Некрополь

Невыпитые поцелуи

Луна висела над кладбищем, огромная и бледная, словно лицо покойницы за тонкой вуалью. Её свет ложился на чёрные железные ограды, на потемневшие от сырости ангельские крылья, на мраморные глыбы надгробий, где дождь за долгие годы стёр почти все имена. Ветер бродил между могилами, шуршал в сухой траве и срывал с деревьев последние листья. Они кружились в воздухе, цеплялись за кружевной подол женского платья, ложились на плечи мужчины, задерживались на мгновение, и срывались, исчезая во тьме, будто кладбище медленно сбрасывало с себя остатки жизни.

Она пришла первой. Стояла у склепа, обвитого плющом, и прятала озябшие пальцы в складках юбки. В такие ночи ей всегда казалось, что мёртвые знают о ней больше, чем живые. Знают, зачем она приходит сюда, чьих шагов ждёт и почему всякий раз вздрагивает, услышав шорох за спиной.

Он появился из-за старой часовни бесшумно, словно сама ночь выпустила его из своих объятий. Она не произнесла ни слова – только подняла лицо, и он коснулся губами её холодной щеки. Этого невинного прикосновения оказалось достаточно, чтобы всё, что она так тщательно прятала за корсетом, перчатками и сдержанной улыбкой, отозвалось в ней болезненной, почти неприличной нежностью.

– Ты опоздал, – прошептала она.

– Я надеялся, что ты уйдёшь.

– Лжёшь.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то печальное, почти обречённое. Она потянулась к нему сама, ухватилась за лацканы его пальто и поцеловала так, словно собиралась наказать его за все вечера, проведённые порознь. Он ответил не сразу. На одно короткое мгновение замер, вглядываясь в её лицо, будто пытался запомнить его целиком, – а потом прижал её к себе, и между ними не осталось места даже для холодного воздуха.

Ветер усилился. Где-то за оградой скрипнула ветка, и с ближайшего дерева сорвался последний лист, медленно опустившись на крышку могильной плиты. Она почувствовала, как его пальцы скользнули к её затылку, как он коснулся губами уголка её рта, затем скулы, затем снова губ. Каждый поцелуй обрывался прежде, чем успевал стать достаточно долгим. Они словно боялись допить друг друга до конца – боялись того, что останется после, когда нечем будет утолять эту жажду.

Вдали пробила полночь.

Она отстранилась первой, хотя руки всё ещё держала у него на груди. Лунный свет делал её лицо почти прозрачным, а тени под глазами – похожими на следы давних слёз.

– Нам нельзя больше встречаться здесь, – сказала она.

Он не спросил почему. Они оба знали ответ.

За каменной стеной был мир, в котором у них были другие имена, обещания и люди, которым они принадлежали по праву, обычаю или несчастью. Здесь, среди мёртвых, они могли хотя бы на несколько минут притвориться, что ничего этого не существует.

Он снял перчатку и осторожно провёл большим пальцем по её нижней губе, словно хотел стереть с неё собственный поцелуй.

– Тогда в следующий раз, – произнёс он, – я принесу тебе цветы.

Она тихо рассмеялась. Смех вышел коротким и таким надломленным, что ей самой послышалось в нём что-то чужое – будто за соседним надгробием кто-то повторил его с запозданием.

– Только не с этих могил.

– Разумеется.

Он поцеловал её ещё раз. На этот раз медленно, почти благоговейно, и она закрыла глаза, позволяя себе забыть о времени, о холоде, о том, что рассвет неизбежно разлучит их. Когда они наконец отстранились, ветер уже гнал по дорожке целую горсть мёртвых листьев.

Она ушла первой, не оглядываясь. Он остался у склепа, пока шорох её шагов не растворился за кладбищенскими воротами.

А потом долго стоял неподвижно, глядя на место, где она только что была.

На мраморной плите за его спиной белела надпись, почти скрытая плющом. Если бы он обернулся, то смог бы прочесть её имя. И дату смерти – ту самую, которую он каждую ночь старался не вспоминать.

Но он не обернулся.

Ветер снова поднял листья, и кладбище сомкнуло над ним свою тишину. А где-то между могилами, в холодном лунном свете, так и остались невыпитыми все те поцелуи, на которые им никогда не хватало ночи.

Там, где осень не кончается

Утро было цвета разбавленного молока, и туман лежал над фермой так густо, что дальний берег озера казался краем другого, давно забытого мира. С мокрых яблоневых ветвей срывались последние листья, падали в пожухлую траву, и от этого тихого, бесконечного движения становилось почему-то особенно тоскливо. В воздухе сохранялся слабый запах печных дров и перезрелых яблок, хотя в доме давно никто не топил печь, а сад зарос настолько, что к старой скамейке уже нельзя было пробраться.

У крыльца в деревянной кадке остались три тыквы. Одна лопнула от холода, другая сморщилась, а третья всё ещё хранила бледное золотистое пятно на боку. Казалось, кто-то собирался занести их в дом, да только отвлёкся на минуту и не вернулся. За фермой простиралось кукурузное поле, где среди высохших стеблей одиноко качалось чучело в клетчатом пальто. Оно смотрело в сторону амбара, и ветер шевелил его соломенную голову, будто оно всё ещё пыталось разглядеть знакомую фигуру на дороге.

У озера покачивалась старая лодка, наполовину затопленная тёмной водой. Мокрые листья прилипли к доскам причала, и в их отражении небо казалось ещё бледнее, чем было на самом деле. Когда-то здесь смеялись, плескались водой, возвращались домой с корзинами яблок и оставляли на крыльце грязные сапоги. Теперь над озером редко слышались птицы, и казалось, даже ветер забыл дорогу к этому берегу.

Самым странным было не запустение, а то, как бережно оно хранило следы прежней жизни. Выцветшая занавеска всё ещё висела в кухонном окне. У двери остался медный колокольчик. На подоконнике темнел круг от давно убранного цветочного горшка. Вещи словно продолжали ждать своих хозяев, не замечая, как дождь размывает дорожки, как гниют доски и как осень за осенью уносит последние краски.

Туман медленно поднимался над озером, открывая пустую дорогу, ведущую от фермы к лесу. Она уходила за поворот и терялась среди голых деревьев. Ни следов колёс, ни отпечатков сапог – только жёлтые листья, прибитые к земле дождём, словно время давно вело свой тихий отсчёт вспять, к тому дню, когда всё ещё было целым.

И всё же казалось, что совсем недавно кто-то ушёл по этой дороге, обещав вернуться к ужину.

Постепенно двор терял очертания, сад и старые яблони растворялись в белёсой дымке. На крыльце темнели забытые тыквы, а за окном всё ещё висела выцветшая занавеска.

Утро становилось светлее, но в доме никто не зажигал огня.