Неизвестные истории
Книга
Если путешественник, держащий путь через Сибирь, эту могучую, древнюю землю, видавшую давно минувшие империи, сойдет с тропы, то он рискует заблудиться. Заблудиться, и никогда больше не увидеть свет цивилизации.
Лишь единицы заблудших натыкаются на позабытые тропинки, ведущие в неизвестность. Эти тропинки, как вены и артерии, пересекают друг друга во множестве мест, создавая гигантский лабиринт, ведущий в никуда.
Эти тропинки, такая же часть леса, как деревья и зверье, никогда не зарастают травой, никогда не истаптываются, но, тем не менее, ни один из местных жителей о них не помнит, будто их никогда не было и их никто не видел. А путники, которые начинают идти по ним, навсегда исчезают.
И я являюсь одним из таких путников. Я бреду по этому гигантскому лабиринту, созданного самим Дьяволом, в тщетных попытках найти выход из этих древних мест, но по итоге забредая лишь глубже в таинства Тайги. Я бреду уже который день подряд, изрядно утомленный, чуя, что скоро остатки сил покинут меня и я неизбежно погибну.
Все попытки сориентироваться по звёздам ни к чему не привели, а сейчас я и вовсе забрел в такие места, в которых не видно неба. Старые деревья здесь гордо возвышаются надо мною, своими могучими кронами застилая небеса, пропуская редкие лучи солнца, по которым лишь видно, что я до сих пор бреду по этим проклятым дорогам.
Земля здесь плотно застлана кустарником и сорняком, однако этот тянущийся в никуда шлейф зелени и колючих веток едва касается дорог. Зверей здесь не видно, а птицы, громко щебечущие где-то позади, отныне замолкают, не издавая и звука. Если раньше я пытался отыскать выход из поглощающего меня леса в сопровождении какофонии звуков, то теперь я иду в полной тишине.
Кажется, я не только захожу всё дальше и дальше, приближая неминуемую смерть, но и начинаю бродить кругами. Клянусь, вот эти красно-коричневые, неизвестные мне кустарники, достигающие моих плеч, я видел уже несколько раз, в этом же положении и количестве.
Прошло еще какое-то время, прежде чем я оказался в полной темноте. Теперь я просто шел по рыхлому грунту, сворачивая только тогда, когда упирался на очередные кусты, которые плотно обвивали эту тропу.
Я вышел к поляне. Огромных размеров, вся покрытая чем-то белым, похожим на иней и приятно хрустящим под ногами, она хорошо освещалась солнечным светом.
Признаюсь, полян таких размеров мне еще не встречалось, а я в свое время провел в Московских лесах довольно много времени, изучив их вдоль и поперек. Однако эта поляна, скрытая густым таежным лесом, была больше всех, что я когда-либо видел.
Стоя на самой ее окраине, озираясь и осматриваясь, я стал замечать то, чего здесь быть не должно было. Я отчетливо видел выходящие на поляну дороги, их было так много, что я сбивался со счету, так и не сумев подсчитать их количество.
Но тем, что поочередно приковывало мое внимание, были многочисленные колья, стоявшие то тут, то там, на некоторых из них были насажены человеческие черепа, возле таких стояли еще и таблички, подойдя к которым я не смог прочитать, потому что они были написаны на неизвестном мне языке.
Конечно, человеческие черепа, насаженные на колья, были довольно веской причиной развернуться и уйти, но мое любопытство брало верх над разумом и желанием жить, поэтому я остался в этом месте.
Следующее, что я заметил, был алтарь. Огромный черный алтарь, достигающий моих плеч, состоящий из какого-то камня, переливающегося черно-серым цветом, одиноко стоял прямо посреди поляны.
А на нем лежала книга. Нет, такое небрежное слово недостойно данного объекта, это была Книга, самая настоящая, Книга, весомее даже Священных Писаний, такие мысли стали появляться в моей голове, когда я, поборов собственное отвращение, взял ее в руки.
С первого взгляда она выглядела как пыльный черный том, однако после, разглядывая ее несколько секунд, мне предстала страшная ее суть. Огромная, черная книга, чья обложка была изрисована готическим узором, а прямо по центру находился глаз. Глаз, как и прочее, с первого взгляда казался простым рисунком, однако он не был им, это был самый настоящий человеческий глаз, живой и смотрящий ледяным взглядом прямо в мою душу. Открыв свою суть предо мною, Книга завладела моими мыслями, я уже не мог отбросить ее в сторону и бежать, бежать как можно дальше от этого страшного места.
Но я не мог. Все мое существо объяло желание открыть Книгу, которую я держал, не в силах выкинуть, открыть и узнать ее содержимое. И я повиновался внутреннему зову.
Меня встретил неизвестный язык, загогулины и крючки, отдаленно похожие на еврейские и арабские языки, но определенно не бывшие ими. Однако я не останавливался, листал книгу дальше и дальше, смотрел на ужасные иллюстрации кровавых ритуалов, и мне пришло понимание этого языка. Я каким-то образом познал его и мне открылось неведомое содержание Книги.
Как и иллюстрации, Книга была исписана обрядами и ритуалами, описаниями страшных, грозных тварей самых разных размеров и форм, именующимися Богами, а кровавые и ужасающие мой разум ритуалы были посвящены этим существам, находящимся вне нашей реальности и в наших же лесах, скрывающихся в горных грядах и дебрях леса, и парящих среди звезд, пожирающие мясо и по прихоти уничтожающие планеты. Эти Боги были страшнее самой Книги, а их пагубное влияние сочилось даже через эти древние письмена, начиная сводить меня с ума.
Когда я смог оторвать взгляд от Книги, я понял, что Солнце не поменяло своего положения на небосводе, что прошло много времени, но оно никак не сказалось на этой поляне. Может, я попал во вневременье?
Тем временем мои мысли стали путаться, и я снова вернулся к Книге, которую держал в руках. Я погружался в ее таинства, мрачные открытия, тревожащие ум, в историю исчезнувших цивилизаций и тех, кому только предстоит появиться.
В глубине моей души появилось страшное желание. Желание убивать и прославлять тех, о ком мне поведала Книга, желание питаться человеческой плотью и кровью, исполнять древние ритуалы по призыву Богов и умереть во Их славу. Я определенно стал сходить с ума, не в силах ничего с этим сделать.
Время идет. Не для проклятой поляны, находящейся вне влияния наших земных законов, но для меня. Я чую, что жизнь моя на исходе. Я вижу синие пучеглазые рожи, ехидно ухмыляющиеся в кустах, окружающих поляну, я вижу огонь в их глазах и готовность принести меня в жертву. Мой череп определенно пополнит ряды прочих, забитых силой на колья, а подле него будет стоять очередная табличка, написанная на неизвестном мне языке.
А синих рож меж тем появляется всё больше, я слышу гул от тихих переговоров этих аборигенов, и вот уже то один, то другой полностью показываются из кустов, переступая за границы поляны, медленно, словно гипнотизируя мой взгляд, приближаясь ко мне…
Зовущий
Вы можете считать меня сумасшедшим, можете называть патологическим лжецом, снова и снова проверять меня детектором лжи, но я останусь непреклонным. Я не убивал Виктора Дана. Смею вас заверить, про такого замечательного человека не захочется и подумать плохого. Тем более если вы дружили с ним с детства.
Вы можете запереть меня в клетке, приговорить к пожизненному заключению, посадить в психушку, но я всегда буду говорить: Виктора Дана сгубил сам дьявол.
Вы можете крутить пальцем у виска, избивать меня, пытать, угрожать, но это мой конечный ответ. Виктор Дан погиб из-за нашей собственной глупости и доверчивости.
Если же вы мне поверите, хоть на секунду, я могу рассказать вам, как все было. Могу, только попросите.
---
Виктор Дан был моим другом с самого детства. В своей жизни он добился больших высот - владел целой сетью оружейных заводов, работающих во славу нашей Родины. Когда он работал - ничто не могло отвлечь его от занятия. Деньги, вырученные с его работы, покрывали все траты во время наших путешествий. Сам я не работал. Не за чем было, ведь денег Виктора хватало сполна на все наши начинания.
Виктор Дан увлекался мистикой. Я, поверьте, тоже увлекался ею. Тайны, легенды, слухи. Больше всего слухов и легенд о всякой адской дряни было, естественно, в деревнях и селах. В небольших провинциальных городах. Мы с Виктором Даном любили путешествовать по нашей необъятной Родине, собирая все самые мрачные легенды в одну книгу, которую планировали выпустить в печать на старости лет.
Наиболее интересную историю из множества собранных нами мы узнали в небольшой деревеньке. Деревенька эта потихоньку умирала, из жителей в ней остались лишь старики. Деревня была обнесена высоким забором, а в центре ее, на пересечении дорог, стояла покосившаяся церковь. Старики собирались там не менее трех раз в день и молились своим богам. О, да, в глуши православие не было так сильно распространено как в городах и местные зачастую предавались собственным суевериям и язычеству.
---
Старик Георгий, беззубый, рассыпающийся священник поведал мне о ней. История гласила о стоявшем в глуши леса городке. Городок этот был древним, древнее всей нашей истории. В нем проживали пучеглазые низкорослые человечки с синей кожей. Город, казалось, был построен из самого золота, настолько он был ослепителен, а вдоль каждой его улицы цвели неизвестные науке растения. Дома в городе были невысокие и выполненные из драгоценных металлов. Огромный дворец, возвышающийся над самыми высокими деревьями, был в своем изяществе настолько невероятным, что казалось, будто это мираж. В дворце проживал бог этих человечков - так называемый Уманто. Как он выглядел – никто не знал. Знали только, что Уманто не умел разговаривать, вместо этого он издавал отвратительные звуки, услышав которые можно было сойти с ума.
Мы слушали эту историю о проклятом городке с проживающим там народцем и богом и, чувствуя всю невероятность этой легенды, пропитывались странным желанием отыскать это место. Желание это росло каждую секунду все сильнее и сильнее.
Старик Георгий отказывался сказать нам, где находится городишко, построенный из дорогих металлов с древним богом синекожего народца. Он боялся навлечь на себя гнев этого бога, боялся гибели и так умиравшей деревни. Единственное на что он согласился — это дать нам карту.
---
Я с Виктором Даном собрали свои пожитки, записали историю, и, взяв карту, отправились на поиски этого города. Все наши мысли были о нем. Ни одна история не завладевала нашими умами так, как эта.
Мы искали городишко четыре дня, сойдя со всех известных дорог, ориентируясь по звездам. Нужно было идти строго на север, не сворачивая никуда, пробиваясь сквозь кустарник и чащу заснеженного леса. Казалось, что мы безнадежно заблудились. К этому времени мой рассудок пришел в порядок, и я стал уговаривать Виктора возвращаться. Зачем нам этот город? Даже если он и существует, это не наше дело. Но Виктор отказывался. Он, казалось, сходил с ума, говорил только о зове древнего бога Уманто, который почуял человека, более того, Виктор говорил, что знает точное расположение этого города и приведет нас туда. Мне не оставалось ничего, кроме как идти за ним.
---
Этот город действительно существует. Его высокие, в три метра высотой, стены, выполненные из неизвестного нам материала и обросшие плющом. Высокая пирамида, возвышавшаяся над городом, была, видимо, дворцом. Мы зашли в этот город.
На улицах не было ни одного жителя. Ни одного зверья. Не было и звуков. Лишь стойкий запах гнили. Забивающий легкие, чем ближе мы подходили к дворцу, тем тяжелее было дышать, казалось, что я нахожусь на поле кровавой битвы, настолько сильный был запах.
---
Виктор к этому времени точно сошел с ума. Он только и говорил об Уманто, древнем боге, зовущем его. Мы шли по этому странному месту и Виктор постоянно намеревался перейти на бег, не сделал этого он только из-за меня. Когда мы подошли к высоким дверям дворца он обернулся ко мне и спросил, слышу ли я то, что слышит он. Он это и раньше спрашивал, но, видимо, кроме сумасшествия он впал еще и в беспамятство. Однако я не мог его бросить, да как я мог? Я должен был следить за ним, а после посещения этого места вывести в цивилизацию.
Узнав, что я понятия не имею, о чем он говорит, он посмотрел на меня тяжелым взглядом, а после попросил остаться меня снаружи. Он уговаривал меня остаться снаружи. Говорил, что мне нельзя идти туда, иначе меня ждет нечто страшное. Что я не должен разделить его судьбу. Казалось, что он впал в еще большее сумасшествие, однако вёл он себя адекватнее чем раньше.
Мне оставалось только проводить его взглядом. Он отворил тяжелые врата этого дворца и шагнул в кромешную тьму внутренностей этого пристанища демонов, в которое не проникал свет и от которого несло таким запахом, что меня вывернуло.
Спустя некоторое время изнутри дворца послышались нечеловеческие вопли, а стойкий запах гнили на секунду исчез. Я испугался так, как не пугался ни один человек на свете. Более того, я услышал адский хохот, так должны смеяться сами беси, не иначе. Спустя мгновение из каждого дома стали выходить пучеглазые синекожие человечки, держа в руках огромные книги, они упали на колени и стали неистово молиться своему богу, ударяясь своими круглыми головами о землю, а их молитва слилась в единый, неразличимый гул.
Я потерял сознание.
---
Очнулся я здесь, в этом городе, с телом моего покойного друга Виктора Дана на руках. Вы это и так знаете. Вы считаете, что я убил его во время белой горячки, во время бреда, но это не так! Иначе почему я чую этот стойкий запах гнили, почему я слышу этот зов древнего бога, который зовет меня к себе?..
Самозванный Король
Я, верно, схожу с ума.. Конечно, как могло быть иначе? Я обычный сельский парень, вполне суеверный и молящийся два раза в день. Как я мог пережить встречу с этим и остаться в порядке? Я оставлю это письмо, что бы вы знали что со мной стало в случае моего внезапного исчезновения..
Я всю жизнь прожил в своем родном, тихо умирающем от старости, сибирском селе. Оно даже не имело названия, мы его так и называли: село. Оно пережило несколько войн и революций и сейчас собиралось умереть, вместе с наиболее старыми своими жителями - молодежь ведь разъезжалась по городам, и я не был исключением.
Я прожил тут девятнадцать лет от роду и знал все близлежащие леса и поляны. За день до моего отъезда, девятнадцатого июня, я решил в последний раз обойти окрестности, запомнить их до конца жизни, ведь возвращаться я сюда не собирался - моя матушка совсем недавно ушла в мир иной, а отец погиб на войне. Иных родственников у меня не было.
В этот знойный день я последовательно обошел озеро, несколько полян, запечатлел играющих возле своей берлоги медвежат, прошелся по известным - и некоторым, исключительно своим - тропинкам.
Гуляя, часам к четырем дня, когда я собирался сворачиваться, я услышал зов. Зов этот проникал в самую душу. Он гласил о том, что я должен, я обязан сойти с тропы и пойти строго на север, где встречу его - вечно голодного Короля, Повелителя этого леса. Мне казалось, что это галлюцинация, что мне напекло голову, но зов становился лишь сильнее и я инстинктивно повиновался ему. Я сошел с тропы и пошел на север, через лес, никуда не сворачивая. Пока я шел, заметил, что лес стал редеть, травы становилось все меньше, кроме того, исчезли все птицы, а меня стали окружать стаи зайцев, которые со временем увеличились до бесчисленного количества, казалось, что вокруг меня целое белое пищащее море. Этот писк был единственным звуком, который я слышал в этих, уже неизвестных мне местах. Я не понимал, откуда здесь столько зайцев и почему они окружили меня и шли за мной, но ничего поделать не мог. Зов никуда не делся, лишь чутка ослабел. Теперь он гласил мне поторапливаться - Король не мог ждать.
Через три часа, изрядно устав и проголодавшись - провизии у меня не было, я наткнулся на высокую стену, пересекавшую этот редеющий лес. Стена была исписана какими-то фразами на неизвестном мне языке, а то, что должно было быть воротами, было плотно закрыто, будто втолкнуто насильно в эту стену.
Зовущий меня глас объяснил, как открыть врата и куда двинуться дальше. Проделав это нелегкую работу - море ушастых меня покинуло возле врат, но никуда не делось, ждало там, мне предстояло идти по прямой улочке прямо до высокого, примитивного домища, представляющего собой нагромождение дерева и камня, не имеющее ни единого окошка и исписанное фразами на все том же, неизвестном мне языке. Сама улица была выполнена из какого-то камня, о существовании которого я ничего не знал, возможно потому, что был малограмотным крестьянином, а домища, пролегающие вдоль улицы, были невообразимы в своем уродстве и я старался их не разглядывать ни единой секунды.
Идя по этой улочке, не смея противиться гласу, я все же стал задумываться о его природе - и не нашел никакого иного объяснения кроме того, что меня звал сам дьявол, получивший власть над моей душей, и поэтому управляющий мной.
Дойдя до этого домища, я ужаснулся, ведь оно было еще уродливее, чем стоявшие возле улочки дома, домище это было ничем иным, как храмом, древним, высоким, представляющим собой извращенную пародию на исчезнувшие греческие святыни, о которых я читал в тех немногих книжках, которые привозил мне отец между командировками.
В храме этом сидела тварь. Огромная, ужасающая смесь из гнилого мяса, множества конечностей, глаз и огромной, клыкастой пасти, находящейся прямо по середине этой мерзости. Она восседала на подобии трона - куче кольев, бревен и валунов, сложенных в форме того, что эта тварь понимала под самим словом "трон". Эта тварь именовала себя Королем, но я нутром чуял, что никаким королем она быть не могла и что её нужно уничтожить, сжечь, отправить в Гиену Огненную, с которой она и сбежала. Тем временем она звала меня к себе, требовала ни о чем не задумываться и просто идти... Если бы мне не была дорога моя жизнь, я бы так и сделал, но я смел воспротивиться гласу этой мерзости, этого самозванного короля, я громко ругнулся, развернулся, и побежал... Тварь же захохотала, так сильно, что я на секунду лишился сознания. Ждущие меня возле стены этого городища зайцы оказались никем иным, как синекожеми, пучеглазыми низкоросликами, весь вид которых внушал дикое отвращение и чувство животного страха. Они, подобно волне, ввалились в этот древний, проклятый город, и пошли ко мне.
Как я оказался у себя дома, в родной деревне, я не помню, честно. Только лишь то, что я схватился за мой крест и, вопрошая к Богу, побежал на этих отвратительных, человекоподобных тварей... Дальше не помню ничего.
Когда же я оказался в безопасности, спустя неделю или две, мне стали мерещиться эти синекожие уроды. Они бегали вокруг деревни, вокруг моего дома, напевали свои отвратительные песни и постоянно смеялись. И смех... Этот адский хохот, последнее, что я слышал от Твари, он стал посещать меня... Даже мой долгожданный переезд, во время которого я не сталкивался ни с одной мерзостью, не спас меня ни от них, ни от этого хохота... Теперь синекожие человечки находятся в моем доме, на моей улице, в моем городе, они кружат вокруг меня, хохоча надо мной и ожидая, когда я ослаблю свою бдительность, что бы срезать с моей шеи крест и отнести меня к вечноголодному Королю, ведь крест единственное, что оберегает меня и сохраняет мою жизнь... И что самое страшное - этих синих тварей не видит ни один человек, никто, никто кроме меня, ведь они выбрали меня, сделали своей целью и не успокоятся, пока я не исполню требование той мерзкой громадины, восседающей в своем самодельном храме в забытом богами городке посреди редеющего леса...
Ребенок
Сына сельского старосты всегда называли странным. Он не любил играть и ни с кем не общался, даже с собственными родителями. С самого детства он жил, хотя, вернее будет сказать, поселился на чердаке дома своих родителей, который покидал лишь по нужде. Собственно, «странно» - слишком мягкое слово, характеризирующее этого ребенка, которого многие из жителей села в глаза не видели, не то, что общались.
Родители ребенка определенно что-то о нем знали, но никому не говорили, Михаил во время попоек справлял своим собутыльникам байки про то, что ребенок просто замкнутый, но в остальном он обычный человек. Нам бы очень хотелось в это верить, но все понимали, что это просто байки, отмашка, чтобы прекратить всякие вопросы.
А вот что гораздо страннее поведения этого ребенка – никто никогда не слышал его имя, Михаил со своей ныне покойной женой никогда его имени не называли, обходясь лишь словами вроде «мальчуган», «сын» и прочими. Никто не знал, почему у мальчика не было имени, да и знать, если честно, не хотел.
На десятый год жизни этого ребенка всякий житель села стал обходить дом старосты стороной, а спустя некоторое время и вовсе выбрали себе нового, когда Михаил стал таким же замкнутым, как и собственный ребенок, появляясь на публике в лучшем случае раз в месяц, не выполняя своих обязанностей и день ото дня приобретая все более и более измученный вид.
Дом стали обходить стороной не только потому, что там точно происходила какая-то чертовщина, но и потому что его окутала тяжелая, мрачная атмосфера, в воздухе стали улавливаться нотки гнили, фекалий и аммиака. Михаил же, на попытки вломиться к нему в дом, достал ружье и стал угрожать убийством всякому, кто пересечет ворота его двора, таким образом не пуская к себе вообще никого.
Через год, однако, он умер. Шел в магазин неподалеку за продуктами, да свалился замертво. Это было печально, однако некоторые мужики, сохранившие в себе нотки давнего любопытства, приняли его смерть за повод вломиться в дом умершего хозяина да посмотреть, что за чертовщина там происходит. Побуждал к этому действию еще и отвратительнейший запах, который уже был не какими-то «нотками», а определенной вонью, распространившийся на всю улицу. Однако они никого не предупредили и даже не подумали вооружиться, пойдя туда с одними лишь кулаками.
Взрослые мужики, пять человек, вломились во двор почившего человека. Что последовало дальше – было не совсем понятно, так как через считанные минуты на всё село разнеслись крики боли, а в конце всего действия, когда к месту преступления стали стягиваться жители, в живых остался лишь один человек. Он остался в живых, навсегда потеряв голос и сойдя с ума, разучившись даже письменности.
Остальные мужики, увы, погибли. Они были разодраны, то тут, то там валялись ошметки мяса и конечности любопытных людей. Брызги крови на стенах летней кухни, прилипшие к собачьей будке глаза, рука, закинутая на крышу сортира. Узревшие этот нечеловеческий, адский вид люди не просто охнули, они закричали от ужаса. К сожалению, там были и женщины, которые после увиденного впали в ступор и их увели по своим домам. Мужчины же восприняли это попроще, хотя так же ужаснулись от развернувшейся перед ними сцены. Некоторые из них, опорожнив свои желудки, ушли, остальные же, мигом покинув двор в негласном согласии о необходимости в наличии у себя охотничьих ружей, вооружившись, вернулись на место этого кошмарного преступления да вломились в дом в поисках пацана, который мог так же погибнуть. Они рассудили, что раз несколько взрослых мужиков были разодраны какой то дьявольщиной, то пацану и подавно было не жить, поэтому, входя в дом, они ожидали увидеть и его останки.
Однако не увидели. Они увидели распотрошенную собаку, подранную мебель, разбитую посуду, сломанные столы, но погибшего мальчика без имени они не увидели нигде.
В доме было довольно темно, да и сильная вонь, к которой добавился запах свежего мяса и крови, чей источник кусками валялся на улице, отвлекала, поэтому люди не сразу заметили, что подранные стены изрисованы каким-то черным мелом. Тут и там на стене были нанесены руны, неизвестные местным знаки и рисунки огромной, нечеловеческой твари, которой определенно не может существовать. Однако, подумали мужики, но не оглашая свои мысли вслух, никто кроме такой твари не мог устроить побоище на улице и нанести такой ущерб дому.
Продвигаясь дальше, проходя комнату за комнатой, этаж за этажом, наблюдая за всюду нарисованными знаками, рунами, рисунками, надписями на неизвестном языке, мужики пробирались к чердаку. Месту обители безымянного мальчика, чей отец умер прямо перед бойней.
Там они обнаружили почти всё то же самое, что и внизу. Надписи, рисунки, руны, всё здесь было в этом, однако к ним добавилась нетронутая мебель, в частности стол, на котором стоял пыльный сундук. Сундук такого вида, которым пользовались столетия назад, сундук в таком состоянии, будто его уже очень давно не трогали. И, самое главное, добавилась огромная куча гнилья, лежавшая в углу чердака, с запахом еще более отвратительнейшим, чем внизу и на улице. Несколько из вооруженных мужиков тут же ушло. К тому же, крыша была проломлена, тут и там валялись опилки, и остатки потолка.
Мужики подошли к сундуку и забрали его, открыв на улице, где запах был менее выраженным, благо сундук не был заперт. Внутри оказалась книга. Книга, написанная на русском языке, единственное нормальное в этом ненормальном месте. Книга, повествующая о безымянном мальчике и том, что жило внутри. Книга, датируемая 1813 годом, за пятнадцать лет до рождения мальчика.
При чтении этой книги мужики потихоньку приходили в состояние такого ужаса, в который их не подверг вид последствий уличной бойни, ужаса, не доступного обычному человеку, такой ужас нельзя постигнуть даже на войне, находясь под пушечными ядрами да оружейными пулями.
История, написанная в этой книге, повествовала о существе, называющем себя Сыном К-Хо, Воплощением Жестокости. Существо это, мол, родилось в теле мальчика, развивалось в нем, пребывая в состоянии сна, дремля в душе бедного ребенка, делая его замкнутым, заставляя его наносить на стены и пол дьявольские надписи и принудив его родителей отказаться от человеческого имени. Мальчик не знал о развивающемся внутри себя создании, однако был подвержен его влиянию, сходя с ума и начав изрисовывать чердак образами, которые ему приходили по ночам. Его мучили кошмары, а сцены бойни, которой было предначертано случиться и о которой он через силу рассказал своему отцу, побудили Михаила запретить всякому человеку переступать порог их двора.
В десять лет эта тварь стала влиять не только на душевное состояние ребенка, но и на его тело. Всего через месяц после десятилетия у него начали расти новые конечности, его тело значительно прибавляло в размере, занимая уже половину чердака, бедное дитя уже не могло нормально передвигаться. Более того, он постоянно был голоден, но обыкновенную пищу не ел. Он требовал мясо, истошно орал о том, что ему нужно сырое мясо, вынуждая своего отца убивать бродящих псов, так как при дворе никаких животных не было. Трупы ребенку давали целиком, не разделывая и не готовя. Но ребенок не сжирал бедных животин до конца, изрыгая сожранное мясо прямо к останкам животины и складывая всё это в кучу, благодаря чему очень быстро образовался стойкий мерзотный запах, заставляющий Михаила постоянно рвать и который постепенно сводил человека с ума.
Через год существо, полностью захватившее и изменившее тело страдающего ребенка, уже не помещалось в чердак, и в один из дней, чувствуя смерть человека снизу, который жил лишь благодаря милости этой твари, выбралось из дома, проломив стену крыши как раз в тот момент, когда во двор вломилось пять человек…
Мужики закрыли книгу. Взяли ее с собой. Пошли на улицу. Дальше – в дом старосты, на собрание. Там было решено, что все написанное – бред сошедшего с ума родителя, чей ребенок, видимо, сбежал давным-давно или вообще погиб, а погибли любопытные по вине бродячего медведя, который забрел во двор бывшего старосты. На все несостыковки в произошедшем и принятой версии, в дате написания книги и дате произошедших потрясений, люди закрыли глаза.
Дальше закипела работа по сбору останков бедных погибших людей и их захоронению. Дом сумасшедшего было решено сжечь и ничего на этой земле не строить, участок объявили проклятым, а напротив него стали строить церквушку.
Примерно в это же время в окружающем село лесу резко стало уменьшаться количество дичи, а по ночам, говорили детишки, которые имели привычку не спать, а по меньшей мере бродить по двору, издалека раздавался еле слышимый рык вперемешку со смехом…
Кормящий (старая версия)
Всё следующее является записями мужчины, поступившего к нам вчера ночью. Он устроил припадок истерии на улице, перепугав кучу народа. При себе у него была только книга. К сожалению, личность его мы не установили и опросить его не сумели, ведь на следующее утро после того, как его привезли в нашу психиатрическую лечебницу, он умер от сердечного приступа.
…
Но перед тем, как перейти со случившимися со мною событиями, я желаю рассказать вам о себе, своем прошлом и как я пришел к нынешнему своему состоянию.
С детства я рос в обеспеченной семье и интересовался разными поверьями, я собирал редкие книги и легенды, а когда стал самостоятельным, посвятил себя путешествиям.
Я провел в дороге очень много лет, собрал за свою жизнь множество легенд, многие из которых ошеломляли своей жестокостью и мрачностью. Так, одни из них говорили про Бабая – существо прямо из фольклора, которое похищало детей и которое боялось освященных церковью мест, другие – про местечковых богов, которых было пять и которые пожирали всё что увидят, третьи – про Леших и прочих лесных чудищ. Объединяло эти легенды общая мрачность, ведь описываемые ими существа пожирали живьем детей, взрослых, животных; они сводили с ума и доводили до самоубийства – страшного греха для верующего. У меня не было причин верить историям, которые брали корни из сказок и страшилок, не было причин верить и историям о Пяти Богах: Амоне, Короле-Самозванце, Уманто, Книжнике, Ар-То. Однако последним легендам, легендам о детях космоса, легендам о древнейших созданиях нашего бытия - я верил.
Дело не только в отсутствии каких-либо источников для этих сказаний, не только в том, что эти боги резко отличались от языческих созданий, но и в том, что я имел неудовольствие общаться с умалишенными, заявлявшими, что они встречались с описываемыми жителями Сибири богами или их творениями.
Так, в одном небольшом, полузаброшенном селе я встретил слепого человека, потерявшего рассудок и опекаемого собственной бабкой, он постоянно твердил о некой книге, с кровавым переплетом и чёрным, нечеловеческим глазом на обложке, книге, которая сводила с ума одним своим видом и содержание которой навлекало на чтущего проклятия. Она содержала заклятия, описания неведомых существ и древних цивилизаций, Богов и самой Вселенной. С его слов он нашёл ее на некой поляне, на которую попал, заблудившись в лесу. На поляне, говорил этот несчастный, стоял алтарь из каких-то сверкающих камней, а на алтаре этом стояла книга, чей глаз, казалось, смотрел прямо на пришедшего на поляну человека.
Он говорил и говорил и пока говорил тон его повышался, к концу своего повествования он почти сошел на крик и начал драть на себе волосы, из-за чего его бабка меня прогнала.
И я почти поверил этому сумасшедшему. Никто так не говорил о сказаниях, как говорил этот человек, никто на свете не мог бы так описать мифологическую книгу, как описал этот человек. И, что самое главное, его история сочеталась с местными страшилками о Книжнике – боге, что создавал и разбрасывал по всему миру проклятые книги, призывающие дьяволов и сводящие с ума.
Почти поверил, но этого было недостаточно, россказни больного, выколовшего себе глаза, не могли заставить поверить меня в нечто подобное. Это же просто бредни – думал я, записывая их в свой дневник.
Но по мере своих путешествий я посещал все больше и больше городов, все больше и больше сел и деревень, и чем дальше я шел в чащу леса, чем глубже были дебри этих мест, тем больше людей твердило о ужасе, пришедшем на эти земли прямиком из ада. Чем больше я слышал таких историй, тем больше я убеждался в их реальности.
Одни из россказней говорили о Книге и его Создателе, другие о Амоне и Самозванном Короле, враждующих братьях, одинаково непостижимых людскому уму и мерзких человеческой натуре. Третьи повествовали о городах из злата и низкоросликах, их населяющих и поклоняющихся мерзким богам. Четвертые говорили об Ар-То, Кормящем. А пятые об Амоне - Спящем Боге. И все эти твари были разбросаны по окружающим дебрям, сводя население с ума и заставляя их поклоняться себе.
Я записывал такие истории, планируя в будущем выпустить собственный сборник в печать, попутно забредая всё дальше на север, в такие дебри, в которых не должны были жить люди, однако они там жили. В один момент я оказался в Михайловке.
…
Михайловка, в которую меня затянул водоворот угнетающих разум здравомыслящих людей исследований представляла собой небольшой городок, построенный вокруг большой мрачной церкви. От неё шло в разные стороны шесть улиц и в конце концов город складывался в форме своеобразной, многоугольной фигуры.
Церковь эта была излюбленным местом горожан, и они называли её единственным местом, дарящем прихожанам умиротворение и покой, несмотря на то что их молитвы были ужасны для стороннего наблюдателя. Старики же утверждали, что именно благодаря этой церкви и этим обрядам город и существовал, что она оберегала город, защищала от Зла, обитающего в окрестных местах.
Никто не знал, как и когда Михайловка была основана, со слов местных было лишь ясно, что основали его на древних развалинах, на месте какого-то уничтоженного города.
Находилась она, как и многие другие города, в дебрях леса и по этой причине не каждый мог до него добраться. Что бы попасть в Михайловку нужно было идти через леса, поляны и луга, пересекать несколько рек и множество кустарниковых зарослей, ведь в этот город не вели дороги и жители своей обители не покидали.
Как я сказал с самого начала, население тут было верующим, ежедневно молящемся и крайне суеверным. Больше всего люди боялись накликать на себя гнев тварей, которым они поклонялись.
Здешние ежедневно собирались в Церкви, стоящей в центре города, и молились богам, вопили, благодарили мерзких тварей за милость и сходились в животном экстазе в завершение своих ритуалов. Человек, выступающий священником, каждый день пускал свиную кровь на стоящий пред ним алтарь. Делал он это, с его слов, «в знак благодарности Богам за то, что дают жить нам и дальше».
…
Бабка Люда была самым старым человеком, жившем в этом городишке. Стало быть, и знала она больше всего, рассудив так, я отправился прямиком к ней домой.
Дом её представлял собой жалкую покосившуюся лачугу, всю обросшую мхом. Дом окружали редкие колья, оставшиеся от стоящего тут когда-то забора. В целом вид этого дома и его двора мог бы подвергнуть меня смятению, если бы я не был погружен в ужасы, в которые были погружены люди, живущие в здешних лесах.
- Здравствуйте, баб Люд, ничего, если я задам Вам пару вопросов? Я пишу книгу о быте здешних лесов.
- Кхъ, - прочистив горло, старуха начала говорить, - ничего. О чем хочешь узнать? О наших богах? Боги наши, сынок, не твой всемогущий создатель… Мой бог – мерзкая тварь, способная убить всех нас, но, к нашему счастью, сейчас спящая…
- Постойте, не так быстро. Сначала давайте о том, почему этот город находится в таких дебрях? Спасибо.
- Ооо, да тут всё просто. Мне еще прабабка моя говорила, что её прабабка, стал быть, участвовала в строении этого города. Строили его на руинах, сплошь состоящих из каких-то сверкающих камней, стал быть, золота, а может и алмазов, я не знаю. Они построили город, разобрав почти все остатки от прошлого поселения, а в центре, на месте того, что должно было быть древним храмом, построили ту самую церковь, в которой мы и собираемся. Куда делись сверкающие камни я не знаю, прабабка не говорила. Зато говорила она, что в том древнем храме, имевшем вид пирамиды, все сплошь было изрисовано картинами страшной бойни, которую устроили наводнившие некогда эти земли адские создания. Твари эти, говорила она, пришли не иначе как из космоса вместе со своим страшным богом и устроили тут, стало быть, жертвоприношение… Жертвой, понятное дело, стали жители старого города.
- Эм… А кто эти руины населял, не знаете?
- Говорят, что какой-то народец, древний, как сама Земля. Низкорослый народец, который, как я знаю, поклонялся тому самому Богу, который их и пожрал.
- Но сам этот народец Ваша прабабка не видела, так?
- Нет, не видела. Зато видела эти картины. Ужасное, говорила она, зрелище, способное заставить сойти любого с ума. И подробное, говорила, там были отображены даже мельчайшие капли крови, проливавшиеся во время адского пира. И, что главное, пережившие его карлики, потом отобразившие произошедшее в древнем храме, ушли куда-то дальше на север, это понятно из многих бумаг с рисунками, разбросанных там же, в храме.
- На север, говорите? Куда ж еще дальше-то, на север, там же ничего нет…
- Может, и нет. Но прабабка говорила, что есть. Целые города, населенные карликами, которые со времен страшного побоища поклоняются тем, кто, стал быть, является палачами их народца. И, говорила, что понятно, если бы не эти Боги и твари, которых они принесли с собой, карлики никуда бы не ушли и мы, люди, встретились с ними гораздо раньше. Но – произошло, как произошло.
- Понятно… Подождите минутку, мне нужно записать всё и обдумать…
- Подожду, сынок, раз просишь, кхъ, - бабка закашляла, встала с кровати и пошла к печке, стала там копошиться.
Я не видел, что она делала, я был занят тщательным написанием услышанного на бумагу. Это была первая сколь-нибудь подробная история о истории низкорослого народа, другие истории о них, встреченные мною в других местах, гласили лишь что народец этот поклонялся неведомым созданиям. А тут мне выложили и то, куда они ушли, и то, почему они верят в эту мерзость. Очень надеюсь, что истории, которые я тщательно документирую уже не первый год, останутся лишь историями, выдумкой – и не более.
- Сынок, я тут нашла книгу, написанную моей бабкой. Я человек простой, читать не умею, не знаю, что там написано и буду благодарна, если прочтешь ее мне.
- Прочитать? – я удивился. Неужели при ее жизни в городе нет ни одного человека, умеющего читать? – ну, прочту, давайте ее сюда.
Книга представляла собою пыльный том, с черным переплетом. Обложки у него не было, не было ни названия, ничего. Я взял её, открыл, и начал читать, вслух, разумеется.
…
Я знаю историю этого народа! Я видела! Видела от их лица! Видела… всё! И их, и Их, и тварей, сошедших со стороны Солнца! Я видела всё! Но я не могу рассказать! Меня убьют в тот же миг, как история сойдет с моих уст, я знаю это! А значит, мне остается лишь писать… И писать я буду всё так, как я видела, и никак иначе!
«Сын К-Ха, Создатель с далёких звёзд, неведомых даже нашему древнему народу, пришёл, как и гласили предсказания. А раз пришёл он, наиболее старый из своего племени, то придут и другие, это дело времени. Наши города воспылали, как и гласило Пророчество. Ур-Ро, пришедшие вместе с ним, народ Космоса, не смотрел на то, что мы знали о их Создателе и то, что мы пытались их задобрить… Они устроили бойню. Наши города, разбросанные по всему Лесу, от самого дальнего Запада до самого дальнего Востока, от Моря до Моря… Беда настигла всех. Шахты и города в Великих Горах засыпало камнем, похоронив наших братьев навсегда… Больше у нас не будет драгоценного камня, из которого мы строили наши обители, не будет златых Храмов, построенных для народа Космоса! Будут лишь руины, развалины и остатки выживших, сошедших с ума, судорожно поклоняющихся прибывшим гостям! Но мы ничего не можем сделать… Только наблюдать и надеяться. Надеяться на то, что Пророчество верно, что Дети впадут в долгий сон после своего путешествия и еще больше надеяться, что Народ Земли, который еще не появился, но обязательно появится, не разбудит наших палачей… Хотя это невозможно. Пророчество гласит, что Амон пробудится через века, которые для него являются не более чем мгновением»
…
Я закрыл книгу. Отдал её сидящей передо мною старухе. Вдохнул. Выдохнул. Поблагодарил её за всё – и пошел. Народ Земли? Народ Космоса? Древний народ? Захватчики? Пылающие города? О чем это вообще? Какой же бред. Нет, безусловно, это интересно, но… Бред он и есть бред. Мне вдруг пришла в голову мысль, что я узнал достаточно, что мне пора закругляться, возвращаться в Москву и выпускать свой сборник в том виде, в котором он есть.
Но я не смог покинуть Михайловку.
Переночевав, я собрал вещи и собрался покинуть этот город. Однако… Меня отказались отпускать. Человек, бывший здесь старостой, сказал, что мне нельзя, он перегородил мне выход из своего дома, постоянно смотря на топор. Он твердил, что мне нужно остаться. Что это с ним? Мы же договорились, я ему даже заплатил…
Прошло несколько дней.
Я уже понял, что меня собираются убить. Что тот, в кого они верят, скоро пробудится, что это есть в некоем пророчестве, которое было оставлено еще до основания Михайловки. И нужно убить человека. И убить они собираются меня.
Это, конечно, хорошо, но умирать я не собираюсь. Не сейчас, когда я решил все завершить. Мне нужно сбежать из этого дома, но у меня нет никаких навыков, я не смогу драться с этими дикарями…
Когда мой охранник вышел отлить, закрыв дверь на ключ, я прикинул, чем можно разбить окна. У меня не было ничего, в комнате был лишь стул, стол, кровать, ложка и тарелка. Я взял стул, подошел к окну, замахнулся, и хорошенько ударил. Окно разбилось. Сам даже не знаю, почему я не ушел раньше. Я выпрыгнул во двор, подбежал к забору и перепрыгнул и его. Оказавшись на проселочной дороге, я побежал. Через пару минут раздался крик и на улицу повалили люди.
Всех их объединяло одно. Злобные гримасы на лице. Отвратительные выражения убийц, которые упустили свою добычу. Добычу, который был я.
Они бросились за мной, пытаясь перегородить мне дорогу, окружить, достать меня своими топорами и кулаками. Я чувствовал прилив сил, во время бега я умудрился набрать в руку камней – и кидал их, кидал в каждого сумасшедшего, который приближался ко мне на достаточно близкое расстояние. В основном этим дикарям было всё равно, но парочка села с разбитым лобешником, что не могло меня не радовать….
Сам даже не знаю, откуда во меня взялась эта злоба. Однако, я убежал. Пару раз я уходил во дворы и один раз бежал по свинарнику, земля которого сплошь и рядом состояла из навоза… Ботинкам – конец. А жаль. Но, главное, я, кажется, оторвался. Проклятое место с сумасшедшими дикарями...
…
Я не знаю, где я. Точнее, я стою на опушке леса, но я не знаю, куда мне идти. Я не знаю и всё тут. Боюсь, я заблудился. Ужасно. Надо идти на юг. Я знаю, как ориентироваться, но что толку? Я посреди леса, который огромной пастью окружает меня, грозясь поглотить. В любой момент я могу повернуть куда то не туда… Значит, раз не жертва дикарей, то жертва леса? Не-ет, я так просто не погибну.
Я пошел на юг. Если в Михайловку я шел с юга на север, то сейчас надо идти наоборот. Всё логично. Но туда я пришел на лошади, с припасами, а обратно я иду без ничего.
Я иду уже сутки. Питаюсь ягодой. Хорошо хоть сейчас лето. Нужно остановиться на ночлег. Сделать себе хижину из веток. Однако что-то мне подсказывает, что что-то не так. Я то и дело слышу какой-то рёв, то и дело слышу хруст веток, слышу едва уловимый смех… Может, я схожу с ума?
Я наткнулся на Михайловку. Я что, шел кругом? Нет, я шел в одну сторону, никуда не сворачивая. Странно. Невозможно. Как? Я в растерянности. Я развернулся и пошел в другую сторону.
Прошли еще сутки. Я переночевал, отдохнул и не задумываясь как я мог вернуться обратно в Михайловку, пошел.
В этот раз я наткнулся на какие-то развалины. М? Но тут ничего не должно быть, никто из местных мне не говорил…
Я брел по сверкающим руинам, состоящих из, полагаю, драгоценностей, и ожидал… чего-то. Не знаю, чего. Шел очень осторожно, медленно. Продвигался к центру этих руин. Даже отсюда, с окраины, я видел возвышающееся здание, чёрное, как ночь. В виде пирамиды. Я шел к нему, сам не зная почему. А главное, откуда оно здесь? Я же знаю, на развалинах, оставшихся в этих местах, построена проклятая Михайловка… Других таких быть не может…
Я внутри. Тут нет освещения. Вообще. Темно, не видно дальше собственного носа. А у меня даже нет факела.
Я шел в кромешной темноте, на ощупь, вдоль стен. Так я набрел на лестницу, ведшую вниз, а там, внизу, было какое то свечение. Мне не оставалось ничего, как идти туда, тем более я знал, что эта пирамида – лабиринт, так как я несколько раз случайно поворачивал, уже сам не знаю куда.
Я спускался по лестнице, которая постоянно сужалась, спустившись, я увидел длинный коридор, вдоль которого горели свечи. Откуда здесь свечи? Я не знал.
В конце коридора была огромная красная дверь. Я решил идти туда, наверху мне всё равно было нечего уже делать. Я шел, осматривая стены, на которых было изображение поклонявшихся пред алтарем карликов; эти изображения сменялись на вид неба и множества гигантских… камней? После были изображения горящих городов и погибающем населении этих поселений.
Я подошел к двери, стараясь не думать об увиденном.
Открыв её, всё, что меня ждало, это белый, белее самого слова «белый» вид… Я ослеп? Но этот вид сменился. Прошло не более мгновения, но для меня оно было самой вечностью. А когда зрение вернулось, мой нос забил отвратительнейший запах гнилого мяса, уши оглушило чавкающими звуками, а пред взором предстал ужаснейший вид: пол, плотно усеянный гнилой плотью и твари, размера по мои плечи, с вытянутыми мордами и отсутствующими глазами, множеством лап и ртов, пожирали это гнилье. Я пошатнулся, чуть не упал. Казалось, меня что-то схватило за ногу. Но я не стал проверять, что это было.
Мой взгляд никак не хотел отлепляться от… Трона? Пожалуй, это лучшее описание того, что стояло впереди. Огромный, из мрамора, трон. А на нем сидела тварь, которую нельзя описать кроме как «мерзость». Сгусток такой же гнилой плоти, как та, на которой я стоял, от этой кошмарной твари постоянно падали такие же куски мяса, на нем были сотни ран, постоянно появлявшихся и так же постоянно зарастающих. Что еще хуже, то тут, то там, на этой огромной биомассе появлялись тварюги, как те, которые жрали на полу. У этой «мерзости» не было ни глаз, ни рта, ни каких-либо конечностей… Я даже не знал, живо ли оно. Может, нет? Может, это плод какого-то колдовства? Однако я знал, что это не так.
Я стоял у входа в ступоре, не шевелясь, в плену увиденного, я почуял, что ЭТО заметило меня. Десятки копошащихся на земле созданий перестали жрать и повернули свои головы в мою сторону, а мою голову заполонил низкий, очень страшный голос, каким должен обладать тот, кто в Библии называется «Дьяволом»
«Ты… Пришел… Кормить… Хорошая… Еда… Для… Кормящего… Самое… То…»
Я не знал, благодаря чему всё еще в состоянии трезво думать. На затворках моего сознания промелькнуло воспоминание об историях о «Кормящем», правда, в них не было никакой конкретики, лишь то, что эта тварь постоянно кормила своих «детей», за что и была так прозвана.
Тем временем кишащие на полу твари начали приближаться ко мне. Голос, однако, исчез. Громадная туша всё еще наблюдала за мной, но ничего больше не говорила.
Я развернулся к открытой двери и попытался побежать. Но не смог. Сама плоть, застелившая пол этой комнаты, схватила меня, она обвивала мои ноги, не давай пошевелиться, а твари приближались.
Не зная как, но я умудрился выпрыгнуть из своих сапогов – и побежал. Я услышал рев, но не обернулся. Я бежал по коридору, лестнице, а дальше в кромешной темноте. Я бежал и бежал, бежал и бежал. Пока не наступил на какую-то плиту.
…
Я лежу здесь. В больнице. Что произошло? Я не помню. Последнее – я наступил на какую-то плиту. Она подо мной просела, а дальше я потерял сознание.
Врачи сказали, что я тронулся рассудком. Мол я вчера вечером устроил на улице истерию, громко хохоча, вопя и топая, крича о мясе, гнилой плоти и огромной твари. Меня пытались, мол, успокоить, но ничего не вышло, поэтому меня взяли и привезли сюда. В больницу для душевнобольных.
Я знал, что это ложь. Я никак не мог оказаться так далеко от места своего пребывания. Тем более я не мог выйти живым с того проклятого места. Наверное, у меня бред…
Тем более я чую. Запах гнилой плоти въедается в мой нос, адский хохот глушит меня, а твари с вытянутыми мордами громко верещат под окнами моей палаты…
И оно всё громче. Всё громче и громче. Я слышу грохот в дверь, собачий лай, хохот, всё смешивается у меня в голове, и из этой какофонии звуков складывается одна фраза: «ты мой». Мне не жить…
Старуха
Однажды Магомед со своими друзьями Асланбеком и Махмудом решили посмотреть, как поживает Старуха. Она жила в десятом доме, что на Безымянной улице, на краю города, прямо напротив древних сибирских лесов. Решили потому, что услышали слухи, мол у Старухи много чего полезного есть в доме, потому что при своих походах в магазины она расплачивалась исключительно золотыми да серебряными монетами.
Никто не знал, кто она и откуда, да и знать не хотел. Как не хотел знать ее саму, ведь весь ее вид вызывал омерзение. Рваные тряпки, которые нельзя было называть одеждой, покрывали ее дряхлое тело. На ногах были какие-то куски из дерева, что никому бы в голову не пришло назвать обувью. Слипшиеся, жирные лохмотья едва ли были похожи на обычные волосы. Отвратительная гримаса на лице, нечто среднее между позывом к рвоте и попыткой засмеяться во всю глотку. И отвратительный запах гнили, что исходил от нее самой.
Жителям Сибирска хватало того, что она не покидала своего старинного, полусгнившего дома, не менее мерзкого чем сама Старуха, а если и покидала, то ненадолго – лишь что бы купить кусок мяса. Дом ее был далеко от центра и стоял обособленно, так что про Старуху старались и не вспоминать, и не думать.
А вот приезжий Магомед с приятелями, с детства промышляющие тем, что приличный человек назовет разбоем, не знал таких деталей о Старухе, а когда узнал, то все равно не отказался от желания быстро заработать. Ведь по сути своей она была легкой мишенью – одинокая бабка, живущая невесть где, о которой все старались не думать. Да и приехали Магомед с друзьями только для этого. Ведь в маленьких городах некому было заступиться за одиноких стариков. А в больших хоть и было кому, но Магомед с компанией всегда могли быстро перебраться на новое место.
Узнали приятели о Старухе просто – увидев ее на рынке, идущую одну, приметив, что каждый из людей ее шарахался и обходил стороной. Магомед приметил ее, расспросил местный люд, подметив, что ее почему-то боятся, хотя бояться было нечего и, удовлетворившись этим, наметил поход в гости к Старухе на следующий вечер.
Обсудив с приятелями план завтрашнего похода, компашка уснула в ближайшем трактире.
Вечером пятого числа Сентября, не позже восьми часов, Магомед с друзьями выдвинулся на место встречи. То есть, к Старухе.
С собой они прихватили по топору, что, на их взгляд, было достаточно. Никаких разговоров они со Старухой не планировали, считая, что вида такого грозного оружия будет достаточно, что бы бабка отдала им свои пожитки. После компашка намеревалась перебраться в другой город, покрупнее, где таких старух должно быть всяко больше.
Они быстро нашли ее дом. К нему вела пустая дорога, вдоль которой не росло ни единого деревца, ни даже травы, однако ближе к ее дому резко появлялся густой, мрачный лес. Высокие, до небес сосны покачивали своими немногочисленными ветвями, в такт шагам грабителям, словно следя за ними.
Вид дома не смутил налетчиков. Как не смутила их изгородь, складывающаяся непонятными знаками. Не смутило их и то, что в доме не горел свет. И, конечно же, они не обратили никакого внимания на стойкий запах гнили, что стоял вокруг.
Магомед, Асланбек и Махмуд, уверенные в своих силах, стремительно пробежали вглубь небольшого дворика, снеся своими массивными телами и хилую ограду, а после и входную дверь.
Менее, чем через пять минут, на всю округу пронеслись истошные визги и мольбы о помощи.
Изувеченные, распотрошённые тела, без множества конечностей и органов, нашли через несколько дней. Сошлись на том, что их разорвали бродящие собаки, а может, они забрели в лес и были разорваны волками, ведь на одной из опушек этих несчастных и нашли. Но говорили о несчастных еще долго, ведь в таком маленьком городе, как Сибирск, новостей всегда было мало и даже такие страшные, как изуродованные останки мужчин, были причиной для долгих разговоров возле печки холодными вечерами.
Цифровые твари
С развитием технологий… Конкретно – с развитием виртуальной среды, когда люди стали погружаться в иллюзорные миры… Те мерзости и ужасы, некогда наводнившие наш хрупкий мир, но скрывающиеся от глаз любопытного человека на дне морском, в лесных дебрях и среди крутых скал… Дополнили твари, сами по себе появляющиеся в новой, виртуальной реальности. Существа, которых не может и представить человеческий мозг, появлялись и пропадали, некоторые из них, обнаруженные наблюдателем, игроком, зрителем, убивали своего «открывателя», убивали его в реальности виртуальной, но тело умирало и в реальности настоящей…
Не будет ошибкой сказать, что с популяризацией и захватом человеческого ума новыми технологиями, мир наводнила серия жестоких убийств, которые объединяло то, что жертвы в момент смерти находились в своем выдуманном мире, с громоздким шлемом на голове, скрывающем гримасу ужаса. Проблема еще и в том, что вред в игре не может перенестись на реальное тело пользователя. Это серьезная проблема. Из-за неё не будет ошибкой сказать, что оборудование здесь не причем, хотя международные органы правопорядка и пытались скинуть всю вину на них, начиная расследования в сторону транскорпораций, производящих эти инструменты поглощения человеческого рассудка.
Но – не вышло. Оборудование практически всегда было исправно, лишь в одном из десяти тысяч случаев оно было как-либо повреждено, в остальном оно полностью функционировало, так что все расследования замяли, ограничившись весьма небольшими штрафами производителям – и лишь для того, чтобы угомонить недовольных, чтобы продажи всевозможных шлемов шли и дальше.
Вся эта череда событий, произошедшая в считанные месяцы, наплодила кучу теоретиков и конспирологов, цифровых луддитов, твердящих о смертельной опасности новых технологий и о том, что крупнейшие из корпораций подчинили себе полицию и поэтому все уголовные дела замяли и продажи продолжились. Как и серия убийств.
Но они не были правы. Истина страшнее. Техника и правда не при чем. Во всем виновны новые виды мерзких тварей, которые приспособились к цифровой реальности, являющейся для них не более чем смешной забавой. Им теперь не нужно сидеть в своих глубоких, вонючих ямах, не нужно ждать нарушителя их покоя, по крайней мере тем из них, кто с удовольствием может полакомиться человеческой плотью. Разумеется, были и те, кто остались в своих дырах, и их было много, огромная куча дряни, сидящей и чего-то ждущей, спящей и бродящей по окружающим дебрям, наслаждающимся поклоняющимися им фанатиками или же просто уничтожающими все живое, что смеет потревожить их покой. Да, такие тоже были.
Откуда я все это знаю? Да всё просто, уверяю вас! Я, являясь так называемым задротом, заядлым игроком, в одной эротической игре встретил одну из этих тварей, которая чуть не забрала мою душу. Заодно это существо, которое можно охарактеризовать лишь бранным словом, поведало мне о страшной действительности, которая чуть не тронула мой рассудок…
Сначала я обязан поведать о моей жизни. Ну что вы лицо косите? Слушайте, иначе ничего вам не расскажу! Так вот…
Я стал игроком не по своей воле, игры для меня – возможность убежать от быта, от реальной жизни, в которой я – больной, сирый и убогий человек, без работы, семьи, денег.
Я живу в трущобах новенького городка, построенного для таких, как я. Тут нет ничего кроме трущоб и заводов. Городок этот утопает в грязи и мусоре, в болезнях и крысах. Здесь нет никаких служб, кроме частных армий, которые охраняют заводы, на которых вкалывают люди, работая на правах рабов – с очень мизерной, практически и не существующей платой, по двадцать часов в сутки, ежедневно, без выходных. В основном там тусуются те, кого ловят солдаты во время периодических облав в наиболее преступные районы этого и так убогого городка.
Конечно, вы это знаете, вы ведь пришли откуда-то издалека. Но я обязан был это сказать, как же иначе?
Кстати, я забыл. Нас тут живет уже с десяток миллионов, можете представить себе? Небольшой город, в который ссылали всякую чернь, пойманную на улицах так называемых «приличных» городов, быстро расширился за счет опасных для жизни самостроев, в одном из которых живу и я…
А! Шлем я нашел на одной помойке пару лет назад, отнес его знакомому технарю, он его и починил, за весьма небольшую, символичную плату. Деньги я получаю сбором всякого «полезного» мусора, то есть техники, инструментов, да и просто всякой металлической побрякушки. Все это я продаю, заработанных копеек хватает и на еду, и на то, чтобы сидеть часами в шлеме. Ну, собственно, после того как обеспечиваю себя жратвой я расслабляюсь в виртуальных мирах. Расслаблялся, вернее сказать.
Теперь понятно, почему я предпочитал убегать в иллюзорный мир? Там я могу быть кем захочу. Миллионером, императором, солдатом. Нужно только настроить желаемую «реальность», как я в ней окажусь… Я бы предпочел прожить там целую вечность – но, увы. К сожалению, еда, которой я питаюсь там, никак не помогает моему телу, да и те деньги никак не помогают мне стать богаче здесь.
В прочем, меня моя жизнь устраивает.
А! Та тварь! Мерзкая, брр… Я не буду описывать обстановку, в которой я ее встретил, это слишком пошло, а я ведь хочу быть интеллигентным человеком, да? Нищий, но с манерами. Ну что вы, бывает и такое.
Она появилась из ниоткуда. Прямо передо мною. Мерзость, не похожая ни на одно животное, выпучивши множество своих белых, как у слепых, глаз, вздернув несколько своих конечностей и раскрыв широкую, ехидную пасть, издала такой звук, который невозможно ни глоткой издать, ни словом описать, медленно, извиваясь всем своим членом, полезла на меня… Прямо в самый разгар моего веселья. Всё мне обломала, тварюга.
Я не потерял сознание на месте только потому, что я навидался в этих трущобах насилия, убийств, грабежа. Мой рассудок уже тронут, понимаете? Я вскочил, кажется, закричал, да побежал в сторону лестницы, ведущую на первый этаж в своих огромных апартаментах, пытаясь одновременно вызвать команды управления что бы отключиться от шлема и снять его. Увы, при надевании на голову и подключению к нужной игре, шлем голову захватывает и снять его становится невозможно до тех пор, пока не отключишь саму реальность, в которую ты погружен. Вот я, значит, пытался снять шлем, попутно помчавшись к выходу своего воображаемого дома, а тварь эта все шла на меня, я это видел, иногда оборачивавшись. Кроме того, ее пасть стала еще ехиднее, чем когда я ее только увидел.
Дверь оказалась заперта. И не открывалась. Представляете? Эти твари умеют управлять виртуальностью, она им полностью подчинена, они могут творить что угодно, им не сложно. Ну она меня и заперла в собственном доме, лишив его окон и заперев все двери. А после, спустившись за мной, загнанным в угол, поползла, обнажив свои гнилые клыки.
Она была медленна, поэтому я и мог убежать из комнаты наверху, но в маленьком зале без мебели и инструментов, в котором я оказался неожиданно для себя – ведь здесь была шикарная, украшенная гостиная… Я убежать уже не мог. Я был в ловушке, которую эта тварь мне и создала. Поэтому довольно быстро тварь нагнала меня, буквально опрокинула меня на пол и взглянула мне в глаза.
Взгляд длился не более пары секунд, но я узрел. Всё то, что я говорил раньше, более чем реально. Гигантские, бесформенные твари, которым ничего не нужно, где-то там, они существуют. Размером меньше, лакомящиеся человеческим мясом, они живут среди нас, умело скрываясь, а некоторые из них и проникают в виртуальную среду, убивая человека зверским способом. Существуют и иные, не иначе дети космоса, обитающие за далекими звездами, наблюдающие за всем и не наблюдающие вовсе. Пожирающие целые галактики и созидающие собственные вселенные, такое множество непостижимых моему разуму существ.
Мы на их фоне не более чем насекомые, понимаете? Даже та хищная тварь, которая настигла меня, была не более чем паразитом на теле человечества. А ведь существовали создания, размерами с планеты, звезды и галактики…
Что было дальше? Она вцепилась мне в глотку. Острые клыки вырвали шмат мяса, порвали мои артерии, пролили мою драгоценную кровь… С пронзительной болью, умирая, я отталкивал ее, по крайней мере, пытался… А потом раздался взрыв.
Откуда взрыв в моей игре? Я ведь создавал одиночные игры, а не многопользовательские. Но он произошел. Рвануло прямо за стеной, тварь откинуло, хотя вреда ей, кажется, не нанесло, я видел это помутненным взглядом, прямо перед тем, как вырубиться. Очнулся я там же, все еще в игре, извивающаяся мерзость полудохлым телом валялась в обломках моего шикарного дома, а надо мной стоял брутальный мужик. Да-да, именно что брутальный мужик, прям как в боевиках! Он чем-то поливал мою шею, что-то насыпал на мои раны, после замотал тряпкой. Он подошел к дряхлой твари, валяющейся неподалеку, и отрезал ей многоглазую башку, отрубил все ее конечности, вспорол брюхо и после, бросив взгляд на меня, пропал… Он отключился, короче. Проник в мою фантазию, спас мою жалкую душонку и исчез, не проронив ни слова. Боюсь, я никогда не узнаю о том, кто же это был.
В общем, я был спасен анонимным брутальным мужиком. Быстренько отключившись и сняв шлем, я обнаружил замотанную рану на моей шее, затянувшуюся, но шрам останется навсегда. Видите? Вот он. Ну как? Я же говорил. То, что происходит там, воздействует на нас и здесь. Эта тварь существовала и мириады таких же существуют прямо сейчас.
Ну, куда вы? Бред сумасшедшего? Вполне допускаю, что мне все привиделось, а шрам я заработал в каком-нибудь закоулке, забыв об этом и выдумав эту ситуацию…
Но… Если я все выдумал и ничего не существует, если я обычный больной ублюдок, коих много, то почему даже сейчас погибают многие из обычных людей, подключившихся к собственной фантазии? И почему я постоянно слышу шепот, твердящий, что за мной придут… они?
…
Я являюсь охотником. Потомственным. Несколько столетий назад, когда язычество уже было полностью искоренено, мой род узнал о существовании страшных, представляющих угрозу всему живому, тварей. Сделать с ними было ничего нельзя, ни тогда, ни сейчас. Но кроме них были и существа менее опасные, но все еще убивающие и порабощающие людей. Они-то и являются целью моей охоты.
Менее грозные, размером с человека, изредка попадались вдвое выше обычного мужика, они охотились на род людской. Каждая из этих тварей обладала сознанием, разумом, знала о существовании других, а главное – обладала уникальной, мерзкой внешностью. И всех их объединяло одно – их можно убить. Сложно обнаружить, еще сложнее застать врасплох – а это одно из важных условий для победы над этими тварями, - но можно. К сожалению, они умело скрывались, многие из них питались животными, а не человеком, поэтому о них никто массово и не знал, а кто знал – считался сумасшедшим.
Мы узнали о них из-за череды трагических событий. Мою прапра…бабку сожрали на глазах ее отца, после чего тварь, игнорируя все, ушла восвояси. Прапра…дед был напуган и поражен, но больше всего в нем появилось желание мести этой гадине.
Для этого он начал искать древние книги, путешествуя по миру, книги, в которых отображалось бы хоть что-то про убийц его дочери, и находил он желаемую информацию в оккультных книгах. Там было не только про мелких уродцев, но и про огромных, размером с наш мир. Прапра…дед собирал информацию, учил ее, попутно пытался отыскать описанных тварей, но так и не нашел, умерев от сердечного приступа в старости. При жизни он успел собрать приличную коллекцию, правда, часть книг была утерена, но задача, которую он ставил перед собой, да что там, - перед всеми нами! - была гораздо важнее, чем факт утери пары книг. Он обучил своего сына делу всей своей жизни, а тот обучил своего, найдя при этом одну из желанных тварей мертвой, найдя доказательство того, что его отец не был сумасшедшим.
Так наш охотничий род и появился. Из поколения в поколение мы собирали оккультные знания, восстанавливали языческие сказания, учились охоте на гниль, которой полно на нашей земле. К моему времени точно известно, что часть из этих созданий поселилась в новой, виртуальной реальности, так что я занялся охотой на них там, в цифровом мире, в то время как мои братья охотились в мире настоящем. Попутно мы пытались охранять места обитания тех тварей, которых не могли уничтожить. Огромные и бесформенные, обожествляемые аборигенами в прошлом, могущественные и ужасные твари, сожранные древней Тайгой, Уральскими горами, равнинами и холмами…
Людям в такие места вход строго-настрого запрещен, а браконьеры… Ну, а кто их жалеет? Их смерть – вина их глупости и непослушания. Нам главное, что бы обычные, мирные люди не гибли, верно?
Подобных нам было немного, но они были. Такие же древние семейства, чьи предки сталкивались с неизвестным и переживали эти роковые встречи. Они так же собирали информацию, некоторые занимались исследованием, некоторые – охотой, но мы все тесно контактировали друг с другом. Было и негласное правило не соваться в «заповедники», хранящие в себе древние храмы, опасных для всего живущего тварей да выживших из древнего, замкнутого и помешанного на собственных богах народца, никогда не выбирающегося за пределы своих древних поселений. Так было лучше. Не трогать ничего, что ты не способен уничтожить – так же одно из правил подобных нам людей.
Охота в цифровом мире, которой я промышлял, в том, ином мире, была с особой спецификой. Это ведь не охота в мире настоящем.
Имела она и свои минусы. Сейчас, когда на дворе почти двадцать второй век, людям очень легко узреть то, чего видеть им не стоило. Особенно когда запретные твари стали появляться в мире технологий. Особенно когда свидетель выживал.
Но мы начали свой род для борьбы с неведомым, кучка свидетелей – неприятность, конечно, но лучше пусть жертва мерзопакости будет жить со знанием, чем не жить вовсе.
И так, а теперь о главном.
Я узнал, что одна из моих целей, которую я давно выслеживаю, многоглазая, жирная тварь поселилась в одном городе, представляющем огромнейшие трущобы с кучей нищих людей. Жаль конечно, что таких городов все больше и больше, но ничего не поделаешь. Освоение так называемых «высоких» технологий несет за собой отсутствие необходимости в множестве отраслей, необходимых еще каких-то пятьдесят лет назад. Для людей, лишившихся работы, не найдя себе новый источник заработка и стремительно нищающих и создали эти шлема, эту продвинутую реальность, которой я нисколько не был рад. Такие города были легкой целью, целым пастбищем для омерзительнейших существ, которым мы за всё время и слово то не придумали, так как каждая из тварей была уникальной, о чем я и говорил раньше. В основном мы называли их просто «целью».
Моя цель уже убила пару человек. Нельзя было медлить. Благо, у меня был шлем и были, кхм, инструменты для проникновения в те игры, которые были созданы для одного игрока. Мне нужно было лишь прошерстить шлема обитателей этих трущоб, а так как их огромное множество, я прибыл в этот город и поселился в местном вонючем здании, которое должно было быть отелем. Клопы, крысы, тараканы, все здесь было собрано. Но, к такому я тоже приучен, так что я принялся за дело.
Перво-наперво я проник в сеть, которая объединяла ближайшие тысячу пользователей. А дальше стал прочесывать.
Ничего. Тысяча человек – и нигде нет этой твари. Я точно знаю, что моя цель охотится раз в неделю, сейчас как раз прошло шесть дней. Сразу после своего пира цель выбирает новую жертву и поселяется в ее виртуальном мире. Живет там, выжидая, а в конце недели убивает невинного человека.
Так как я ее не нашел, мне пришлось проникать в другую сеть. Хочу сказать, что в этих трущобах я мог делать что угодно, здесь не было никакого правопорядка, корпорация, выпускающая эти шлемы лишь настроила автоматическое создание сети шлемов, не заботясь тем, что шлема могут быть взломаны. Ну, это мне на руку. В обычных городах мне приходилось менять место пребывания после каждого неудачного прочесывания сети.
Я переключился на другую. Ничего. На третью. Тоже. Пока искал – прошел день. Ведь мало подключиться к нужному шлему. Нужно прочесать заинтересовавшей окрестности «игры», то есть пользовательской реальности, не попадаясь на глаза владельцу, если он играет. Это занимает приличное количество времени, особенно когда игры масштабные, их действие происходит в космосе или несет масштабы целых стран. Облегчат лишь то, что цель моя селится неподалеку от пребывания игрока.
Сегодня время ее охоты. Очередной. Нужно торопиться. Тем более, меня эта тварь уже утомляет. Я точно знаю, как она выглядит, знаю и то, что ее просто убить и охочусь на нее приличное количество времени. Это не может не напрягать.
Бинго! Вот и она. Поселилась в одной эротической игре. У хозяина должны быть проблемы в личной жизни, ведь даже в этих трущобах мало кто такие «игры» создает. Женщины тут, мягко скажем, легкодоступны. Ну, не мое дело. Я нашел свою цель по следам, которые она оставила, по поцарапанным стенам, разворошенной мусорке здешних апартаментов – весьма богатых, к слову, да по дохлым грызунам, валяющимся то тут, то там. Конечно, убивая виртуальных существ, цель никак не насытится, но делает она это для своего удовольствия. Какая мерзость.
Уже вечереет. Игрок в самом разгаре своего веселья, я же стою внизу, около главного входа. А вот и она! Многочленное, многоглазое, ехидное существо, извиваясь, то-ли идет, то-ли ползет, так и не определишь, ведь двойственность характерна всем подобным тварям. Она карабкается прямо по стене, на балкон. Что-ж, подождем. Главное ведь застать ее врасплох, иначе я труп. Пусть загонит свою жертву вниз, к выходу, а здесь ее встретит взрывчатка и мой меч.
Слышу крики. Возню. Топот. А вот и окна, стоящие возле меня, исчезли. Значит, они внизу, раз цель решила поиграться с жертвой. Пора за дело.
Заложенное С4, которое я создал прямо здесь, в этой игре, успешно взорвалось, когда я отбежал за угол. Конечно, я не знал, ударит ли это по цели или убьет ее жертву, откуда мне? Окон не было. Оставалось надеяться.
Я зашел. Что-ж, чуть не опоздал. Тварь корчится неподалеку, отброшенная взрывом, человек же зажал рану на шее, почти лишенный сознания. На такой случай у меня с собой есть особые средства, которые мы создавали на протяжении поколений. Хорошо хоть в игре его можно воссоздать, нужно лишь знать необходимую формулу зелья, а дальше игровая рана залечится и в реальности. Конечно, обычные раны, полученные в игре, на настоящем теле не появляются, но это раны другого характера, от существа, пришедшего из иных реальностей, и воздействуют они по-другому. Ведь эти твари, по сути, размывают грань между цифровым миром и миром настоящим, поэтому то, что происходит там, происходит с человеческим телом и здесь. Уверен, делают они это ради собственной забавы. Жрать человека им, видите ли, стало скучно, поэтому они так «играются». Знаю от одной из таких тварей, перед ее смертью взглянул ей в глаза. Одна из особенностей конкретно этих созданий – при взгляде в их глаза ты видишь всё, что они знают, всё, о чем они думают. Особенность, призванная сводить жертву с ума, облегчает нам нашу работу.
Обильно полив шею пострадавшего зельем и посыпав таблетками собственного производства, замотав рану, я пошел к своей цели. Она извивалась от боли. Больно ей, что б ее. Раненая, она была меньше, чем я представлял себе. Где-то по мой пояс. Да и весила немного. Я поднял ее за подобие глотки – после чего срубил голову своим острым мечом. Что бы тварь потерянную голову не отрастила, я поочередно отрубил ей каждую конечность, вспорол брюхо, выпустив ее кишки, после чего ушел, не проронив ни слова.
Работа здесь окончена, а значит, пора в путь. Искать новую цель, убивать ее и так по кругу. Таков быт моей семьи.
Последний Человек
- Кто там?! – нервно спросил Последний Человек, отправляя свой вопрос в Ту Сторону Двери.
Та Сторона отозвалась ревом и грохотом, Дверь заскрежетала. Человек потрепал свои волосы, коснулся рубашки, встал и прошелся взад-вперед по узенькому коридору Корабля. Глубоко вдохнул. И выдохнул. Успокоился и привел свои мысли в порядок. Та Сторона продолжала грохотать. «Меньше бы Та Сторона грохотала, я бы, может, меньше боялся» - подумал Последний Человек. «А впрочем, надо было уже смириться» - продолжал свою мысль Последний Человек. «Но вообще, надо подняться в наблюдательную рубку и посмотреть, что же, черт возьми, там творится» - завершил свою мысль Последний Человек. До этого он изредка поднимался в рубку, но никогда ничего на Той Стороне не находил.
Словно угадывая ход его мыслей, Та Сторона замолкла. Что бы там ни было, оно всегда отзывалось на настроение Последнего Человека. Гремело, когда он собирался спать, нервничал или скучал и прекращало, когда он покидал верхнюю палубу.
Он шел по гигантскому кораблю, не думая ни о чем. Многочисленные залы и кабинеты, спальни и кухни пустовали, молчаливо смотря за Последним зияющими дырами своих помещений.
«Надо бы тут прибраться» - подумал Последний Человек. Мановением руки он стал менять однообразные помещения, украшал их мозаикой и росписью, люстрами и шкафами, картинами и книгами. «Нужно бы возвести церковь…» - подумал Последний Человек, и одна из спален вслед за движением его мысли стала изменяться. Увеличиваясь в размерах, вдоль стен ее появлялись из ниоткуда колонны и арки, скамьи, алтари и свечи в серебряных подсвечниках. Стены окрашивались в картины и религиозные сюжеты, на небольших, обитых тканью подставках становились иконы. «Маловато» - огласил вердикт Последний Человек, продолжая менять эту церковь, украшая ее и делая более грозной. В конце концов она приобрела вид огромного зала, десятки метров высотой, со свисающей люстрой, с полукруглыми стенами по бокам, с окнами, в которые бил несуществующий яркий свет. Главным украшением церкви стал массивный алтарь с толстой, раскрытой книгой, лежащей на ней. «Что это?» - с интересом ребенка Последний подошел к алтарю и обнаружил там не Ветхий или Новый Заветы, а «Последний Завет». Он не помнил, что бы такая книга когда-либо выходила и рассудил, что ее написали незадолго до Исчезновения и именно поэтому Последний Человек о ней ничего не знал.
Он взял увесистую книгу в руки и стал листать толстые страницы. Завет гласил о Дне После. Мир, говорилось в Книге, не окончится после Второго Пришествия и на Землю спустится Сын Господень – не Иисус, но такой же Божественный. Ему, писалось в Книге, было суждено отстроить новый мир, более справедливый и менее жестокий, после чего заселить его Новыми Людьми, не знающими греха.
Последний Человек с интересом прочитал эту книгу, положил ее обратно на алтарь и вышел из самодельной церкви.
«Жаль, что они ошибались» - думал Последний Человек про содержимое Завета. «Ведь люди просто исчезли... Никаких пришествий.»
По правде говоря, Последний Человек не помнил свою жизнь до Исчезновения. Однажды он просто проснулся на этом корабле, отзывающемся на его мысли, один одинешенек. Он проснулся со знанием того, что больше в мире нет ни одной живой души – ни растений, ни животных, ни рыб, ни древних, спящих левиафанов, ожидавших свое пробуждение среди далеких галактик. Ни людей. Он просто знал это, для Последнего этот факт не требовал ни подтверждений, ни опровержений. Однако, он пытался выяснить, что находится вне этого корабля, погребенного на безымянной планете, но не увидел ничего, кроме пустынных пейзажей, на которых даже ветра не было.
Сколько он жил, ему так же было неизвестно. Все часы всегда показывали 00:00 00:00:00 и поэтому Последний махнул на это дело рукой. Он лишь знал, что спустя какое то время Та Сторона Двери стала громыхать и рычать, пытаясь проникнуть на корабль – и это пугало Последнего Человека. Ведь в мире не оставалось ничего – и никого кроме Последнего Человека, так кто же мог появиться на Той Стороне?
В рубке было пыльно. Последний громко чихнул и махнул рукой, избавляясь от всякой грязи и пыли, что находилась в рубке. Он подошел к многочисленным мониторам, уходящим ввысь, застилая целую стену и нажал на кнопку включения. Мониторы ответили тусклым свечением и мутно-белым изображением того, что находилось на Той Стороне. Многочисленные камеры двигали своими головами и передавали информацию на мониторы.
«Разумеется. Я мог ожидать чего-то другого?» - спросил себя Последний, не увидев ничего, кроме камней и потрескавшейся земли, местами покрытой песком. Никаких монстров, ничего. На всякий случай Последний помотал камерами туда-сюда – песок, камень, камень, песок, невысокий побег какой то травы, камень… «Что?» - удивился Последний, тут же возвращаясь к уже осмотренному месту, стремясь увидеть эту самую траву – признак жизни на Той Стороне и верный знак того, что Последний ошибался. Но не нашел ничего. «Наверное, показалось» - Последний махнул плечами и покинул рубку, возвращаясь вниз, в узенький коридор, ведущий в большую залу, заканчивающуюся Дверью на Ту Сторону. Он хотел общения и Та Сторона радостно ответила ему уже привычным грохотом.
Олень
Эта зима, необычная и не похожая ни на одну предыдущую, принесла с собою лишь смерть и оставила меня сиротой.
Соседка, бабка Нина, замерзла живьем, когда вышла покормить поросят, еще в декабре. Обнаружили ее лишь на следующий день, так как вьюга тогда была такая, что даже открыть дверь на улицу было смерти подобно – вот столько снега в тот день гонял ветер, шаловливо перегоняя его из одного места в другое и хлеща своим морозным кнутом всякого, кто выйдет из дома. Ну и скот Нинкин тоже замерз. Этого следовало ожидать, все в деревне, кроме бабки Нины скот забили или продали, а она пожалела, что ее и погубило. Свиньи, говорила, как люди, нельзя их забивать, потому что зима грядет, надо пожить им дать. А в итоге… Ни свиней, ни бабки Нинки.
А в январе погиб сосед, Мишка, лесник. Он вышел прямо в метель, не знаю уж, что его потянуло, да и погиб, так же замерзнув. Хороший был человек и так глупо погиб…
А в феврале… А в феврале…
Я этой зимой дома сидел постольку-поскольку, грелся около печи, которую мы топили дровами, кои мой папка предусмотрительно домой натаскал, да глядел в окно, когда можно было что-то разглядеть, а было это нечасто. И я скажу вам, что зима эта была не просто зимой, что к нам пришла не иначе как сама Природа, разгневанная, правда уж я не знаю, чем. Да и кто ее мог прогневать?
Но так я рассудил, потому что видел то, чего не видели остальные. Папка с мамкой-то люди хоть и взрослые, но недалекие. Они не смотрели в окна, не наблюдали за происходящим, а просто пережидали мороз в теплом месте. А я…
Я видел их – фигуры, мелькающие во вьюге, пурге и ветру. Они появлялись то там, то здесь, они дули – и начинался буран, они скреблись в окна – и те покрывались узорами. Фигуры были самые разные – мужские, бабские, были и в виде животных. Но важнее всего была фигура оленя.
Эта фигура появлялась чаще всех. И я уверен – именно она, буду звать эту фигуру Оленем, чтобы было понятнее, убила бабку Нинку, ее свиней, а всю деревню занесла горой, до головы, снега. Именно Олень был во всем виноват…
Олень этот выглядел и, правда, как… Как олень. Ну разумеется, это была черная, словно тьма, фигура, но у нее были гигантские, метра с два, рога и оставляла она после себя такие же, как и у оленей, следы – я знаю, я видел такие, когда выбирался с папкой на охоту. Но интересное-то не в этом. Интересное то, что Олень менял свою форму. То он ходил на двух ногах, то на четырех, иногда он вытягивался, иногда уменьшался. Один раз он, кажется, заметил, что я смотрю за ним из окна чердака и в ответ раскрыл свою пасть, оголившую сотню острых зубов, словно это не мирное животное, а дикий хищник. Более того – он вскочил на две своих ноги и начал пританцовывать, смотря в сторону нашего дома, чем страшно меня напугал. Я тогда убежал вниз, к мамке, как ребенок, хотя мне уже пятнадцать лет и никакое я не дитя.
После этого я Оленя довольно долго не видел, кажется, аж целых две недели. Но тогда и бурана и вьюги не было, были лишь ветер и мороз. Когда же Олень вернулся, вьюга вновь поднялась немыслимая.
Тогда я сидел на кухне и пил горячую воду, просто горячую воду, так как даже с печкой дома было холодно, да смотрел в окно, пытаясь рассмотреть, что же там делают Лиса и Черепаха – две других фигуры, которые, как я понял, и гоняли ветер да создавали мороз. Они бродили то тут, то там, то исчезали, то появлялись, они гоняли снег, поднимали ветрище, игрались друг с другом… Но когда вернулся Олень, они исчезли, стало быть, они боялись Оленя, так же, как зайчишка боится волка. В тот раз Олень пришел прямо к нашему участку, скаля свои острые зубища и он опять меня напугал, я случайно вылил кипяток себе на руку, чем вызвал переполох. Мамка с папкой засуетились, стараясь недопустить ожога.
В третий раз Оленя я увидел весьма и весьма внезапно для самого же себя. В тот день было тепло, хотя стояла лишь середина января и это был единственный теплый день зимы. Я спокойно себе лепил снеговиков да рисовал палкой по снегу, как внезапно поднялся буран и завыл ветер, захлестал меня по лицу, заставляя меня покраснеть от холода, а на дальнем углу нашего двора, который довольно большой, я вновь увидел Оленя. Он сидел себе в углу и что-то чертил своим копытом, один из своих глаз вытаращив прямо на меня. Он, кажется, пытался просверлить меня взглядом и это было краем моего терпения. Я побежал домой и все рассказал мамке с папкой, после чего они пытались меня успокоить и доказать, что мне все показалось или я все придумал.
В четвертый раз… Он был последним. В прошлый раз после того, как я успокоился, к тому же, когда исчез буран, я вышел во двор и прошелся до самого угла, где что-то чертил Олень своим копытом, и я обнаружил там надпись. Надпись, которую я не смог прочесть, ведь это был лишь набор закорючек. После последнего раза я почти уверен, что там была какая-нибудь угроза или что-то подобное.
Это уже было в феврале. Самый конец зимы, момент, когда этот кошмар, эта пугающая тварь должна была исчезнуть, забрав с собой лишь бабку Нинку да ее скот… Он вернулся. Я ее не видел почти весь месяц и уже начал забывать о ней, проводя все свое время в книжках, играя в городки да просто бездельничая.
Одним днем, когда мамка кашеварила на кухне а папка дрых в родительской комнатенке, я услышал скрип. Тонкий такой, будто кто-то по стеклу ножичком полощет. Скрип исходил с чердака. Я спросил у мамки, что же там скрипит, на что она ответила, что ничего не слышит. А я, глупый такой, решил выяснить сам.
Чердак у нас довольно просторный был, хоть и без всяких ламп. Я взобрался туда, держа в руке свечку, чтобы посмотреть, что же скрипит. Взобравшись и закрыв за собою люк, я понял, что источник скрипа – маленькое окошко, то самое, в которое я когда-то видел Оленя. Подозрения начали закрадываться в мою голову, но я не внял им, за что и поплатился…
Если вспомнить, то стены чердака уже тогда были исписаны морозными рисунками, хотя ничто не должно было дать такому случиться. Все таки, печная труба шла через чердак, там было хоть сколько-то, но тепло. Но я тогда не обратил на это внимания. Я пошел прямо к окошку, потирая замерзшие руки, свечку же я поставил на середине чердака.
Скрипело и правда окошко. И правда, так, словно по нему водили ножичком… Только это был не ножичек… Это были длинные, в половину окошка, когти. Черные, как уголь, как смог, как ночь, когти царапали стекло, издавая этот противнейший скрип. Я был в замешательстве, и, наверное, это было еще одной причиной произошедшего. Но я все же пятнадцатилетний мальчуган, хоть и взрослый, но не настолько, чтобы не впасть в замешательство, при виде этих длинных когтей. Наоборот, я пошел к окошку ближе, не зная даже, что же мне делать, а когда подошел, когти резко исчезли… Вместо них, напротив окошка, появилась морда Оленя. Она была гораздо страшнее, чем когда-либо. Такая же черная и непроглядная, она, все же, стала еще ужаснее. Морда эта пускала слюни, такие же черные, они текли прямо из оскаленной пасти и кабали вниз, сам Олень злобно смотрел на меня, так же сверлил меня взглядом, но на этот раз прямо в мозг мне словно что-то ударило. Я услышал приказ… «Открой… Открой… Открой…» - такие мысли у меня в голове завились роем, начали сбивать мои мысли, заменять их, сбивая меня с толку… И я послушался. Я открыл окошко – и чердак тут же занесло снегом, а меня ударило и отбросило чем-то, я ударился о стену и, прежде чем потерял сознание, увидел лишь черную, скалящуюся фигуру с огромными рогами и клыками, с капающей слюной, фигура, которая, уменьшившись, пошла в сторону люка…
Как я уже и говорил, зима принесла лишь смерти. А я… Я остался сиротой.
Шепот извне
Бригада «неотложки» распахнула двери психоневрологического диспансера, внесла на кушетке молодого парня, что-то бормочущего себе под нос.
Олег, облокотившись на стойку, устало подумал: опять те же признаки. Пациенты с самыми разными гримасами и тарабарщиной поступали плотным потоком уже третьи сутки подряд. В первый день их привозили без предварительных лекарств, в результате чего один сорокалетний в приступе напал на врачей. Теперь на вызове полагалось применять успокоительные.
Он вздохнул. Что же творится с миром? По новостям буднично, словно ничего не происходит, сообщали про массовые психозы. Где-то даже вспыхивали беспорядки.
И задержанных полицией и привезенных в больницы связывала одна и та же симптоматика. Слуховые галлюцинации, возникшие на их основе мании, приступы неконтролируемой агрессии.
Обследования не давали никаких результатов. В журналах, которые он листал в редкие паузы, были лишь уклончивые заметки, а чаще тема помешательства и вовсе не поднималась. А отделение трещало по швам. Резкий запах, крики и мычания сбивали с рабочего ритма, мешали сосредоточиться даже на простых задачах.
Вечером того же дня на крупнейшем телеканале выступал министр обороны. Он кричал про биологическое оружие, про акт войны. Олег с грустью выключил телевизор на середине. «Что он несет? Это идет по всему миру одновременно» - только и думал он, заваривая чай, чтобы успокоить нервы.
А ночью ему приснился странный, нетипичный сон. Белое, эфемерное пространство, словно в тумане. Там не было никого. Он шел и шел, не зная куда, потерянный во времени. Казалось, что он шел целую вечность, прежде чем наткнулся на фигуры самых разных форм и размеров. Между фигурами этими было нечто, что испугало Олега. Нечто схожее на человека, но темное, маслянистое, колеблющееся, будто бесплотное. Казалось, оно смотрело прямо на него.
Сделав утром пометку в дневнике, Олег вернулся к работе.
Через неделю в их город прибыли военные. Официально объявляли, что объявлен комендантский час и войска здесь для предупреждения беспорядков. Неофициально - из больниц каждый день забирали пациентов. Это касалось и диспансера. Врачам никто не объяснял, куда. Не возвращался никто. Олег пытался первое время возмущаться и кричать солдатам, что они занимаются банальнейшим похищением, но ему недвусмысленно намекнули на то, что его ждет, если он продолжит. Он решил не рисковать.
А сны становились тяжелее. В последних из них он слышал шепот, неразборчивый и от того особенно жуткий. Он фиксировал каждую деталь своих снов, нервно выкуривая пачку сигарет. Постепенно его дневник начал походить на дневник сумасшедшего – он был полон бредовых описаний, обрывков фраз и странных рисунков. Человек в зеркале осунулся, весь его вид был удручающим.
Олег понимал, что тоже психически болен, но симптомы его немного, но отличались. Его преследовали кошмары, но он не испытывал агрессии. Постепенно проявлялась мания преследования, но не мешала ему работать. Ему было интересно, в чем же причина.
Через две недели диспансер, как и прочие больницы, закрыли. Город начал затягивать смог от многочисленных пожаров, где-то то и дело слышалась стрельба. Ночную тишину прерывал рев бронемашин, рассекающих улицы города, дневной хаос умолкал в момент пролета вертолетов.
Причиной помешательств объявили неизвестное доселе излучение, прилетевшее из космоса. Олег лишь хмыкал. Все чаще на научных конференциях раздавались вопросы: если это излучение, то как с ним бороться? Если оно воздействует на разум, то как лечить его последствия? Ответов не было ни у кого.
Казалось, болезнь Олега прогрессировала – кошмары его усугублялись. Шепот становился отчетливее, как и фигура, что пронзала его своим хищным взглядом в конце того пути, что он проходил по эфемерному пространству.
Перед тем, как самоизолироваться – это была настоятельная рекомендация военных, - Олег стащил с работы несколько десятков медицинских карт. Теперь он сравнивал симптомы пациентов и себя. И до него дошло нечто более страшное, чем абстрактные кошмары и мании.
Шепот и фигура, пронзающая своим взглядом человека, были у сорока пациентов из пятидесяти пяти.
Его пробрала дрожь. Да, он знал, что попал под влияние космического излучения. Он не отрицал болезнь, отмечал лишь что симптомы шли гораздо мягче, чем у других. Но самым жутким было не столько совпадение. А то, что его кошмары прогрессировали. Ни у одного из больных шепот не становился отчетливее. Никто из них не становился ближе к пугающему подобию человека. Дрожащими руками он отшвырнул карты, раскидал их по комнате. Встав, он пошел на кухню. Ему срочно надо было выпить успокоительных – которые он нагло стащил с работы, рассудив, что раз уж больница досрочно закрывается, то и за пропажей лекарств никто не уследит.
Через несколько дней его болезнь усугубилась. Он лежал пластом под двумя одеялами, его морозило. Гадая, где же он подцепил вирус, Олег разглядывал потолок, время от времени размышляя над происходящим. Гул на улицах потихоньку стихал. Но было ли это признаком того, что пандемия прекратилась? На государственном телевидении шли передачи – где-то с балетом, где-то запись оркестра. А где-то и просто белый шум. То же самое происходило с радио.
А во снах он также бродил по бесконечному пространству. Выходил к бесчисленным геометрическим фигурам, у которых теперь стали появляться клыки, оскалы, глаза и конечности. Все также натыкался на маслянистого человека, словно пожиравшего Олега взглядом.
Со временем шепот превратился в полноценный голос. И он уже не прекращался даже в перерывах ото сна. Голос стал фоновым сопровождением – Олег слышал, но не слушал, мог разобрать слова, но не хотел. В углу его комнаты же сидела человекоподобная фигура. Она смотрела на него своим пристальным взглядом, но Олегу было все равно.
Уснул. Посмотрел кошмар. Проснулся. Выпил таблеток. Поел. Изредка выглядывал в окно – обугленные машины, множество трупов на улицах. И тишина, прерываемая лишь птичьим пением.
Со временем еда начала кончаться, как и лекарства. Вода из-под крана уже не текла – видимо, что-то случилось с водоподачей.
- Логично, - цинично рассуждал Олег, - все ведь умерли. Либо куда-то ушли. Не знаю. Не плевать ли? Хорошо хоть свет есть.
Говорить было не с кем, а монологи утомили. Лихорадка отступала, а к воздействию излучения он уже даже привык. Постепенно он даже начал что-то говорить фигуре, что так и продолжала безмолвно сидеть в углу.
- Сидишь, - обронил он в один день. – Ну сиди, тебе же делать нечего, да?
- Вот же докопалась, зараза. – С досадой сказал он в другой раз.
- Навязчивый же ты, - пожаловался он однажды, когда лихорадка окончательно отступила. – Смотри, я с ума из-за тебя сойду!
Ему это казалось смешным. До момента, когда фигура ответила.
- Ты уже сошел, - сказала она спокойным голосом.
Олег выронил кружку из рук. Звон разлетающихся осколков донесся до него. Он не обратил внимания, а лишь пристально пялился на привычную уже фигуру. А та медленно поднялась.
- Ты готов присоединиться к нам?
Олег хотел что-то сказать. Но не смог. Его голову пронзил тот самый голос, про который Олег уже было стал забывать. Если раньше он слышал обрывки фраз, то теперь до него донеслась сухая констатация:
- Ты присоединишься.
Ковчег
Сталь, сталь и еще раз сталь.
Антон бродил по бескрайнему кораблю уже несколько дней, его взор был замылен однотипным окружением и лишь урчание живота прерывало размеренный ритм приборов и устройств. Балки сменялись балками, пластины пластинами, древние механизмы тихо гудели в своем безразличии. Никто и ничто не обращало своего внимания на маленького человечка, словно его и вовсе не существовало.
Антон чувствовал себя лишним. Гигантский корабль, во многие сотни километров, летел по бесконечным просторам космоса, держа заранее намеченный путь к какой-то планете. Живой, шатающийся бесцельно туда-сюда человек такому механизму был не нужен.
Антон ходил и думал: почему же так вышло?
Он не просто очнулся ото сна: капсула его изрыгнула вместе с охлаждающей, поддерживающей жизнь жидкостью. Он ничего не понимал. Вокруг были миллионы капсул – и все были закрыты, они функционировали как надо. На первый взгляд.
После осмотра десятка из них Антона пробрала дрожь. Они не были пустыми. Они были мертвыми – проржавевшая оболочка и прогнившие трупы в их чреве лишь спровоцировали тошноту и рвоту.
И теперь Антон бесцельно шатался, не зная, что ему делать.
А что он мог? Он пытался найти ответ. Но бортовые компьютеры говорили – все в порядке, капсулы функционируют, экипаж в гибернации. До места назначения – двести световых лет.
Он был один.
Один на всем корабле. Посреди Великого Ничего. Перед отлетом с Земли он много размышлял о загробной жизни, о том, что она из себя представляет. Перед погружением в капсулу он решил, что если она и должна быть, то в виде небытия. В виде бескрайнего мрака, где нет ни мыслей, ни чувств, нет ничего. И теперь он чувствовал, будто бы попал в это небытие. Ведь даже иллюминаторы – огромные окна были закрыты толстыми ставнями, защищающими от излучения.
Мурашки бегали по телу Антона, щекотали его, словно насекомые.
Едва заметная улыбка тронула его от осознания грядущего.
А машины гудели. Им было все равно.
Кормящий
Когда умер отец, Павла охватила жуткая депрессия. Страшные мысли лезли в голову с того злополучного дня и от них не было спасения. Прошел год, затем еще один. Он осунулся, исхудал. На работе спрашивали: «что случилось?». Он не мог ответить. Ему советовали обратиться к врачам – он не хотел этого.
Однажды он понял, что так нельзя. Идя с работы, он услышал, как маленькая девочка спрашивала у своей матери: «Мама, а что с этим дядей? Он болеет?». Та отвечала, что да, болеет. Этот диалог отозвался у него в душе странной тоской. Уволившись и бросив в старенькие «жигули» одежду, он рванул через страну, надеясь развеяться в пути. Но машина подвела его в пути, стоило ему покинуть Красноярск. Он остался посреди глуши, а жигули едва набирали десять километров.
Ему повезло, что на навигаторе была видна деревенька. Не раздумывая, он свернул с трассы в ее сторону.
Когда он приближался к деревеньке, то в стороне от дороги, среди кустарника мелькнуло что-то. Где-то протяжно завыл зверь. Павел поежился. Люблю природу, но не настолько же, думал он, разглядывая верхушки деревьев.
Вскоре замелькали первые дома. Приближаясь, он увидел частокол и огромные, намертво сколоченные ворота. «Сколько лет этому месту? – задался он вопросом, разглядывая карту. Сто? Двести? И как до сих пор не вымерла?». Он вспоминал свою бабушку и ее деревню – полупустую, заброшенную уже тогда, в детстве. Сердце отзывалось теплотой при мыслях о ней, а в голове мелькала мысль, что той деревни уже нет, ведь молодежь давно разъехалась, а старики умерли. Открыв окно, он достал сигарету и закурил, отгоняя тоску.
Деревня встретила его теплом: люди были рады гостю, воздух свеж и приятен, даже птицы звонко пели вдалеке. Рядом раскинулось большое озеро, полное рыбы и раков, окруженное густым лесом, бурлящим жизнью. Павлу понравилась эта идиллия, и он согласился на предложение погостить у деревенского главы. ***
Дом был новеньким и свежим, излучал гостеприимство. Павел загнал в просторный двор машину, поставил прям там. С летней кухни доносился сладкий запашок – что-то варилось на плите. Оглядываясь, Паша заглянул в телефон – не было ни связи, ни мобильной сети.
— А что, вышек нет? — спросил он у Игоря, деревенского главы, радушного мужичка с нескрываемой грустью.
Тот улыбнулся:
— Нет, какой там? У нас и телевизор то не работает, не говоря уже про остальное. Да и зачем нам?
Паша тихо выругался. Махнул рукой – ну, ничего не поделаешь, - зашел в летнюю кухню. Она встретила его громким жужжанием – все здесь было в мухах и липучках, что не помогали. Они сидели на приборах, на мясе, на посуде. Среди них стояла женщина – Мария, жена главы. Она не обращала на них внимания, разглядывая что-то. Паша одернулся и вышел.
Подошедший Игорь сказал не обращать внимания на это – перед едой все тщательно приберут. Допустим – только и подумал в ответ Паша.
Решив размяться с дороги и отдохнуть, он спросил у Игоря про озеро, встреченное по дороге сюда. Тот с радостью согласился показать его.
Оно находилось недалеко от деревни. Огромное, словно пыталось строить из себя целое море. Но стоило сделать шаг, другой, третий, как становилось ясно, что оно лишь притворяется. Мелкое, по пояс, Павел зашел далеко вглубь, так и не найдя глубины. Он встречал подобное озеро – в деревне у бабки, когда ездил туда в детстве. Там не водилось ничего, мелкое слишком, а дно покрыто илом. Но здешнее… Игорь радушно хлопал его по плечу и, сказав внимательно следить, выловил целое ведро карпов. Такого он еще не видел. На вопросы Игорь отмахивался – ты просто настоящей деревни не видел.
Наступил вечер. Солнце укатывалось за горизонт, а небо прочерчивал яркий хвост Млечного пути. Завораживающее зрелище, которое можно было увидеть только здесь, вдали от городов. Павел сидел в обширной гостиной. Стены были завешаны самыми разными картинами – женщин, природы, зверей. Пол устилал роскошный, пушистый ковер. В углу стоял рояль. Он сидел и в голове настойчиво роились самые разные мысли – от странностей главы, до сломанной машины.
Скрипнула дверь. В гостиную ввалился Игорь и с ходу загорланил:
— Что сидишь, грустишь? Не хочешь водочки на ночь, для спокойствия души? — он похлопал себя по раскрасневшимся щекам.
— Спасибо, но я не пью, — поспешно ответил Паша, стараясь покинуть комнату. — Я, наверное, спать пойду. На втором этаже, да?
— Да, пойдем, покажу. Ты же наш гость! — засуетился подвыпивший Игорь.
Поднимаясь по скрипучей лестнице, Павлу почудился тихий, монотонный шепот из-за одной из дверей. Он замедлил шаг, но Игорь тут же бросил через плечо: «Это Мария что-то бормочет, молитвы читает. Не обращай внимания!». Обернувшись, он закричал: «Молчи, кому говорю! Гостей пугаешь!». Шепот тут же стих, будто его и не было.
Комната оказалась тесной, темной и неуютной. Воздух здесь был застоявшимся, отдающим подгнившей древесиной. Кровать и тумбочка, единственная мебель, были покрыты слоем пыли.
— Жена, видать, забыла прибраться, — виновата сказал Игорь, наблюдая как Паша поморщился. — Уж извини. Открой окошко, проветри здесь все.
Мягко хлопнула дверь. Паша открыл окно, высунул голову. Деревня была темной – нигде не горел свет, трубы не выбрасывали дым. Казалось, она и вовсе была мертвой.
Он так и не смог заснуть. Кровать была жесткой, а запах так и не выветрился. Что-то в стенах то и дело скреблось – видимо, мыши. Махнув рукой, он просидел у окна, размышляя о своем. Его посещали воспоминания о депрессии и смерти отца.
***
Было раннее утро. Солнце только начало разгонять туман и ночную темень, косые лучи робко пробивались сквозь листву.
Несмотря на время, Паша уже стоял над машиной, пытаясь найти поломку.
— Здарова, Павлуша, — загоготал грузный мужичок, глава деревни, Игорь. Павел натянуто улыбнулся. — Как спалось?
— Хорошо спалось, — солгал он, помедлив.
— Это хорошо. Все корпишь над машиной, да? — спросил глава, подойдя к Павлу и его жигулям.
— Да вот понять не могу. Все уже разобрал, а она не заводится. — тот подавил раздражение и позволил себе отвлечься. — Может, подскажешь чего?
— Извини, друг, я в машинах не разбираюсь. Да и нет ее у меня. – развел руками Игорь в ответ.
Ясно, — отметил про себя Павел, продолжая копаться в машине.
— Слу-у-ушай, – протянул глава деревни. — С тобой тут поговорить хотели, просили, чтобы ты подошел.
— А кто просил? — Павел поднял взгляд.
— Да вот, Павлуш, у моего кореша, Ваньки с тристапятой, вопрос к тебе есть, — он махнул своей внушительной рукой. — Ты же, мол, говорит, у нас городской, во всяком разбираешься. Просил подойти, как освободишься.
— Тристапятой? — задумчиво протянул ему в ответ. — Номер дома, что ли?
— Да, да, номер дома. Так подойдешь?
— Подойду. После обеда сойдет?
— Сойдет, — Игорь посмотрел на небо, оглядел двор. — Ну что ты стоишь? Пойдем поедим хоть, а то толку на пустой желудок, только злость копить?
Павел кивнул, соглашаясь. Снял перчатки, закрыл капот жигулей и пошел вслед за Игорем, завтракать.
***
Завтрак проходил на летней кухне. В этот раз здесь не было ни мухи. Даже липучки убрали. И куда они делись? – подумал Паша, оглядываясь. Стол был уставлен мясом и рыбой, овощами и фруктами. И откуда они взяли столько добра, продолжал он раздумывать, видя это пиршество. Он не мог понять, как такое обилие еды съедают без остатка. И ведь Игорь не толстый, а вполне подтянутый, хотя и ест за троих и не занимается ничем толком, рассуждал он, ковыряя здоровенный кусок мяса. Голову посещал образ мух, облепивших всю еду. К горлу что-то подкатывало. Аппетит и вовсе пропал. Игорь же ел быстро, почти не жуя, жадно, крупными кусками. Паша старался не смотреть на это. У плиты стояла Мария. Она не ела, лишь смотрела по сторонам да помешивала что-то в чугунном казане. Порой она поправляла пышные локоны да разглядывала Павла. Взгляд ее был пристальный, как у хищника, будто она не на гостя смотрела, а на добычу. Тот вздрогнул, насильно проглотил кусок мяса и, поблагодарив за еду, вышел из дома.
Вдалеке пели птицы, их голоса сливались в единый хор. Ухала сова, протяжно каркали вороны. Высоко, у самых облаков, кружил орел.
Идя по улице и в который раз рассматривая деревеньку, Павел подмечал, что все здесь деревянное. Частокол окружал не только деревню, но и участки, ощетинившись острыми кольями. Накрененные вбок дома стояли вдоль грунтовой дороги, покрытой лужами и ямами, грязью и травой. Ни одной машины он так и не увидел. Когда-то он работал аналитиком и привык замечать закономерности. Дома с №204 по №234 были одинаковые: перекошенные, ветхие, покрытые мхом, участки там заросли травой. А дома с №15 по №21, наоборот, выглядели новыми, опрятными, словно нарочито гостеприимными. Дом главы, где остановился гость, был одним из таких. Нигде он не видел ни скотных дворов, ни загонов. Это настораживало: его угощали и курицей, и свининой, и даже говядиной, подавали молоко.
Впереди улицу перешел дряхлый старик, одетый в лохмотья. Он опирался на обычную палку, шел медленно. Перейдя, он вдруг бросил взгляд на Пашу. Тот в ответ смутился – взгляд был тяжелым, едва ли не ощутимым, словно его изучали.
Он вспоминал озеро - не менее странное, чем все остальное здесь.
Накручиваю я себя, а зачем? Загон наверняка где-то на окраинах, куда я еще не ходил, вот и все. Потом проверю, — подумал Павел и, чтобы отогнать тревогу, достал сигарету и закурил. Пачка подходила к концу - никто из местных не курил и не предлагал. Поэтому он растягивал ее как мог, зажигая лишь для успокоения нервов. Струйка дыма плавно поплыла ввысь, черным потоком рассекая свежий воздух.
Дом №305 встретил его открытым участком, без привычного уже частокола, с трехэтажным домом – пожалуй, единственным таким во всей деревне. Рядом возвышался дуб, здоровый и высокий, его крона подпирала стены дома. На ухоженном дворике стоял молодой паренек и что-то разглядывал в земле.
— Здравствуйте, — прокричал Павел, близясь к участку. Паренек был одет в жилет и штаны, был одного с Павлом роста, но выглядел моложе. — Хороший у вас домик, нигде такого не видел.
— Здравствуй, — ответил паренек, оглянувшись на дом. — Это да, хороший. Ты не поверишь, но я сам строил.
— Да верю, конечно верю, — улыбнулся Павел, отмечая про себя, что и правда не верит. — Мне Игорь сказал, что вы звали, вопрос, дескать, есть.
Иван кивнул, его взгляд оценивающе скользнул по Павлу.
— Вопрос и правда есть. Но для начала, давай на ты. Хорошо? — он радушно улыбнулся.
— Хорошо, — ответил Павел. Ему не нравилось, что его в очередной раз нагло разглядывают, по спине пробежал холодок. Он почувствовал тяжесть в голове. Казалось, его тело само решило готовиться к драке. Все же в порядке, - думал он, смотря Ивану прямо в глаза.
— Так вот, — прочистив горло, продолжил тот. — Я слышал, ты у нас задержишься, потому что машина сломалась, да? Починить не можешь? Ну, у нас так всегда… Стоит только попасть цивилизации в наши края, как земля ее отвергает, ломает, рушит. Поэтому у нас все тут такое… Природное.
Он перевел взгляд из-за плеч Павла прямо тому в глаза и добавил:
— Что я хочу сказать… Возможно, зря ты приехал именно к нам? За сорок километров отсюда есть еще деревенька, неужели не дотянул бы?
— К чему ты клонишь? Что-то с движком случилось, а вы были ближе всего. Не мерзнуть же мне в лесу? И что значат твои слова? Я не понимаю.
— Тебе и не надо, поверь. Лучше запомни вот что: когда ты захочешь уйти, не оборачивайся. Уходи спокойно, будто все в порядке. Хорошо?
— Ладно, — Павел замялся, озадаченный. — Так и сделаю, как починю машину.
— Чини, чини. Надеюсь, у тебя все получится. А я уж постараюсь помочь, чем смогу, — Иван вдруг развернулся и ушел в дом, захлопнув за собой дверь.
Павел так и остался стоять во дворике, обдумывая услышанное.
***
Ночью Павлу приснился кошмар. Дуб, высокий и могучий, с корневищем, рассекающим землю и кроной, закрывавшей небо. Величественное дерево, но что-то было не так. Павел стоял перед ним и тело его пробирала дрожь. Корневище напоминало извивающихся червей - бледных, жилистых, пульсирующих. В густой кроне, среди ветвей, виднелись плоды – на первый взгляд огромные желуди, но приглядевшись, он различил тела. Живые, шевелящиеся, с открытыми ртами и пустыми глазницами. В тихом ужасе он вглядывался в лица: Игорь, его жена Мария, сосед Анатолий, старуха Ира. Он узнавал лица, но не видел там Ивана, с которым говорил накануне. Внезапно чья-то тяжелая рука легла ему на плечи. Он обернулся и увидел искривленное, уродливое лицо без носа и глазниц, с рваными ушами и свисающими клочьями вместо волос, оно лишь отдаленно напоминало лицо Ивана. Это чудище сказало:
— Зря ты тянешь… Уходи, пока не поздно…
Павел открыл рот – и закричал.
— Чего орешь? — недовольно буркнул вошедший в комнату Игорь. Паша вскочил с кровати, извинился, объяснил: – кошмар приснился.
— Кошмар? Бывает. Водочки не хочешь? Успокоишься хоть.
— Нет, спасибо. Знаешь же, не пью, – суховато ответил гость, пытаясь стряхнуть ночные образы.
Игорь пожал плечами и вышел, бормоча что-то себе под нос. Павел остался один, тишина стала давить на него. За окном светало. Вдруг желудок пронзила боль. Павла скорчило, боль растекалась из желудка по всему организму. От боли перехватило дыхание. Что, почему? Я что, умираю?! – проскочила паническая мысль. Боль не была похожа на спазм, скорее на то, будто внутри него что-то принялось рыться, рвать изнутри.
Боль исчезла так же внезапно, как началась, оставив после себя тяжесть в желудке и позывы к рвоте. В холодном поту Павел подошел к окну, схватился за подоконник, открыл его и высунул голову в холодный воздух. Глубоко вдохнув, он оглядел двор. Ничего примечательного. Вернулся к кровати, достал сигарету из куртки. Вернулся к окну и закурил.
Осматривая небо, он увидел все того же орла, что накануне кружил над деревней. Он так и продолжил кружить, словно не знал усталости. Птицы все также одинаково продолжали петь и переговариваться. Где-то лаяла собака, хотя собак Павел ни у кого не видел. Переведя взгляд на забор, он заметил возле калитки тушу мертвой вороны. Тело ее было разорвано. Спазм сдавил желудок Павла, от неожиданности он выронил сигарету. Выругался. Взглянул на калитку снова –туши уже не было.
Совсем с ума сходить начал. Надо бы развеяться. – подумал он про себя. Накинул одежду и потихоньку вышел на улицу.
Тихо закрылась калитка.
Он шел по пустой улице. Деревня все также была темной, молчаливой, навевала жути. Даже отступившая было боль в животе, появившаяся после ночного кошмара, снова давала о себе знать.
Проходя мимо обветшалых, пустых домов Паша резко остановился. «Хватит, надо уже гадать», — мелькнуло у него в голове. Он толкнул калитку дома №214. Та с скрипом поддалась. Заглянув в зияющий проем на месте входной двери, до него донесся тошнотворный запах. Зажав нос, Павел вошел.
Шаг, другой. Он шел осторожно, стараясь не шуметь и не скрипеть старыми досками. Постепенно тьма расступалась. В конце коридора была видна комната со светом. Вспоминая вид деревни из окна, Паша направился прямо к ней, привыкая к стойкому запаху.
Внутри оказалось нечто, напоминающее бойню. Вдоль стен стояли лампы – старые, какими пользовались праотцы. Сама же комната была набита мясом. Оно висело на крючьях, лежало на столах, на полу. Многое уже гнило.
Впервые Паша выругался во весь голос. В комнату вдруг вошел старик – тот самый, которого он видел раньше. Не обращая на него внимания, старик схватил шмат мяса и засунул себе в карман, после чего быстро пошамкал куда-то. А следом зашла толстая женщина – Вера, живущая на отшибе деревни. Она начала быстро забивать два ведра, что принесла с собою, едой.
Глядя на это, Павел быстро развернулся и пошел обратно, к Игорю.
***
Не успев перешагнуть за порог дома, как взвинченного, злого Пашу встретил спокойный, даже веселый Игорь.
— Где был? Исследовал деревню? — с нескрываемой иронией спросил он своего гостя.
— Да, исследовал, — с вызовом ответил тот. — И нашел дом, полный гнилого мяса. Не объяснишь?
— Ну раз ты просишь, гость, — спокойно ответил глава. — Мы эти домишки используем для хранилища, разве сам не понял? Ну да, мясо гниет, а что бы ему не гнить? Погребов у нас нет, как и холодильников толковых, а хранить как-то надо. Ты чего злой-то такой?
В дом зашла Мария. Паша оглянулся и увидел в ее руках большой нож, которым только что разделывала мясо. Кровь все еще капала с него на пол. Она не смотрела на Павла, а просто стояла, медленно вытирая лезвие о фартук.
— Я… понял, — сдавленно произнес он, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Я тогда… Спать пойду, хорошо?
— Да, мы тоже. И смотри, ночью не броди нигде, людей еще напугаешь.
Игорь ушел в спальню, а Паша побрел по лестнице.
В очередной раз сон не приходил.
***
К утру, когда еще было темно и все спали, Паша потихоньку вышел на улицу.
Стоя возле жигулей, он понял о необходимости ее ремонта. Без нее он не доберется до города. Но как? Он подошел к жигулям, открыл капот, осмотрел двигатель. Все казалось исправным. Он уже смотрел неоднократно. Разбирал, собирал - без толку. Но сейчас его вдруг посетила странная уверенность, что он сможет ее починить. Это было словно знание, пришедшее к нему из ниоткуда. Доверившись этому чувству, он принялся за работу. Пальцы двигались уверенно, будто сами знали, что делать: затянул винт, провод встал на место, двигатель пересобран. Он делал все автоматически, порой даже не понимая, что конкретно он чинит. Позже он сел в машину. Повернул ключ. И двигатель взревел. Вся машина начала гудеть. Он сидел и слушал этот ровный гул, затем заглушил машину, вышел. Надо попрощаться, – промелькнуло у него в голове. Посмотрел на двери дома и вздрогнул: там стоял Игорь, смотревший на него с улыбкой. И долго он там стоит? И зачем? – подумал он.
— Починил, Павлуш? – спросил радостно Игорь. Его лицо расплылось в улыбке. — Как же я рад!
— А я-то как рад, — буркнул Павел. — Завелась, сам не ожидал.
— И что ты теперь, уезжаешь? — продолжил глава. — Хорошо же было, точно не останешься?
— Нет, пора бы уезжать. Не могу же я вечно пользоваться вашей гостеприимностью, правда? Да и желудок болит, к врачу надо, — ответил ему тот, разминая пальцы и обходя медленно машину. В кармане у него лежал гаечный ключ, холодный металл чувствовался сквозь штаны.
— Да что ты, мы же наоборот, рады, — протянул Игорь. — Давно к нам не заезжали, ты вот первый. Может, задержишься еще? А боль, ну, мы тебе лекарства дадим, что ж ты нам не сказал?
Скрипнула калитка. Послышались шаги. Паша оглянулся – у ворот стоял Иван, переводящий взгляд с машины на него. Из дома вышла Мария, молчаливая, с хищным взглядом. Она смотрела Павлу в лицо. Его охватила злость. Он устал от страхов. Засунув руку в карман, он с вызовом бросил, смотря прямо Игорю в глаза:
— Лекарства? Нет, они мне не нужны. Я и так задержался. И уезжаю я… — он умолк на секунду. Сжал гаечный ключ, готовясь к конфликту. Кровь застучала в висках.
Иван тихо, так, что слышал только Павел, сказал:
— Я помог тебе с машиной, так что садись и поезжай прочь. На этих, — он кивнул на Игоря с Марией, — не обращай внимания.
Дружелюбное лицо Игоря перекосило, он начал корчиться. Мария оскалилась. Дом, казалось, дрогнул. Павел рванул к машине, дернул за ручку, но она предательски заела.
Павел побежал к калитке. Он заметил, как улыбка Ивана дрогнула, как тот вдруг забеспокоился. Пробежал мимо отошедшего в сторону паренька, выскочил на улицу и понесся наугад.
Из домов вдруг начали выходить жители, всюду скрипели двери, позади слышался гул. Поднялся ветер. Прямо за спиной что-то шуршало. До него донеслись крики:
— Ну куда ты, дорогой? Не беги. Ты же один из нас! Зачем бежишь? Стой.
Павел скинул стесняющую его куртку, обернулся и вздрогнул. Десятки мужчин и женщин, все с чудовищными оскалами. Казалось, они сливаются в одну однородную, серую кашу.
С визгом он швырнул в них гаечный ключ. В ответ послышался крик.
Дыхание сбивалось. Пробегая мимо дома Ивана, он заметил, что дуб исчез, а стены покрылись гнилью.
Не сбавляя скорости, он перепрыгнул забор напротив, пересек двор и выскочил на другую улицу. Петляя тут и там, уперся в частокол. В панике, не теряя скорости, врезался в одно из кольев – и с протяжным визгом, больше похожим на стон живого существа, могучее с виду крепление накренилось, начало падать. Прыгнув в открывшуюся щель, Паша выбежал на лесную опушку. Шум стих. Оперся о дерево, отдохнул. В висках пульсировало. Голову ломило от тяжести. Казалось даже, что сердце вот-вот выскочит из груди.
— Что за безумие, - только и смог он вымолвить, держась за дерево. Пошел через лес наугад.
Сколько времени прошло? Желудок урчал. Спину ломило. Его несколько раз вырвало. Сон одолевал, но он не останавливался, лишь прислонялся на секунду к деревьям и продолжал идти. Кусты царапали кожу, острые ветви рвали ее. Глаза заволакивала серая пелена.
В какой-то момент он понял, что лежит на земле. Бормоча невнятно, Павел поднялся. Осмотрел себя - весь грязный и в крови. Ощупав карманы, он понял, что сигареты остались в куртке и тихо выругался. Огляделся по сторонам – и замер. Волосы встали дыбом, а в уголках глаз возникли слезы. Он стоял посреди поляны, поросшей травой по щиколотки, окруженной густым лесом. А в центре поляны – возвышался дуб из его кошмаров. На его ветвях висели тела – жители деревни, все с перекошенными лицами и открытыми ртами. Они смотрели прямо на Павла. А подле дуба стоял Иван. Он улыбался.
— Ну что же ты не слушал, а? — прокричал Иван. — Иди, поговорим. Не бойся, тебя не тронут.
Паша шагнул, споткнувшись. Воздух был густым и кисловатым, пропитанным запахом гнили.
— Что… Что это? — спросил он, встав недалеко от Ивана. Тот вздохнул.
— В таком состоянии ты ничего не поймешь. Не шевелись.
Он плавно приблизился к Павлу и коснулся его лба.
— Легче? – с сочувствием спросил он.
— Д-да, – запнулся Павел. Боль отступала, сознание прояснялось.
— А все потому, что ты не слушал. Сказано было — не бойся, поезжай. Не смог открыть дверцу? Пошел бы спокойно, я ведь предупреждал. Я не всесилен, за все отвечать не могу. А ты? Раскормил гниль внутри себя. С чем тебя и поздравляю.
— Гниль? Раскормил? Я не понимаю. Кажется, все вы… — Павел сдержался от того, чтобы закричать.
— Это не «все мы». Это место такое. Как объяснить? — Иван поджал голову руками, вернулся к дубу, коснулся коры. Она начала отслаиваться, обнажая багровую мякоть, расступающуюся в подобие входа.
— Пойдем, пока я с тобой тебе ничего не грозит.
— Что там? Говори! — крикнул Павел. Он не хотел идти туда. Его охватил ужас. Плечи его затряслись, а лицо перекосило.
— Там – первопричина. Ключ к твоему пониманию. Словами это не выразить. Проще показать. Пошли. — Иван схватил Павла за руку и потянул за собой.
Павел попытался вырваться, дернул плечом, но сама земля под ним словно ожила. Трава обвилась вокруг его ног липкими усиками, удерживая его на месте.
— Так не пойдет, – цокнул Иван. — Я предлагаю тебе правду. Ты отказываешься? Ты боишься и ведешь себя глупо. Впрочем, не впервые.
Он еще раз коснулся лба Павла. Лицо его тут же начало расслабляться. Плечи опустились. Ужас отступил. Пришло безразличие и холодный разум. Я сошел с ума. Лежу себе в палате и фантазирую, – подумал он, идя следом за Иваном. Тот втолкнул Павла внутрь дерева и шагнул следом.
Ослепительный свет сменился тусклым свечением. Паша понял, что стоит в… Пустоте?
— Что это? — спросил он Ивана, стоящего рядом с ним.
— Все, — только и ответил Иван и пошел вперед. Павел последовал за ним.
Они шли, будто паря в воздухе. Внезапно вид изменился. Павел увидел, что стоит на чем-то, напоминающем живую плоть. Розовая и влажная, с толстыми сосудами, в которых медленно текло что-то черное. Вокруг простирались ее куски, пульсирующие, переливающиеся. Какие-то из них гнили и в них копошились личинки. Взглянув на них, Павла вдруг вырвало.
— Не сдерживайся, дальше хуже. — обронил Иван, не оглядываясь.
Они шли дальше и дальше. Из плоти тянулись корни, подобные червям, тут и там мелькали твари, что жадно пожирали мясо, все вокруг сочилось соком. Воздух тут был солоноватым и густым. У Павла перехватывало дыхание.
— И все же, что это? — спросил он с холодной ясностью. Он не испытывал больше страха.
— Частицы того, что предстоит узреть. Малые фрагменты, а мы идем к целому. Молчи, иначе заблудимся.
— Я-ясно, — запнулся Павел.
Они шли еще несколько минут, пока плоть под ногами не начала уплотняться и подниматься впереди, образуя подобие гигантской стены. Иван несколько раз прикоснулся к ней, и та разверзлась. Он зашел в новый проход.
—Мы рядом.
Павел зашел следом. И оказался в просторном зале.
Все здесь дрожало. В центре возвышалось нечто. Еще одна груда плоти, но отличавшаяся от всего увиденного. Оно не было похоже ни на что. Форма этой груды постоянно менялась, переливалась, лопалась, заливала все вокруг едкой жижей и кровью. Воздух имел здесь отчетливый солоновато-металлический оттенок.
Это было похоже на сам хаос, не подчиняющийся ничему. То и дело на этой груде возникали люди – или то, что напоминало людей. Их тела были слепками из той же мерзости, лишь на мгновение обретшими знакомые черты. Они возникали с тихим, хлюпающим звуком, с уже открытыми в беззвучном крике ртами. Они набрасывались друг на друга и на груду, их породившую, яростно пожирали, рвали зубами и когтями. А потом всасывались обратно с тем же хлюпающим звуком. И цикл этот повторялся без конца.
— А это что? — спросил Павел. — Они… Разумны?
— Нет. Это – импульс. Чистейший голод, облеченный в форму, понятную тебе. Эти, — Иван презрительно сплюнул, — называют его Кормящим. Ведь он порождает все то изобилие еды, с которым ты столкнулся. Он кормит и пожирает, создавая вечный цикл рождения и смерти.
Иван повернулся к Павлу. Его глаза отражали мельтешение плоти, но в них не было эмоций.
— Все, что ты видел в деревне и округе рождается здесь и после смерти попадает сюда. И люди всегда… Были лишними. — голос Ивана прозвучал устало. — Они думали, что нашли Рай. Озеро, ломящееся рыбой. Лес, полный дичи. Здесь поселилась одна семья. Вторая. Третья. Вскоре им не было конца. Они вырубали лес, жадно пожирали еду. Но ни лес, ни еда не кончались. Деревья отрастали, дичь сама приходила к охотникам. Они молились своему Богу, благодаря его за дары. Но это был не Рай. Вскоре умерла половина. Как и все здесь, их тела тут же были растворены в почве. Остальные ужаснулись. Попытались сбежать. Но было поздно. Поглощая Его дары, они расплатились своим нутром. Все здесь стало Его частью.
Он взял паузу. Слышалось хлюпанье и чавканье груды плоти.
— Не буду таить. Своим вторжением они очень помогли Ему. Будучи самой природой, он не имел столь отлаженного механизма. Теперь же… Он дает этим — он кивнул на подобие людей, чавкающих плотью. — Мясо в чистой его форме. Ты видел те хранилища. Эти пожирают мясо, а все что пожирают они – пожирает и сам Кормящий, ведь они часть Его.
— А ты? Говоришь так, будто ты не человек, — Павел развел руками.
— Отчасти, — ответил Иван спокойно. Стены вдруг задрожали. — Я сознательное того, что эти называют Кормящим. Я – совесть Кормящего, Его разум и Его благоразумие. Я сдерживаю Его, но я не всесилен. Как ты не можешь приказать желудку умолкнуть, так и я не могу бороться с Ним. Он часть меня, а я часть Его, и Мы ничто друг без друга.
— А почему ты помогаешь мне?
Иван вытянул руку вперед и начал сгибать пальцы.
— Ты до сих пор разумен. Полностью не поглощен Им, хотя и содержишь Его часть. Ты пока не послушная игрушка, как эти, не механизм вечного пожирания. Еще день назад ты имел шанс уйти отсюда невредимым, избавившись от части гнили внутри себя. Ты получил ее, вкусив первые плоды и раскормил ее страхом. Ты привлек Его внимание, и Он жаждет тебя. Не знаю даже, стоит ли тебе помогать. Стоит ли, скажи?
Павел помрачнел. В чем смысл? Интуиция подсказывала, что решение уже было принято.
— А что, если нет? Меня сожрут? Сделают подобным Игорю? Бездушной куклой, считающей себя человеком? — с вызовом он бросил Ивану, глядя тому прямо в глаза. На стенах вокруг вдруг стали возникать хищные пасти. Крики от пожирающих друг друга людей умолкли. Все вокруг задрожало еще сильнее и Павел упал на колени. Желудок вдруг пронзила почти забытая боль. На окраинах сознания появился яркий образ дуба с висельниками.
— Знаешь, а ты дерзок, — Иван рассмеялся. Смех его был плотным и раздавался во всем вокруг. — Что ж, решай. Ты можешь остаться здесь, сохранить себя и свою душу. Живя здесь и питаясь Его плодами, ты не познаешь смерти. Ты станешь летописцем и моей правой рукой. Ты не будешь одним из этих. Однажды твои соплеменники помогли Кормящему, став его желудком – а с ним помогли и Мне. Не могу лишить тебя той же возможности. Или так, или покинь здешние края – я уберу все препятствия на твоем пути. Но этим ты обречешь мир, ведь ты унесешь часть гнили, что станет подобием Кормящего, — он кивнул в сторону мясной груды, — а Он породит нового Меня, используя саму твою суть для нового рождения. Выбирай же – стать Моим помощником или началом нового?
***
Павел трясся в своей машине. Он ехал в Москву, на обследование. Старался не вспоминать о той деревеньке и пережитом там. О том, что в нем что-то осталось. Убеждал себя, что это все галлюцинация, вызванная болезнью. А желудок болит, потому что у него опухоль.
Добравшись до желанного города, он прошел через много врачей. Но никто ничего не нашел. Идеальные анализы и чистые снимки выставляли его дураком. Павел вернулся домой, ел мало, спал много. Ночами ему снился дуб и плоть, днем же боролся с усиливающейся болью.
Со временем его начало тянуть к сырому мясу. Он искал в интернете причины, продолжал ходить к врачам – но все без толку. Начав с слабой обжарки, одним днем Паша вдруг понял, что жует сырую свинину. Отплевываясь, он схватился за голову. Но не мог ничего поделать – лишь сырое мясо стало снимать жуткую боль. Все свои накопления он начал спускать исключительно на него.
Однажды к нему зашел сосед, Кирилл. Он что-то спрашивал, Паша не смог разобрать. Улыбаясь что есть сил, он кивал головой. Однако в ответ Кирилл вздрогнул, словно увидел что-то страшное, отскочил и захлопнул дверь. В глазок было видно, как тот, побледневший, крестится.
А после Павел и вовсе перестал выходить из дома. Свет раздражал глаза, а любая речь воспринималась как бессмысленный шум. По стенам, в узорах возникшей плесени ему виднелись знакомые очертания – изгибы корней и кроны величественного дуба. Он начал молиться ему и кидать мясо в подношение. Лишь изредка до него доносился голос разума – он окончательно свихнулся и одичал. Он не обращал на это внимания, продолжая свои молитвы новому богу.
Через месяц соседи пожаловались на запах. Когда дверь вскрыли, в квартире было тихо. На подоконнике стояла пепельница с догоревшей сигаретой. Стены и потолок квартиры покрыла плесень, в квартире стоял стойкий, кислый запах. Участковых закрыл нос рукой, выругался. Заглянул в зал и вовсе закричал.
Там лежало прогнившее до костей тело. Стены были исписаны кровью – громадные буквы выводили слово «кормящий». Среди них можно было заметить образ роскошного дуба.
Немногим позже в Москве начали пропадать люди.
С. У.
Один день работы в Службе.
На улице обильно лил дождь, заливая улицы, смывая грязь с асфальта, барабаня по стеклу. Я слушал этот стук, к которому было примешано чавканье, с закрытыми глазами. И даже так я видел это.
Старческое лицо, которое было испещрено морщинами. Глубокие и многочисленные, они покрывали всю его кожу, не оставляя и маленького места свободным. Многие из морщин этих были похожи на шрамы: белые и подтянутые, они напоминали рубцы, словно его истязали палкой, рубили саблей, били кнутом. Они рассекали его отсутствующую бровь натрое, в нескольких местах.
Старик сидел предо мной и глаза его были покрыты черной тканью. Губы его, бледные и тонкие, едва-едва видимые, то и дело шлепали друг о друга, издавая мерзкие, хлюпающие звуки. Они отбивали ритм, раздражая мой слух, разрушая идиллию дождя, вызывая у меня приступы странного гнева и злости. Я хотел ударить старика, чтобы он замолчал.
Подавив импульс, я открыл глаза. Первое, что я увидел – длинные зеленые волосы, густо покрывавшие старческий череп. Они свисали лоскутами, лоснясь от жира и грязи. Лицо, помимо морщин, что разглядел мой модуль визуализации, было покрыто и татуировками – полумесяцы пересекались с крестами, длинные кривые вырисовывали чудные фигуры. Я смотрел дальше. К удивлению, у него были щеки. Они свисали двумя жирными комками, едва ли не ложась на его же плечи.
Я опустил взгляд. Длинный, до самого пола, черный балахон, перемотанный тремя ремнями к табуретке. Хорошая система безопасности, не дающая старику броситься на меня. Прибывшие сюда до меня фиксаторы хорошо поработали, облегчив мое дело.
Взглянул на блокнот, быстро описал старика. Модуль предположений отзывался идеями о прошлом старика, до его обращения. Анархист, что был против системы? Рок-звезда, что зажигала массы? Не следует отвлекаться, напомнил я себе. Он – угроза другим людям, причина его вызова, объект, судьбу которого следует решить без оглядок на его прошлое. Поставил несколько галочек. Самая важная – напротив строки «умертвить». После чего зажмурился на миг.
Из всеобъемлющей, столь ужасающей и притягательной темноты, что возникла в это мгновение, вдруг появились гигантские, окрашенные в алый, губы. Женские, рассудил я, отшатываясь от них и открывая глаза. Модуль вероятности давненько сбоил, обращаясь к модулю визуализации, когда не надо, и вызывая разные образы. Видимо, он счел, что вечером я пойду развеяться с женщиной.
Я потянулся к виску, нажал на едва заметное углубление. В голове раздался слабый писк сопротивления модулей, которые я отключил в этот момент. Следом я полез в сумку. Под уже привычный хлюп достал шприц. В нем булькало нечто серое. Я подошел к старику вплотную. Он, ощутив мою близость, задергался вдруг, активнее зашевелил челюстями. Я даже послышал тихий рык, вырывающийся из его глотки.
Даже мертвецы не желают второй смерти. Даже они должны бояться, хоть эмоций и не испытывают. А как иначе?
Я пожелал ему упокоения, вводя шприц с легким сопротивлением в руку – под кожей его был легкий слой металла, популярная модификация по укреплению кожи, которая не могла защитить ни от укуса, ни от укола, ни от пули. Столь же эффективная, как плацебо, она лишь давала иллюзию защиты, как плацебо дает иллюзию лечения.
Я смотрел на его тело, что истощалось на глазах, растворяющееся в серой массе, что растекалась по стулу и полу. Нигде не было ни крови, ни костей, ни даже запахов – рой не оставлял и шанса на грязь.
Когда он исчез, я молча развернулся и пошел прочь.
В зеркале, мимо которого я проходил, мелькнул белый значок с черными буквами – «Служба Умерщвления». Значок дублировала такая же надпись на всю кофту, на спине.
Когда дверь захлопнулась, электронная табличка сменила надпись «Рассмотрение» на «Ожидание заселения».
Приветливая девушка в фойе приятно расплылась в яркой, алой улыбке, сопровождая меня наружу. На ее красной кофте красовалась надпись – «С. У. Ж.» - Служба Управления Жильем. Завязался легкий разговор. Она ненавязчиво расспрашивала меня о том, как идет моя работа, а я легко ей отвечал и спрашивал в ответ.
Подходя к самому выходу, я вспомнил про образ. Образ алых губ, что наслал модуль вероятности. И понимая, что модуль не ошибается, я пригласил ее пойти со мной, сославшись на то, что мой рабочий день закончен. Она согласилась. Пока она собиралась, я тихо включил обратно все модули. Модуль вероятностей тут же отозвался растекающимся теплом. Ясное дело, думал я, наблюдая за девушкой, что-то шепнувшей коллеге, накидывающей куртку, скидывающей вещи в сумку. Ведь модули ответственны за эмоции и взаимосвязаны – так почему они не могут испытывать удовлетворение от правоты?
Мы вышли на улицу. Беззаботно болтая, дошли до моего дома. Дождь все лил и лил, и его стук растекался удовлетворением в наших телах.
Очередной день подошел к концу.
Добровольность выбора
Глава первая.
Говорят, утро задает настроение на весь день. Алекс сидел у себя в кабинете и равнодушно потягивал остывший кофе. На столе валялась привычная груда бумаг – отчеты, письма, черновики. Он давно перестал их различать: все было одинаковым, как и тянущиеся друг за другом будни.
Монотонный свет мониторов окрашивал комнату в мутно-зеленый, навевая тоску. Казалось, что время в кабинете остановилось.
В коридоре слышались шаги – сотрудники института только приходили. Алекс же был здесь задолго до рассвета. С самого появления «Шкловского» он спал все меньше и меньше – все его внимание было приковано к этому загадочному гостю из космических глубин. Темные мешки под глазами выдавали его усталость.
Со временем почта завалилась письмами. Щелкая мышью, Алекс просматривал письма одно за другим. В очередном письме было написано:
«Уважаемый Алекс, ваши аргументы не выдерживают критики. Ваша позиция в лучшем случае преждевременна. С уважением, Макото».
Или же ответ из Российской Академии Наук:
«Здравствуйте, Майер. Мы ознакомились с вашей позицией по объекту и хотим, в свою очередь, заявить, что нельзя все списывать на искусственное происхождение. Подобные прецеденты ранее уже ставили науку в неловкое положение. Мы просим Вас не торопиться с публичными заявлениями. Со всем уважением».
Алекс вздыхал. Ученые со всего мира не хотели даже допустить той вероятности, что Шкловский был искусственен. Их не смущала ни форма объекта, ни его светимость. Идеальную траекторию они списывали на совпадение. Неизвестное излучение – на недостаток данных об объекте.
Конференции приводили к скандалам. Заседание в Вене досрочно прервалось – во время споров один из ученых оскорбил своего оппонента, а тот плеснул ему в лицо водой. Алекс, понимая бесполезность таких сборищ, начал отказываться от приглашений.
День сменялся днем, неделя неделей. Шли месяцы. Шкловский приближался к Юпитеру. На снимках он становился ярче и ярче. Новый орбитальный спутник «СТАРРС» уже приступил к работе и была объявлена цель: получить снимки в высоком разрешении. Сроки не назывались, но ожидалось, что снимки поступят в ближайшие месяцы.
До этого дня Алекс надеялся успеть объяснить свои подозрения убедительной гипотезой. Время для него замедлилось, стало тянуться, как тянется для путника, проходящего огромную пустыню.
В сети публиковались данные, статьи и отчеты о «Шкловском» – и теперь споры вспыхнули повсюду. Специалистов звали на телевидение и радио, блогеры брали интервью. Возникающие повсюду теоретики засоряли СМИ абсурдными идеями.
На основе поступающих данных Алекс рискнул опубликовать гипотезу, которую наверняка сочли бы маргинальной. Но он не любил внимания общественности. Одно дело обсуждать работу с коллегами, другое – быть объектом обсуждений со стороны масс. После долгих размышлений о дальнейших действиях он нашел ответ во внезапном, умиротворяющем сне. В нем он слышал размеренные голоса; их речь была непонятной, но их звучание порождало образы парусов и кораблей.
Осторожно, через знакомых, Алекс опубликовал свою гипотезу в крупнейших научных журналах, сохраняя свою анонимность.
На следующее утро он с приятным удовлетворением читал заголовки газет и смотрел новостные ролики.
«Звездный парусник летит по Солнечной системе…» «Сфероидный корабль с солнечным парусом по центру и радиаторами на полюсах пролетит мимо Земли!» «Что же за существа посетили нашу систему? Читайте только у нас!»
Алекса внезапно посетила мысль: чем же вы теперь парируете это?
На народных форумах поднялись споры: «ох, как же это логично и просто! И почему никто раньше не догадался?!» - «нет, это просто кто-то фантазирует. Ведущие специалисты НАСА ведь говорят, что это…».
Алекс сидел в тусклом кабинете и читал комментарии под новостями. Кто-то восхищенно разбирал его доводы по пунктам. Другие же предлагали изощренные теории. Кто-то говорил, что ничего нет и это теория заговора.
Вскоре ажиотаж вокруг парусника дошел до политиков, которые друг за другом начали кричать – «о, да, парусник! Мы построим и свой тоже! Выделим деньги! Космическая программа засияет новыми красками!».
Понимая, куда все ведет – одни все отрицали, другие пытались нажиться на новостях, – Алекс пытался отогнать тревогу, убеждая себя в неправоте. Ведь действительно, были и другие аномальные объекты, и они оказались действительно астероидами. Сколько говорили, что Оумуамуа - это корабль? Или зонд фон Неймана? И ничего. И тут так же. Наверное. Откинувшись на спинку кресла, Алекс замер, разглядывая серый невзрачный потолок.
Продолжая размышления день и ночь напролет, однажды Алекс поймал себя на мысли: а что, если он окажется прав? Если это звездолет, как он и думал, то к чему это приведет? С какой стати чуждому разуму посещать эту планету? Полную ресурсов, обитаемую, столь подходящую для любой гуманоидной жизни, возникшей в сходных условиях? Его тоска начала отступать, а на смену ей приходил страх.
И после мучительного ожидания наконец пришли долгожданные фотографии.
На них был изображен сфероид, разбитый на три отдельных секции.
Этот сфероид подтвердил столь популярную ныне теорию о паруснике – ведь его центральная секция действительно была опоясана гигантской структурой, подобной зеркалу.
Фотографии все поменяли. Мало кто уже был готов с прежним упрямством отстаивать естественное происхождение «Шкловского». Однако и теперь никто не воспринимал версию с парусником. Люди склонялись к идее зонда фон Неймана, к идее разведчика, что улетит, не контактируя с человечеством. Тем временем поднялась волна обсуждений гипотезы зоопарка. Люди склонялись к тому, что никакого контакта не будет, несмотря на истеричные заявления военных и политиков о необходимости экспедиции к Шкловскому и выделении на это бюджетов.
Доказательство разумной жизни должно неизбежно вызывать ужас у любого, кто не носит розовые очки. Но массы, видимо, имеют другое мнение – с грустью думал Алекс.
***
Когда сущность Шкловского расколола научный мир на множество осколков, отец Андрей проводил время на далеких от цивилизации Соловках. Он ничего не знал ни о Шкловском, ни о криках вокруг него.
Но ажиотаж, подобный гигантскому цунами, докатился и до этих самобытных мест. Газеты, что привозили раз в неделю в монастырь, пестрели острыми заголовками о новом астероиде. Водитель, привезший партию продуктов, протянул:
– Я слышал, там в космосе корабль обнаружили с ино-плане-тянами.
Паломник, прибывший из Китая, на ломаном русском спросил в трапезной:
– Вы слышали о Шкловском? Я читал Библию и там не говорится о такой вещи.
Кто-то хохотнул. Кто-то, наоборот, резко умолк. Действительно, все они уже слышали. И правда, в Библии о таком не говорилось.
Андрей крепко сжал ложку так, что ногти впились в кожу до крови. И боль эта была реальной, ощутимой – в отличие от тех ответов, что крутились на языке. Вспоминая пророка Иезекииля и Колеса, что тот видел, он стискивал зубы до боли. Ведь он понимал, что такое объяснение не подходит. Он очень хотел объяснить все так – хотя бы для себя - но не мог. Шкловский – это корабль, а не живое существо; не слуга Господа, а творение чуждого разума.
Погода переменилась. Дни тянулись дождливой серостью. Ритм молитв сливался с шорохом моросящего дождя. Богослужения больше не помогали. Не было в Писаниях ответа.
Андрей стал меньше проводить времени на служениях и больше наедине с собой. Он водил пальцем по строкам Писания и ловил себя на мысли: «Если это творения Господа, но они отличны от нас, то мы не созданы по образу и подобию Его? Давал ли Он им Откровения?».
Но ответов не было. Лишь гнетущая тишина обволакивала Андрея, и ему порой казалось, что это сам Дьявол пытается опутать его душу.
Постепенно монастырь редел. Одни братья уходили в паломничество. Другие – домой. Были и те, кто покидал монастырь с лицами белыми, похожими на мел. Они ничего не заявляли – но все было понятно и без слов. Андрей не осуждал их.
В монастыре жил юноша Михаил. Сирота, он был Андрею почти как сын: рос при монастыре, учился у Андрея богословию. Любопытный, у него всегда находились вопросы на любую тему.
Теперь его вопросы изменились:
– Андрей, а если там пришельцы? – дергая священника за подол рясы, спросил Михаил однажды.
На другой день Михаил подбежал взволнованный:
– Я видел фото, - взволнованно, пытаясь унять дрожь, начал Михаил. – Что, если там пришельцы? Что об этом говорит Библия?
Андрей пытался отвечать. Но его и самого не устраивали эти ответы, и молодой Михаил чувствовал эти сомнения.
И настал момент, когда Михаил ушел. На прощание он обронил:
– Я жил здесь сколько себя помню, – он взял долгую паузу, пристально вглядываясь Андрею в лицо. – Я верил, но вера не дала внятного ответа, когда она потребовалась. Зачем же мне она тогда?
Он снял свой крестик, положил его на стол и, не обернувшись, ушел.
Андрей не окликнул. Лишь сидел и смотрел на расписанную иконами стену, слушая затихающие шаги.
Со временем Андрей все сильнее чувствовал, что внутри него разверзается бездонная дыра. Ночи приносили размеренные, успокаивающие сны. И сквозь эти сны к нему стало приходить понимание.
Задумчиво поглаживая бороду, он думал, как бы облечь слова в то, что вертелось на языке.
И он понял, что пора уходить. Не от веры, но в мир. Проповедовать и в проповедях своих искать настоящие ответы.
Собираясь в путь, Андрей взял с собой лишь поношенный подрясник, Евангелие и маленький радиоприемник.
У него не было места назначения. Он путешествовал пешком, иногда ловя попутку.
Заглядывал в вымирающие деревеньки, жители которых крестились при упоминании Шкловского. Они спрашивали у священника:
– Что будет дальше, батюшка?
И впервые у Андрея находились слова для ответа. Покачивая головой, он говорил:
– Господь наш испытывает нашу веру. Неважно, чем окажется «Шкловский», важно, как мы это воспримем. Не бойтесь его и не теряйте веру, чем бы он ни был.
Люди кивали, соглашаясь со сказанным, а Андрей чувствовал умиротворение.
Церковь молчала. Но слухи множились: по радио обрывками доносилось — готовится слово Патриарха. В храмах шептали: будет и Папа. Христианский мир был похож на натянутую струну, и все ждали, когда она лопнет.
Андрей шёл дальше — сквозь дождь и серые поля, сквозь вымирающие деревни и шумные города. Вперёд, в неизвестность.
***
Пекин. Солнце пробивало дыры в смоге, затянувшем город. Оставляя прорехи, оно мелькало, слепило случайных прохожих. Машины гудели, толпы людей быстро куда-то шли.
– Слушаю, – проговорил в трубку Ли Ган. Потушил сигарету, глянул в окно на серо-багровое от смога небо. Отсюда, с тридцатого этажа, Пекин казался мизерным, а люди - суетливыми муравьями. Внизу, в этом грязном, полном промышленных отходов городе, кипела жизнь, а здесь, наверху, было тихо и пусто.
Голос на другом конце был сух:
– Товарищ Ли, мы ознакомились с вашим отчетом по излучению Шкловского. Наши оперативники по всему миру фиксируют аномалии, так что вы проделали блестящую работу, с чем мы вас и поздравляем. И поэтому… – человек по ту сторону телефона закашлялся. – Вас переводят. Завтра утром за вами приедут, готовьтесь.
Равномерные гудки подвели черту, не дав Ли отреагировать.
Он сглотнул. С давних пор Ган мечтал о власти. Когда-то он начал как простой помощник. Проработав в полях, он получил повышение до аналитика. А теперь – новое повышение. То, к чему он стремился. То, чего он не ожидал. Слишком быстрое и опасное: оно было связано с угрозой, что исходила от Шкловского.
Собравшись с мыслями, Ли набрал номер на телефоне:
– Алло, это Ли Ган, я к вам вот по какому вопросу…
…
Фургон гнал по утренним улочкам Пекина, нигде не останавливаясь.
Ли Ган сидел в салоне машины вместе с еще несколькими оперативниками, которых также переводили. Стандартная процедура – быстрая переброска персонала между местом работы, с последующим распределением жилья.
Он не смотрел на сослуживцев, которые были по статусу ниже него.
…
Небоскреб встретил Ли Гана своим равнодушием. Посмотрев на часы и прочистив горло, он прошел на пропускной пункт. Показал документы, ему кивнули и выдали пропуск.
Отворив двери, он вошел.
Он шел все быстрее, пульс учащался, но никому не было дела. Кабинеты сменяли друг друга, тут и там мелькали просторные залы, но Ли Ган шел прямо по коридору, никуда не сворачивая. Ведь в конце коридора был он. Мозг этого штаба, где собрались лучшие оперативники, генералы, разведчики. Теперь он ощущал себя равным им. И все же он чувствовал сомнение: перевод был связан с неприятностями. Людей, подобных ему, связанных с угрозами национальной безопасности, не переводят. И это значило такой груз ответственности, с которым Ли еще не сталкивался.
Глава вторая.
Астрофизики засуетились и забегали между бесчисленных мониторов. Кто-то закричал: «Он затухает! Видите?». На экранах вместо сверкающего огня теперь висел темный овал, гладкий, приплюснутый на полюсах. Сияние по центру угасало, как лампа, в которой перегорает нить. Новые расчеты показывали: объект менял свою траекторию. Вчера еще звучали уверения о безопасном пролете Шкловского вдали от Земли, но сегодня эти заявления объявили ошибочными.
В эти дни Алекс давал публичные выступления. Долго остававшийся в тени, он вышел в свет после статьи в крупном блоге о происхождении теории о паруснике. Вырванные из контекста цитаты, фрагменты съемки его друзей, даже фотографии самого Алекса были представлены как доказательство его авторства. Они пошли на пользу его карьере, хоть он этого не хотел.
Со временем возникла группа ученых – «шкловедов», специализирующихся на Шкловском. Алекс вошел в эту группу и возглавил ее, как один из первых предугадавших сущность межзвездного гостя.
До этого Алекс был тощим, бледным затворником в небрежном халате. Теперь перед толпой стоял румяный мужчина в дорогом костюме, эксперт в своей области.
Алекс учился вести себя перед толпой и контролировать себя. Он не выдал реакции и на новость о смене траектории Шкловским.
Все внимание его было привлечено к излучению, что исходило от Шкловского. Оно было чуждо и не поддавалось изучению: не было похоже ни на один известный тип излучения и при этом гипотетически могло влиять на человека.
На заседаниях кипели споры. То и дело звучали противоречивые гипотезы. Мелькали графики и диаграммы. Алекс усмехался: все по-старому.
Со временем к собраниям были привлечены даже нейробиологи – подтвердилось, что «излучение Шкловского» воздействует на человеческий мозг. Во время обсуждения симптомов кто-то в зале вскочил и хрипло признался: «Я видел сны. Они повторяются каждую ночь. Абстрактные, там были какие-то фигуры и прерывистый шепот». Кто-то добавил: «А меня с недавних пор во снах преследует мелодичное звучание». В зале повисла тягостная пауза.
А следом в зал вошли люди в форме. Камеры, вещавшие в прямом эфире, резко погасли.
***
Китайские СМИ потряхивало. Одни кричали: в Америке прошла серия задержаний шкловедов. Что от нас скрывают? Другие сухо сообщали: благодаря своему упорному труду получили повышение Дзин Бяо, Синь Ли, Ли Ган. Третьи говорили: после серии терактов, произошедших в Германии и Франции, Альянс начал мобилизацию войск.
Ли Ган оторвал взгляд от экрана и посмотрел в окно. Там, на узких улочках и широких проспектах, силовики разгоняли протестующих. Вдалеке загорались первые пожары, и дым от них уходил высоко в небо. А позади него телевизор продолжал сообщать новости вразнобой.
Монитор пестрил сводками разведки, военных, спецслужб. Почти все они были посвящены Шкловскому и его угрозе.
Кто-то прочистил горло, явно привлекая к себе внимание.
– Извините? – вежливо спросил молодой парень с папкой документов в руках. Он неуверенно переминался у порога, не решаясь войти.
– Внимательно слушаю, – сухо ответил Ли, подходя к своему рабочему месту. Дисплеи равнодушно моргали, компьютер равномерно гудел.
– Я принес вам доклад, - порывшись в бумагах, молодой сотрудник вытащил толстую красную папку с черной надписью «ШКЛОВСКИЙ». – О влиянии объекта на людей. Держите.
Он аккуратно положил папку на край стола. Виновато улыбнувшись хмурому Гану, он внезапно засуетился:
– Ах, совсем забыл! Еще это, – он вытащил файл в синей обложке и протянул Гану.
– Спасибо, - Ли Ган мягко взял файл и положил его на папку. – Можешь идти.
Дверь закрылась.
Зашуршали бумаги. Читая содержимое красной папки, Ли хмыкнул.
– Значит, повсюду? Интересно…
Сводки сменялись аналитическим материалом, за ними шли отчеты оперативников. По всему миру люди жаловались на странные сны, кошмары, голоса. Ли Ган задумался о беспорядках в Пекине. Читая все быстрее, он нашел нужный ему фрагмент:
«Вероятно, излучение взаимодействует с психикой человека. Последствия этого взаимодействия сугубо индивидуальны. Однако в большинстве случаев – выражена агрессия. Возможна связь с вспыхивающими беспорядками».
Закрыв папку, он вытащил файл. Без подписи, всего лишь страничка. Он вчитался. Ухмылка исчезла.
«Среди задержанных были обнаружены ветераны. С допросов следует, что среди митингующих есть вооруженные солдаты. Штаб под угрозой».
Проверив свой пистолет, выданный по службе, он вернулся к работе.
А вечером раздались первые выстрелы. На пропускном пункте понеслись крики. Высокий женский голос объявил об эвакуации, завизжала сигнализация.
– Ну что ж, посмотрим, – бормоча про себя, Ли Ган покинул офис.
***
Громкий чих разнесся вдоль опушки. Вороны отозвались на него громким карканьем. Поднявшийся ветер расшевелил могучие деревья. Где-то в кустах мелькнул своим серым боком здоровенный заяц.
Радиоприемник, с помощью которого Андрей получал новости, прервал молчаливое паломничество:
– Пекин объявил чрезвычайное положение...
– Известный американский шкловед, Алекс Майер был отпущен из-под стражи…
– Патриарх всея Руси Мефодий сообщил, что выступит по поводу Шкловского во вторник…
Люди, что шли с Андреем, встревожились:
– Что же это происходит?
– Господи, сохрани… – кто-то перекрестился.
Андрей глубоко вздохнул. Махнув рукой, он успокоил путников: не важны дела мирские, важно сохранять чистоту души.
Слухи об Андрее ползли быстрее него. В деревнях шептали о всезнающем священнике. Постоянно кто-то присоединялся к его походу. В одной деревне старуха, залитая слезами, упрашивала его дать ответ о том, что происходит с миром. Она тянула его за руку, не желая слышать обычную проповедь про спасение души. Внутри Андрея все застыло от этого зрелища. Осторожно подбирая слова, он призвал ее не впадать в уныние, ибо все происходящее - замысел Божий.
Ночами его разрывали сны. В них Андрея посещали смутные образы: расплывчатые возвышенные фигуры с непостижимыми, низкими голосами. Огромные барельефы, покрытые изображениями и письменами. Мелькали и иконы. Бескрайние звезды, что сияли где-то вдалеке. Он просыпался в поту. Постепенно его поглощало ощущение, будто через сны он общается с самим Богом. Ересь, – говорил он себе, но не мог отогнать эту мысль.
Путь тянулся. Постоянно к Андрею присоединялись путники, следовали за ним, говорили о паломничестве. Кто-то уходил, другие шли бок о бок с Андреем. Так они проходили целые области и края в поисках ответов. В храмах Андрей останавливался у икон, спрашивал совета у служителей: кто-то велел молиться, кто-то - сопротивляться искушениям.
В дороге он услышал новость: Патриарх вместе с Папой Римским ищет «единую позицию» по Шкловскому. Андрея это смутило: если Патриарх не знает и тянет время, то что может он?
Чем дальше он шел, тем больше слухов появлялось. В некоторых деревнях уже говорили, что Андрей святой. В одной деревеньке старик схватил его за руку и зашамкал беззубым ртом: «Ты тот, кто даст все ответы!». Андрей отшатнулся от безумца и перекрестился.
А ночами он проваливался в мистические сны. И сопротивлялся растущей мысли о божественном знамении, которое явится в виде Шкловского.
На подходах к Твери он остановился в одной непримечательной деревеньке. Как и всегда, весть о нем тут же распространилась. Как и всегда, от него просили проповедать, к нему приходили с советом.
Но в этот раз кое-что изменилось.
Шкловский был виден невооруженным взглядом. Мерцающая точка, неумолимо движимая к Земле, она приковывала взгляд любого, кто взглядывал на небо. Дыхание Андрея перехватывало от мысли о грядущем. Все чаще он ловил себя на мысли: ересь, что приходит к нему во снах и то богохульство, которое неосознанно произносят его спутники, сливаются воедино. Он противился самой мысли о том, что Шкловский может быть знамением, а он сам новым пророком или святым. Но бороться с этими мыслями становилось все тяжелее.
И когда радио выплюнуло очередную новость – про какое-то там излучение, Андрей не уделил этому внимания, но тут его голову пронзила чужая речь. Речь, так похожая на ту, что он слышал во снах, но в то же время холодная и отстраненная:
«Ты… Почти готов… Не противься… Жди…».
– Вы тоже это слышали? – заохал мужичок в недоумении. – Мне словно кто-то что-то прокричал, я не разобрал. Уф, голова болит…
– Странно, а я услышал шепот. Мне шептали о чем-то, – задумчиво ответил молодой паренек.
Андрей застыл в недоумении. Что значила эта речь? Почему он? Подтверждение ли это того, что о нем говорили или же это проделки самого Дьявола?
Глава третья.
Ему снился кошмар. Город, затянутый дымом от пожаров. Крики на улицах. Стрельба. Где-то пролетал вертолет. Небо прочертила авиация. А он совсем один. Сидит в офисе, без оружия, не зная, что делать дальше. Нет ни связи, ни провизии, ни плана. Лишь оглушающий визг в ушах, что не прекращается ни на секунду. Он тряс головой, топал от бессилия, но визг не исчезал. Краем глаза он заметил вспышку. Что-то случилось, но что? Выглядывая на улицу, он увидел ужасающее зрелище: гигантская, темная как смоль, монолитная сфера спускалась в земную атмосферу и от нее исходила пульсация, уничтожающая в миг целые небоскребы, испепеляя бегущих людей, сбивая истребители.
Это был не первый такой кошмар. Вскочив в холодном поту, Ли Ган в темноте нащупал край тумбочки. Ткнув на светильник, он оглядел тумбочку, нашел столь нужные ему в такие моменты успокоительные. Глубоко вздохнув и выдохнув, встал, налил воды в стакан и выпил сразу две таблетки.
Горький привкус лекарства позволил ему окончательно стряхнуть остатки сна. И он же напомнил, что теперь его реальность не слишком-то отличалась от кошмаров.
Время было четыре утра. За окнами периодически слышался рев моторов – это бронетехника рассекала Пекин, закрытый на военное положение.
Он вспомнил, как выбирался из Штаба, где паника на миг охватила даже генералов. Карьерный рывок после бойни в центре Поднебесной не радовал. Каждый шаг вверх теперь казался аккордом в долгой симфонии чудовищного падения.
Телевизор ничего не транслировал – лишь белый шум - свидетельство того, что обессилевшее правительство прервало вещание.
Небо было чистым и прозрачным несмотря на то, что он находился в полыхающем мегаполисе. Миллиарды звезд беззаботно мерцали, бледный хвост Млечного Пути словно раскалывал небо на части. Ли Ган смотрел ввысь и впитывал эту красоту. А голова разрывалась от мыслей. От страха и злости. От неуверенности из-за потери контроля.
Внезапная боль пронзила его череп. Он пошатнулся, оперся о стену. И следом в голове зазвучал визгливый голос: «Скоро… Ты готов… Жди…».
Десятки отчетов о так называемом «излучении Шкловского» пронеслись в голове Гана следом за этим. Помешательство. Агрессия. Кошмары. Возникающие мании.
Но он не слышал, чтобы у кого-то из потерпевших голоса звучали так.
– Что-то грядет… – проговорил Ли.
Он посмотрел на часы: время близилось к пяти. Накинул пальто. Спустя пять минут он пошел по пустынным улочкам, показывая документы патрулям и размышляя о Шкловском. Чем ближе тот подлетал к Земле, тем явственнее ощущалась даже не угроза – намерение. В голове роились планы по уничтожению опасного гостя.
***
Телевизор буднично пробубнил: глава комитета по чрезвычайным ситуациям Ли Ган объявил, что… До прибытия Шкловского тем временем осталось… В России объявили в розыск проповедника, вокруг которого возник культ… В сети опубликовано расследование массового психоза, причины которого не установлены… Алекс почти не слушал. После задержания он не показывался на людях и не интересовался внешним миром. Стены дома стали ему и убежищем, и клеткой, которую он не покидал.
Каждый день он метался между уравнениями и нескончаемыми заметками. С излучения Шкловского он переключался на его сущность и способы защиты от него. Но ничего не получалось. Гипотезы были непроверяемыми, а расчеты часто противоречили друг другу. От версии нейтринного излучения он перескакивал к квантовому, вспоминал теорию струн. Постепенно Алекс все меньше походил на себя прежнего.
А все из-за одного допроса.
Он до сих пор помнил тот допрос. Резкий удар в живот, хруст в носу. Крики, что он провокатор. Что его исследования довели страну до беспорядков. Что «излучение Шкловского» – выдумка. Между ударами он даже слышал обвинения в том, что он «работает на вражеские спецслужбы». Что его упекут «далеко и надолго».
Его всеми силами пытались сделать козлом отпущения. Суд спас его от тюрьмы, но не от унижения и обиды.
Он помнил время, полное умиротворяющих снов. Теперь их сменили кошмары. В них он узнавал нечто самое важное в его жизни. Абсолютное знание, содержание всего сущего. Но стоило получить его – абсолютное знание, как Алекса разрывали маслянистые тени. По утрам он отчетливо помнил ту боль, как будто он переживал ее вживую.
Алекс уже понял: их причина в излучении Шкловского. Корабль взаимодействует и с его психикой. Готовил к чему-то, не только его, но всех людей. Именно оно приводило к беспорядкам, к терактам, стало причиной войн и революций, которые разразились по всему миру.
Думая об этом, в глубине своей души Алекс начал испытывать радость тем бедам, что свалились на человечество. Люди подвергли его мукам – и теперь получали сполна.
А потом он пережил нечто странное: голоса из его снов посреди бела дня пронзили его голову. Они говорили, что скоро на все ответят.
И он снова испытал злобную радость: ну что ж, я буду счастлив задать им вопрос.
Глава четвертая.
Дверь палаты мягко закрылась за вошедшим врачом. Он оглядел помещение – серые стены, тумбочка и кровать, на которой лежал истощенный и обросший мужчина с бейджиком, где было написано «Андрей». Из коридора доносились обрывки новостей, которые передавало радио – что-то про комендантский час, про больных и карантин.
– Солдаты сказали, что мы закрываемся, – оправдываясь прервал тишину врач. – А всем больным надо сделать укол. Я попытался спорить, правда, но или так, или будет еще хуже. Извините.
Виновато улыбнувшись, он медленно стал подходить к Андрею, а тот не обращал на него никакого внимания. Засучив ему рукав по плечи, врач стал искать место для укола, как вдруг больной дернулся.
Внезапно для врача он схватил того за руку смертельной хваткой. Пустыми глазами он уставился на него и заговорил:
– Вы разорвали общество изнутри, не сумев справиться с мощью Голоса, устроили гонения на нас, а теперь собираетесь жестоко истребить нас? Ваш порыв не имеет смысла, ведь жестокость плодит жестокость. Ты думал, что исполнишь чужую волю, и сможешь жить спокойно – но это самообман. Смысл имеет лишь добровольный выбор, но ты его не сделал, тебе его не дали. А я дам.
Растерявшись поначалу, врач попытался вколоть иглу больному в руку наугад, но игла скользнула по коже. Андрей не обратил на это внимания и продолжил.
– Я предвестник этого выбора, и ты станешь первым из многих, кому позволят влиять на наше будущее.
Андрей закатил глаза и его охватило белое пламя, подобное снегу за окном. Секунды спустя возникла безмолвная вспышка.
Я сделал свой выбор и вот я на грани божественного. Мои сомнения ушли, а впереди еще много работы. – отстраненно подумал Андрей, когда врач побрел прочь, бормоча что-то про Голос.
…
Дубовые двери распахнулись и в просторный дом ворвалась группа военных, вооруженных до зубов.
– Сопротивление бесполезно, сдавайся! – рявкнул один из солдат, пока остальные начали осматривать комнаты.
Переворачивали столы, комоды, обшаривали каждый уголок.
– Командир, его тут нет, - рассеяно сказал один из солдат, с наклейкой «Бета» на шлеме.
– Сам вижу, не идиот, – буркнул командир в ответ. – Ну и кто из вас недоглядел?
Солдаты переглянулись. Самый грузный из них, с позывным «Омега» и такой же наклейкой на форме протянул:
– Ну… в общем, я.
– Омега, вот скажи мне, как можно упустить какого-то тощего, изолированного ученого из дома, окруженного камерами? – со злостью обратился к нему командир.
Тут из кухни прибежал низкорослый боец с позывным «Гамма».
– Он и не упускал. Не знаю, что произошло, но ученый из дома не выходил. Все окна закрыты, а на плите стоит суп, выкипевший почти полностью. Так из дома не уходят.
Озадаченно озираясь, командир отряда вытащил рацию и обратился к кому-то.
Через полчаса дом пылал, а шлейф от пожара угрюмо тянулся к небесам, где висел молчаливый Шкловский.
Я сделал выбор и теперь наблюдаю за всем и вижу все. Я действительно возвысился и могу запечатлеть эволюцию остального человечества. Превосходно. – холодно думал Алекс, наблюдая за горящими городами, суетливыми военными и проповедниками, которые являли своей пастве самые разные чудеса в доказательство своей богоизбранности.
…
Харбин был неестественно спокоен на фоне творящегося в мире. Не было слышно ни стрельбы, ни рева техники, лишь солдаты иногда мелькали на улицах. Ли Ган сидел на военной базе, где осталась всего сотня военных – остальные разбежались или вовсе подняли оружие друг против друга. Думая о пережитом, он крутил в руках пистолет.
– Значит, вот как? Вы дали нам выбор? Считаете, что сдержали свое обещание, не тронув меня после отказа? Ну ничего, еще пободаемся.
Разглядывая один из экранов, который показывал тусклый силуэт «Шкловского», висевшего на орбите, он с ненавистью сплюнул. Достав рацию, он что-то быстро сказал по закрытому каналу.
***
Андрей встретил арест в Твери. Были уже зимние деньки и все вокруг застилал белоснежный ковер. На небе молча светила Луна, а подле нее можно было заметить небольшой, с крупную монету, объект. Это Шкловский изволил наконец явиться к Земле и повиснуть на ее орбите.
Андрей узнал о розыске случайно, и совсем недавно. В храме, который он посетил, шептались:
– Власти преследуют бродячих проповедников, слышали? – сказал какой-то молодой парень.
– Я слышал, это везде так, не только у нас, – ответил ему грузный мужчина.
– Лучше так, чем война, как у соседей, – вторил мужчине другой.
Там же он узнал, что Патриарх выступил с речью – вместе с Папой они объявили Шкловского грозным испытанием веры, проявлением бесовского. Были призывы сохранять спокойствие и не выступать друг против друга – и это на фоне массовых беспорядков, охвативших весь мир.
На следующий день, в центральном сквере, по которому Андрей бродил, наслаждаясь свежим воздухом и предаваясь привычным измышлениям, к нему подошли полицейские. Проверив документы, полицейские задержали священника. Он не сопротивлялся – наоборот, он даже этому был рад. Наконец, не нужно было больше выбирать слова при проповеди. Не надо было бороться с искушением, ведь тех, кто возвел его в абсолют, разогнали. Толпа яростно зашумела, попыталась отбить Андрея, на что полицейские выстрелили несколько раз в воздух, заталкивая священника в машину. Мотор визгнул и автомобиль рванул по улицам города, минуя толпы людей, которые громили магазины.
За арестом был допрос, после которого Андрея бросили за решетку. А спустя время сообщили, что он признан невменяемым. Андрей не знал, почему так вышло. Он честно отвечал на все вопросы – да, я путешествовал по стране и пытался дать ответ на вопрос о Шкловском. Да, меня называли святым, обо мне ползли слухи, но не я их рождал. Я не призывал ни к чему плохому. Это, видимо, никого не убедило. Через пару дней его отправили в психоневрологический диспансер.
Унылое трехэтажное, серое кирпичное здание с зарешеченными окнами. Пустые коридоры, множество палат из которых доносились крики. Андрею здесь было неуютно. Его поместили в отдельной палате, где не было ничего кроме тумбочки и кровати. Так и проводил он свои деньки, пялясь в потолок, принимая таблетки, которые ему назначили. Со временем его тревога и смута начали отступать – видимо, сказывалось влияние таблеток. Меж тем его возвышенные сны исказились. Теперь он находился в эфемерном пространстве, в пустоте. Каждая ночь становилась для него пыткой, и Андрей терпел это лишь потому, что днем его постигала апатия и отсутствие тревог.
У него был доступ к новостям. О задержаниях по всей стране, о столкновениях между солдатами, об объявлении войны кому-то. О том, что власти эвакуированы на Алтай. О комендантском часе и учениях среди ракетных войск. Новости доходили до него из газет, которые ему давали читать, да с радио, которое доносилось иногда из коридора. Но в отличие от прошлого, теперь, после курса таблеток Андрей не испытывал ничего.
Как и раньше, все снова поменялось одним днем. В привычном уже сне он услышал голоса. Это было что-то новое. К нему начали возвращаться эмоции. Его всего передернуло от холода, к ушам прилила кровь. У Андрея было ощущение, что его избавили от влияния калечащих лекарств, которые превращали его в умственного инвалида. С проснувшимся любопытством он пошел на источник голоса.
Он брел на голос сам не зная, сколько, как вдруг перед ним из ниоткуда возникли черные стены с небольшой, приоткрытой дверью. Неуверенно Андрей вошел.
Он оказался... В комнате. Обычной комнате, с мебелью и ковром, люстрой и картинами на стенах. Там был даже телевизор. В окнах мерцали бесчисленные звезды – прежняя пустота сменилась на космические пейзажи. А посреди комнаты стояли два человека и о чем-то спорили. Прочистив горло, Андрей обратился к ним:
– Извините, а вы кто?
Оба мужчины обернулись. Один из них был азиатом, с выраженными скулами и суровым лицом, в строгом костюме и с кобурой на поясе. Второй же – неухоженный истощенный мужчина, вся его внешность кричала об усталости.
Глядя на Андрея, азиат хмыкнул и обронил:
– Надо же, а я уж думал, что эти твари, затащившие нас сюда, изволили явиться. А это очередная их жертва. Как жаль.
Азиат явно говорил на другом языке, но Андрей понимал его. Человек, споривший с азиатом, представился:
– Я Алекс Майер. В прошлом – ведущий шкловед, возможно, ты слышал обо мне. Этот вот, – он махнул рукой в сторону азиата, – Ли Ган, китайский спецслужбист, который меня тут изводит, будто у меня без него проблем не было.
Китаец раздраженно оспорил:
– Это наша общая проблема. Мы черт знает где и не знаем, чего от нас хотят.
Андрей вмешался в начавшуюся было перепалку:
– А я Андрей. Обычный проповедник, что ходил по миру в поисках ответа.
– И у тебя его не нашлось, да? – сочувственно спросил Алекс.
– Да, не нашлось, – с сожалением ответил Андрей. – Засунули меня в психушку да превратили в овощ. Удивительно, а здесь я ощущаю себя человеком.
– Ну хоть не мучали, – с непонятной Андрею грустью сказал Алекс. – Впрочем, какая разница?
– Верно, разницы нет. – встрял Ли и закричал. – Эй, покажитесь! Вы обещали дать ответ, затащили нас сюда и? Зачем – чтобы мы тут теряли время на дурацкие разговоры?
Вдруг вся их комната задрожала. Картины посыпались со стен, а стоящий на столе телевизор включился и зашипел белым шумом. Андрей подумал в панике: зря китаец их провоцирует, мы же о них ничего не знаем.
И сразу все умолкло. Телевизор выключился, дрожь прекратилась. Из ниоткуда появились маслянистые фигуры. Алекс вздрогнул. Ли Ган уставился на них. Андрей перекрестился. Раздался голос – не от фигур, а сразу повсюду.
– Вы правы. Мы обещали. Мы держим обещание. Задавайте вопросы, люди.
Переглянувшись с Андреем, Алекс первым задал вопрос:
– И что же вы такое? Вы ведь экипаж Шкловского, сферы на орбите, да?
– Ты прав и не прав, человек. У нас нет имени. Мы – воплощение Знания, которое ты ищешь. Мы конец эволюции и воплощение нового начала. Мы – проводники к божественному возвышению. Те, кто дает Выбор. Но для простоты – можешь звать нас Голосом.
Голос стих, словно ожидая следующего вопроса. Тени безмолвно колебались. В голове Алекса роились прежние формулы, теории и гипотезы.
– Я видел сны, в которых получал знание. А потом погибал. Это вы их на меня наслали, я же прав?
Голос холодно ответил:
– У всего есть цена. Мы ее обозначили. Ты достаточно умен, человек, и уже знаешь, что мы потребуем за знание. За вашу эволюцию.
Алекс вздрогнул. Он действительно знал и пытался сдержать вспыхнувшую эмоцию – злость и обиду на человечество, желание ему отомстить.
– Вы требуете нашу индивидуальность? Для чего?
– Это справедливая цена за вашу эволюцию, бессмертие и всезнание. За отсутствие любых ограничений.
Тут вмешался Ли Ган:
– И вы думаете, что мы согласимся? Вы влияли на нас своим излучением – я читал отчеты и исследования. Вы спровоцировали кризис, из-за вас человечество стоит на краю гибели! И вы пытаетесь выставить себя спасителями?
– Вы не потеряете себя. Вы - представители своей цивилизации, ваша психика подходит для взаимодействия с нами и поэтому вы станете важнейшей частью Человеческого Голоса. Вы будете подобны интонациям, задающим тон и настроение Голосу. Командными узлами, выбирающими, что ваш Голос будет делать. В какой-то мере вы сохраните индивидуальность – ведь вы не потеряете своего опыта и памяти и сможете делать все, что вам угодно. А кризис – побочный эффект от долгого взаимодействия с человечеством посредством того, что вы зовете излучением Шкловского. Излучение – наша видимая часть в физическом мире, более ощутимая, чем сам Шкловский, хоть мы и привязаны к нему.
– То есть, – перебил Алекс. – Шкловский – это ретранслятор?
– В какой-то мере. Его форма индивидуальна для каждой цивилизации. Для вас мы явили форму космического корабля – ведь космический корабль вы примете как доказательство нашей разумности, начав готовиться к контакту. Кроме этого, он позволяет нам пребывать в физическом мире и взаимодействовать с органической жизнью. Но с вашим видом возникла сложность. Вы не приспособлены к взаимодействию на столь глубоком уровне. Нам пришлось допустить негативные последствия для вашего общества. В конечном счете, это неважно. От вашего выбора зависит, будет ли человечество процветать, или останется в рамках смертных, блуждающих в неведении млекопитающих.
Тут в разговор встрял Андрей.
– Вы говорили про божественность. Вы совращали меня долгими днями. Изводили верующих. Провоцировали расколы. Вы – предзнаменование, но не божественности, а греховного падения!
– Твои умозаключения неразумны. Ваш вид возвел Бога в абсолют, придал ему человеческие черты. Но ты и многие, что спрашивали и будут задавать этот вопрос, не понимаете одной простой мысли – Творец не обязан быть вашим подобием. Твое сомнение нам ясно. И у нас есть доказательство.
В голове Андрея словно раздался выстрел. Перед ним предстал мрак. Темная, непроницаемая темнота куда ни взгляни. Но вдруг раздалось нечто, похожее на слово, чуждое вмешательство. Громкий звук, и мрак вдруг сжался, истончился и во все стороны разнеслась материя. Дыхание его перехватило. Спину объял холод.
«В начале было Слово» – вспомнил Андрей Писание.
– Это упрощенная для твоего понимания модель. Появление Вселенной. Ты видел вмешательство того, кого зовешь Богом. Как Хор в конце времен сможет покинуть мироздание, создав нечто новое, так и ваш Творец в какой-то момент смог создать эту Вселенную. Он руководствовался строгим законом. Законом, которым воспользуется Хор.
Андрей впал в ступор. Это действительно было выше его понимания.
Алекс же перебирал все, что знал о моделях вселенной.
– Вы говорите о гипотезе большого сжатия, о появлении Вселенной из сверх концентрации вещества?
– Все гораздо сложнее. Вещество не сжимается само по себе – его сжимают насильно, творя таким образом вселенные. Таков закон, которому подчинен ваш Творец. Наш Голос – часть великого Хора, будет одним из миллиардов Голосов, что воспользуются этим законом. Человек, проповедник, время выбирать. Ты знаешь, что мы предлагаем тебе. Ты уже сталкивался с этим, но тебе давали эту роль против твоей воли. Решай же.
Андрей вздрогнул. Он понял, что за выбор ему предлагают. Стать пророком. Лидером культа. Проповедником, ведущим массы к… Этим. Собственноручно обречь их на… А на что? Он спросил:
– И что же вы предлагаете? Я должен вести людей – к чему? Не к Господу, но к величайшему акту богохульства в истории человечества?
– Это не может быть богохульством. Это – строгий проект, для которого мы привлекаем и вас. Мы предлагаем проповедовать о нас. Вести людей вперед, в их безграничное будущее. Позволь им осознать истину и присоединись к ним в превращении в нечто большее, чем кучку чтящих индивидуальность зверей – в один из Голосов, финальную форму любой цивилизации.
В глазах Андрея выступили слезы. Он не хотел делать этот выбор. Это было нечестно. Ему предлагали предать своего Бога, чтобы сравняться с ним. В голове появлялись строки из Апокалипсиса Иоанна Богослова:
«И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» - и сердце Андрея сжалось. Древние пророчества сбывались – людям предлагали стать бессмертными, войти в вечность. Но он не был готов к этому.
Ли Ган еще раз вмешался в диалог:
– И зачем вы нам это все объясняете? С чего нам знать, что вы не лжете? К тому же вы могли сделать это насильно. К чему этот выбор?
– Ложь – мера, к которой прибегают ради выгоды. Мы не ищем выгоды. Мы предлагаем. Насильственность не имеет смысла. Условия рождения Голоса влияют на его развитие и развитие всего Хора. Ваш отказ мы уважим. Ваше согласие мы почтим. Дополните ли вы Хор в конце времен? Или так и останетесь на текущем уровне, под постоянной угрозой самоуничтожения?
Ли Ган покачал головой, затем выхватил пистолет и выстрелил в маслянистые фигуры. Они не отреагировали. Пули пролетели сквозь фигуры и попали в стены.
– Вот мой ответ на ваше предложение. Поняли? Голос, Хор, Бог, вселенная, знание или незнание, и все это ради того, чтобы мы эволюционировали? Мне моя личность важнее, чем ваш бессмертный сюр.
Голос не обратил внимания на выстрелы.
– Ты мог бы стать воплощением порядка и контроля. Влиять на поведение Голоса. Если это твое окончательное решение, мы примем его. Ты сохранишь себя – так ступай.
Ли Ган крутил в руках пистолет, обдумывая сказанное. Алекс решил задать еще вопрос. Один вопрос, от которого, как он уже знал, будет зависеть его решение.
– Вы назвали себя Голосом, но вы не сказали, что же вы из себя представляете. И что собой будет представлять Человеческий Голос?
– Вы только начали изучать квантовые поля, и ты не сможешь представить нашу истинную природу, и мы не покажем ее. Можешь считать, что мы концентрированный разум огромного народа, который существует на ином уровне бытия. Шкловский – наше проявление в физическом мире. Если вы и многие из вас выберете возвышение, то человечество станет подобным нам. Если же вы откажетесь - мы покинем вас. Все негативные эффекты от того, что вы называете излучением Шкловского, мы сведем на нет.
– Получить знание, влиять на коллективное, делать что угодно? – Алекс обхватил голову руками. Он не хотел соглашаться. Он верил, что полное знание убивает науку, а он был ученым. Он потеряет себя, стоит ему только согласиться. Но также он и не хотел упускать шанс стать чем-то большим, чем просто человеком. Ведь ему предлагали еще и бессмертие, и отсутствие всяких мук. Он мог преодолеть ограничения смертного, медленного, заблуждающегося мозга. Получить то, о чем мечтает любой исследователь – окончательный, исчерпывающий доступ к истине.
– Можешь обобщать и сводить к примитивным концепциям. Это не имеет значения.
По щекам Андрея потекли слезы. Его разрывало от противоречий.
– Наши пророки вещали о конце времен, о прибытии Христа. Но он не пришел… Библия не дала ответов на сущность Шкловского. Вы говорите, что Бог есть, но он иной… Как же так…
Он упал на колени.
Голос спокойно ответил:
–Вы можете обдумывать сколько угодно – здесь время течет иначе, чем в физическом мире. Решайте. Мы будем ждать.
Маслянистые тени исчезли, а голос стих. Казалось, время окончательно остановилось.
Ли Ган резко развернулся и вышел из комнаты, не дождавшись решения других. Он слышал об Алексе и раньше, но это теперь не имело значения. Он понимал суть подобных предложений. Голос, как Искуситель из легенд, сделал предложение, от которого невозможно отказаться.
Пятая глава.
Сирена оглушительно ревела над территорией базы. Несколько солдат суетливо проверяли свои автоматы, вдали слышалась стрельба.
Ли Ган сидел в бункере, держа в руке рацию. Он не мог в это поверить. Он отдал приказ, самый важный в его жизни. Ли дал команду на запуск ядерных боеголовок. Глава комитета по чрезвычайным ситуациям, наделенный чрезвычайными полномочиями после переброски в Харбин, взял на себя ответственность за это. Неважно было, сколько людей умрет. Он был против того, что пришельцы называли эволюцией и хотел остановить это, пусть и столь чудовищным образом.
Но в последний момент по рации прогремел ответ.
– Отказываем, товарищ Ли. Люди эволюционируют, – раздался холодный голос по каналу и ему вторили десятки человек.
Услышав рев сирены, Ган взял в руки пистолет. Он вспоминал кошмары, в которых человечество погибало. Он видел, как они сбываются.
Взведя курок, Ган бросил последний взгляд на монитор со Шкловским.
По пустым коридорам бункера разнесся выстрел.
В это время мир наконец затихал, подчиняясь роковому выбору.
Люди всех возрастов и разных социальных статусов теперь шли единым потоком по главным улицам городов. На перекрестках словно регулировщики стояли проповедники, направляя людские массы. В этом отлаженном процессе участвовал и Андрей. Он подгонял людей.
– Вперед, вперед. Мы наконец займем Его место, ведь имеем на это право.
Толпы шли к центральным площадям города. Бесстрастный наблюдатель, Алекс, существующий теперь на ином уровне бытия, отметил: деятельность проповедников сверхэффективна. Решение наделить их нечеловеческими свойствами оказалось верным.
Там, куда шли люди, прямо из-под асфальта прорастали пульсирующие структуры. Они были подобны стволам деревьев, переплетались друг с другом, тянулись к небу. Люди растворялись в этих структурах. Они не чувствовали страха и боли.
Шкловский безмолвно висел над Землей. Он перестал походить на прежний сфероид, принимая теперь невообразимую форму – продолговатую, с множеством углов. Отдельные его части были похожи на клыки, другие – на орудия труда.
А рядом с ним рождалась новая, мерцающая структура. Она насыщалась людскими жизнями, наполнялась человеческим сознанием, концентрировала его. Она росла, тянулась к звездам. Появившись сперва в виде сгустка газа, постепенно она начала принимать новую форму. Форму, олицетворяющую человечество. Ярчайшую его характеристику.
Когда в наземные структуры начали входить проповедники – последние из сделавших выбор людей, - орбитальная структура уже окончательно сформировалась. Она была в форме… Цветка. Смесь алого и желтого, шипов и волнистого бархата, с гигантскими лепестками, ловящими звездный свет.
Цветок рос, а Шкловский начал уменьшаться и исчезать. Он выполнил свое дело. Дал еще одной цивилизации раскрыться.
Узел человеческого сознания, некогда называвший себя Алексом, подвел черту:
– Выбор не был ошибочен. Человечество преобразилось. Итоговая форма – подтверждение красоты человеческой цивилизации. Все было не зря.
Другой узел, бывший Андреем, вторил ему:
– Вы правы. Преображение прекрасно. Наша форма - совершенна. Лучше всяких фантазий. Теперь же… Пора раскрывать свой потенциал.
И сотни тысяч Узлов согласились с Андреем. Цветок медленно стал плыть в пространстве, покидая планету, которая некогда была его домом.
И лишь немногие уцелевшие, оставшиеся на Земле, растерянно смотрели исчезающему цветку вслед.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге