в баночку».

В его глазах не было ничего человеческого. Только ярость, подпитанная ядом чужой лжи и собственной неуверенности.

— Ты мне не жена, — прошипел он. — Ты — тварь.

Света замерла. Она увидела движение его руки. Замах. Мир замедлился. Она увидела каждую грань пепельницы, поймавшую отсвет торшера. Увидела искаженное лицо мужа.

Удар пришелся в висок. Света, мягко, как подкошенный колос, упала на пол. Ее светлые волосы раскинулись веером на темно-бордовом персидском ковре.

Часть 2

Николай убил жену. В тот момент, когда солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески их гостиной, выхватывало из воздуха медленно кружащиеся пылинки, словно золотую мишуру. Он сделал это не в порыве ярости, а с ледяной, методичной точностью. Один удар тяжёлой хрустальной пепельницей, подаренной ей же. Света даже не вскрикнула. Просто странно, по-кукольному сползла на персидский ковёр, который они вместе купили в Турции.

Ревность, точившая его изнутри годами, превратившая любовь в едкую, ядовитую субстанцию, вдруг испарилась. Осталась только тишина. Гулкая, абсолютная, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в прихожей.

Он действовал, как во сне. Выкурил сигарету, глядя на её тело. Потом закутал в ковёр Свету. Она была лёгкой, невесомой. Дождался поздней ночи, сидя за телевизором. После поднял ковёр и вынес на улицу. Открыл багажник и заснул жену туда. Вернулся. Тщательно протёр все поверхности в гостиной, чтобы от неё не осталось и следа.

Ночь выдалась безлунной. Лес, куда он свернул с трассы, был не живописной рощей, а мрачным, подступающим к самой обочине частоколом чёрных стволов. Николай заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся на него, была плотнее, чем в доме. Он вытащил из багажника Свету и лопату.

Нес тело вглубь леса минут двадцать. Ноги вязли в подушке из хвои и гниющих листьев. Воздух пах сыростью и грибным разложением. Наконец, он нашёл подходящее место – небольшая поляна, окружённая кривыми соснами. Бросил ковёр на землю. Металлический стук лопаты о камень прозвучал в тишине, как выстрел.

Копал он лихорадочно, с тупой яростью, сбрасывая напряжение дня. Пот заливал глаза, спина горела. И через десять минут, в очередной раз выпрямившись, чтобы отдышаться, он услышал шорох.

Тихий, но отчётливый. Шуршание ткани прямо позади.

Сердце упало в пятки, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что Николай услышал его стук в ушах. Медленно, преодолевая сопротивление каждого позвонка, он повернулся.

Ковёр со Светой внутри лежал неподвижно. Но край ковра, туго завёрнутый вокруг головы, теперь отогнут. Из тёмного рулона выглядывала знакомая прядь каштановых волос.

— Нет, — прохрипел он себе под нос. — Не может быть.

Он подошёл, упал на колени. Руки дрожали, когда он разматывал грубую ткань. Лицо Светы было бледным, восковым. На виске темнела запёкшаяся рана, вокруг неё расползался синеватый синяк. Он прижал пальцы к её шее, ища пульс. Ничего. Холодная, мёртвая плоть.

«Чертовка. Изменщица. Нашла же с кем изменять. С моим другом. Как будто я не узнаю», — бормотал он, снова хватая лопату. Но копать уже не получалось. Каждый удар о землю отдавался в его собственном черепе. Спина была напряжена до боли, он чувствовал на себе пристальный взгляд.

И тут на его плечо легла рука.

Прикосновение было совершенно реальным. Тяжёлым, холодным, пальцы впивались в мышцу сквозь тонкую ткань рубашки. По спине Николая пробежали ледяные мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Он застыл, не в силах пошевелиться. Потом, скрипя зубами, начал поворачивать голову.

Света стояла прямо за ним. В том самом синем платье, в котором он её убил. Лицо её было живым, лишь бледнее обычного. Она смотрела на него не с ненавистью, а с какой-то странной, невыносимой печалью.

— Коленька, — её голос звучал как всегда, чуть хрипловато, только отдавался эхом, будто из пустой бочки. — Зачем ты так?

Он дёрнулся, отпрыгнул в сторону, споткнулся о лопату и едва удержался на ногах.

— Ты мертва!

— Я не уйду без тебя, — сказала она, делая шаг вперёд. — Мы будем вместе.

Паника ударила в голову. Николай с рычанием замахнулся лопатой и со всей силы ударил её по голове.

Сталь прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления, лишь взметнув клубы холодного, сизого дыма. Призрак распался, словно туман на ветру, и исчез. Николай, потеряв равновесие, рухнул на землю. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, и смотрел туда, где только что стояла Света. Ничего. Только мрак меж деревьев.

И тогда его взгляд упал на ковёр. Там, на ковре, по-прежнему лежало тело. Не двигалось. Не дышало.

«Даже умереть нормально не может, — лихорадочно думал он, поднимаясь. — Ни за что, тебе меня не забрать».

Он заставил себя копать. Руки работали автоматически. Яма росла, превращаясь в грубую, сырую могилу. Когда она стала достаточно глубокой, он отбросил лопату и подошёл к телу.

Он наклонился, обхватил холодные плечи в ковре и приподнял. И в этот момент мёртвая рука выскользнула из-под ткани и впилась ему в запястье.

Хватка была стальной, невероятной силы. Холод пронзил руку до костей. Николай закричал, дико, по-звериному, и рванулся. Он с силой отшвырнул её в яму. Тело ударилось о дно с глухим, влажным стуком.

Дрожа, Николай подошёл к краю и заглянул внутрь.

Света лежала на боку. Ковёр развернулся, и теперь он видел её полностью. И она смотрела на него. Глаза, стеклянные и неподвижные, были широко открыты. А на её бледных, синих губах играла улыбка. Тонкая, понимающая, страшная в своей безжизненной радости.

Он ругался, взмахивая лопатой. Грязь падала на её лицо, на платье, забивалась в открытые глаза. Но она продолжала смотреть. И улыбаться.

И тогда, когда яма была заполнена уже наполовину, земля наверху шевельнулась. Из-под слоя почвы показалась рука. Бледная, с землёй под ногтями. Пальцы извивались, цепляясь за воздух.

Он видел, как бугрится земля, как она пытается вылезти наружу.

Николай заорал и прыгнул в яму. Он бил лопатой по тому месту, где должна была быть голова.

Движения под землёй прекратились. Он выбрался, весь в грязи и поту, и закопал могилу до конца, утоптав ногами неровности.

Бежал из леса, спотыкаясь, ловя рваными когтями ветки. Машина ждала на обочине, единственный островок знакомого мира. Он ввалился на сиденье, уставился на трясущиеся руки на руле и резко рванул с места.

«Просто надо уехать. Это всего лишь галлюцинация».

Он мчался по пустынной трассе, давя на газ, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Свет фар выхватывал из темноты отбойники, одинокие деревья, знаки. Скорость зашкаливала. И вдруг в салоне запахло её духами. Сладкими, удушающими.

— Время пришло, Коленька.

Он вздрогнул и взглянул на пассажирское сиденье.

Она сидела там. Совершенно реальная. В том же платье, с той же улыбкой, только теперь в волосах и на ресницах блестели крупинки влажной земли.

— Я же сказала. Никуда без тебя не уйду.

Она протянула руки. Холодные пальцы сомкнулись вокруг его шеи.

— Отпусти! — закричал он, пытаясь одной рукой оторвать её хватку, другой вывернув руль. Машину повело.

— Мы навсегда вместе. Ты хотел избавиться от меня? Но я — твоё отражение, Николай. Твоя боль. Твоя ревность. Ты сам меня создал.

Она сжала пальцы. Николай дернулся, вырываясь. Рука соскользнула с руля. «Лада» резко рванула влево, выскочила на встречную полосу.

И тут в лицо ему ударил ослепительный свет. Два жёлтых солнца, растущих с невероятной скоростью. Пронзительный, рвущий душу сигнал клаксона.

Николай успел увидеть лишь этот свет и улыбку жены, сияющую в его сиянии.

Страшный удар. Звук рвущегося металла, звон бьющегося стекла. Невесомость. Тишина.

Он пришёл в себя, лёжа на тёплом асфальте. Над ним плыли звёзды в разрывах чёрных туч. Где-то рядом шипел и потрескивал двигатель, лилась жидкость. Шум в ушах постепенно стихал, заменяясь нарастающим гулом в висках.

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Только глаза могли двигаться.

И тогда он увидел её.

Света стояла на коленях рядом с ним, склонившись над его лицом. Она была прекрасна и ужасна. Ни ран, ни грязи. Только та самая, вечная печаль в глазах и всё та же маленькая, скорбная улыбка на губах.

Она взяла его неподвижную, окровавленную руку в свои холодные ладони.

— Вот и всё, родной. Теперь мы вместе. Навсегда.

И где-то вдалеке, сквозь нарастающий мрак, Николай услышал сирену «скорой». Но он знал — уже слишком поздно. Он останется здесь. С ней. Со своей болью. Со своей тенью. В бесконечной, тёмной яме их общего прошлого, которое теперь никогда не отпустит. Ни в этой жизни. Ни в той, что ждала его за порогом.

Часть 3

День начался с раздражения. Егор пятый раз набрал номер Коли, и вновь в трубке мерно гудели длинные гудки, переходя в голосовое сообщение. «Абонент временно недоступен». Он швырнул телефон на диван, и тот мягко отскочил, приземлившись на подушку.

«Чёрт», — пробормотал Егор, глядя в окно на серый день.

Он хотел узнать, что произошло поле его откровения. Расстались они или же Свете удалось сохранить семью? Поверил ли Николай ей, а не своему лучшему другу?

Егор позволил себе самодовольную улыбку, вспоминая, как он хорошо сыграл. Как правдоподобно рассказал другу, что Света хотела заманить его в койку…

Коля, ревнивый и вспыльчивый по натуре, должен был взорваться. Егор рассчитывал на ссору, на крики, на подозрения, которые, как ржавчина, разъедают даже самые крепкие отношения. А потом… Потом Света, обиженная, непонятая, преданная, придёт именно к нему. Он будет её утешать, поддерживать, и постепенно она увидит, кто её истинный рыцарь. А Коля останется в одиночестве со своей глупой ревностью. Безупречный план.

Но сейчас план давал сбой. Коля не отвечал. Час, другой, третий. После обеда Егор попробовал позвонить Свете. Мобильный. Домашний. Тот же результат: гудки, потом отключение. Беспокойство, крохотное и холодное, начало шевелиться где-то под рёбрами. Может, они выясняют отношения? Кричат так, что не слышат телефонов? Или, наоборот, помирились и он поверил жене а не другу? Последняя мысль была самой неприятной.

Вечер опустился на город тяжёлым, влажным покрывалом. Егор сидел в темноте своей квартиры, лишь экран телевизора мерцал синевой, не задерживаясь в сознании. Он снова и снова прокручивал в голове свой манёвр. Всё было сделано идеально.

«Всё правильно, — убеждал он себя, глядя на отражение в тёмном окне. — Просто нужно время. Она не выдержит его подозрений. Она гордая. Она придёт».

Уверенность возвращалась, согревая изнутри. Он уже представлял, как Света, с заплаканными глазами, но всё такая же прекрасная, стоит на его пороге. Как он её впустит, напоит чаем, будет молча гладить по руке. Как постепенно её горечь сменится благодарностью, а потом… потом и чем-то большим. Он был почти уверен в победе. Коля, грубый и эгоистичный, никогда не ценил её. Егор же готов был носить её на руках. Она была его заветной, недосягаемой наградой, и теперь, наконец, час её получения близился.

Усталость начала брать своё. Егор выключил телевизор, прошёл в спальню и лёг, укрывшись одеялом. В тишине квартиры его мысли звучали громче. Он рисовал картины будущего: их первую совместную поездку, удивлённые лица общих друзей, его торжество.

«Я победитель в этой игре», — думал он, засыпая.

Его вырвал из полусна плач. Тихий, прерывистый, женский. Он донёсся не из сна, а явно из-за двери, с лестничной клетки.

Сердце Егора ёкнуло и забилось быстрее. Света! Это могла быть только она. Кто ещё придёт в такой час и будет плакать у его двери? Значит, всё свершилось. Она ушла от мужа и пришла к нему.

Адреналин ударил в кровь, смывая остатки сна. Егор сорвался с кровати, на ходу накидывая на плечи халат. Он зажёг свет в прихожей, и рывком открыл дверь.

Прохладный воздух с лестничной клетки обжог лицо. Подъезд тонул в полумраке, лишь тусклая лампочка отбрасывала жёлтые, пляшущие тени. У перил, спиной к нему, стояла женская фигура в голубом пальто. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.

— Света? — тихо, почти шёпотом, окликнул Егор.

Фигура вздрогнула, но не обернулась. Плач прекратился, сменившись тягостной, леденящей тишиной.

Егор осторожно шагнул вперёд. Его босые ноги почувствовали холод бетонного пола.

— Свет… что случилось? — Он протянул руку и коснулся её плеча.

Плечо было удивительно холодным, почти ледяным. Девушка медленно, как бы нехотя, повернулась.

Это была она. Светлана. Но такая, какой он никогда её не видел. Лицо было бледным, почти прозрачным, глаза огромными и пустыми, словно лишёнными жизни. На них не было и намёка на слёзы, лишь страшная, нечеловеческая сухость. И в этом белом, будто гипсовом лице, Егора поразила неестественная неподвижность. Только губы чуть дрожали.

— Света, милая, пойдём в квартиру? — пробормотал он. — Расскажешь, что случилось.

— Я… не могу войти, — её голос был тихим, монотонным, словно доносился из глубокого колодца. — Я не живу теперь, Егор. Я просто существую.

— Что ты говоришь? — Он попытался взять её за руки, но она не отреагировала, её ладони висели плетьми, холодные и влажные. — Коля… он что-то сделал? Он тебя выгнал? Я же говорил, он негодяй! Он тебя не ценил!

Он говорил горячо, торопливо, выкладывая заготовленные речи, но они звучали фальшиво и жалко в этой ледяной, мрачной пустоте подъезда. Внезапно он обнял её, пытаясь прижать к себе, ощутить тепло, доказать себе, что это реальная, живая Света.

И тогда он услышал смех. Тихий, беззвучный, сотканный из самого холодного воздуха. Он почувствовал его вибрацию у себя в груди, где прижимал к себе её неподвижное тело.

Егор отпрянул, как от удара током. Его взгляд упал на её висок. Из-под тёмных волосков, медленно, почти лениво, струилась густая, чёрная в тусклом свете кровь. Она текла по щеке, капля за каплей, не падая, а словно растворяясь в бледной коже.

Света смотрела на него, и в её пустых глазах вспыхнули какие-то странные искорки.

— Это ты, Егор, — прошептала она, и её губы растянулись в безрадостной улыбке. — Это ты всё устроил. Николай поверил тебе. Он кричал, он не слушал объяснений. А потом… — Она медленно подняла руку и коснулась виска. — Я увидела своё тело на полу. И увидела его глаза. В них была не злость. В них был ужас. Твой ужас, Егор. Ты его туда поселил.

Она сделала шаг к нему.

— Ты хотел меня получить? — её шёпот стал слаще, ядовитее. — Как приз? Получай.

Она резко приблизилась, её ледяное лицо оказалось в сантиметрах от его. Её губы, холодные как могильный камень, прижались к его губам. Он не чувствовал ничего, кроме всепроникающего холода и запаха сырой земли и меди. В ушах стоял шум.

Потом она оторвалась. Её руки обвили его, прижав спиной к перилам.

— Скоро, — прошептала она ему прямо в ухо, — ты станешь одним из нас.

И толкнула.

Ощущение пустоты под ногами. Резкий, свистящий ветер в ушах...

Боль на мгновение отступила, уступив место странной ясности. Он лежал на холодном бетоне, не в силах пошевелиться. Его взгляд затуманивался, но он увидел два силуэта. Они просто материализовались из тени, словно ступени для них не имели значения.

Николай и Света. Они стояли рядом, держась за руки.

— Зачем, Егор? — тихо спросил Николай. Его голос звучал эхом в пустой голове умирающего. — Мы были друзьями. А она… она была моей женой. Ты отравил и то, и другое. Теперь ты с нами. Ты будешь частью этого нового мира.

Егор попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хрип, окрашенный пузырями крови. Он закрыл глаза, желая, чтобы это был кошмар, ужасный сон.

Когда он открыл их снова, то увидел странное. Он видел своё собственное тело, лежащее в неестественной позе на бетоне, тёмную лужу, растущую вокруг головы. Он стоял рядом, не чувствуя ни боли, ни холода.

Он обернулся. Николай и Света смотрели на него. Теперь в их глазах не было ни пустоты, ни печали. Была холодная, безразличная насмешка.

— Нет! — закричал Егор, но его крик не издал ни звука, лишь эхом отозвался в его собственном сознании. — Это не моя вина! Вы сами во всём виноваты!

Света покачала головой. Её голос прозвучал прямо в его мозгу, чётко и безжалостно:

— Ты это заслужил.

Внезапно пространство подъезда исказилось. Из ниоткуда, разорвав саму ткань мрака, хлынул ослепительный, резкий, белый свет. Он был не теплым, а стерильным, выжигающим. В этом свете появилась фигура.

Высокий мужчина в безупречно чёрном, старомодного покроя костюме. Его лицо было скрыто в тени от полей шляпы, но чувствовалось, что он смотрит на всех троих одновременно. В его присутствии воздух стал густым, как сироп, и заряженным безмолвной силой.

Грубый, низкий голос, в котором не было ни капли человечности, прозвучал на грани слышимого и неслышимого:

— Теперь все в сборе.

Рука мужчины плавно двинулась, и в ней материализовалась коса. Длинная, блестящая. Лезвие казалось вырезанным из самого мрака, оно поглощало даже тот ослепительный свет.

Мужчина взмахнул косой. Движение было не быстрым, а неотвратимым, как движение лезвия гильотины. Егор не успел даже подумать о бегстве.

Он не почувствовал боли. Он почувствовал… разделение. Словно его призрачную сущность, только что обретённую, рассекли пополам по самой сути. Но вместо крови или света из «разреза» повалил густой, тяжёлый, чёрный дым. Дым, который коса жадно впитывала в себя, в своё тёмное лезвие. Он видел, как такие же клубы чёрного дыма поднимаются от фигур Николая и Светы, как они тоже втягиваются в ненасытное лезвие. Их образы расплывались, таяли, теряя последние черты.

Последнее, что видел Егор, прежде чем его сознание растворилось в этом чёрном дыму, — это как мужчина в чёрном, всё так же невозмутимый, поворачивается и шагает обратно в ослепительную белую пустоту. А за ним, как шлейф, исчезает и сам свет.

В подъезде вновь стало темно и тихо. Лишь тусклая лампочка на втором этаже мигнула раз, другой и погасла окончательно. На холодном бетоне первого этажа лежало бездыханное тело. Наверху, на восьмом, была приоткрыта дверь в пустую квартиру. И больше — ничего.

***

Если вам нравятся мои рассказы, прошу вас оценить книгу. Благодаря вам, этот сборник станет ещё заметнее, а я буду знать, что вам нравится.

13. Покойник помог

Оля была ещё жива. Она лежала в багажнике, и кровь заливалась в глаза, склеивая ресницы. Тело гудело от нестерпимой боли, а в голове, вопреки всему, всплывали кадры, от которых хотелось выть.

Всё началось час назад, когда Даша позвала её покататься за город. Оля согласилась, не подозревая, чем обернётся эта поездка.

— Ты совсем? — Оля покрутила пальцем у виска. — У нас через месяц свадьба, Даш. О чём ты вообще говоришь?

Оля всмотрелась в профиль подруги.

— Ты шутишь, да?

— Я не шучу, — Даша не сводила глаз с лесной дороги. — Я его люблю. Понимаешь? Я без него задыхаюсь. Уступи его мне, Оля. Ты найдёшь себе другого. А мне он нужен. Иначе я просто не выживу.

— Слушай, это уже перебор. — Оля покачала головой. — Сходи к психологу, серьёзно. Я выхожу замуж, Даш. Я не собираюсь отдавать тебе Вадима. Закроим тему.

Голос Даши вдруг стал чужим:

— Ты мне больше не подруга. Вали из машины.

Оля молча открыла дверь и вышла, со всей силы хлопнув ею. Даша даже не оглянулась — только взревел мотор, и машину унесло за поворот.

Оля набрала номер Вадима. Коротко рассказала о случившимся.

— Ты где? — голос Вадима был спокоен.

— На лесной дороге, по которой мы ездили на озеро.

— Иди в сторону города. Я уже выезжаю.

Стоял белый день, но лес по обе стороны казался пугающим. Каждый шорох в придорожных кустах заставлял её вздрагивать и оглядываться.

На повороте Оля остановилась. На ветке сосны сидела белка. Она застыла, словно окаменев, и её чёрные бусинки-глаза смотрели прямо на Олю.

Взрыв мотора разрезал тишину. Оля дёрнулась, поворачивая голову, — из-за поворота вылетала Дашкина машина. Оля даже не успела вскрикнуть. Удар бампера подбросил её в воздух, и мир кувыркнулся, прежде чем она с глухим стуком ударилась о землю у корней дерева.

Визг тормозов. Дверца хлопнула.

— Помоги... — Оля протянула к подруге окровавленную руку.

Даша нависла над ней, закрывая солнце.

— Я же просила по-хорошему, — её голос звучал пугающе ровно. — А ты всё испортила.

Оля не могла пошевелиться. Она смотрела, как Даша открывает багажник, достаёт монтировку, подходит ближе, замахивается — и голова взрывается болью. Всё вокруг потемнело. В себя она пришла уже в багажнике.

Её подкидывало на кочках, голова билась о металл. Каждый новый удар был больнее предыдущего. Потом машина резко остановилась. Оля закрыла глаза, не желая провоцировать подругу.

Багажник щёлкнул. Даша взяла её за лодыжки и вытащила на траву. От падения, Оля едва не вскрикнула.

— Тебя никто не найдёт, — пробормотала Даша. — Вадим придёт ко мне. Я помогу ему забыть о тебе. Мы будем вместе.

Оля услышала, как лопата втыкается в землю.

«Она всё спланировала», — мелькнуло в голове.

Оля приоткрыла глаза. Перед ней — надгробие. На нём чёрно-белая фотография: молодой мужчина в милицейской форме. Она посмотрела дальше и увидела ряды других, заросших могил.

«Надо бежать».

Оля попыталась пошевелить правой ногой — не слушается. Она опустила взгляд и увидела: из рваной штанины торчит кость.

Даша увлечённо копала яму. Оля, превозмогая боль, отползла в сторону. Заползла за памятник — и замерла. Тишина. Ни звука лопаты.

— Какая же ты живучая, — голос Даши раздался прямо над ухом. Оля вздрогнула, перевернулась на спину. Даша стояла над ней, сжимая в руках лопату. На лезвии — комья земли.

— Тебя посадят, — прохрипела Оля.

— Это если тебя найдут. Но этого не будет.

Даша обошла Олю и села на край памятника. Лопату воткнула в землю рядом.

— Я никогда не считала тебя подругой, — сказала она тихо, словно делится секретом. — Я притворялась. С детства. У тебя всегда было всё. Родители, подарки, парни... А у меня? Пьянь дома и тряпьё. А потом Вадим. И я поняла — хватит. Я дала тебе шанс, Оля. Ты могла поделиться. Но ты выбрала семью.

— Он никогда тебя не полюбит, — с трудом выдавила Оля. — Ты убийца.

— Это ты меня такой сделала! — Даша сжала черенок лопаты. — Дружба — это когда всё общее. Ты не поделилась — значит, ты не настоящая подруга.

— Больная, — прошептала Оля и закашлялась.

Даша встала и нависла над Олей. Затем со всей силы наступила ей на сломанную ногу.

— Я закопаю тебя живьём, — процедила Даша.

— Я не позволю, — раздался грубый голос.

Даша резко отскочила в сторону, выставив перед собой лопату.

Оля подняла взгляд на мужчину, и холод прошил до костей. На неё смотрело то же лицо, которое было на чёрно-белой фотографии памятника.

— Я не ценил семью, но она права. — Он ткнул пальцем в Олю. — Только после смерти я понял, что семья — это главное.

— Ты ещё кто такой? — крикнула Даша.

— А разве сама не видишь? — Он провёл ладонью по груди, словно приглаживая потрёпанную форму.

— И тебя закопаю! — взвизгнула Даша и кинулась на него, замахиваясь лопатой. Остриё прошло сквозь него, как сквозь дым.

— Как?.. — Даша отшатнулась, не веря своим глазам.

— Я уже мёртв, — спокойно ответил он. — А тебя пора усмирить.

Призрак материализовался прямо перед лицом Даши. Она попятилась, запнулась за корень и упала, ударившись головой о каменное надгробие.

Оля видела, как призрак склонился над затихшей Дашей. А затем он оказался рядом с ней.

— Жить будет, — сказал он, глядя на Дашу.

Он сел на траву рядом с Олей и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Я не могу тебе помочь, — произнёс он. — С такими ранами ты долго не протянешь.

— Спасибо, — прошептала Оля, в последний раз пытаясь удержать слипающиеся веки.

— Я ведь тоже таким был, — он кивнул на Дашу. — Семья? Плевать. Главное братки. Ради них на всё шёл... Пока они от меня не избавились. — Призрак горько усмехнулся. — Решили, что предал их, раз к женщине ушёл. Приехали ночью. Привезли в этот лес. Закопали живьём. Любимую мою... они тоже не пощадили. А мать... мать только через десять лет нашла, где я гнию. Памятник вот поставила.

Оля позволила векам сомкнуться, но тут же вздрогнула от крика:

— Не засыпай!

Олю пронзила мелкая дрожь, словно от удара током. Призрак резко поднялся, всматриваясь в тёмную стену леса.

— Машина едет. Надеюсь, успеют. Если выживешь, принеси мне сигарет. Считай, это плата за помощь.

Оля смотрела, как призрак медленно тает в воздухе. На его месте вдруг возник Вадим. Он подхватил её на руки, бережно уложил на заднее сиденье и, не переставая кричать «Не спи, Оля, не спи!», рванул к городу. Но едва на горизонте показались первые дома, темнота накрыла девушку.

Она очнулась уже после операции. Сквозь пелену увидела Вадима: он сидел у кровати, небритый, с глубокими синими кругами под глазами.

— Её посадили? — хрипло спросила Оля.

— Пока нет, — ответил Вадим, накрывая её руку своей. — Только задержали. Следователь ждёт твоих показаний.

— Тогда позови следователя. Я всё расскажу.

Оля говорила долго, срывающимся голосом. Когда Вадим сказал ей, что Дашу взяли под стражу, она впервые за много дней заплакала — от облегчения. А выписавшись из больницы, первым делом попросила Вадима заехать в магазин. Она купила две пачки сигарет.

Вадим отвёз её на кладбище. Он крутил баранку и молчал — не верил в призрака, списывал всё на шок и галлюцинации. Но спорить с Олей не стал.

Оля оставила сигареты на могиле. Когда они с Вадимом уезжали, она посмотрела в зеркало заднего вида. У старого памятника стоял милиционер. Он выдыхал белый дым и махал ей рукой. Оля улыбнулась.

Она ещё несколько раз приезжала на могилку, привозила сигареты и цветы. Но больше его не видела. Он ушёл туда, где его давно ждали.

14. Зря я пришёл на этот заброшенный завод

Знаете, есть такая поговорка: «Не буди лихо, пока оно тихо». Раньше я смеялся над этим. Думал, что это просто страшилка для детей. Я — Максим, и для меня заброшенные здания всегда были чем-то вроде машины времени. Ступил за порог — и ты уже не в 2026-м, а в лихих 90-х или застойных 70-х. Тишина, ржавчина, миллион вопросов без ответов.

Я веду небольшой канал о заброшках. Не скажу, что миллионник, но свои 20 тысяч зрителей есть. И вот неделю назад мне на карте попался объект — бывший ликёро-водочный завод за городом. Местные называют его «Кристалл». Закрыли лет пятнадцать назад. Говорили, то ли банкротство, то ли проверка нашла что-то страшное в цехах. Но в одном слухи сходились: туда никто не ходит. Совсем.

А я, как дурак, подумал: «Класс, будет эксклюзив».

День был серый, но сухой. Заказываю такси. Водитель — мужик под 60, в кожаном картузе. Когда я назвал адрес, он снял очки и посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Парень, ты уверен? — спросил он. — Там даже бомжи не ночуют.

— Да ладно, батя, бетон и стёкла, — отмахнулся я, проверяя крепление накамерного света на штативе. — Сниму обзор, и домой.

Он не стал спорить. Только высадил меня не у ворот, а за два квартала до них. Сказал, что «машину жалко». Я вылез. Хлопнул дверью. Такси уехало, и наступила тишина. Такая, какой не бывает в городе. Даже ветер будто обходил это место стороной.

Ворота были заварены крест-накрест железными листами. Ржавыми, облезлыми. Над ними качалась вывеска. Буквы почти стерлись, но я разглядел: «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТАНДАРТ. ВСЯ ПРОДУКЦИЯ СЕРТИФИЦИРОВАНА».

Усмехнулся. Сейчас тут сертифицированы только крысы да плесень.

Обход занял минут двадцать. Забор колючий, но местами просел. Я нашел лаз с тыльной стороны.

И вот я внутри.

Первое, что ударило — запах. Не сырости даже, а именно застоя. Смесь старого спирта, который въелся в стены, горелой проводки и еще чего-то. Я включил камеру. Красная лампочка записи загорелась, и я почувствовал себя увереннее.

— Привет, народ! Мы с вами на легендарном заводе «Кристалл», — зашептал я в микрофон. — Здесь пятнадцать лет назад изготавливали водку, а теперь тут царство коррозии.

Цех был огромен. Высота потолков метров десять. Свет с трудом пробивался сквозь грязные окна под крышей, превращаясь в пыльные лучи. Воздух был плотным, как кисель. Под ногами хрустело стекло — горы битых бутылок. Ржавые линии конвейера тянулись вдаль, похожие на скелеты доисторических ящеров.

Я шел медленно. Снимал крупным планом этикетки, которые чудом сохранились на паре уцелевших бутылок. Где-то в углу лежала стопка газет 2009 года. Я поднял одну. «Кризис не помеха» — гласил заголовок. Положил обратно.

Чем дальше я уходил от лаза, тем тише становилось. Но тишина была неправильная. Внутри нее я начал различать звуки. Обычно на заброшках это просто стук капель или скрип железа. Но здесь… здесь кто-то дышал.

Я остановился. Выключил фонарик на телефоне, чтобы лучше видеть. Сердце колотилось где-то в горле.

— Есть кто? — спросил я в пустоту. — Я просто блогер, не обижу.

Ничего. Тишина.

«Нервы, — подумал я. — В прошлый раз на химзаводе вообще голоса мерещились».

Я подошел к длинному коридору. Стены были выложены белой кафельной плиткой, но плитка эта давно почернела от какой-то плесени. Двери. Много железных дверей с круглыми шпингалетами, как в каютах корабля.

Я снимал, комментировал что-то про советскую архитектуру. Но потом звук повторился. Четкий. Близкий.

Шорк. Шорк.

Будто мокрые тряпки волочат по полу.

Я замер у третьей двери. Ручка была сломана, но сама дверь приоткрыта на пару сантиметров. Из щели тянуло холодом. Летним холодом, который бывает только в подвалах.

— Ладно, последняя комната, и я на выход, — прошептал я для камеры. Но в голосе уже не было той бравады. Я чувствовал, как волосы на руках встают дыбом. Инфразвук? Говорят, на брошенных производствах он вызывает панику.

Я толкнул дверь ногой. Она жалобно взвыла и открылась.

Сначала я ничего не понял. Глаза привыкали к полумраку. Комната оказалась бывшей лабораторией — столы, пробирки, какой-то спектрометр, опрокинутый набок.

А потом я опустил взгляд на пол.

Там сидело оно.

Человек. Ну, или то, что от него осталось. Мужчина сидел на корточках, как зверь перед прыжком. Его пальцы касались бетонного пола, и ногти — боже, эти ногти — были длинными, черными, слоящимися. Волосы — длинные, грязные, свалявшиеся в колтуны — свисали до самого пола, закрывая лицо. Тело было худым до невозможности: сквозь рваную телогрейку проступали ребра.

Я попятился к выходу, и тут он поднял голову.

Глаза.

Это было самое страшное, что я видел в жизни. Они светились. Светились ровным, алым, ненавидящим светом. Как угли в костре, только живые. Без зрачков, без белков — просто два красных угля в провалах глазниц.

— Ты… — выдохнул я.

Он оскалился. Рот оказался полон черных, сточенных зубов. Из горла вырвался не крик и не рык, а какой-то свистящий звук, похожий на тот, что издают летучие мыши.

Он бросился на меня.

Я не успел ничего сообразить. Просто инстинкты. Я выставил перед собой камеру на моноподе, и он вцепился в нее зубами. Металл хрустнул. В объектив потекла слюна. Я заорал и ударил его ногой в грудь. Он даже не пошатнулся. Он был невесомым и тяжелым одновременно — кости, обтянутые кожей, но с нечеловеческой стойкостью.

Мы покатились по полу. Я боялся закрывать глаза, потому что видел эти красные огни прямо перед своим лицом. В какой-то момент я заехал ему локтем по челюсти. Он клацнул зубами в сантиметре от моего носа.

— Пусти! — орал я.

Телефон упал на пол. Я услышал, как хрустнул дисплей под его когтистой лапой. Экран погас.

Мне удалось оттолкнуть тварь и вскочить на ноги. Телефон я поднял в последний момент, а вот штатив остался там. Я выбежал в коридор, захлопнул тяжелую железную дверь и навалился на нее всем телом. Изнутри раздался удар. Еще один. Дверь ходила ходуном.

А потом — тишина.

Я стоял, прижавшись спиной к холодному металлу, и слушал собственное дыхание. Секунда. Десять. Минута.

«Может, показалось?» — вкралась предательская мысль. Но я знал, что нет. Я чувствовал запах его гнилого рта на своей куртке.

Я достал разбитый телефон. Экран в паутине трещин, но, чудо, работает. Фонарик тоже. Я медленно, стараясь не скрипеть берцами, пошел по коридору. Мне нужно было как можно быстрее убираться от туда.

Я почти дошел до поворота, когда в голове что-то щелкнуло. Прямо инстинкт первобытного человека: не оборачивайся.

Но я обернулся.

Он стоял в дальнем конце коридора. На четвереньках, как собака. Голова вывернута под неестественным углом, а глаза горят в темноте так ярко, что осветили его лицо снизу. Он улыбался. Он ждал.

— Твою мать! — заорал я и побежал.

Погоня была беззвучной. Я не слышал его шагов, только свой пульс в ушах и собственное хриплое дыхание. Я перепрыгивал через груды мусора, скользил на битом стекле, рассек ладонь об арматуру. Кровь капала на пол, и я понимал, что по этому следу он найдет меня даже с закрытыми глазами.

Лаз показался впереди, как вход в рай. Но он тоже это увидел.

Существо перекрыло мне путь. Оно выпрыгнуло откуда-то сверху, с балки, и приземлилось прямо перед проломом в стене. Оно развело руки в стороны, словно распятый, и зашипело. Клекот перешел в членораздельный хрип:

— Ты... принес...

Я не знаю, что это значило. И не хотел знать. Я разбежался и прыгнул в него плечом, как регбист. Мы снова сцепились. Когти полоснули по шее, я почувствовал боль. В последний момент, сам не понимаю как, я оказался рядом с дырой и буквально выскочил наружу.

Солнце ударило по глазам. Я упал в крапиву, перекатился и обернулся.

В щели лаза никого не было.

Я сидел в грязи и тяжело дышал. Не от боли. От животного ужаса, который не проходил. Потом, с усилием я поднялся на ноги и пошел на трассу.

Попутка остановилась через полчаса. Дальнобойщик по имени Вова довез меня до города, не задавая лишних вопросов. Он только спросил: «Может, в больницу?»

— Нет, — ответил я. — В полицию.

В отделении меня выслушали. На выезд собрали группу и мы поехали на завод.

Обыск длился четыре часа. Они прочесали каждый цех, каждый подвал, каждую вентиляционную шахту. Никого.

— Устал, переутомился, — сказал опер. — Бомж показался. Здесь их нет, но мог забежать с района.

Я кивнул. Я не стал спорить.

Но потом я начал копать сам. В архивах местной газеты, на городских форумах. И нашел.

История была старая, как этот завод. Лет шестнадцать назад, еще до закрытия, сюда пробрался бездомный. Он спрятался в подвале, где хранились технические спирты. И, видимо, выпил по счастливому случаю. Смертельная доза — это когда печень отказывает моментально. Он умер там, в подвале, в муках, один. Нашли его только через две недели по запаху.

Завод закрыли через месяц. Говорили, что это из-за нарушений. Но старый мастер, который там работал, писал в отзывах: «И после этого в цехах стало твориться такое, что люди увольнялись пачками».

Теперь вы, наверное, спросите: «Макс, а ты-то как?»

Я не знаю.

С тех пор прошла неделя. Я перестал выходить на связь. Канал молчит. И я молчу. Потому что я не сплю. Нет, серьёзно. Я лежу в своей кровати, в своей квартире в центре города, под теплым одеялом. Закрываю глаза. И я слышу это шорк-шорк за дверью спальни.

А потом я открываю глаза, и в углу комнаты, там, где сходятся стены, я вижу тень. У нее нет лица. Но я знаю, что если я включу свет, она не исчезнет. Потому что вчера я включил. И увидел отблеск двух красных глаз на стекле шкафа.

Он нашел меня. И теперь он приходит каждую ночь. Он просто стоит. Смотрит. И улыбается тем черным ртом.

Вот я пишу этот текст. Или не пишу? Может, я все еще лежу на полу того цеха, и та тварь склонилась надо мной, а весь остальной мир — просто агония мозга, который не хочет умирать?

Не знаю. Знаю только, что когда вы дочитаете это, за окном стемнеет. И я снова не смогу заснуть.

15. Мёртвые не стучат. Они просятся домой

Алексей никогда не боялся тишины. За пятнадцать лет на Покровском кладбище он к ней привык. Но с наступлением сумерек эта тишина менялась — становилась гуще, плотнее, словно воздух набирал вес и давил на плечи, пригибая к земле.

Вечерний обход Алексей начал, как обычно, в девятом часу. Солнце уже цеплялось за макушки кипарисов, бросая длинные, изломанные тени на могильные плиты. Он шёл по центральной аллее, машинально отмечая знакомые фамилии на памятниках — с некоторыми он здоровался мысленно, с другими — вслух. Привычка, выработанная годами одиночества.

— Семёныч, привет. Опять вороны цветы склевали? — он остановился у могилы бывшего директора школы, поправил венок, съехавший набок. — Ничего, завтра привезут свежие. Потерпи.

Кладбище отвечало ему привычным безмолвием.

Он двинулся дальше, к заброшенной части, где хоронили ещё в прошлом веке. Памятники покосились, ограды проржавели, тропинки заросли крапивой в человеческий рост.

В десятом часу он закончил обход и направился к сторожке — небольшому кирпичному домику у ворот. Внутри было тесновато, но уютно: стол, застеленный клеёнкой в цветочек, электрический чайник, койка с панцирной сеткой и старый телевизор, показывающий два канала. Алексей заварил себе чаю, достал бутерброды, и сел перед телевизором.

Без четверти двенадцать Алексей, по многолетней привычке, проверил замки. Входная дверь — засов, два навесных крюка. Окна закрыты, форточки на шпингалетах. Сторожка была его крепостью. Маленькой, но надёжной.

Он лёг на койку, не раздеваясь, прикрыл глаза. Сон не шёл. Алексей прислушался: за стенами сторожки стояла та самая тишина, от которой становилось не по себе.

А потом часы на стене показали полночь.

Первый стук в дверь. Тихий, неуверенный, будто костяшкой пальца.

Сторож открыл глаза.

— Алексей... — голос был женский. — Алексей, открой. Мне холодно. Здесь так холодно...

Он сел, вцепляясь в край матраса. Дыхание перехватило.

— Алексей, ну пожалуйста... Я знаю, ты там. Я вижу свет.

Стук повторился — теперь громче, настойчивее. К нему присоединился второй, мерзкий звук. Кто-то скрёб ногтями по стеклу, медленно, со скрежетом, от которого сводило зубы.

— Эй, сторож! — мужской бас, грубый, с хрипотцой. — Прикурить есть? Выйди, поговорим. Что ты там заперся, как сыч?

Алексей зажмурился.

Когда он открыл глаза, в окне, выходящем на аллею, что-то изменилось. Штора была задёрнута неплотно. И в этой щели он увидел лицо.

Молодая девушка, с распущенными волосами, спутанными и мокрыми, будто она только что поднялась из реки. Кожа синюшная, вздутая, местами сползающая лоскутами. Но страшнее всего была улыбка — широкая, обнажающая дёсны и чёрные зубы. Она улыбалась, прижимаясь щекой к стеклу, и от этого прикосновения по поверхности расползалась изморозь.

— Алёша... — пропела она, и голос шёл не с улицы, а будто изнутри его собственной головы. — Я тебя вижу. Ты такой тёпленький. Пусти погреться. Ну что тебе жалко?

Холодный пот потёк по его позвоночнику. Пальцы задрожали, во рту стало сухо, как от золы.

А стуки всё множились. Теперь барабанили уже в окно и в дверь одновременно. Разные голоса, мужские, женские, детские, сплетались в какофонию:

— Сторож! Слышь, сторож!

— Открой, не бойся!

— Мы просто посидим, мы тихо...

— Мама! Мама, мне страшно! Пустите меня к маме!

Детский плач ударил по нервам сильнее всего. Алексей зажал уши ладонями, но голоса не исчезли. Они проникали внутрь, ввинчивались в мозг, минуя барабанные перепонки.

Он заставил себя посмотреть на дверь. Засов был крепкий, стальной, в палец толщиной. Но сейчас, под градом ударов, он, кажется, начал подрагивать. Или это только чудилось?

В окне появилось новое лицо. Старик, совершенно лысый, с глубокими провалами глазниц, в которых копошилось что-то тёмное. Он не улыбался — он просто смотрел. И от этих пустых глазниц становилось ещё страшнее. Старик поднял руку и приложил ладонь к стеклу. На ладони не хватало трёх пальцев.

— Ты один из нас, — прошамкал он беззубым ртом. — Просто ещё не понял.

— Заткнись! — закричал Алексей, сам не ожидая от себя такого.

Он вскочил с койки, схватил со стола чайник, но тут же замер. Входная дверь выгнулась внутрь, будто на неё навалились с той стороны всем скопом. Засов заскрежетал.

А потом всё стихло. Так же внезапно, как и началось.

Алексей стоял возле стола, тяжело дыша, и боялся пошевелиться. Он смотрел на окно — там, за стеклом, в лунном свете, виднелись силуэты. Они стояли, не двигаясь. Десятки, может, сотни фигур. Кто-то в саванах, кто-то в истлевшей одежде, кто-то в той, в которой их хоронили. И все они смотрели на сторожку.

Ждали.

Он не помнил, сколько прошло времени. Может, минута, час, или вечность. Но в какой-то момент он заметил, что небо за окном начало сереть. Краешек горизонта окрасился бледно-розовым, потом золотистым. Приближался рассвет.

Силуэты дрогнули. Женщина, та, что улыбалась, медленно отступила в тень. Её улыбка погасла, лицо исказилось — теперь на нём читалось не веселье, а тоска, глубокая, безысходная. Она подняла руку, будто прощаясь, и растворилась в предрассветном тумане.

Старик ушёл молча — отвернулся и побрёл к старым могилам. Остальные расходились, расползались, расплывались, как гнилой туман на рассвете.

Когда первый солнечный луч упал на подоконник, вокруг сторожки снова было пусто.

Алексей опустился на пол, привалившись спиной к стене. Его трясло — мелкой, противной дрожью, которую он не мог унять. Во рту стоял металлический привкус. В висках пульсировала боль.

— Пережил, — выдохнул он хрипло. — Ещё одну ночь пережил.

Он просидел так, пока солнце не поднялось достаточно высоко. Потом, опираясь на стену, встал. Ноги не слушались. Голова кружилась. Но нужно было идти. Делать обход.

Он отодвинул засов и распахнул дверь. Утренний воздух был пропитан сыростью и прелой листвой. В остальном — ничего необычного. Следов на земле не было. Никаких признаков того, что здесь кто-то был.

Алексей вышел. Кладбище выглядело, как всегда, — тихое, умиротворённое, залитое солнечным светом. Птицы пели. Ветер шелестел кронами деревьев. Ничего не напоминало о минувшей ночи.

Он шёл медленно, всматриваясь в знакомые памятники. Вот Семёныч — розы на месте. Вот молодая пара, погибшая в аварии три года назад. Вот детская могилка с плюшевым мишкой — он поправил игрушку, упавшую на бок.

А потом он увидел заросшую могилу.

Она была вырыта у самого дерева, на участке, который всегда пустовал. Земляной холмик, ещё не успевший осесть. Деревянный крест, сколоченный наспех, без эпитафии, только табличка с именем.

Алексей подошёл ближе. Наклонился и посмотрел.

Табличка была медная, потускневшая, будто провисела здесь не один год. На ней — выгравированные буквы:

СОКОЛОВ АЛЕКСЕЙ ВИКТОРОВИЧ

1968 — 2023

Он отшатнулся. Перед глазами поплыло. Этого не может быть. Это какая-то ошибка. Его зовут...

Он не мог вспомнить своего отчества. И фамилию не мог. Только имя.

Рука сама потянулась к лицу, к щеке — кожа была холодной. Он опустил взгляд на свои ладони — пальцы синеватые, с обломанными ногтями, испачканные в чём-то буром.

И тут память вернулась. Не постепенно, а разом — как удар под дых.

Ночь. Точно такая же ночь, как та, что он пережил сегодня. Только тогда — впервые. Он так же сидел в сторожке, слушал стуки, кричал, молился. А потом он не выдержал. Открыл дверь. Зачем? Почему? Он не помнил. Может, голос показался знакомым. Может, просто рассудок помутился.

Он вышел на порог. И тогда они набросились. Не чтобы убить — чтобы принять в свой круг. Холодные руки, мёртвые объятия, запах тлена и сырой земли. Он пытался вернуться в сторожку, но дверь захлопнулась за спиной. Его сердце остановилось прямо там, на бетонном крыльце, в нескольких сантиметрах от спасения.

А потом голос: «Вы будете здесь сторожем. Навсегда».

Алексей медленно опустился на колени перед собственной могилой. Он больше не чувствовал ни страха, ни боли. Только бесконечную, леденящую пустоту.

Вот уже три года, как Покровское кладбище официально закрыто. Местные обходят его стороной. Дорога заросла, ворота покосились, проволока на ограде проржавела. Но те, кто жил поблизости и помнил старые времена, рассказывали странное.

Говорили, что иногда по ночам на кладбище горит свет. Маленькое окошко сторожки светится жёлтым, и в нём можно разглядеть силуэт человека. Он сидит сгорбившись на койке и прислушивается к чему-то.

А ещё говорили, что после того, как нашли тело старого сторожа — прямо на пороге, с застывшим ужасом в открытых глазах, — администрация трижды нанимала новых. И каждый из них не выдерживал и суток. Убегал на рассвете, седой, с трясущимися руками, и никому ничего не объяснял.

Последний — молодой парень, Саня, кажется, — ушёл молча. Просто взял расчёт и уехал в тот же день. А перед отъездом сказал только одну фразу:

— Там, у ворот сторожки, по ночам стоит человек и стучит. Просится внутрь. И улыбается. Так жутко улыбается, будто знает что-то, чего ты не знаешь.

Он помолчал и добавил, глядя куда-то в сторону:

— И знаете... Он очень похож на того, прежнего сторожа. На Алексея.

С тех пор на Покровское кладбище сторожей не брали. Да и незачем — кладбище ведь закрыто. Но свет в окошке сторожки иногда горит до сих пор. И ровно в полночь, если прислушаться, можно различить тихий стук. И шёпот:

— Откройте... Пожалуйста, откройте... Мне холодно...

16. Попутчик с того света

Света забралась на верхнюю полку. Под мерный, убаюкивающий стук колёс она быстро провалилась в сон.

— Верни их, — раздался снизу хриплый, монотонный голос.

Света вздрогнула. Она резко перевернулась, готовая одернуть какого-нибудь пьянчугу, перепутавшего купе. Но там никого не было. Попутчики сошли ещё на прошлой станции.

— Наверное, приснилось, — пробормотала она.

Света теснее прижалась к пластиковой перегородке и зажмурилась, цепляясь за мысль, что нужно просто уснуть.

— Верни!

Голос прозвучал уже не снизу. Он был совсем рядом.

Света резко перевернулась. У двери стоял высокий худощавый мужчина в костюме. Он мерцал — то проступал из полумрака, то растворялся в нём, словно помехи на старом телевизоре. Но больше всего пугало его серое лицо с глубокими чёрными тенями под глазами. И взгляд — тяжелый, немигающий, впившийся прямо в неё.

— Что вам нужно? — прошептала Света, вжимаясь спиной в холодную перегородку.

Мужчина медленно поднял руку и тонким пальцем указал на неё.

— Отдай их мне, — произнёс он, не шевеля губами. Голос возник прямо внутри её головы.

Света вцепилась в простыню. Зубы начали мелко стучать — холод стал невыносимым.

Мужчина сделал шаг вперёд. Света попятилась, прижалась к стенке вагона, прижала колени к груди и натянула одеяло до самого подбородка. Она не понимала, чего хочет этот призрак.

Поезд начал сбавлять скорость. А мертвец — тот, кого здесь не должно было быть, — уже тянул к ней руку. Вытянутые пальцы были в нескольких сантиметрах от лица Светы, когда через окно пробился яркий свет. Едва он коснулся призрака, как тот сразу же исчез.

Поезд остановился.

Света, трясясь всем телом, быстро спустилась с полки и открыла дверь купе. Осторожно выглянула в коридор и, не увидев никого, поспешила к проводнику.

— Там… Он просит вернуть… — сбившимся голосом начала она, едва переступила порог.

Молодой парень смотрел на неё серьёзным взглядом. Свет лампы падал на его голову, и казалось, что волосы не рыжие, а ярко-красные. Этот цвет ложился на его белую, идеально выглаженную рубашку, придавая ему почти нереальный облик.

— Кто? Что вернуть? — спросил проводник, держа в руке открытую бутылку лимонада.

— Мужик, — указала она дрожащим пальцем в сторону своего купе.

— Вас ограбили? — проводник закрутил бутылку и поставил на стол. Поднялся и подошёл к девушке.

— Нет, — произнесла она тихо.

Парень взглянул на её руки и заметил мелкую дрожь.

— Он призрак или мертвец… Не знаю, чего он от меня хочет. — Света прикрыла лицо ладонями, пытаясь скрыть слёзы.

— Успокойтесь, — попросил он и уже потянулся, чтобы обнять незнакомку, но тут же одёрнул себя. — Пойдёмте, посмотрим.

— Да, — согласилась Света, опуская руки.

Она шла впереди. Остановилась возле купе, протянула руку к двери, но замерла.

— Позвольте.

Проводник обошёл девушку и открыл дверь. Вошёл внутрь и огляделся.

— Тут никого нет, — сказал он. — Наверное, вам приснилось. В поездах часто снятся кошмары. У меня тоже такое было. Однажды…

Он замолчал, решив не продолжать. Да и зачем?

— Он точно был тут. Стоял прямо на этом месте. Такой высокий и худой…

Поезд тронулся. Свету немного качнуло, но она удержалась на ногах.

— Быть может, кто-то по ошибке вошёл к вам? Такое случается.

Свет от перрона исчез за окном. Наступил полумрак.

Света села за столик и схватилась за голову.

— Я же видела его, — прошептала она.

— Давайте я принесу вам успокоительное. Выпьете и поспите.

Света кивнула, и проводник вышел, закрыв за собой дверь. Девушка посмотрела в окно, в кромешную тьму, в которой отразился мужчина. Она резко повернула голову к двери. Он стоял там. Точно так же мерцал, как испорченная лампочка на грани сгорания.

— Верни их, — сказал он громче.

Если раньше его лицо было совершенно спокойным, то сейчас глаза горели неестественным блеском, скулы напряглись, а рот приоткрылся, обнажив зубы.

Призрак сделал шаг к Свете. Она вцепилась в край стола и отползла в угол, прижавшись к стене.

— Не подходи, — всхлипывала она.

— Я принёс, — раздался тихий голос, и в ту же секунду дверь открылась.

Света выглянула и увидела проводника.

— Что вы тут делаете? — спросил он, делая шаг внутрь.

Призрак замер. Медленно повернулся к парню. Открыл рот, и из горла повалил густой чёрный дым. Он хлынул облаком прямо в лицо проводника. Таблетки выпали из его руки и покатились по полу. За ними со стуком упала бутылка воды. Тело проводника обмякло, он завалился на бок, ударился рёбрами о край нижней полки и сполз на пол, не подавая признаков жизни.

Призрак повернулся к Свете. Взгляд его стал ещё более пугающим. Он в мгновение появился рядом и схватил её за шею. Пальцы, холодные как лёд, сжались на её горле. Света попыталась оторвать руки призрака, но они были словно сотканы из тумана.

— Верни! — голос раздался в голове Светы с такой силой, что в ушах зазвенело. Девушка словно окунулась в воду, которая мгновенно заполнила слух.

— Что вернуть? — прохрипела Света, чувствуя, как кончается воздух.

Силуэт мужчины поплыл, как и само купе. В памяти всплыли обрывки: она впервые вошла в купе. Убирая чемодан на нижнюю полку, она увидела в углу что-то блестящее. Потянулась и достала старые часы. Выпрямилась и повернулась к пухлому мужчине, который ел курицу так, будто его неделю не кормили.

— Вы обронили? — спросила она.

Тот мельком взглянул на потёртые часы и с набитым ртом ответил:

— Нет.

Крошки полетели в разные стороны. Одна из них попала на брюки Светы. Она поморщилась, сунула часы в карман и пошла в туалет.

— Вот же свинья, — возмущалась она, брезгливо оттирая брюки. — Теперь жирное пятно останется.

Когда Света вернулась из туалета, в купе её ждал новый пассажир — ничуть не лучше первого.

— Это я удачно сел, — сказал он, повернувшись к Свете, едва она переступила порог. — Познакомимся?

Он встал и, пошатываясь, двинулся к ней.

— У меня муж есть, — ответила она, отступая на шаг.

— Понял-понял, — он выставил руки перед собой, словно Света хочет его ударить. — Тогда может, выпьем за знакомство? — жестом пригласил к столу.

— Я не пью, — отрезала она и полезла на верхнюю полку.

— Вот это формы, — протянул пьяница, провожая её взглядом. — Завидую мужу, — добавил он и плюхнулся за стол.

— Угораздило же меня на этот чёртов поезд сесть, — пробормотала Света, доставая из маленькой сумочки телефон.

Чтобы не слушать пьяный бред соседа, она включила музыку в наушниках. Усталость, накопившаяся за день, быстро взяла своё, и она уснула.

Проснулась поздним вечером. В купе было тихо. Света осторожно выглянула с верхней полки. Пьяница посапывал положив голову на стол, а второй, перепачканный жиром —лежал на спине и тяжело дышал.

— Наконец-то, — вздохнула она.

Расстелив постель, она половину ночи провела за чтением книги.

Следующий день Света почти не спускалась с верхней полки. Снизу доносились пьяные голоса, которые не раз звали её присоединиться к их веселью. И только ближе к вечеру оба покинули купе. Лишь тогда Света позволила себе перекусить и насладиться одиночеством.

***

Света резко открыла глаза. Шея горела — там, где прикасались пальцы призрака. Она коснулась кожи и поморщилась.

— Верни, — протянул он руку.

Света дрожащими пальцами залезла в карман брюк и вытащила часы.

— Я не хотела их брать, — сказала она. — Просто нашла...

Мужчина протянул руку и взял часы.

Света сидела в недоумении. Ещё минуту назад она пыталась коснуться его, но не смогла. А сейчас он держал часы так, как держал бы их любой живой человек.

Мужчина застегнул часы на запястье. Поднял взгляд на Свету и начал медленно растворяться в дыму, пока от него не осталось и следа.

Света тут же вскочила и бросилась к проводнику. Опустилась рядом и похлопала его по щекам.

— Что... что такое? — он резко сел, хватая воздух ртом.

— Живой, — выдохнула Света, прижимая ладонь к груди.

— Где он? — проводник огляделся.

— Исчез, — ответила Света и помогла ему встать.

Она подняла с пола бутылку воды, залпом отпила половину и протянула ему. Проводник осушил её одним глотком.

— Теперь верите? — спросила Света.

— Верю, — хрипло ответил он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Как тут не поверить. Я два дня назад лично видел, как он умер. Прямо в этом купе. Сердце, говорят, остановилось. Перерабатывал, сутками не спал... Чтобы на ногах держаться, энергетики литрами пил.

— Откуда вы узнали? — спросила Света.

— В новостях про него показывали. — Проводник помолчал. — Но зачем он тут появился?

— Искала кое-что, но теперь это неважно, — тихо сказала Света. — Главное, что его здесь больше нет и никогда не будет.

***

Если вам нравятся мои рассказы, пишите об этом в комментариях и оценивайте. Всегда приятно знать, что вам понравилось.