Некролог для живой

Глава 1

«Некролог для живой»

Я всегда любила кладбища. Не смейся. Не как девушка с черным зонтиком и сборником стихов Бодлера — нет. Я любила их за честность. В городе все врут: витрины, улыбки, лозунги на заборах. А здесь — мрамор, гранит и даты. Две даты. И тире между ними. Вот и вся биография. Чисто. Сухо. Без соплей.

Сегодня был особенно паршивый день. На работе меня облили грязью, буквально — я уронила кофе на босоножку, а шеф сказал, что моя стрижка похожа на веник. В довершение всего у меня разрядился телефон, и я на два часа раньше вылетела с корпоратива. Домой не хотелось. В пустую квартиру, где пахнет едой, которую никто не будет есть. И я пошла к ним.

На Новодевичье кладбище. К мертвым. Потому что они единственные, кто меня никогда не предаст. Они лежат смирно и слушают.

Я знаю здесь каждую дорожку. Иду между вековых дубов, пальцами провожу по оградам. Чугунные завитки впиваются в подушечки, как холодные поцелуи. Читаю эпитафии: «Быть, а не казаться». Ха. Быть прахом. Казаться памятником.

Вечерело. Сентябрьское солнце цеплялось за кресты, отбрасывая длинные, готические тени. Ветер нес запах увядших георгинов и сырой земли. Я вышла на старую аллею, ту, что за колумбарием, где хоронили в начале века. Здесь было тихо до звона в ушах. И вдруг я услышала шорох.

Я обернулась. Никого. Только пожелтевшая листва кружила у подножия гранитных плит. Но шорох повторился. Словно кто-то гладил бархатную поверхность могилы. Я пошла на звук, сама не зная зачем. Туфли на каблуках увязали во мху, но я шла. Как зачарованная.

И тогда я увидела его.

Он стоял у свежей могилы — ну, относительно свежей, год-два. Памятник из черного габбро, полированный, как зеркало. А на нем — фотография. Стекло под рамкой блестело в косых лучах заката, и я… я остановилась.

Это был Он.

Мужчина моей мечты.

Знаешь, есть женщины, которые коллекционируют типажи: блондины, бородачи, качки. У меня типажа не было. Я просто знала, что он будет — срез лица, как у статуй Микеланджело. Немного хищный нос, волевая линия челюсти, волосы, падающие на лоб. И глаза. На фотке они смотрели в камеру с легкой усмешкой, будто он знал секрет Вселенной и не собирался им делиться. Темный пиджак, белая рубашка. Обычный снимок. Но от него шёл ток. Сердце забилось где-то в горле.

Я подошла ближе. Пальцы сами легли на влажный гранит. Прочитала:

«Алексей. 1978 – 2024. Любимый сын, брат, муж».

Муж. Сердце кольнуло ревностью к той, кого нет рядом. И тут я заметила странность. Венок — свежий, из еловых веток и алых роз — лежал, но лента на нем была девственно чиста. Ни надписи, ни имени. И земля — не осевшая, как будто кто-то недавно разрыхлял её.

Я завороженно смотрела на лицо. Вблизи оно казалось живым. Челюсть с намеком на щетину, тень под скулой. Я провела пальцем по стеклу, очерчивая контур его губ. По коже пробежал разряд.

— Привет, — прошептала я. — Не думала, что встречу такого… здесь.

И вдруг мне показалось, что тени на его лице — дрогнули. Уголок губ на фото чуть-чуть приподнялся.

Я отшатнулась. Глупости. Игра света. Но я, дура, засмеялась и сказала, как живым:

— Извини. Просто ты… невероятный. Я всю жизнь искала такой взгляд. Умный. Насмешливый. И ни одного живого с таким нет.

Ветер стих. Стало так тихо, что я слышала, как кровь стучит в висках. Я присела на корточки перед могилой, как перед алтарем.

— Знаешь, — заговорила я громче, потому что тишина давила, — у меня сегодня ужасный день. А ты лежишь тут, красивый, и ни на что не жалуешься. Скажи, тебе там хорошо? Никто не просит кофе? Не критикует прическу?

Я усмехнулась собственной глупости. Достала из сумки сигарету. Закурила. Положила одну на край памятника.

— Угощайся, — сказала я.

И тут произошло то, от чего волосы на моих руках встали дыбом.

Сигарета на граните — задымилась. Медленно, лениво, как будто её кто-то затягивался. Тонкая струйка сизого дыма поползла вверх, закрутилась спиралью, а потом — и я готова поклясться своей душой — она вытянулась в фигуру. Прямо над могилой. Контур человеческой фигуры.

Я не могла дышать. Хотела бежать, но ноги приросли к земле, словно корни вросли в эту кладбищенскую глину.

Дым сгустился, стал плотнее. Я видела плечи, торс. И лицо. То самое лицо, что смотрело на меня с фотографии. Только теперь оно было объемным, полупрозрачным, сотканным из табачного тумана и вечернего сумрака.

Он смотрел на меня. Живыми глазами. В них горели искры — не отсветы, а именно огонь.

— Спасибо, — сказал он. Голос был низким, бархатным, шёл не из воздуха, а прямо в мозг. — Давно мне никто не предлагал выпить или покурить. Только лампадки. Скучно.

Я хрипела, пытаясь выдавить из себя крик. Но горло перехватило спазмом.

— Н-не… не может… — выдохнула я.

— Отчего же? — Он наклонил голову. Сделал шаг. Его ноги не касались травы — он парил в сантиметре от земли. — Ты же сама хотела. Сказала: «всю жизнь искала». Кто ищет, тот всегда найдет. Даже здесь. Особенно здесь.

Я закрыла глаза. Идиотизм. Бред. Нервы. Но когда я их открыла — он сидел на своем же надгробье, свесив ноги, и жестом приглашал меня сесть рядом.

И я, поверишь, села.

Гранит был ледяным, но рядом с ним воздух стал тёплым, как летняя ночь.

— Ты не боишься, — констатировал он. — Странная.

— Я устала бояться, — ответила я, удивляясь собственной смелости. — Живые страшнее.

Он усмехнулся. Даже здесь, в этом мареве, я видела, как красиво у него играют скулы.

— А ты умная. Я всегда любил умных. Поэтому и не ушел еще. Лежу тут, читаю мысли проходящих. Ты пятая за два года, кто не просит денег или счастья. Просто говорит мне комплименты.

Я покраснела. Дура набитая. Стою, объясняюсь в симпатии покойнику.

— Извини, — пробормотала я. — Это неуместно.

— Самое уместное, что может быть, — перебил он. — Когда человек умирает, к нему приходят либо с корыстью, либо с ритуалом. И только одна ты пришла с тоской. Забавно. Покажи руку.

Я, не думая, протянула ладонь. Его пальцы — прохладные, как ручей в апреле — легли поверх. Но я их чувствовала! Физически! Они были как у живого, только без пульса.

— Сердце колотится, — сказал он, глядя не на меня, а сквозь. — Не бойся. Я просто хочу запомнить, как пахнет живая кожа. — Он наклонился к моему запястью, вдохнул. — Дорогие духи. Ваниль. И страх. Ты смесь контрастов.

Я сидела, завороженная. Вокруг уже стемнело. Фонари на аллее зажглись, но их свет не доходил до нас — мгла сгущалась, укрывая нас черным пологом.

— Ты… ты действительно здесь был? — спросила я шёпотом.

— Я здесь есть, — мягко поправил он. — Не был. Есть. Смерть — это не отсутствие, малышка. Это переход. И ты сегодня перешла черту. Не все живые способны увидеть нас. Наверное, у тебя душа старше тела.

Он отпустил мою руку. Встал. Прошел сквозь свой памятник и вышел с другой стороны, как нож сквозь масло.

— Послушай, — сказал он уже серьезно. — Ты мне нравишься. По-настоящему. Не как призраку, а как мужчине, который… который успел почувствовать жизнь до того, как закопали. И я хочу сделать тебе подарок.

— Какой? — голос мой дрожал.

— Я могу войти в тебя. На одну ночь. Пока ты спишь. Я наполню твои сны тем, что ты искала. Я дам тебе чувство, что кто-то обнимает, шепчет, любит. Это не больно. Но утром ты проснешься с памятью об этом. И, может быть, перестанешь искать.

Мне стоило испугаться. Стоило перекреститься или убежать. Но я, вместо этого, спросила:

— А потом?

Он улыбнулся. Грустно. Так, что у меня сердце сжалось.

— Потом я исчезну. Навсегда. Потому что живые и мертвые не должны обниматься чаще раза. Это нарушает баланс. Но один раз — можно. Особенно для такой, как ты.

Я молчала. Минуту. Две. Слышала, как где-то уханье совы разрывает вечер.

И я кивнула.

Он подошел ко мне вплотную. Его лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовала холод, исходящий от него, и запах — земля и сухие розы.

— Ложись на траву, — сказал он. — Прямо здесь. Я не сделаю тебе больно.

Я легла на холодную осеннюю землю, рядом с его могилой. Смотрела в небо, где зажигались звёзды. Он склонился надо мной. Его тенистая рука коснулась моего лба. Странное тепло разлилось по телу.

— Закрой глаза, — шепнул он мне прямо в ухо. — И запомни. Меня зовут Алексей. Я любил джаз, собак и женщин с рыжими волосами. Как у тебя.

Я закрыла глаза.

И тогда он вошел в меня. Это было не сексуально, не пошло — это было слиянием. Поток воспоминаний, его жизнь, его смех, его последний вздох — пронеслось перед глазами. А потом — теплота. Объятие. Поцелуй в шею. Ощущение, что я — не одна. Что меня держат. Любят. Понимают.

Слезы полились из-под закрытых век. Я не знала, плачу ли от счастья или от того, что это кончится.

Сквозь сон я слышала его голос:

— Спасибо, что пришла. Ты первая, кто не побоялась. Живи долго. И помни: твой идеал — существует. Но он уже был. И он выбрал тебя на миг вечности.

Потом — пустота. Темнота.

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Это был сторож кладбища, дедок с фонариком.

— Девушка! Ты чего? Алкашка что ли? На могиле спишь! С ума сошла!

Я села. Голова кружилась. Оглянулась.

Памятник стоял на месте. Фотография смотрела на меня всё с той же легкой усмешкой. Но теперь на граните, под рамкой, была выцарапана — острая, новая — надпись.

Я прочла. По слогам.

«Ты была моей лучшей ночью. Л.»

Я встала. Отряхнула юбку. Сторож крестился и бормотал молитвы. А я улыбнулась. Впервые за год — по-настоящему. Я знала, что никто не поверит. Но это и не важно.

Я ушла с кладбища не одна. Частица его дышала теперь во мне. И когда через месяц я встретила обычного, живого парня с таким же наклоном головы — я не удивилась. Это был его знак. С небес.

А по ночам я все еще прихожу к черному памятнику. Кладу красную розу и зажигаю сигарету. Иногда мне кажется, что ветер выдыхает её в ответ.

Но это только ветер.

Ведь правда?