Nefas

Глава 1

Его дед умирал тяжело. Долгая болезнь высосала из него все соки, сделала озлобленным и импульсивным. Мишель терпел его капризы мужественно и добросовестно ухаживал до самого последнего дня.

Лишь когда ему вручили урну с прахом, он наконец сумел осознать, что все закончилось. Больше не придется проглатывать нескончаемое недовольство, приправленное грубыми эпитетами, которые Мишель молча сносил исключительно из глубокого уважения к прошлому, где дед еще проявлял к нему привязанность и даже некоторое подобие любви.

Теперь квартира, где они проживали вместе, погрузилась в непривычную густую тишину, среди которой разве что едва уловимо тикали часы. И было в этом звуке что-то неуютно чужое.

Мишель предполагал, что ему просто нужно привыкнуть. Скорбь не отравляла его, а вот усталость накрыла исполинским цунами. Следует хорошенько выспаться, думал он, а после — погрузиться в учебу с головой. Ведь лучшее лекарство от навязчивых гнетущих мыслей — быть занятым.

Однако сперва предстояло исполнить последнюю волю усопшего. Дедушка так любил природу, что мог часами пропадать в лесу. Тот, к слову, откусывал город уже через улицу, простираясь тесным темным полотном на километры.

В последнем письме дед велел внуку развеять прах на закате у берега небольшой реки. А привести к ней должна была тонкая тропинка, ответвлявшаяся от основной там, где стоял мертвый дуб.

И вот Мишель отправился в путь. В лес он вошел там же, где входят все — дорога не была скрытой, часто использовалась. Да и мертвый дуб нашелся без проблем — сложно было не заметить старое дерево, сплошь покрытое сучьями и узловатыми наростами, точно огромная кость, изуродованная экзостозами. Там Мишель свернул. Он углубился в чащу, доверился призрачной колее, виляющей между кустарниками.

Сам берег оказался крутым и резко обрывался к воде, а из его отвесных склонов торчали переплетенные корни черной ольхи. Шелест течения, казалось, останавливал время вокруг. Воздух здесь стоял неподвижно, сохраняя в себе запах рыбьей чешуи, а пение птиц из чащи доносилось приглушенно, словно его отделял от берега незримый кокон тишины.

— Значит, где-то здесь, — неуверенно выдохнул Мишель и посмотрел на мраморную урну, будто в ожидании подтверждения. Камень, конечно же, оставался безучастным. Да и не ждал юноша никаких знаков свыше. Чего таить — склонностью к мистическому мышлению он не отличался и религиозен не был.

Солнце уже покинуло небосвод, и пурпурные облака стремительно пожирались сумеречной серостью. Пока совсем не стемнело, молодой человек открыл урну. Где-то в той части сознания, где мысли рождались не целиком осознанно, пленкой плавало сомнение. Это ли место имел в виду дедушка? Правильно ли Мишель пришел? Все ли делает, как положено?

Хорошенько замахнувшись снизу, он выплеснул светлый пепел из урны в сторону реки. Облако взмыло тяжело и вот уже собиралось осесть на воду, как вдруг неожиданно сильный порыв ветра подхватил его и грубо швырнул в Мишеля. Прах облепил его черную толстовку, волосы, лицо. Но самым неприятным было не это. Даже не ощущение противной горечи на языке. А то, что пепел угодил ему в правый глаз и теперь раздражал слизистую, словно щелочь, попавшая в свежую царапину. Как бы Мишель ни тер, как бы ни пытался очистить веко послюнявленным платком, дискомфорт не пропадал, а, казалось, становился только сильнее.

Кое-как отряхнув одежду и очистив кожу, он побрел домой. Уже без урны — та осталась на берегу под ольхой, будто маленькое надгробие. На случай, если Мишелю захочется почтить память деда, хоть он скорее отрицал такую возможность, чем допускал. После кремации крепчало осознание того, что больше не придется цепляться за воспоминания о хорошем, лишь бы стерпеть несправедливую грубость настоящего. Накопленные обиды пробудились разом, встрепенулись и обзавелись статусом вполне оправданных. И плевать, что о покойниках не принято говорить худо — если вообще придется о нем говорить, Мишель твердо решил, что не станет кривить душой.

Сумерки размывали очертания деревьев. Темнота опускалась мягко, почти незаметно, как умелая ложь. Мишель уже вышел на широкую тропу и приближался к выходу. Он был расстроен. Нет. Он был почти в ярости — глаз продолжал слезиться и невыносимо щипал. Потерев его в очередной раз пальцами, парень тихо выругался себе под нос. И замер.

Ему показалось, будто сбоку, в тенях между ветвями кустарника, он видит лицо. Или, скорее, морду. За невольными слезами сложно было различить, кто там. Коза? Косуля? Серое животное имело широкие скулы и тонкие изгибы рогов. Только вот глаза у зверя располагались фронтально, как у человека. Казалось, они были водянисто-голубыми, и Мишель отчетливо чувствовал их пристальный взгляд.

Стоило юноше повернуться, чтобы рассмотреть внимательнее, как он понял, что он является натуральным идиотом. Никого здесь нет и не было — просто листва в полумраке, очертания которой воображение сложило в невиданный портрет. Самая обыкновенная парейдолия.

«Мой разум забит дерьмом, вот и мерещится всякое», — с таким рассуждением Мишель вышел под ржавый свет фонарей.

Впереди высились знакомые многоэтажные дома. Он шел к ним в спешке, мечтая поскорее оказаться в ванной и промыть наконец несчастный глаз.

Во дворе злость немного утихла — здесь прошла половина его отрочества, на которое ему грех было жаловаться. Однако этим вечером детская площадка была пустой и навевала уныние. Редкие прохожие шаркали подошвами по асфальту, на который лениво наползал туман. Их присутствие вокруг было проще игнорировать, чем отмечать. Для Мишеля все они оставались тенями разных размеров и форм, проплывающими мимо то вперед, то назад.

В квартире Мишель выдохнул. Включив тусклый желтый свет в коридоре, он поспешил в ванную комнату, но неожиданно для себя остолбенел перед открытой спальней, в которой дедушка доживал последние дни. Его запах все еще обитал в ней. Возможно, он и вызывал это детское необъяснимое желание перепрыгнуть участок пола напротив черного прямоугольника дверного проема.

«Просто смешно», — Мишель фыркнул и нахмурился. Ему было двадцать, а не шесть. Подпускать к себе глупый, необоснованный страх он не собирался, а потому уверенно шагнул.

Глаз промывал он долго и тщательно. Закапал в него противомикробные капли на всякий случай, но дискомфорт никуда не делся. Так и лег Мишель спать, уповая на то, что к утру станет легче.

Легче не стало. Напротив — едва удалось разлепить ресницы. Но в больницу юноша решил обратиться не сразу, а после лекции по философии. Он и так несколько дней учебы пропустил по семейным обстоятельствам — не к чему сердить преподавателей.

На конечной остановке, несмотря на очередь, Мишелю удалось урвать свободное место в левом ряду. Включив музыку в наушниках, он позволил себе расслабиться и сам не заметил, как провалился в сон. Толпа в салоне росла с каждой остановкой, но парня не будил ни шум разговоров рядом, ни покачивание транспорта. Его тяжелая голова склонилась вперед, уронив на лоб темные пряди, изрядно отросшие за последний месяц. Когда автобус повернул, Мишель уткнулся лицом в плечо пухлой женщины, сидевшей рядом у окна.

— Молодой человек! — возмутилась та. — Осторожнее!

Ее голос перебил соло электрогитары в ушах и выдернул студента в реальность. Плечи его резко расправились, а спина выпрямилась, вернув телу несколько сантиметров роста. Каким же чудовищно разбитым себя чувствовал Мишель… Как мучительно давалось моргание. Ему казалось, будто веки правого глаза раздулись, исцарапанные изнутри чем-то крохотным и колючим.

Ха, чем-то… Собственным дедом.

«Даже после смерти не упустил возможности причинить мне боль», — мысленно рыкнул юноша. Целый вихрь проклятий мгновенно взвился в его зачастившем сердце, но тут же был подавлен непреклонной волей, в которой самолюбия было, пожалуй, не меньше, чем выдержки.

После очередной остановки в спрессованную толпу нагло втиснулась груженая сумками мадам. Лишь одного взгляда на нее хватило, чтобы распознать в ней чистокровную склочницу. Отметив это, Мишель уткнулся в телефон, всем своим видом готовый игнорировать хоть весь мир, если придется.

Пассажирка пробиралась все глубже в салон, пихаясь, просачиваясь сквозь тесные зазоры, как кошка. И когда она поравнялась с креслом, на котором сидел Мишель, тот краем глаза заметил тонкую детскую ручку, вынырнувшую из-под ее сумки и устремившуюся к его ноге. Он даже различил пять растопыренных пальчиков.

Рефлекс вынудил его быстро отдернуться, навалившись боком на все ту же пышную соседку. Женщина гневно вскинула брови.

— Да что ж вы липните! — чуть ли не взвизгнула она. — Я вам не мать!

Но на нее студент не смотрел. Все его внимание было обращено в сторону маленькой ручки, которая, разумеется, уже успела куда-то спрятаться. Откуда она могла взяться, если при пассажирке с сумками не было детей? Да и вокруг стояли и сидели исключительно взрослые люди…

Несколько раз болезненно моргнув, он вытер потекшую слезу чистым платком из кармана джинсов и только потом обратился к соседке. Тихо, почти шепотом, и не глядя.

— Прошу прощения. Я не нарочно.

В ответ он услышал надменное хмыканье, но Мишелю было все равно. Он не мог принять то, что только что увидел, а увидел он все слишком четко, чтобы списать на оптическую иллюзию.

Взгляд его медленно пополз от сумки вверх, к лицу ее владелицы. В тот миг противный холод заставил волосы на затылке приподняться: она смотрела ему в глаза. Пронизывала. Прожигала. Крайне презрительно, с таким отвращением, будто перед ней раздавили испанского слизня. В этом молчании, застывшем в складках у рта, читалось недовольство всем молодым поколением, существующим в городе, стране, да на всей планете.

Мишель выдохнул и вырос над неприятной женщиной, уступая ей место. Та уселась, закинула на колени обе ноши и даже не сделала вид, будто собирается сказать «спасибо».

Никаких детей в салоне.

«И что это было?»

Весь оставшийся путь к университету студент отчаянно пытался придумать объяснение, чтобы хоть как-то погасить растущую внутри тревогу, но тщетно. Объяснение существовало — иначе быть не могло — просто пока не приходило на ум. Такой ход мыслей немного утешал.

«Разумнее всего просто забыть об этом», — заключил Мишель, присаживаясь за стол в аудитории.

Солнце заливало помещение мягким золотом. Колышущиеся у окон ветви то и дело водили тенями по светлым стенам. Но парню постоянно казалось, будто на его правую половину лица тень ложится как-то не так. Она казалась гуще и двигалась раздражающе живо. Когда он закрывал больной глаз, становилось легче: концентрация возвращалась, очертания профессора за кафедрой обретали резкость. Даже боль немного отступала. В таком состоянии он и пытался записывать конспект.

— Что с тобой стряслось? — шепнула сидевшая рядом Леа Нойман, которую Мишель мог бы назвать подругой, если бы захотел. Однако он со всеми вокруг привык выстраивать отношения на некоторой дистанции. Привычка, родившаяся еще в школьные годы. Тогда другие дети считали его дедушку странноватым и жутким. Маленький Мишель не хотел, чтобы кто-то узнал об их родстве, а потому старался ни с кем особо не сближаться, чтобы не возникло искушения рассказать лишнее.

Из-за привычки держаться поодаль он показывал Лее гораздо меньше, чем чувствовал на самом деле. Она нравилась ему. Порою — слишком. В такие моменты он отталкивал ее еще отчаянней.

— Ничего, — тихо бросил он.

— Ага, а в глаз тебя ворона клюнула?

Так и не дождавшись ответа, девушка подсела ближе, заправила светлые пряди за уши.

— Подрался?

— Нет.

— Тогда что у тебя с глазом, Михи? Выглядишь, будто ты на стекловате спал.

Тот выразительно на нее глянул, явно не желая рассказывать вчерашнюю лесную историю, и продолжил писать в тетрадь.

— Может, вы вместо меня лекцию прочтете, фрау Нойман? — раздраженно спросил профессор, фамилию которого Мишель не помнил.

Леа тут же смущенно опустила голову. По аудитории пополз едкий шепот. Кто-то даже хохотнул.

— Нет? — приподнял косматую бровь лектор. — Что ж. Тогда будьте так любезны, оставьте свои личные беседы до перерыва.

— Простите, герр Бергманн…

Больше она не проронила ни слова. Преподаватель же кашлянул и продолжил:

— Кант различает поступок, совершенный в соответствии с долгом, и поступок, совершенный из долга. Представьте торговца, который честно назначает цену покупателю. Он может поступать честно потому, что считает обман неправильным. — Бергманн развел руками. — А может лишь потому, что дорожит репутацией и боится потерять клиентов. Внешне поступки одинаковы. Однако мотивы различны.

Мишель промокнул выступившие слезы, почему-то зацепившись за слова профессора.

— Мы легко оцениваем себя по поступкам, — говорил он. — Я помог. Я не бросил. Я выполнил обещание… Но мало кто задается вопросом: почему именно я это сделал?

Ручка юноши остановилась. Что-то неприятное кольнуло в душе.

— Сложнее всего оценить себя там, где действие правильное, а чувство ему противоречит. Можно исполнять обязательство без любви. Само раздражение еще не отвечает на вопрос о нравственности поступка.

«Исполнять обязательство без любви», — мысленно повторил Мишель, став еще мрачнее.

Профессор продолжал рассуждать о мотивах, свободе воли и моральном законе, но юноша уже почти не слушал. Он погрузился глубоко в себя, стараясь вспомнить, когда перестал заботиться о дедушке из любви. Стыд готов был сорваться с цепи и вгрызться в самоуважение. Но ему навстречу поднялась другая мысль: когда же дедушка перестал относиться к нему как к внуку? Он прекрасно понимал, что ранит Мишеля, и будто нарочно старался причинить как можно больше хлопот, словно утверждался во власти, пока потомок беспрекословно прислуживал ему.

«Нет, он сам разрушил все хорошее, что между нами было, — подумал Мишель, закрыв конспект. — Я не должен себя ни в чем винить: и так сделал для него больше, чем заслужено».

Под правым веком невыносимо защипало. Едва слышимое шипение само прорвалось сквозь стиснутые зубы.

«Нужно промыть. Срочно промыть! От холодной воды станет легче. Должно стать».

Лекция закончилась. Не успела Леа забросить учебники в сумку, как ее однокурсник уже испарился с места. Теперь он летел по коридору быстрой и тихой тенью, мечтая лишь об облегчении.

В уборной он открыл кран и, упершись о раковину обеими руками, подставил лицо под напор прохладной воды. Некоторое время он просто стоял, пока горячие слезы растворялись в потоке. Затем выпрямился и посмотрел в зеркало: на фоне серого, изнуренного лица алая склера выглядела слишком броско. Губы плотно сжимались, дорисовывая маску раздраженности. Самому не верилось: и это он? Такой злобный, болезненный, щурящийся с пугающе естественным отвращением ко всему вокруг… Именно так смотрел на всех дед последние несколько лет. И глаза его были такого же стального оттенка. Подобное сравнение заставило Мишеля скривиться. Он грубо оторвал пару листов сухого полотенца, промокнул лицо и покинул уборную.

На улице он вновь столкнулся с Леей Нойман — она поджидала его у входа. Довольная, как сытая лиса.

— Надо же! Как удачно я задержалась.

Мишель посмотрел на нее с недоверием, словно пытался определить, шутит она или всерьез выдает их встречу за чистую случайность.

— Я сегодня на машине. Подбросить домой?

— Мне нужно к окулисту.

— Без проблем, Михи. Поедем к окулисту.

Тот отвернулся в сторону:

— Пожалуйста, не зови меня так.

— А как? — Леа засмеялась. — Герр Аренс подойдет?

— Просто Мишель.

— Что ж, просто Мишель, идем?

Его ноги сами зашагали рядом с девушкой, но мысленно он тут же зажался.

«Не слишком ли близко я подпускаю ее к себе? — Он следил за носками кроссовок, лишь бы не встречаться с ней взглядом. — Не хочу, чтобы она подумала, будто я ее использую… Впрочем, Леа ничего и не просила взамен. Но разве не очевидно, на что она безмолвно надеется?»

— Обычно ты разговорчивее, — с ноткой печали отметила Нойман. Голос ее преобразился, стал нежным, как у матери. — Глаз совсем доконал, да? Как тебя угораздило?

Они вышли к залитой солнцем парковке. Легкий ветер, пока еще не холодный, гнал по асфальту сухие листья. Лишь этот шелест и отдаленные звуки трассы нарушали тишину, проросшую в воздухе над машинами.

— Пылью задуло, — коротко пояснил Мишель, сев рядом с водительским сиденьем.

Леа понимающе кивнула и больше не докучала ни шутками, ни расспросами. Чтобы молчание не обрастало налетом неловкости, она включила радио.

Машина добралась до клиники минут за двадцать. Девушка припарковалась и, прежде чем ее товарищ успел покинуть салон, взяла его за рукав.

— Я подожду тебя.

Подобного заявления юноша не ожидал и даже не сразу нашелся с ответом, замявшись у двери.

— Не стоит, Леа. Благодарю. Я собирался… У меня были планы после посещения врача.

— Что ж, — та заметно поникла. — Очень жаль. Значит, в другой раз.

— В другой раз, — согласился Мишель. Удобная завершающая фраза, которая его устраивала именно тем, что не подразумевала обязательности и сохраняла дружелюбный тон. То, что нужно для поддержания излюбленного им формата отношений.

К врачу он попал не сразу, так как явился без предварительной записи. Пришлось помучиться примерно полтора часа, пока доктор Вайс не пригласила его к себе в кабинет. Это была симпатичная женщина лет сорока. Волосы цвета темного шоколада, подстриженные ровным каре, обрамляли лицо, а большие карие глаза смотрели мягко и тепло, будто твердили пациенту: «Оставь тревогу, всяк сюда входящий».

И это действительно работало. Напряжение Мишеля прошло само собой. Когда он сел напротив стола, доктор Вайс оторвалась от монитора и спросила:

— Итак, герр Аренс, на что жалуетесь?

— Мне в глаз попала пыль… Пепел, если точнее. — Студент потер шею, пытаясь сформулировать жалобу так, чтобы она не походила на исповедь сумасшедшего. — Пыль с пеплом. В лесу.

Мимика женщины оставалась невозмутимой.

— Когда это произошло?

— Вчера вечером.

— Глаз промывали?

— Да, когда пришел домой. Еще использовал капли.

— Боль постоянная или сильнее при моргании?

Мишель моргнул, проверяя.

— При моргании. Будто там что-то осталось. Что-то колючее.

Доктор что-то записала, затем задала следующий вопрос:

— Свет раздражает?

— Немного.

— Стало ли хуже зрение? Быть может, ощущение пелены на глазу? Выделения?

Парень покачал головой. Тогда доктор поднялась и отошла к таблице. Несколько минут она проверяла зрение Мишеля. К счастью, его правый глаз видел не хуже левого, хотя буквы временами расплывались от выступивших слез. Сделав отметку в записях, врач пригласила Мишеля к щелевой лампе.

— Подбородок сюда. Лоб прижмите к планке. Не двигайтесь.

Тот подчинился. Узкий луч света полоснул по глазу.

— Смотрите прямо, — продолжала командовать фрау Вайс. — Теперь вверх. Теперь вниз.

Белый свет гулял перед ним, превращаясь в ослепительные мерцающие пятна.

— Конъюнктива сильно раздражена. Но пока ничего опасного я не вижу. — Женщина отстранилась от прибора и взяла маленький флакон. — Сейчас закапаю анестетик. Будет немного щипать.

Капля упала в глаз, и Мишель вздрогнул. Через несколько секунд жжение начало отступать. Резь в глазу тоже прошла. Облегчение почти заставило студента возрадоваться, если бы не одно «но».

Соринка осталась.

Острая, словно крохотный тонкий шип, она по-прежнему сидела где-то глубоко и царапалась.

— Лучше? — поинтересовалась доктор Вайс.

С ответом юноша медлил, ибо лгать не хотел, но в итоге коротко и тихо сказал:

— Да.

Все-таки анестетик работал. Пускай полным спасением его назвать было сложно.

Потом ему вывернули верхнее веко. Но внутренняя поверхность и нижний свод тоже оказались чистыми. Следующей в глаз сорвалась желтая капля флуоресцеина. Свет сменился холодным синим — врач принялась проверять роговицу. Она долго смотрела в микроскоп, прежде чем выпрямилась и объявила:

— Инородного тела я не вижу. Царапин нет.

— То есть ничего? — нахмурился Мишель.

— Я не сказала «ничего». Я сказала, что повреждений нет. После мелкой частицы ощущение инородного тела иногда сохраняется даже тогда, когда сама частица давно вышла, — продолжила она очень деловито. — Раздраженная поверхность глаза может давать такое чувство.

Но чертова заноза была. И Мишель ощущал ее точечно. Настолько, что, казалось, мог бы ткнуть в нее пальцем, если бы сумел так же ловко вывернуть себе веко. Возможно, она была неразличима под микроскопом, но она совершенно точно присутствовала и совсем не походила на неопределенный дискомфорт от раздражения.

После заключения доктор Вайс промыла измученный глаз физраствором, выписала искусственную слезу и глазной гель на ночь. На том попрощалась.

Преисполненный разочарования, молодой студент сперва побрел искать аптеку, а после — нужную автобусную остановку, чтобы добраться до родной окраины. Домой.

К тому моменту, как он доехал, солнечный диск успел утонуть за деревьями. Фонари зажигались вдоль улиц, все еще оживленных и истоптанных суетой: то тут, то там можно было встретить прохожих, торопящихся с работы, кое-где возле детских площадок еще гуляли женщины с колясками. Тихо.

Вечернее спокойствие начавшейся осени дарило уют. Мишелю нравились одинокие прогулки в эту пору, но не сегодня… Анестетик отпустил, и теперь студент вновь мучился от жжения под веком. Он старался не тереть его — обходился платком, которым промокал слезы. Злость и нервозность разрастались, казалось, в каждой клетке тела.

«Да выцарапать бы уже этот бесов глаз!» — рычал он про себя, сжимая челюсти.

Как вдруг между деревьями что-то шустро задвигалось… Там, чуть дальше ореола фонарного света, в густых тенях каштанов кто-то бегал и подпрыгивал. Кто-то довольно низкий. И Мишель совершенно уверенно принял бы его за ребенка, если бы не заметил серую кожу и полное отсутствие какой-либо одежды.

«Если это обман зрения, то он явно затянулся». — Юноша остановился и пристально вгляделся в темноту: больше там никто не шевелился, не считая ленивого покачивания ветвей. Он закрыл правый глаз — между деревьями по-прежнему было пусто. Сердцебиение начало плавно замедляться. Выдох облегчения слетел с губ.

Затем ладонь накрыла левый.

Почти сразу же из-за черного ствола каштана выглянула небольшая лысая головка с высоким пухлым лбом и коротким лицом, как у карлика. Душа Мишеля мгновенно покрылась инеем. Даже под одеждой волоски на руках встали дыбом.

Существо спряталось за дерево. Затем вновь выглянуло. Замершего от ужаса парня оно не замечало, продолжая свою странную игру. То выпрыгивало из своего укрытия, быстро топая толстыми короткими ножками, как у шестимесячного младенца, то начинало скакать вокруг ствола, словно водило хоровод.

Это нечто оставалось во мраке под кронами. Лишь изредка свет фонаря вылавливал серебристые участки его кожи на спине, бедрах или затылке.

«Может, позвонить в полицию?» — Предположение, что это мог быть сумасшедший человек, утешало Мишеля, но что-то в прыгуне было не так.

«Как мне поступить? — Пульс застучал у парня в висках. — До одури жуткий тип. Наверное, лучше пройти мимо, будто ничего не произошло».

Он сделал шаг, как вдруг существо резко повернуло к нему голову. Теперь оно смотрело прямо на него круглыми мутными глазищами, в которых читалась иступленная дикость.

Страх пронзил нутро с новой силой. Стопы наконец отлипли от асфальта и понесли тело прочь. Оглянувшись, Мишель увидел, как коротышка семенит в его сторону, будто на ускоренной записи, не страшась ни фонарей, ни прохожих, совершенно слепых к нему.

«Не оглядываться! Ни за что не оглядываться!»

Аренс несся со всех ног до самого дома. Только захлопнув дверь и повернув ключ в замке, он почувствовал, как возвращается спокойствие. Вот она — его крепость. Его стены и окна, из-за которых можно смотреть на мир безопасно. На расстоянии. Кто бы ни был там, снаружи, он не проберется внутрь.

Прижавшись лопатками к дверному полотну, юноша просто стоял и дышал. Взмокшие волосы прилипли к его лбу, и он небрежно зачесал их назад пальцами.

Но стоило немного прийти в себя, как вернулась боль. Вновь пришлось убирать скопившиеся слезы и терпеть закапывание. Что-то — возможно, интуиция — подсказывало, что от назначенных доктором Вайс лекарств не будет толка. И все равно капли обнадеживающе срывались на измученную прахом склеру.

Через час Мишель и думать забыл о неприятном инциденте под каштанами. Он увлеченно читал литературу к предстоящему семинару, держа платок у лица.

Около десяти часов он закончил и собрался готовиться ко сну. Забрав книги, отправился в комнату деда, чтобы поставить их на место. Липкий холодок все еще вздымался в глубине души, стоило переступить порог его спальни, которая также являлась по совместительству кабинетом. Но былая тревога ушла.

Стоило включить старую настольную лампу, как комната погрузилась в душный апельсиновый полумрак. Сколько ночей Мишель провел здесь вот так, при этом освещении, сидя напротив постели, где в запахе старости и болезни медленно догорала жизнь.

Убрав книги на полку, которая висела над добротным письменным столом, выкупленным когда-то из музея, Аренс потянулся к выключателю на лампе, но помедлил. Ему показалось, словно что-то не на привычном месте. Только вот что именно — не удавалось понять. На столе царил порядок, кровать была аккуратно застелена. В чем же дело?

Осматривался студент долго. Уже готов был сдаться в этом тесте на внимательность, когда опустил взгляд на пол. На свою тень.

Она была совершенно обычной. Высокой, худой, с торчащими волосами. Гораздо хуже выглядела другая: на паркете проступал силуэт мужчины, сидящего на стуле у рабочего стола деда. Сам стул пустовал.

Знакомое покалывание опять вздыбило волосы на руках и затылке. Мишель судорожно хватанул ртом воздух. Дрожащей ладонью он прикрыл правый глаз, и тень исчезла. Но когда прикрыл левый — та вновь появилась, как неподвижная картина. Силуэт даже не дышал. Ничто не выдавало в нем жизни.

Зато профиль оказался знакомым: острые скулы и удлиненный нос. Слеза сорвалась с воспаленного века юноши и потекла горячим ручейком по щеке.

— Д… дедушка? — несмело вопросил он в тишину.

Но тишина не ответила. Тень не дрогнула.

Замерзшие пальцы юноши медленно провели по воздуху над стулом. Действительность впредь казалась ему недостаточно убедительной, чтобы верить, что за столом и впрямь никто не сидит. И все же никто не сидел… Все оставалось вполне себе обыкновенным, кроме лишнего очертания внизу.

Тогда Мишель погасил лампу и снова включил. Тяжелый вздох вырвался из его легких — наваждение пропало. Теперь он видел только те тени, которым следовало быть.

«Показалось?»

О, как же ему хотелось в это поверить, убедить себя. Психику вполне устраивал такой расклад, однако факты оставались слишком неудобными, чтобы так просто отпустить ситуацию.

Нет. Это было. Он видел то, что видел. Не мельком, не краем глаза, а прямо и четко. Точно так же, как видел чертового карлика на улице. Точно так же, как видел руку в автобусе…

«Я схожу с ума».

Взявшись за голову, юноша отправился в свою спальню. Там он закрылся на щеколду и рухнул на постель. Кто же ему поможет? Неужто ему прямая дорога к психиатрам? Подобные мысли уничтожали его. Нет, он не был сумасшедшим — он вполне давал себе отчет во всем, что делает, во всем, о чем думает. Но эти видения… Или все же не видения? Возможно, он придумал больше, чем было на самом деле?

— Я не знаю, — прошептал в подушку Мишель. — Я уже ничего не знаю…

Твердая уверенность у него была в одном: к психиатру ему категорически не хотелось. Посему решился он на отчаянный ход — отправиться туда, куда без веской причины никогда не ходил.

В церковь.

Утренняя погода благоприятствовала планам. По такому случаю юный Аренс изменил обожаемым толстовкам и надел рубашку. Уложил волосы. Он немного волновался, так как понятия не имел, что предстоит делать в храме. Он не разбирался ни в святых, ни в принятых здесь порядках. Он шел туда с единственным знанием — как креститься, надеясь на понимание и помощь со стороны. Тут же его надежды навязчиво омрачало воображение, снова и снова рисующее ситуации, где его высмеивают или осуждают. Не раз по дороге ему хотелось развернуться и отказаться от своей затеи. В такие моменты он вспоминал уродливую физиономию вчерашнего коротышки и острый нос деда. На фоне этого все сомнения и тревоги касательно храма стремительно меркли.

Мишель остановился в нескольких метрах от высоких золоченых ворот, ведущих ко входу в церковь. Он пытался вспомнить, как вела себя в таких местах его мать… Близко подойти не решался. Его смущала сутулая пожилая женщина в черном тряпье, просящая милостыню у самых створ. Аренс почему-то счел ее больной и даже заразной. При этом его собственный глаз щипал так сильно, что хотелось вылезти из несовершенной плоти.

Прежде чем пройти мимо попрошайки, чистейшее любопытство искусило его последовать вчерашнему примеру: прикрыл левый глаз. Ему было интересно, увидит ли его «особенный» орган чувств что-нибудь на земле, которую принято считать священной.

Слезы размывали картину, будто он смотрел через неправильно подобранный монокль из толстого стекла. Но все-таки что-то разобрать было возможно. И он увидел.

Старуха так и трясла стаканчиком с парой монет на дне, почти преграждая проход. Но ее черный горб раздался вширь и вверх, напоминая верблюжий. Казалось, он был мягким — колыхался при каждом ее движении, подобно муравейнику из студня. И когда она повернула корпус в сторону Мишеля, тот заметил, что у горба спереди есть складки, очень уж напоминающие черты лица. Он рос из старухи своими конечностями: его колени выступали из ее плеч.

Студенту захотелось отпрянуть и отступить еще дальше. Особенно когда к храму подошла семья из трех человек. В тот миг нижняя складка на горбу попрошайки приоткрылась и извергла фонтан мелких черных пауков. Прямиком на мимо проходивших людей. Те не видели, не слышали и не чувствовали, как к ним под одежду залезают крохотные многоногие твари.

«И что теперь с ними будет?!» — ахнул Мишель, все больше и больше теряя желание пройти через ворота.

Следом за семьей во двор церкви завернула угрюмая девушка. Аренс не сразу заметил на ее спине нечто длинное и невероятно узкое, темное, как ремешок.

Палочник!

Его цепкие лапы обхватывали ее стройный стан, а жвала активно шевелились под затылком, что-то сгрызая. Что-то еле заметное и нечеткое, как густой дым. Передняя пара лап резко сжала грудную клетку несчастной, будто в попытке выдавить содержимое сверху. В точности как тюбик зубной пасты, который почти закончился. В то же мгновение Мишель услышал, как девушка всхлипнула и заплакала.

«Оно питается!» — догадался он и мотнул головой в нелепой попытке отогнать ужас.

Справа кто-то бежал к храму. Без единого звука. Взглянув туда, юноша узнал уже знакомого уродливого коротышку. В ярком свете он видел все детали его безобразного рыхлого тельца. Хуже того — он был не один, а в компании двух таких же гадких собратьев. Не обращая внимания на Мишеля, они наперегонки мчались к ограде на коротких босых ножках и улыбались, тыча пальцами в сторону тротуара, откуда приближалась пара средних лет. Такие же посетители храма, как Мишель.

Но как пройти мимо всего этого ужаса? Он не знал. Он не хотел, чтобы невидимый горб плевался на него невесть чем. Не хотел, чтобы кто-то давил ему на грудь, вгоняя в пучину горести и уныния, пока поедает, возможно, то светлое, что осталось. А возможно, и душу, хоть в ее существование парень все еще не верил до конца.

Он не прошел дальше… Не захотел рисковать. Эти существа заметят его, как вчера. Вздрогнув плечами, юноша пошел прочь. Теперь он не отнимал руку от левого глаза, почти параноидально жаждая видеть мир именно таким, с сущностями, чтобы случайно не наткнуться на какого-нибудь паразита по пути.

И было это наихудшим откровением за все годы его существования. Ведь почти каждый встречный прохожий тащил на себе какого-то уродца. Мишель видел на детской площадке малыша с матерью, у которой из груди торчала толстощекая голова старика. Женщина за что-то отчитывала сына, а рожа на ее груди пучила глаза и болтала языком, втягивая молочные нити дыма из плачущего ребенка.

Встретился и молодой мужчина, по голове которого растекалось нечто из черных длинных волос. Пряди туго оплетали парню горло и налезали на глаза плотной завесой. Он говорил по телефону, поэтому Аренс также заметил, что и язык его находился в волосяном плену.

— Она была права, назвав меня ничтожеством, — услышал он обрывок телефонного разговора. — Полный неудачник!

Были и другие. Множество таких же «кормильцев».

«Они повсюду, господи! — осознал Мишель, не в силах унять предательскую дрожь. — Неужели всегда так было?»

Его потянуло в лес. Туда, где, как он предположил, не будет пищи для всех этих созданий. Туда, куда так любил уходить его дед.

«Ты всему виной, дедушка, — мыслил юноша, продвигаясь вдоль знакомой тропы. Мертвый дуб высился стражем за его спиной. — Я не первый человек на планете, кому попадает прах в глаза. Это просто пепел! И никто после этого не видит никакой чертовщины. Но ты видел… Да, определенно, ты видел! Поэтому уходил сюда, чтобы передохнуть и не сойти с ума. Теперь мне ясно…»

Река успокаивающе шелестела внизу между крутыми берегами. Оба глаза не замечали ничего подозрительного в чаще. Ни вместе, ни по очереди.

«Был ли твой замысел передать мне это чудовищное знание? Но зачем? Ты же сам называл меня слабаком. Я не готов! Не хочу! Пусть эти твари исчезнут!»

Присев у пустой урны под ольхой, Мишель ощутил ком в горле. Ему хотелось разрыдаться от ярости и бессилия, охвативших его.

— Что же ты наделал? Во что ввязался, старый придурок?! Мне это на хрен не надо!

Хруст ветки мгновенно заставил студента собраться и встать. Он посмотрел по сторонам, то прикрывая здоровый глаз, то убирая от него ладонь. Ничего.

Как вдруг из соседних кустов к нему выпрыгнул жирный черный пудель. Он не был большим — где-то по колено. Пес радостно вилял хвостом и обнюхивал ноги оцепеневшего от испуга юноши, словно узнал.

— Ты еще откуда? — тихо спросил Мишель.

Ошейник на собаке отсутствовал. Хозяев в округе тоже не наблюдалось. Настороженность не оставила парня, но не воспрепятствовала тому, чтобы почесать дружелюбное животное за кучерявыми ушами.

Затем пудель отскочил и засуетился перед ногами Аренса, призывая требовательным лаем следовать за ним. И тот пошел. Пес вел его через непротоптанную молодую чащу, хаотично поросшую тонкими деревцами. Сбоку все еще слышалось журчание воды. У берега собака вновь разразилась лаем.

— Что ты там нашел? — отозвался Мишель. Он снова потискал косматого найденыша и выпрямился, любуясь видом. Здесь не было троп. Река протекала под упавшей старой ивой, которая теперь служила подобием моста от одних зарослей тростника к другим.

Пудель в ответ гавкнул.

— Да что?

Мишель хмыкнул и опустил взор на стремящуюся воду. Та была чистой, и на мели можно было рассмотреть каменистое дно. Только вот некоторые камни тоже смотрели на студента. Поначалу он принял это за последствия пережитых дней, но потом заметно напрягся. Он глядел на странные булыжники каждым глазом по очереди и только после этого признал реальность увиденного.

Черепа. Штук пять.

— Быть не может…

В попытке спуститься к воде он едва не покатился по склону, но все же удержался. Перед ним скалились чьи-то кости. Судя по размерам, детские.

«Нужно звонить в полицию!» — первым делом подумал он. Сделал шаг назад и вдруг перецепился через пуделя, больно ударившись локтем о торчащий корень. Рассерженное шипение вырвалось сквозь зубы.

Пес отбежал, виляя хвостом, а затем повернулся к Аренсу уже с человеческим… нет, с обезьяним лицом. Юношу парализовал страх. Он забыл, как дышать, перестал ощущать вес собственного туловища. Мог только видеть. И больше ничего.

Пес приблизился. Мимика его была подвижна до неестественности: он то улыбался, то кривил рот в печали, при этом пристально вглядываясь в покрасневший глаз Мишеля.

— Кто ты… такой? — выдавил из себя тот. Но зверь молчал. Лишь показал ровные тупые зубы и завилял хвостом.

Мысли самого Мишеля на удивление уверенно зазвучали в голове:

«У них была связь. У этого существа и моего деда. Какая-то… договоренность. И теперь оно узнало его во мне! Привело меня сюда. Но зачем? Что связывает нас? Что связывало их?!»

«Кровь», — сухо ответил он сам себе. Да так, будто эту мысль ему вложили извне.

Сердце затрепетало, заметалось в преддверии паники. К скулам прилил невыносимый жар.

Кровь? Как может он отдать свою кровь?! Это ведь наверняка подтвердит связь и силу договоренности, если таковая была. В любом случае, Мишель не желал этого и хотел было подняться, чтобы убежать, но заметил, как взгляд «пуделя» ожесточился.

«Ты уже достаточно насмотрелся. Слишком много, чтобы выбраться из этой передряги. Придется решать все здесь и сейчас. Жить или умереть».

Аренс зажмурился. Он не мог не радоваться тому, что все еще рассуждает трезво. Значит, рассудок не покинул его, и все это реальность. Он протянул руку навстречу псу. Тот довольно хрюкнул и зажал кожу на запястье резцами. Тупая боль ударила в мозг короткой вспышкой.

Вскоре обезьянья рожа отстранилась от маленькой ранки и демонстративно осклабилась ярко-красным от крови ртом.

Мишель моргнул. Он оказался на берегу в полном одиночестве — жуткая собака исчезла невесть куда. Как исчез и укус. И боль в правом глазу. Юноша поначалу не поверил: принялся водить глазным яблоком под закрытым веком туда-сюда, оттягивал ресницы.

«Все закончилось!» — заликовал он.

Настроение взмыло до небес само собой.

«Это счастливое место, — промелькнуло в голове. — Тайное. Мое».

Он точно знал: теперь дела пойдут в гору и все у него будет хорошо. С чего вдруг? Это было неважно. Просто знал.

По дороге домой прохожие не пугали Мишеля разнообразием потусторонних паразитов. Но он уже знал: на самом деле все они грязные, все зараженные глубокой тьмой, которую считают своей. Они не борются. Потому что слепы. Слабые. Заведомо покорившиеся.

«Тьфу!»

Никто не плясал в тени каштанов на подходе ко двору, что тоже, несомненно, было приятно. Да и в квартире все ощущалось вполне себе уютно, спокойно. Как было лет 10 назад.

Следующим утром он сам подсел к Лее. Шептались они всю лекцию, словно непутевые школьники. А после — вместе катались по городу на ее машине. Аренс рассказал девушке про смерть деда и про все переживания, которые до этого держал под замком глубоко в себе. И Леа сочувствовала, а где-то — открывалась сама.

Через неделю они впервые поцеловались. Это произошло на скамье за университетом. Тогда-то Мишель и захотел показать ей свое место. Пригласил погулять в лес.

Пока вел ее под руку, долго молчал. Размышлял о том, что наверняка и ее суть питает какого-нибудь монстра, а Леа даже не подозревает об этом. Раздражение росло.

«Она позволяет собой пользоваться, — твердили едкие мысли. — Как можно относиться к ней как к равной? И ты пользуйся. После тебя ею воспользуется кто-нибудь еще».

От последней фразы юноше сделалось совсем худо — он не на шутку рассердился. Ему не хотелось, чтобы после него у Леи был еще кто-то. Ему она нужна была навсегда. И чтобы ни одна дрянь не смела ее пить…

Кроме него.

«Стоп. Что?» — Мишель осек сам себя. Нет, он не из тех, кто сажает возлюбленных на цепь.

— Ого, какой громадина! — прокомментировала она мертвый дуб. Девушка искренне восхищалась природой вокруг, любовалась течением, замечала мелких рыбешек в нем.

Наконец они добрались до той самой поваленной ивы. Сразу к воде юноша Лею не подводил — счел, что открывать тайну берега еще рано. Долго они болтали, лежа в траве, пока девушка плела венок из вереска, тысячелистника и полевицы. В своем цветущем украшении подруга была прекрасна, как непорочная дриада. Неспешно Мишель расплел ее косы и поцеловал. Тут же в нем проснулась ревностная жадность — он поцеловал ее снова. Когда и это не помогло утолить невообразимый голод, он без сомнений взял ее на той же поляне.

И чем ближе становился пик его насыщения, тем более тревожные вещи выхватывало его боковое зрение. Справа между стволов танцевали серые карлики с рыбьими глазами, но остановиться Мишель уже не мог. Он уже испытывал трепет экстаза, когда понял, что тот неумолимо ускользает от него. Необъяснимая тяжесть налегла на него со спины и сковала грудь досадой: нет, он не мог позволить удовольствию улизнуть у самого порога!

Он должен… Он хочет испытать его сполна.

Без какого-либо осознания пальцы Мишеля Аренса обхватили лежавший рядом булыжник и занесли его над головой Леи.

— Михи! — встрепенулась та.

Резкий тяжелый удар обрушился ей на висок. И в тот же миг вся Вселенная, казалось, расцвела перед Мишелем. Он вдохнул аромат Рая и почти вознесся сам. Но вдруг что-то вытянуло из него эту благодать. Высосало все счастье и силу, оставив лишь ослабленную бренную оболочку, сотканную из невыносимой горечи сожаления и отчаяния.

— Нет… — дрогнул его голос.

Парень обмяк поверх девушки в венке, его колотил озноб. Слезы лились безудержным потоком. Он гладил ее разбитую голову, ее нежное прекрасное лицо. Как он мог? Он никогда… никогда…

Вдруг в предплечье ткнулся мокрый нос. Толстый пудель был тут как тут. Лежал рядом на траве и слизывал кровь с раны убитой.

— Ах ты дрянь! — взревел Мишель и с силой отшвырнул пса.

Тот взвизгнул, когда ударился боком о землю, но вскочил на лапы и явил парню скалящуюся обезьянью физиономию. Чаща вокруг поляны зашевелилась, словно тени обрели форму и восстали. Серые существа отовсюду высовывали свои страшные лысые головы.

— Это ты виноват! — навзрыд воскликнул Аренс, вскочив на ноги и замахиваясь на «пса». — Я не хотел! Я ничего этого не хотел! И не просил!

«Нет, это ты пожелал ей смерти. Ты хотел ее себе навсегда. Ты эгоист. Ненормальный. Больной!» — шептало в голове.

— Это не мои мысли! — юноша обхватил голову. Он почти физически ощутил, как некто чужой прорастает в него, становится его частью, словно еще один орган или палец. Слишком убедительный, чтобы считаться «своим».

«И дедушка жил с этим?! Кормил их?! Убивал для них?!»

«А что, если он хотел убивать до них?»

— Я хочу это прекратить! Сейчас же… Освободи меня!

Но кошмар не прекращался. Серые коротышки в лесу перед Мишелем начали расступаться. Что-то приближалось. Высокое, прямоходящее…

Отогнув кусты, на поляну выступил он. Тот, кого студент уже видел однажды. С тонкими серпами рогов, широкими скулами на морде, похожей то ли на козу, то ли на косулю. И человеческими голубыми глазами…

Жестом шерстистой руки рогатый приказал пасть ниц. Но Аренс не послушался.

— Это не мой договор! Я не хочу вас видеть! И не хочу о вас знать!

Услышав пылкую речь юноши, создание сощурилось и испытывающе склонило голову на бок. Затем подняло с земли сучок ясеня и протянуло Мишелю. Вторую же руку протянуло пустую, приглашающую.

Недолго думая, парень схватил сучок, замахнулся и замер на секунду в нерешительности.

«Ну же! Просто отдайся им и все наладится! Не будет боли. Никакой боли!»

«Сделай, что задумал. Ты больше не будешь их видеть в любом случае. Боль пройдет. Тоже в любом случае».

«Ну же!»

И Мишель Аренс вонзил ветку ясеня в правый глаз…