Недоброе время

Партбилет

Столик притулился под тополем у типовой пятиэтажки. Укрытые от полуденного зноя здесь коротали время за домино и шахматами пенсионеры. Мужские голоса разносились далеко по улице, вызывая тихое недовольство окрестных старушек. Казалось, вернулись послевоенные годы, когда Юра мальцом бегал за пришедшими с фронта ветеранами. Играл Андрей Михалыч, многократный чемпион двора. Бывало, Юра часами смотрел на лихую удаль ветерана, воплощаемую на доске изысканным круговоротом шахматных фигур. Юрий подошёл к столу, бросил взгляд на шахматную доску. От былой удали не осталось и следа, Михалыч медленно делал ходы, ловя мнимое позиционное равновесие, после чего грузно нажимал на часы трехпалой ладонью – безымянный палец и мизинец правой руки он оставил на войне. В какой-то миг ветеран замер, поднял взгляд, прищурился.

– Юрка, ты что ли?

– Он самый, Андрей Михалыч.

– Ты же, вроде, в область подался. Костицын сказал, на работу хорошую устроился.

– Всё так и есть, Андрей Михалыч, всё так и есть.

– А к нам какими судьбами? Али уволили?

– Да нет, Андрей Михалыч, у начальства я на хорошем счету. Завскладом меня сделать хотят. Да вот загвоздка, в партию для этого вступить надо. По месту прописки, здесь, на малой родине. Вот в райком из области и направили, говорят, езжай, мол, Юрка, да без партбилета не возвращайся.

– Партия – дело хорошее, это ты правильно рассудил. На войне коммунисты вперед всех в бой шли, только тогда настоящим коммунистом бойца считали, когда он весь в крови сквозь строй фрицев проходил. Не хочешь сыграть?

– Не в моих силах, Андрей Михалыч, с вами тягаться, шахматы они острого ума требуют, а конторская работа тому не способствует. Да и в райком пора, уже открылись они, наверное.

– Ну как знаешь, моё дело маленькое – предложить. И ещё, Юрка. Пока ты здесь – постарайся засветло домой возвращаться. Недоброе сейчас время.

– Неужто хулиганы объявились? – удивился Юрий. Городок всегда считался тихим: ну выпьют ребята, ну кто-то подерётся, но такого, чтобы прошедший войну ветеран не советовал ночами гулять, отродясь не было.

– Не хулиганы, Юра, совсем не хулиганы. С хулиганами разговор был бы короткий – за шиворот и к участковому. А тут мистика стала твориться. Скажу – не поверишь.

– Вы уж извините, Андрей Михалыч, в мистику не поверю. Без пяти минут коммунист не может быть суеверным.

– По молодости я сам прытким был, ещё хлеще тебя, да вот старость, зараза, на обе лопатки положила. Но ты всё же старика послушай, жизнь она одна, другой не будет, а сейчас не война, где жизнь и смерть под руку ходят. Потому береги себя.

– Не беспокойтесь, ничего со мной не случится. Я везучий.

Ветеран вернулся к шахматам, а Юрий неспешно двинулся к центру, с интересом подмечая происшедшие с городком в его отсутствие изменения. Маленькие ухоженные палисадники частного сектора теперь были огорожены похожими, как близнецы, стальными заборчиками. По долгу службы Юрий знал, что они изготавливались местным заводом металлоконструкций. Впрочем, они не шли ни в какое сравнение с высоким стальным частоколом, окружавшим территорию НИИ «Искусственный мех», бывшей меховой фабрики. У проходной НИИ было шумно, рабочие проходили через новомодные крутилки, чуть в стороне курили охранники. Сразу за меховой находилась ведомственная столовая, куда в своё время рабочие меховой фабрики в обеденный перерыв бегали остограммиться. От идущих из столовой запахов у Юрия заурчало в животе, но он мужественно поборол позыв свернуть перекусить, благо впереди уже виднелся райком.

Серое здание райкома партии было построено несколько лет назад и по задумке архитектора должно было поражать монументальностью. Не поражало. Юрий прикрыл глаза и вошёл внутрь. Второй секретарь по фамилии Чекмаев сидел у себя в кабинете и читал газету. Юрий заглянул в приоткрытую дверь и негромко постучал.

– Войдите, – с тяжелым, достойным Екклесиаста вздохом произнёс Чекмаев.

– Я из области, – произнес Юрий, – вам насчёт меня Лев Алексеевич был должен звонить.

– Юрий Владимирович? – второй секретарь встал из-за стола. И только сейчас Юрий оценил его габариты. – Значит, это вы продскладом заведовать будете? Рад, очень рад.

Рукопожатие напоминало борцовский захват, и когда Чекмаев отпустил руку, Юрию пришлось встряхнуть кистью, чтобы восстановить кровообращение.

– Хотелось бы быстрее закончить с формальностями и вступить в Коммунистическую Партию Советского Союза.

– Вступите, вступите, но не так быстро, – сказал Чекмаев, и по спине у Юрия пробежали мурашки.

– Но Лев Алексеевич сказал…

– Всё правильно сказал Лев Алексеевич, – Чекмаев примирительно улыбнулся. – Примем мы вас, но для этого нужно присутствие первого секретаря, Синицына, а его сегодня нет на месте. Подходите завтра в это же время и получите свой партбилет. Вы уж извините, что так получилось, но у всех своя работа, активный коммунист просто не может сидеть на месте, он должен развиваться, работать, так сказать, с населением.

– А как же вы?

Чекмаев на какой-то миг нахмурился, потом улыбнулся.

– А у меня лишний вес, Юрий Владимирович, не позволяет он развиваться.

Юрий сбивчиво поблагодарил Чекмаева и вышел в коридор. Вступить в партию за один день он и не надеялся, но всё равно промедление тяжелым осадком легло на душу. На стене в красной рамке висели фотографии руководителей районного комитета коммунистической партии. Чекмаев на фотографии выглядел не таким массивным как в реальности. Хмурое лицо второго секретаря не содержало ни малейшего намёка на улыбку. А вот первый секретарь, Синицын, напротив, улыбался. Он скорее походил на неандертальца. Широкое скуластое лицо с выступающими надбровными дугами венчала густая кудрявая шевелюра. Юрий хмыкнул, поразившись неожиданной ассоциации, и вышел на улицу.

Стоял теплый июльский день, но без особого зноя, хотелось затариться «Жигулёвским», отыскать школьных друзей и податься в городской парк, чтобы в тени высоких деревьев вспомнить старые дни. Юрий уже свернул в сторону пузатой бочки с внушительной надписью «ПИВО», когда на площади мелькнуло знакомое лицо.

– Светлана, ты ли это? – произнес Юрий, уже понимая, что не ошибся.

В школе Светка Смирнова была серой мышкой, тихой неприметной девочкой, про которую вспоминали, когда нужно было написать контрольную или уговорить учителя пораньше отпустить класс с занятий. После уроков она всегда ходила в какой-то невзрачной кофточке и юбке ниже колен. Сейчас Юрий увидел яркую, уверенную в себе тридцатилетнюю женщину. Её можно было назвать красавицей, но не того, модельного типа, который легко увидеть рядом с государственными чиновниками на торжественных приёмах в честь очередной годовщины Октябрьской революции, а именно традиционной русской красавицей, на которых так богата советская глубинка.

– Ой, Юра, сто лет тебя не видела! Говорят, ты в область подался, совсем малую родину забросил!

– Есть такое дело. А ты так похорошела!

– Сейчас засмущаюсь. Как жив-здоров? Рассказывай!

– Да потихоньку. Вот в райком приехал, в партию вступать.

– Берут?

– Берут. А ты-то как поживаешь? Семья, дети?

– Да какие там дети, – Светка замотала головой, так что её чёлка стала похожа на маятник. – Нет на такие глупости времени: дом-работа, работа-дом, так и жизнь проходит.

– Ты всё там же, на Пролетарской живёшь?

– А куда я ещё денусь? Зайдёшь?

– А почему, собственно, нет?

В квартире у Светки царил идеальный порядок. Заполненные книгами полки, глиняные статуэтки везде, где только возможно, кружевные салфетки ручной работы. Первым делом Светка накормила Юрия домашним борщом, потом из шкафа были извлечены пухлые фотоальбомы, и одноклассники предались воспоминаниям.

В гостиницу Юрий возвращался затемно. Шёл мелкий противный дождь, более свойственный сентябрю, чем июлю. Уличные фонари не горели, наполненные дождевой водой выбоины в асфальте превратились в коварные лужи, в которые при отсутствии должной сноровки можно было провалиться чуть ли не по колено. Как выяснилось, сноровка у Юрия сохранилась. Во всяком случае, пройдя почти половину пути до единственной в городе гостиницы, он умудрился так и не промочить ног. Почти наугад обходя лужи, Юрий размышлял, что возможно, хождение по разбитой дороге – уникальное умение, свойственное жителям только этого городка. Поэтому когда трое прохожих в капюшонах вынырнули из-за угла, Юрий сразу обратил на них внимание. Незнакомцы шли напрямик, даже не пытаясь лавировать между лужами. Подумалось, что он столкнулся с пьяной компанией, возвращающейся домой после обильного возлияния, но обычно такие компании слышно за два квартала – разговоры, песни, вездесущий русский мат. Эти же прохожие шли молча, единственными звуками, разносившимися по улице, были стук дождя и хлюпанье воды под ногами. От неожиданности Юрий пропустил коварную лужу и провалился по щиколотку под воду.

Попавшая в ботинок дождевая вода вывела Юрия из состояния странного созерцательного оцепенения, в котором он находился. Он вдруг осознал, что незнакомцы направляются прямо к нему, слегка расходясь в стороны, чтобы отрезать пути к отступлению. Мелькнула мысль о хулиганах, потом вспомнилось предостережение Михалыча. В мистику Юрий не верил, а вот в преступный элемент – вполне, поэтому, стараясь напустить на себя самый беззаботный вид, он громко сказал:

– Привет, ребята, вы чего-то хотели?!

Обычно громкий окрик действует хулиганов. Они или пытаются напасть – сразу, из неудобной позиции, когда у жертвы ещё остаётся шанс убежать, или отказываются от своих намерений, опасаясь привлечь излишнее внимание. Незнакомцы вели себя иначе. Они молча шли в сторону Юрия, одновременно рассредоточиваясь, обхватывая его со всех сторон. Было самое время делать ноги.

Он развернулся и рванул, словно на уроке физкультуры, когда старый седой физрук ожидал в конце стометровки с секундомером. Под ногами хлюпала вода, ботинки скользили, Юрий чуть не упал, поскользнувшись на покрытом грязью мокром асфальте. И когда он почти добежал до перекрёстка, из-за угла вышли ещё две фигуры в капюшонах. Юрий не успел затормозить, и незнакомец цепко ухватил его за запястье. Сначала Юрий не понял, что не так в держащей его костлявой руке. А потом осознал, покрывшись потом. Рука была слишком холодной – даже для пасмурного июльского вечера.

В школе Юрий полгода ходил в секцию бокса, хук вышел безукоризненным. Захват на левой руке ослаб, капюшон соскочил, открывая безгубое лицо покойника. Юрий со всех ног рванул – но уже не по улице, а в сторону проходного двора, отделенного построенными после войны тремя шлакоблочными двухэтажками. Проскользнув по узкому проходу между сплошной стеной сараев и забором детского сада, Юрий вышел на параллельную улицу и, не останавливаясь, рванул к гостинице. Он успокоился только когда на щеколду закрыл дверь номера.

Ночью Юрию снились кошмары. Каждый час он вскакивал, наливал в стакан тёплую воду из казённого графина, дрожащими руками отсчитывал сорок капель корвалола и выпивал – залпом, как пьют водку. Только под утро пришёл здоровый сон – глубокий, без сновидений.

Проснулся он, когда солнце уже стояло в зените. От ночного дождя остались лишь воспоминания, небо сияло ослепительной июльской голубизной. Ночные страхи отступили, Юрий задавал себе вопрос: а действительно ли он видел мертвеца или же это было частью ночного кошмара. Ноги сами принесли его во двор, где собирались пенсионеры. Здесь уже стартовали баталии: стук костяшек домино перемежался щелканьем шахматных часов. Юрий подошёл к доске, где играл Михалыч. Ветеран священнодействовал – фигуры противника стояли на самом краю доски, Михалыч же ход за ходом наращивал игровое преимущество.

– Садись, – сказал Михалыч Юрию, когда очередной пенсионер капитулировал.

Юрий уселся на скамейку, расставил фигуры.

– На меня вчера покойники напали, – сообщил Юрий, двинув вперёд королевскую пешку.

– Рассказывай. И не забывай про часы.

Юрий нажал кнопку и сбивчиво начал пересказывать события прошлого вечера, одновременно пытаясь противодействовать атакам Михалыча.

– Мертвецы видели, куда ты сбежал?

– Нет, но тут ума много не надо. Гостиница в городе одна.

– Это плохо, – сказал ветеран. – Мой тебе совет – возвращайся в область прямо сейчас. И дорогу забудь на малую родину – тогда они отстанут. Ставлю мат в четыре хода.

– А если так? – Юрий закрылся от шаха конём.

– А если так, то в три. Забирай вещи из гостиницы и шуруй на автостанцию. Может, успеешь.

– Мне в партию надо, Михалыч.

– Если что – я тебя предупредил. Следующий.

Юрий освободил игровое место и отправился вступать в КПСС.

В холле райкома, казалось, стало светлее. Юрий подошёл к доске почёта и застыл. Чекмаев на стене улыбался. Фотографу удалось запечатлеть в его глазах задорные искры, передать настроение. Юрий перевёл взгляд на фотографию Синицына. Первый секретарь на фото выглядел мудрым руководителем, несущим сквозь года сокровенное знание марксистско-ленинского учения. Никаких ассоциаций со вчерашним неандертальцем. Созерцание прервал вышедший из кабинета Чекмаев.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – второй секретарь протянул для рукопожатия руку. – К сожалению, Синицын сейчас в НИИ, у них там какие-то проблемы в первичной ячейке, вернётся только вечером. Подходите после семнадцати ноль-ноль, а лучше – завтра утром. Вы же не торопитесь?

Что возразить Чекмаеву Юрий не знал. Не скажешь же второму секретарю, что боишься оживших покойников.

– Хорошо, я зайду попозже, – сообщил Юрий. – Смотрю, вы доску почёта перевесили.

Последние слова он сказал, чтобы заполнить неловкую паузу.

– Она в таком виде уже года три, – улыбнулся Чекмаев. – Последний раз, когда предыдущий первый секретарь на повышение ушёл, меняли. Надо бы фотографии обновить, да руки всё не доходят.

Юрий кивнул и молча вышел из здания. В городе творилась какая-то чертовщина, и райком не стал исключением. Впрочем, изменившиеся портреты казались детской шалостью по сравнению с ожившими мертвецами.

Легкое ощущение голода привело Юрия в столовую. Свободных столиков не оказалось. Было время обеда и сотрудники НИИ «Искусственный мех» с аппетитом уплетали дежурное блюдо – картофельное пюре с мясным гуляшом. Юрий уже направился к выходу, когда его взгляд зацепился за Петра Бажова, с которым они десять лет грызли гранит науки в одном классе.

У Юры был математический склад ума, а Петька был ярко выраженным гуманитарием, в школе их таланты гармонично дополняли друг друга. Юра помогал Петьке решать контрольные по алгебре, а Петька пересказывал Юре заданные по литературе книги, выделяя основную мысль, главных и второстепенных героев, а также строя предположения, что хотел сказать автор. Впрочем, довольно скоро Юра понял, что все концепции как в советской, так и в мировой литературе сводились к классовому неравенству и неизбежности социалистической революции. Разнились только методы, которыми автор к этому подводил читателя.

Сначала Юрий нагрузил обед к себе на поднос и только потом подошёл к столику, за которым сидел его друг детства.

– Петька?

– Юра, ты ли это, чертяка? Присаживайся! Как сам? Ты же вроде в область уехал?

– Есть такое. Вот, малую родину навестить решил, к корням потянуло. Сам-то как, жив-здоров? На меховой трудишься?

– Да что со мной будет, до старости ещё жить да жить. Я в дом культуры завхозом устроился. Работы мало, платят достойно – чего ещё в жизни надо?

– Коллега, выходит? Меня на завсклада в области двигают.

– Сравнил тоже. Мне до тебя, как запорожцу до трактора. Поздравляю, всегда знал, что ты далеко пойдёшь. В партию уже вступил?

– Как раз за этим приехал. Только жуть какая-то у вас тут творится.

Юрий коротко рассказал про ночную встречу. По ходу рассказа лицо Петра успело выразить весь спектр эмоций – от недоверия до испуга.

– Прими дружеский совет, уезжай, пока не поздно.

– А ты не преувеличиваешь? Я здесь родился, знаю все закоулки, на кладбище соваться не собираюсь.

– Да при чём тут кладбище, это же учёные?!

В этот момент за спиной у Юрия кто-то кашлянул. Оглянувшись, Юрий увидел высокого худощавого человека в поношенном костюме. Тот прошёл мимо них и уселся за дальний столик. Когда взгляд Юрия вернулся на Петра, тот был бледен как мел.

– Извини, у меня много работы, – прошептал Пётр. – Рад был тебя увидеть.

Последнюю фразу он произнёс так, что Юрий понял: нет, не рад, в ужасе.

Пётр выскочил из столовой, после чего Юрий неспешно продолжил обедать. Несмотря на свободные места, около столика, за которым он сидел, возникла зона отчуждения – труженики обходили его стороной. Допив компот, Юрий отправился в туалет – справить естественные надобности. Помещение было разделено на кабинки, в каждой из которых в пол был вмонтирован турецкий унитаз. Юрий застегивал штаны, когда дверь его кабинки распахнулась и высокий человек в широкополой шляпе схватил его за горло. Белки глаз у него были красные, как у наркомана, а рука неестественно холодной. Юрий попытался закричать, но из горла вырвался лишь хрип – сильные пальцы крепко сжимали шею. Юрий со всей силы ударил мертвеца ногой в живот – без особого результата. Борясь с головокружением, повторил, потом ещё раз. В какой-то момент удача вспомнила про без пяти минут коммуниста. Покойник передвинул опорную ногу – совсем немного, буквально на пару сантиметров. Но этого хватило, чтобы наступить в лужу. Юрий из последних сил пнул мертвеца, и тот поскользнулся, потерял равновесие, разжал пальцы, рухнул на мокрый пол туалета. Юрий перепрыгнул через тело и опрометью бросился к двери.

– Помогите!!! Помогите!!! – прохрипел Юрий, выскочив в общий зал. – На меня в туалете напал покойник!

– Какой покойник, вы что, товарищ, выпейте воды! – подошедший работник кухни попытался успокоить Юрия. – У нас приличная столовая, покойников не держим, мы лидеры социалистического соревнования, – он зачем-то указал на обшарпанную стену, на которой под стеклом висело несколько выцветших грамот.

– Посмотрите сами, он там, в туалете, – голос Юрия дрожал.

– Выпейте воды, и давайте посмотрим вместе.

Юрий послушно сделал два глотка из стакана и постарался успокоиться.

В туалете никого не было. Только распахнутая дверь кабинки напоминала о происшествии. Юрий сбивчиво извинился и отправился в гостиницу.

Небольшой гостиничный номер Юрий ощущал как убежище. Согласно дореволюционным сказкам, мертвецы не могли проникнуть в дом без разрешения хозяина. Или это касалось вампиров? Юрий всю жизнь считал, что советскому гражданину стыдно слушать религиозные байки, порожденные деревенским суеверием. Исключение в этом мировоззрении делалось только для этнографов, но этнографом Юрий не был. И сейчас, столкнувшись с проявлением потустороннего, вступающего в конфликт со здравым смыслом и диалектическим материализмом, Юрий решил взять паузу для размышления.

Несомненно, мертвецы были реальны. Первую встречу ещё можно было списать на разыгравшееся воображение: ночь, тёмная улица, подвыпившая компания. Но покойник, напавший на Юрия в столовой, не мог быть плодом его воображения. Или мог? Юрий несколько минут обдумывал версию, связанную с его, Юрия, сумасшествием, после чего отбросил её как несостоятельную.

Итак, в родном городе появились мертвецы, которые не совсем мертвецы. Появились недавно. И местные жители про них знают. Юрию не давала покоя услышанная от Петра фраза: «Да при чём тут кладбище, это же учёные?!» Если предположить, что здесь проводятся какие-то секретные эксперименты по продлению жизни, то дело можно перевести из области мистики в область социалистической науки. Причём, эксперименты не совсем удачные. Ничем иным объяснить нападение живых мертвецов на специалиста из области у Юрия не получалось.

Размышления Юрия прервал настойчивый стук в дверь.

– Кто там? – спросил он.

– Сантехник, плановая проверка сантехнических приборов. Мне буквально пять минут на осмотр надо, – ответил мужской голос из-за двери.

Рука Юрия уже потянулась к замку, когда до него дошёл смысл сказанного. Ещё раз окинув взглядом комнату, он спросил:

– Извините, а что вы планируете осматривать?

– Санузел, – радостно ответил мнимый сантехник.

– Прошу прощения, но у меня в номере его нет. То что вы ищете – в конце коридора.

Из-за двери донеслись изощренные ругательства.

Через двадцать минут в дверь номера постучал электрик, ещё через полчаса – почтальон. У электрика Юрий спросил в чём измеряется сила тока и, услышав уверенное «в вольтах», дополнительно запер дверь на щеколду. У почтальона Юрий не спрашивал ничего – он прекрасно знал, что ни один служащий почты не поднимется на этаж, всю корреспонденцию они традиционно оставляли внизу – у администратора гостиницы.

Из номера Юрий вышел только в пять вечера. В его планах было быстро дойти до райкома, получить партбилет и, наконец, вернуться в областной центр. Когда он подошёл сдавать ключи, сидевшая за столиком администратор протянула телефонную трубку:

– Юрий Владимирович, вас спрашивают.

На той стороне провода была Светка Смирнова. Она плакала.

– Юра, пожалуйста, забери меня отсюда.

– Света, успокойся, ты где?

– Они украли меня из дома, связали, сказали, убьют, если ты не придёшь, – у девушки была истерика.

– Успокойся, я сейчас позвоню в милицию. Скажи, где ты находишься.

– Они хотят, чтобы ты пришёл в полночь на проходную меховой. Они говорят, что в милиции у них есть свой человек, и если ты позвонишь, меня убьют.

– Да кто такие они?

– Я не знаю!

В трубке пошли короткие гудки, и Юрий швырнул её на аппарат.

Оставив чемоданы в камере хранения на автостанции, Юрий пошёл на берег городского пруда. Усевшись на мягкую траву, он долго смотрел на дрожавшую под дуновением ветерка воду, пытаясь обрести покой и умиротворенность. Там, куда Юрий собирался пойти, не должно быть места страху. Когда солнце ушло за горизонт и на луг опустилась ночная прохлада, Юрий бодрым шагом зашагал в сторону НИИ.

Ещё с тех пор, когда НИИ «Искусственный мех» был меховой фабрикой, в заборе, сплошной стеной охватывающем предприятие, существовал лаз. Сначала это была доска, закрепленная одним гвоздём, которую можно было отодвинуть лёгким нажатием. Когда забор стал металлическим – вынимающийся чугунный прут. Про лаз знали все окрестные мальчишки, частенько игравшие на территории меховой. Администрация фабрики неоднократно заколачивала, заваривала лаз, но рабочие с достойным уважения упорством восстанавливали его. Одно время милиция даже проводила регулярные рейды с целью поймать несунов, но в сети закона попадались только нарушители трудового режима, пытавшиеся покинуть рабочее место на час-другой пораньше.

Юрий подошёл к лазу примерно за полчаса до полуночи. Неслышной тенью он проскользнул внутрь огороженной территории, сразу же спрятался среди буйно растущих кустов сирени – затаился. В небе висела полная луна; ни живых, ни мёртвых видно не было. Только в листве выводил заливистую трель зяблик. Где-то хрустнула ветка. Юрий прижался к земле, задержал дыхание. В кустарник вломилась мохнатая дворняга, деловито обнюхала Юрия и побежала дальше – по своим собачьим делам. Минут через десять возле проходной мелькнула тень. Дождавшись, пока она скроется в здании, Юрий пробежал к главному корпусу и вжался в бетонную стену.

В окнах цеха горел свет. Не яркий электрический, которым освещают рабочее место, чтобы не допустить брак. Нет, этот свет был красным, мерцающим, словно в цеху зажгли тысячи восковых свечей. Ворота, ведущие в цех, были закрыты. Дверь для персонала – тоже. Но если дверь была заперта изнутри на засов, то на воротах висел кодовый замок. Юрий такие замки открывал вслепую. Положив пальцы на нижнее колёсико, он прижал его к основанию замка и аккуратно прокрутил до тихого щелчка. Повторив операцию ещё три раза, он снял замок, приоткрыл ворота и тихо вошёл внутрь цеха.

Внутри творилась чертовщина. Пять шаровых молний, подрагивая, висели в вершинах правильной звезды. Что это именно звезда, а не пентагон, Юрий понял по алым – толщиной с палец – горящим мерцающим светом жгутам, которые соединяли вершины. В центре звезды стоял стол. На нём лежал покойник. Из-под красного сукна виднелись только ноги и лысина. За столом сидели пять человек в коричневых балахонах. Или не человек – лица были скрыты широкими капюшонами. Светка обнаружилась чуть в стороне, привязанная к одному из станков. Похоже, она была без сознания.

Юрий проскользнул вдоль стены и спрятался за ящиками с готовой продукцией. К одному из них был прислонён массивный разводной ключ, который Юрий тут же взял в руки. Существа в балахонах о чём-то спорили. Из-за треска шаровых молний Юрий не слышал ни единого слова, однако интенсивная жестикуляция не оставляла сомнений. Через какое-то время один из них направился к выходу. Юрий принял решение спонтанно. Проскочив к воротам, он выбежал на улицу. Коричневый балахон шёл к проходной. Юрий рванул следом.

Юрий планировал ударить в спину, но балахон услышал шаги и успел повернуться.

– Безумец, – прохрипел он. – Ты поплатишься!

Это были его последние слова – разводной ключ попал точно в висок, и тело грузно осело на асфальт. Юрий оттащил труп в кусты и снял балахон. Под ним оказался покойник не первой свежести. Синяя кожа, местами уже затронутая разложением, провалившийся нос, наполовину оторванное ухо. Подавив брезгливость, Юрий надел на себя балахон, накинул на голову капюшон, спрятал ключ в рукав и вернулся на склад. Открыто – через дверь. И неспешно прошёл внутрь звезды.

– Ну что? – спросил один из балахонов.

– Не пришёл, – Юрий постарался сымитировать хрип упокоенного мертвеца.

– Садись, – приказал балахон. – Слышишь, женщина, твой рыцарь не пришёл тебя спасать.

– Он придёт, и вы умоетесь кровью, – Светка подняла голову и посмотрела в их сторону ненавидящим взглядом.

– У нас нет крови, мы её пролили, – проскрипел балахон. – Эта участь ждёт и тебя, готовься, женщина.

Тем временем сидящий слева от Юрия балахон достал большой нож и одним движением отрезал левую ступню лежавшему на столе покойнику. Срез был ровный и совершенно серый, на нём не было видно ни мышц, ни костей. Разрезав ступню на пять кусков, он разложил их по тарелкам.

– Вы каннибалы, вас найдут и посадят, – громко сказала Светка.

– Молчи, женщина, это всего лишь гриб, – сообщил балахон.

Потом он нагнулся и достал из-под стола бутылку портвейна «777», в народе называемую «Три топорика», и пять гранёных стаканов. Резким ударом ручки ножа отколол горлышко и разлил алкоголь по стаканам.

– За наше вечное будущее!

Балахон поднял стакан и отхлебнул портвейн. Остальные последовали его примеру. Юрий чуть замешкался, но этого никто не заметил. В стакане и вправду был портвейн, хотя Юрий подсознательно ожидал почувствовать солоноватый вкус крови.

– Да начнется ритуал!

С этими словами балахоны приступили к трапезе. После портвейна Юрий был готов к тому, что плоть у него на тарелке окажется чем-то вроде торта. Откусив маленький кусок, он почувствовал грибной вкус, со странным, напоминающим куриную запеканку, оттенком.

– Приведите женщину, – сказал балахон.

Светку отвязали от станка и втянули внутрь звезды.

– Твой одноклассник не пришёл, вместо него умрёшь ты.

Балахон спихнул грибного покойника со стола и швырнул туда Светку. В тот же миг треск, исходящий от шаровых молний усилился, каждая из них выбросила жгут и в центре звезды – прямо над столом, в точке пересечения жгутов вспыхнул алый шар. Балахон разорвал блузку на Светке и занёс нож для удара. В этот миг Юрий очнулся от оцепенения, разводной ключ сам скользнул в руку. Юрий ударил без замаха, вложив в удар всю свою ненависть, весь пролетарский максимализм кандидата в члены КПСС. Удар пришёлся ровно в висок, голова балахона лопнула как свежий арбуз, оросив окружающих серым гноем. Оставшаяся троица не смогла оказать разъяренному Юрию достойного сопротивления, и спустя пару минут они легли рядом с предводителем. Юрий скинул балахон, и Светка с радостным визгом бросилась ему на шею.

На проходной обнаружился городской телефон, и уже через десять минут территорию меховой фабрики окружили милицейские машины с мигалками. Юрий со Светкой прямо на фабрике дали подробные показания и поехали спать – разумеется, домой к девушке.

В райком Юрий приехал уже после обеда. Первый секретарь – Синицын – на этот раз был на месте.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – Синицын широко улыбнулся. – Наслышан о ваших подвигах. Весь город гудит: милиция, прокуратура, санэпидстанция...

– По всей видимости, вы знаете больше, чем я, – Юрий вежливо улыбнулся. – Я просто спасал одноклассницу и понятия не имею, что это за покойники.

– Конечно это секрет, но вы сыграли не последнюю роль в их разоблачении, поэтому я немного вас просвещу. В нашем НИИ разрабатываются новые типы меховых покрытий – на основе грибницы. И эта грибница каким-то образом смогла заразить нескольких сотрудников. Они уже не осознавали, что творят – медики диагностировали обширное поражение головного мозга.

– А как же шаровые молнии?

– Возможно, в здании произошло короткое замыкание, а остальное – плод вашей буйной фантазии. Впрочем, специалисты разберутся. А я, от лица советского народа, уполномочен принять вас в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Героическим поступком вы доказали своё право быть коммунистом.

Синицын протянул Юрию партбилет и крепко пожал руку. Рука первого секретаря райкома партии была холодной.

Десять долларов по курсу Центробанка

Этого мужчину я видел в первый раз. Привычно пробираясь сквозь суматоху Митинского рынка, я чуть не налетел на него, подталкиваемый чьими-то локтями и коленками. В мятом засаленном пиджачке низенького роста он выглядел типичным профессором второразрядного института или председателем клуба любителей бабочек. Но было в нём что-то особенное, смутно знакомое, вот только я не мог понять что. В руках у него был крепко зажат газетный свёрток, а в глубине глаз сквозила тихая паника. Проявив чудеса изворотливости и дважды лягнув кого-то позади себя, я остановился нос к носу с мужчиной, про себя повторяя услышанные только позавчера и потому совершенно свежие ругательства.

– Мм, – сказал мужчина, и я вдруг понял, что чтобы разрядить ситуацию я должен что-то купить.

Дело в том, что к нам на рынок люди приходят только по четырём причинам. Что-то продать, что-то купить, кого-то найти и просто поглазеть на диковинную технику. Этот мужчина явно никого не искал, не кружил по рядам, удовлетворяя своё любопытство, и не выискивал раритеты электроники семнадцатого века. Значит, он пришёл сюда что-то продать.

– Что продаёшь, отец? – быстро спросил я, в глубине души надеясь услышать рекламу какого-нибудь залежалого барахла и улыбнувшись, молча нырнуть в человеческий поток.

– Верность, – мужчина вытянул вперёд газетный свёрток.

– В смысле? – не понял я.

– Хочешь, чтобы вы с женой жили душа в душу. Чтобы у тебя и никогда мысли не возникло изменить ей с кем-нибудь ещё... Купи, – мужичок умоляюще посмотрел на меня.

– Да нет у меня пока жены... – вяло отмахнулся я.

– Нет, так будет. Или хочешь быть верным Родине? Народу... Может, совершишь подвиг, и тебе дадут орден...

– Посмертно, да? – я саркастически улыбнулся. – Залежалый товар предлагаешь, отец. Кому она сегодня нужна, твоя верность?

– Не хочешь верность? Тогда купи искренность... Будешь всегда говорить правду. Хочешь?

– Да меня шеф завтра же уволит... Как только я скажу, что половина фирменных сотовых телефонов ломаются в течение шести месяцев с момента продажи. Не, отец... не пойдёт!

– А может... – мужчина прикусил губу, – ...совесть. А?

– Да кому она нужна в наше время? Отец, ты что, с луны свалился. Предложил бы удачу, талант, везение... Ну, это бы ещё куда ни шло. А совесть... Кстати почём у тебя совесть?

– Двадцать у.е., всего двадцать у.е.! Купи, не пожалеешь!

– Да я бы тебе свою совесть продал бы за двадцать у.е.! Нет, даже за десять. По курсу Центробанка, – я улыбнулся.

– Ну, так продай, – мужичок заинтересованно посмотрел на меня.

– Держи, отец, – я лихим жестом поднес пустую руку к груди, сжал кулак и протянул его мужчине. – Ну, мне пора...

– Подожди, сынок... – в первый раз он назвал меня сынком, и внутри меня зародилось смутное беспокойство. – Возьми деньги...

Я принял из рук мужчины три мятые сотни и две десятки. И недоуменно проследил, как мужчина, прижимая что-то к груди, растворился в людском потоке.

– Привет, Игорь, – ко мне подошёл Андрей, работающий со мной в одной палатке. – А почему тут так пахнет серой?

Две с половиной секунды

Рудольф Терентьевич всегда возвращался домой на метро. Он жил буквально в двух шагах от Серпуховской и не испытывал трудностей с транспортом. Конечно, он мог бы купить машину – зарплата нейрохирурга ведущей московской клиники вполне это позволяла. Но, по окончании рабочего дня Рудольф Терентьевич не рискнул бы сесть за руль. Так повелось, что врачи в клинике на Пражской работали на износ. Зато и получали соответственно. Уже приближаясь к дому, он вспомнил, что обещал провести этот вечер с семьёй. Растерянно полез в карман куртки, за органайзером, посмотрел заметки. Так и есть. Органайзер пищал в 16.00, во время операции. Не судьба. Погода была хмурая, под стать настроению. Моросил мелкий въедливый дождик, пелена свинцовых туч плотно затянула небо. Рудольф Терентьевич тяжело вздохнул и ускорил шаг. Уже подходя к подъезду, подумал, что надо было бы купить подарок дочери. Если не получается уделить внимания, то хотя бы подарками время от времени надо откупаться.

Дверь открыла жена. "Чувствует она что ли моё приближение?" – подумал Рудольф Терентьевич. На самом деле, когда он набирал домофонный код, в квартире звонил колокольчик. Но Рудольф Терентьевич об этом не знал – не так уж часто ему доводилось бывать дома. Жена постаралась спрятать немой укор, промелькнувший во взгляде. Она понимала, что у него пациенты, что жизни людей зависят от её мужа, но всё равно было обидно. Выходя замуж, она не думала, что у молодого талантливого Рудика, как его все называли в институте, на первом месте всегда будет работа.

Рудольф Терентьевич разулся, снял плащ и прошёл в комнату. Дочь сидела за компьютером. Виртуальный шлем плотно облегал голову, руки девушки в эластичных перчатках слегка подрагивали. Она находилась сейчас где-то далеко, блуждая в дебрях сети перемешанных с производными собственного подсознания.

– Привет, Вера, – сказал Рудольф Терентьевич. – Как дела, как учёба?

Дочь буркнула в ответ что-то неразборчивое.

– Сними шлем, когда отец с тобой разговаривает, – крикнула из коридора мать девочки, и тут же ушла на кухню разогревать борщ. Дочь не отреагировала. Рудольф Терентьевич медленно подошёл к рабочему столу дочери, положил ей руку на плечо и машинально отметил расслабленность мышц девушки. Взгляд его заметался по столу и наткнулся на зелёную капсулу, лежавшую около стопки тетрадей. Ньюлайф. Новый наркотик. Путь к слиянию человека с компьютером. За последнюю неделю в клинику на пражской попали уже три пациента с делирием, вызванным, по всей видимости, ньюлайфовым абстинентным синдромом. Дрожащими руками Рудольф Терентьевич выдвинул ящик стола, зачерпнул горстку маленьких зелёных капсул. Он выключил компьютер и снял с дочери шлем, положил её на старый диван. Зрачки Веры оказались расширены, дыхание было прерывистым. Рудольфу Терентьевичу подумалось, что это расплата, за время, проведенное вне дома, а рука сама стала набирать телефон заведующего клиникой.

Игорь Константинович Паухтин был врачом старой формации. Неприступный, как гранитная скала, он привык смотреть на людей сверху вниз. Всё человечество делились для него на пациентов нынешних и пациентов потенциальных. Причём с точки зрения Игоря Константиновича вторая группа людей делала всё возможное, чтобы перейти в первую категорию. Став заведующим элитной клиникой, он ничуть не изменился, продолжал носить белый халат, хотя вполне мог себе позволить дорогие костюмы. К врачам он был требователен, но справедлив. В критический момент он всегда оказывал необходимую помощь, хотя после многие сотрудники клиники жалели, что эту помощь приняли. Ходить в вечных должниках у Игоря Константиновича не любил никто.

Трубку заведующий снял почти сразу. Рудольф Терентьевич долго и сбивчиво объяснял ситуацию, однако, как видимо, Игорь Константинович понял.

– Хорошо, Рудольф, – Игорь Константинович был единственным из сослуживцев, кто называл нейрохирурга просто Рудольфом, – в течение часа будет машина. Твоей дочке помогут.

– Мне нужно не в течение часа, а прямо сейчас, – сказал Рудольф Терентьевич, и сам поразился собственной наглости.

– Рудольф, дел невпроворот. Сказал "в течение часа", значит, будет в течение часа. Ты же врач, сам понимаешь, мы не скорая. Хотя... Ты с четвертым кузнечиком работал когда-нибудь?

Кузнечиком назывался дистанционно управляемый аппарат для нейрохирургии. Как раз на четвертой модели этого аппарата Рудольф Терентьевич защищал диссертацию.

– Работал. И очень даже работал.

– Машина уже выезжает. Через десять минут будет у тебя. Приезжай вместе с дочкой, для тебя есть работа.

В трубке раздались короткие гудки. Рудольф Терентьевич прошёл на кухню и залпом выпил стакан апельсинового сока. Хотелось чего-нибудь покрепче, но ему ещё предстояло работать с кузнечиком. Когда от действий врача зависят человеческие жизни, даже безалкогольное пиво, в котором полпроцента алкоголя всё-таки есть, может сыграть дурную шутку. За годы врачебной практики Рудольф Терентьевич научился воздерживаться от необдуманных поступков. Алкоголь он себе позволял только во время отпуска и только в мизерных дозах.

Машина действительно пришла через десять минут. В квартиру вошёл санитар и моложавый водитель – Рудольф Терентьевич иногда видел его в дежурке, в компании медсестёр и обслуживающего персонала клиники. От водителя пахло табаком и дешевым одеколоном. Рудольф Терентьевич удивился, почему-то он думал, что водитель должен сидеть в машине. У санитара в руках были носилки, он разложил их на полу, и на них осторожно уложили Веру. Она была бледна и что-то бессвязно бормотала. Жена Рудольфа Терентьевича всё это время молчала, только руки её слегка дрожали, на лице не было ни слезинки. "Стерва", – подумал Рудольф Терентьевич. Он вышел из квартиры первым, следом санитар с водителем несли Веру.

Машина клиники ожидала их возле подъезда, с работающим двигателем. Водитель открыл заднюю дверцу, выдвинул каталку, на неё положили носилки. Санитар шустро запрыгнул внутрь машины, втягивая каталку за собой. Потом быстро, прежде чем Рудольф Терентьевич успел вскочить внутрь, захлопнул дверь.

– Садитесь вперёд, – сказал водитель.

Рудольф Терентьевич уселся рядом с ним, и машина тронулась. Из-под колёс во все стороны летела грязь. Дорога была разбитой, но шведские амортизаторы легко справлялись с вибрацией, и машина шла ровно. Рудольф Терентьевич молчал, вспоминая годы, отданные работе. Уделяй он хоть немного больше времени семье, и трагедии бы не случилось.

По клинике дежурил Петр Иванович. Он приветливо улыбнулся Рудольфу Терентьевичу и тут же отдал распоряжение о госпитализации Веры. Потом сказал:

– Тебя Игорь Константинович срочно хотел видеть.

– Подождёт, – сказал Рудольф Терентьевич.

Лицо Петра Ивановича вытянулось в немом изумлении.

– Я тебя как нарколога хочу спросить, – Рудольф Терентьевич уселся на кушетку. – Что такое этот ньюлайф?

– Синтетический наркотик. Скорее всего, относится к группе амфетаминов

– Скорее всего? – спросил Рудольф Терентьевич.

– У него странная формула, более детальные исследования ещё не готовы – наркотик новый.

– А симптомы?

– Характерные для амфетаминов – повышение давления, сухость во рту, расширение зрачков, учащенный пульс, углубленное дыхание. Заметно увеличивается скорость реакции. Молодёжь использует его при игре в онлайн-стрелялки. Находящийся под ньюлайфом игрок имеет серьёзное преимущество перед соперниками.

– Просто амфетамин? – удивился Рудольф Терентьевич.

Ему было как-то странно, что дочь пострадала от вещества, которое, хотя и считалось наркотическим, но было почти лекарством.

– Не просто. Под ньюлайфом наркоман более плотно взаимодействует с компьютером. Внимание и скорость реакции повышается в несколько раз по сравнению с применением стандартных амфетаминов. Но у ньюлайфа более жесткий абстинентный синдром. В особо тяжелых случаях возможен сопор и даже кома.

– Антагонисты имеются?

Петр Иванович вздохнул.

– Антагонисты надо принимать во время активного действия наркотика, а не после. Шел бы ты лучше к Паухтину, он тебя заждался. Всё в порядке будет с твоей Верой. Выходим.

Рудольф Терентьевич по лестнице поднялся на третий этаж. Недавно в клинике сделали евроремонт, пытаясь пустить пыль в глаза состоятельным клиентам. А про служебную лестницу забыли, или не посчитали нужным с ней возиться. Здесь преобладала выцветшая зеленая краска, выбеленный мелом потолок и над всем этим висел въедливый запах хлорки. Именно на служебной лестнице Рудольф Терентьевич более всего ощущал себя врачом, тихо ностальгируя по студенческим временам.

Дверь в кабинет Паухтина была открыта. Игорь Константинович сидел за массивным дубовым столом и курил. Стоящая на столе пепельница была доверху заполнена окурками. Обычно заведующий курил мало, это было на него не похоже. При виде Рудольфа Терентьевича он потушил сигарету и сказал:

– Где ты бродишь? Машина семь минут назад пришла.

– К Петру Ивановичу заходил.

– Значит так: срочно в операционную, кузнечик уже на канале.

– Что случилось? Где пациент? – спросил Рудольф Терентьевич.

Обычно кузнечиков закупали клиники, не имеющие собственного нейрохирурга. В критической ситуации управление кузнечиком через скоростной канал сети Абилин брал один из столичных нейрохирургов. При этом пациент мог находиться хоть в Африке, хот в Америке, хоть на Гималаях. Разницы не существовало; современные средства связи вполне позволяли проводить такую операцию. В своё время на четвёртом кузнечике Рудольф Терентьевич оперировал двух американцев, поляка и индуса.

– Операция необычная, – сказал Игорь Константинович. – На международной лунной базе около часа назад произошел несчастный случай. Что у них там случилось, конечно, засекречено, но в результате американский астронавт Джон Нейхардт получил серьёзный ушиб мозга.

– Я не смогу этого сделать, – ошеломленно сказал Рудольф Терентьевич.

– Сможешь, – весомо ответил Игорь Константинович. – И войдёшь в историю, как первый нейрохирург, который провёл такую операцию.

– Я не хочу в историю. Я хочу, чтобы с моей дочерью было всё в порядке. А прооперировать американца я не смогу – канал не позволит.

– Всё с твоей дочерью будет в порядке. А канал с Луной у нас есть. Самый лучший канал, ты и не заметишь разницы.

– Две с половиной секунды! – не сдавался Рудольф Терентьевич. – Две с половиной секунды задержка сигнала, пока свет идёт до Луны и обратно.

– Не волнуйся, ты даже не заметишь разницы. На Луне хороший томограф, образ головного мозга американца уже закачан к нам в центральный компьютер, ты будешь каждый миг видеть виртуальный образ мозга без всякой задержки. А каждые десять секунд будет выполняться синхронизация, на основании поступающей с Луны информации.

– Почему не каждые две с половиной секунды?

– Во время операции пациент не находится в томографе, синхронизация будет производиться на основании визуальных данных. На это нужно время. Ты на четвертом кузнечике много работал?

– Много, – сказал Рудольф Терентьевич.

– Готовься к операции, – приказал Игорь Константинович. – "Двойка" в твоём распоряжении.

– А...

– У пациента гематома. Оперировать надо срочно. Соберись, Рудольф. Вспомни о профессиональной этике.

Рудольф Терентьевич тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Оперировать было надо, и все это понимали. Нервы нервами, а долг врача – спасать пациента.

Ключ от второй операционной хранился в столе у Игоря Константиновича. В "двойке" проводили исключительно дистанционные операции, каждая из которых предусматривала присутствие заведующего на рабочем месте.

Дистанционная нейрохирургия до сих пор оставалась одной из самых сложных областей медицины. Кроме проводящего операцию хирурга во время таких операций в поте лица трудилась группа техников, поддерживающая двусторонний канал. А ответственным за любой технический сбой оказывался лично Игорь Константинович. Поэтому ключ от "двойки" передавался обычно с крайней неохотой и множеством наставлений. В этот раз Паухтин просто небрежным движением бросил его на стол. В поведении заведующего угадывалась усталость.

Рудольф Терентьевич молча взял ключ и вышел. Он думал о дочери, о своей сломанной судьбе, а совсем не о лунном пациенте. Врачи тоже люди.

В "двойке" царила стерильность. Рудольф Терентьевич задумался, каким образом сюда проникают уборщицы. Имеется ли у них свой ключ или они каждый раз выклянчивают его у Паухтина? В герметичность современных операционных Рудольф Терентьевич не верил.

Посреди операционной стоял большой жидкокристаллический экран, снизу к нему крепился медицинский компьютер. Рядом стоял зеркальный шкаф-купе, в котором хранились халаты. Рудольф Терентьевич машинальным движением открыл дверцу, вынул оттуда виртуальный халат, разложил его на столе. Обычно обстановка операционной помогала целиком переключиться на операцию. Это был выработанный годами рефлекс: вне операционной он простой человек со всеми человеческими слабостями, но внутри – исключительно врач. Сейчас переключатель не сработал. Мысли Рудольфа Терентьевича раз за разом возвращались к Вере. Как там она? Он искренне любил свою дочь, хотя между ними практически всё время сохранялась дистанция. Для него первое место всегла занимала работа; дочь же, лишенная отцовского внимания, с головой ушла в виртуальность. Рудольф Терентьевич был слишком робок, чтобы преодолеть возведенный неумелым воспитанием барьер; Вера же и не пыталась этого сделать. Рудольф Терентьевич снял костюм, брюки, облачился в виртуальный халат. Вставил штекер от халата в компьютер, включил питание, дождался загрузки операционной системы. Нужно было сосредоточиться на операции. Рудольф Терентьевич сцепил пальцы и начал медленно считать до ста. Так он поступал всегда, когда проведению операции мешали какие-то личные проблемы. К сожалению, на этот раз, испытанный метод не подействовал. На счёт сто руки всё ещё слегка дрожали. Рудольф Терентьевич опустил на глаза шлем и сказал:

– Объявляю готовность.

– Готовность подтверждаю, – тут же ответил кто-то из техников.

– Удержите канал? – спросил Рудольф Терентьевич устало.

– Удержим, – ответил тот же голос.

Рудольф Терентьевич подумал, что этим ребятам сегодня придётся хорошо поработать. Он не слишком разбирался в вопросах связи, но подозревал, что удержать постоянный высокоскоростной канал с Луной не такое уж и простое дело. Атмосферные флуктуации не должны были ослабить лазерный луч, модуляции внутри которого позволяли передавать гигантские потоки информации. Но на практике случалось всякое.

Рудольф Терентьевич повернул переключатель и ощутил своё второе тело. Неподготовленному человеку было бы довольно непривычно вдруг ощутить у себя вместо двух рук шесть, каждая из которых заканчивалась конкретным медицинским инструментом. Скальпель, ранорасширитель, электрокоагулятор, отсос, черепной бур, корнцанг. Стандартный комплект кузнечика. При необходимости можно во время операции сменить любой из инструментов на резервный, но как правило этим никто не пользовался – шести инструментов хватало вполне.

– Включай картинку, – сказал Рудольф Терентьевич.

– Даю картинку, – подтвердил голос техника.

Прямо на операционном столе возникла голограмма мозга. Рудольф Терентьевич внимательно пригляделся к картинке. Гематома была только одна, но сложная. Она располагалась не в оболочках, а глубже, под корой.

Картинка была смоделирована при помощи томографа, поэтому структура гематомы просматривалась отчётливо. Рудольф Терентьевич знал, чем опасны такие образования.

Полость черепа – замкнутое пространство с одной "дыркой" – там, где головной мозг переходит в спинной. Когда кровь из поврежденных сосудов начинает выливаться в полость черепа, объема начинает не хватать, растет внутричерепное давление, сопровождающееся дикой головной болью, тошнотой, рвотой. Мозг начинает "выжиматься" в единственно доступное пространство – полость спинного мозга. При этом ущемляются отделы мозга, ответственные за дыхание и сердцебиение. Поэтому срочная операция была единственным показанием в подобных случаях.

Рудольф Терентьевич вздохнул и сказал:

– Давайте визуальную картинку.

– Есть визуальная картинка, – ответил техник.

Изображение мозга померкло, теперь на операционном столе лежал человек лет тридцати с небольшой вмятиной чуть выше височной кости. Волосы вокруг вмятины были аккуратно выстрижены, но рана не обработана. Рудольф Терентьевич тепло подумал о враче, оказавшем пациенту первую помощь. Потом зацепил корнцангом марлевый тампон, промокнул выступившую кровь. И поднёс бур к черепу. Кости черепа подались, несколько костных осколков были вдавлены внутрь. Рудольф Терентьевич аккуратно поддел их, извлёк из раны, сделал паузу, ожидая, пока обновится голограмма пациента.

В душе была непонятная пустота. Рудольф Терентьевич отстраненно оценивал ситуацию, глядя на себя словно со стороны. Картинка перед глазами нейрохирурга сменилась. Рудольф Терентьевич аккуратно в полость отсос и начал откачивать скопившуюся кровь. В какой-то момент рука нейрохирурга слегка дрогнула. Он сразу вывел отсос из мозговой ткани пациента и стал ожидать обновления голограммы. Худшие опасения Рудольфа Терентьевича подтвердились. Гематома визуально увеличилась в размерах.

– Голосовой канал с Луной есть? – спросил Рудольф Терентьевич хриплым голосом.

– Сейчас будет, – ответил техник.

– Пусть делают повторную томографию. Только быстро. Форма гематомы изменилась.

– Один момент.

– И готовь аппаратуру, будем в онлайне работать.

Не дожидаясь ответа техника, Рудольф Терентьевич откинул шлем и тяжело вздохнул. Этим вечером всё шло наперекосяк. Он подошёл к зеркалу, благо длины шнура, соединяющего халат с компьютером, хватало. На него смотрело одутловатое лицо уставшего человека с большими мешками под глазами. Рудольф Терентьевич подумал, что пора завязывать с этой работой. Уходить на пенсию, в отпуск, в государственную медицину. Проработав в этой клинике двадцать лет, он по-прежнему делал по две-три операции в день, словно вчерашний выпускник медицинского ВУЗа. Некоторые прооперированные Рудольфом Терентьевичем пациенты в благодарность приносили ему после шоколадки и коробки конфет. Были, конечно, и недовольные операцией, люди относящиеся к категории вечных жалобщиков, но таких было мало. Абсолютное большинство пациентов было воплощением равнодушия. Они относились к удачно проведенной операции как к должному, даже не задумываясь, сколько сил и нервов отнимает каждая операция у хирурга. "Нейрохирург – это нервный хирург", – шутили коллеги Рудольфа Терентьевича. В каждой шутке есть крупица здравого смысла. Пусть, зачастую, и незаметная невооруженным глазом. Рудольф Терентьевич очень устал. Он помассировал виски и вернулся к операционному столу.

– Ну что там? – спросил он у техника.

– Сейчас будет.

Рудольф Терентьевич опустил шлем и снова ощутил себя кузнечиком. Тяжелые мысли улетучились, сейчас он чувствовал себя на своём месте занятым нужным делом. В такие минуты он почти мог понять Веру, уходящую от своих проблем в виртуальность.

На столе возникла подробная голограмма мозга. Гематома увеличилась раза в полтора и пошла в глубину мозга. Рудольф Терентьевич спросил:

– Онлайн канал готов?

– Готов, – ответил техник.

Рудольф Терентьевич продолжил операцию. Гематома неуклонно росла, это было видно даже визуально, без томографии. Нейрохирург вовсю орудовал электрокоагулятором, пытаясь прижечь кровоточащие сосуды, но не успевал. У него никак не получалось захватить упрямую артерию – та ускользала от Рудольфа Терентьевича. Не хватало буквально одной-двух секунд; находись пациент на Земле, операция уже была бы закончена. После очередной бесплодной попытки Рудольф Терентьевич откинул шлем, подошёл к шкафу, вынул из кармана висящего внутри костюма носовой платок, вытер лоб. Всё-таки, две с половиной секунды – это слишком много даже для опытного врача. Они могут стоить пациенту жизни.

Когда Рудольф Терентьевич убирал платок в карман, рука ощутила внутри что-то чужеродное. Изумленный нейрохирург достал из своего кармана несколько маленьких зелёных капсул. Ньюлайф. По всей видимости, Рудольф Терентьевич автоматически сунул их в карман в комнате дочери. В памяти тут же всплыли слова Петра Ивановича: "Под ньюлайфом наркоман более плотно взаимодействует с компьютером. Внимание и скорость реакции повышается в несколько раз по сравнению с применением стандартных амфетаминов". Рудольф Терентьевич вдруг понял, что знает, где взять недостающие секунды. А потом уйти на пенсию. Рудольф Терентьевич понимал, единожды приняв наркотик, он уже никогда не сможет продолжать оперировать пациентов. Вопрос профессиональной этики. Но на другой чаше весов была судьба американского астронавта.

Рудольф Терентьевич для надёжности проглотил три капсулы и вернул на голову шлем. В голове зашумело практически сразу, а потом пришло неожиданно чистое осознание окружающего мира. Неуловимая артерия был пойман практически сразу. С методичностью автомата Рудольф Терентьевич прижег все капилляры, откачал кровь из гематомы и наложил на голову пациента швы. Угроза жизни миновала, и врач позволил себе расслабиться. Чьи-то далёкие голоса тщетно пытались к нему пробиться. В одном из них Рудольф Терентьевич опознал голос Паухтина, спрашивающий о состояние пациента.

– Операция завершена, жизнь пациента вне опасности. Можете гасить канал, – как ему показалось, очень громко сказал Рудольф Терентьевич.

На самом деле эти слова больше напоминали тихое бормотание, однако нейрохирурга поняли. Техник погасил канал, Паухтин откупорил шампанское, медицинский персонал, не находящийся на дежурстве собрался в кабинете заведующего. Все ожидали виновника торжества, однако его не было. Когда делегация клиники явилась в "двойку", Рудольф Терентьевич лежал на полу в луже и пускал слюни. Разбросанные по полу капсулы ньюлайфа не оставляли сомнений в диагнозе – один из ведущих нейрохирургов клиники оказался наркоманом.

Рудольфа Терентьевича положили в соседнюю с дочерью палату, но в сознание он так и не пришёл.

После разрыва канала врач лунной базы, приводящий в порядок операционную, обнаружил интересную картину. Нейрохирургический модуль российского производства "кузнечик 4", без прямого контакта с хирургом представляющий собой всего лишь груду микроэлектроники, подъехал к умывальнику и пытался отмыть свои непропорционально длинные щупальца. Но врач об этом никому не сказал, молча выдернув из "кузнечика" шнур питания. А даже и расскажи он кому, ему бы ни за что не поверили. Человеческая душа не может оказаться заключенной в машину.

Шелест ангельских крыл

Воскресенье, когда пастор Марк впервые увидел ангела, было дождливым. Тугие струи хлестали по окнам Церкви Святой Троицы, желтые листья под ударами дождя падали на мокрую тротуарную плитку, липли к ногам прохожих. Прихожан было немного: виной тому не только погода, но и тягучая вереница хозяйственных дел, которые каждую осень опустошали церковь. В такие дни Бог проявлял Себя особенно ярко: на служении не было случайных людей, только дети Творца, готовые на маленький подвиг – оставить на полдня домашние дела и выйти под ливень, чтобы прославить Бога.

В этот раз поклонение затянулось. Обычно перед проповедью, пока собрание искало Бога, восхваляя Его под музыку, пастор удалялся в дальнюю комнату и вставал на колени в ожидании помазания. В этот раз присутствие было таким полным, что Марк потерял счёт времени. Поэтому когда незримая рука побудила его встать и выйти к прихожанам, он не представлял, прошли с начала служения десять минут или два часа.

«Встань! Время пришло для славы! Встань! Время сердца Ему отдать», – пели музыканты.

Флейтист, отложив инструмент в сторону, стоял на коленях, по его щекам текли слёзы. Едва слышно бренчала гитара, издаваемые ей звуки были прекрасны, хотя они даже отдаленно не напоминали каноническую мелодию этого гимна. Марк бросил взгляд на зал. Церковь была заполнена примерно на треть – массивные дубовые скамьи сияли многочисленными щербинами пустых мест. Прихожане поклонялись: кто-то стоял, направив руки к небу, словно под струями невидимого водопада, кто-то сидел, закрыв лицо руками, кто-то плакал, у кого-то на лице сияла неземная улыбка. И остро – до боли в суставах – ощущалось Божье присутствие.

Ангела Марк увидел сразу. Высокая фигура, окутанная сияющей дымкой, словно плыла среди прихожан. Одухотворенное лицо равным образом могло принадлежать как мужчине, так и женщине, над головой ангела громоздились ослепительно белые крылья. Он направлялся прямиком к Марку.

– Творец здесь, Его Дух среди вас, – произнес ангел красивым контральто. Губы его при этом не размыкались.

– Я знаю, – ответил Марк. Потом, немного подумав, добавил: – Слава Всевышнему, что Он с нами.

– Бог послал меня, чтобы я передал тебе Его волю. Ты должен отправиться со мной, чтобы послужить Ему.

– Я готов.

– Ты не спросил, куда Он тебя посылает, – Марк уловил в голосе ангела удивление.

– Это не имеет значения. С момента рукоположения моя жизнь безраздельно принадлежит Создателю.

– Ты должен будешь спасти жизнь этому мальчику.

Перед глазами Марка появилось лицо подростка. Ему можно было дать лет семнадцать – пухлые, мальчишеские губы, короткая чёлка, вздёрнутый нос, какое-то недетское упрямство во взгляде.

– Запомнил?

– Да.

– Бог на тебя надеется.

Ангел положил руку на плечо Марка, и Церковь Святой Троицы исчезла в яркой вспышке. Когда зрение вернулось к пастору, он стоял на краю широкой пустой автострады рядом с приплюснутым чёрным автомобилем. За обочиной рос лес: дремучий, дикий. Хотя по внутреннему секундомеру Марка прошло не более двадцати секунд, багровый шар солнца уже клонился к закату.

Когда Бог что-то тебе предлагает, от этого не стоит отказываться. Марк без раздумий подошёл к кару и уселся на водительское сиденье. Ключ торчал в замке зажигания.

Своего автомобиля у Марка никогда не было. Нет, у него были права – иногда приходилось управлять стареньким церковным фиатом, собирая прихожан на воскресное служение, а после обеда развозя их по домам. Но о приобретении автомобиля в личное пользование Марк никогда не думал: и в жизни, и в служении он привык довольствоваться малым. Сейчас в стоящем у обочины каре Марк видел только божий инструмент, предназначенный для служения. Дорога была одна, ключи вставлены в замок, так что дальнейшие действия казались очевидными. Марк повернул ключ, нажал педаль, и автомобиль покатился по трассе.

Не прошло и пяти минут, как из леса прямо на дорогу выскочил мальчик. Марк проворно вдавил тормоз, автомобиль остановился буквально в паре шагов от паренька. Это был тот самый подросток, о котором говорил ангел.

– Садись, – Марк распахнул дверь.

Парень, не задумываясь, запрыгнул в машину. Марк вдавил педаль газа, успев в зеркале заднего вида увидеть выскочивших на дорогу всадников в черных рясах. В руках у них были нагайки.

– Меня зовут Марк, – произнёс пастор, когда преследователи остались далеко позади.

– Рики, – откликнулся парень. – Спасибо, Марк. Почему вы мне помогаете?

– Потому что я священник.

Реакция на слова Марка была странная. Рики распахнул дверь и прямо на ходу выпрыгнул из машины, кубарем прокатился по обочине, испуганным зайцем скакнул в лес.

– Да что же это за место такое?! – в сердцах сказал Марк и остановил автомобиль.

– Относительно твоего времени – это будущее, – раздался сзади ровный голос.

Марк от неожиданности ударился локтем о руль. Ангел сидел на заднем сиденье машины и внимательно смотрел в окно.

– Что вообще происходит? Почему парнишка сбежал от меня, едва услышав, что я священник?

– Он считает себя последним гомосексуалом. А в этом времени гомосексуалов принято сжигать в специальных печах.

– Только не говори, что к этой традиции приложила руку церковь, – Марк вспомнил всадников в рясах и поёжился.

– На дворе вторые тёмные века. Нынешняя церковь в который раз отвернулась от служения Богу. Это фундаментальный закон: как только церковь забывает, ради чего она создана, мир скатывается в средневековье.

– Я в курсе, – кивнул Марк. – Но рано или поздно находится Мартин Лютер, который духовными гвоздями прибивает к вратам оступившейся церкви исповедание своей веры.

– Чтобы появился Лютер, потребовалось много веков. Кстати, о праведниках. Помнишь, каково было условие спасения Содома?

– Десять праведников, – моментально ответил Марк.

– Бог есть любовь. Этот мир не будет уничтожен, если останется хотя бы один.

– Ты хочешь сказать… – у Марка перехватило дыхание.

– Этот подросток – последний из праведников своего времени. Погибнет он – мир будет уничтожен.

– Конечно же, – Марк хлопнул себя ладонью по лбу. – Грех – это не образ мыслей, а действие. Естественно, он не мог впасть в грех мужеложства – для этого необходимы, как минимум, двое.

– Сейчас он вернётся, – сказал ангел. – Нужно спасти парнишку не только от окружающих, но и от его внутренних демонов. Бог не хочет уничтожения мира.

С лёгким хлопком ангел исчез, оставив Марка наедине с мыслями. Марк склонил голову и произнес короткую молитву, с просьбой благословить и спасти парнишку.

Рики показался из леса минут через десять, уселся на сиденье, выпалил:

– Почему я должен вам верить?

– Не должен. Вера – это доверие. Доверие и долг – полные противоположности. Доверие не предполагает обременения.

Марк завел двигатель, и автомобиль двинулся по трассе.

– Другие священники говорят иначе.

– Не важно, что говорят священники, главное, что думает Бог.

Парнишка наморщил нос.

– Бог от меня отвернулся. Я грешник. Я таким родился.

– Все согрешили и лишены славы Божией, – процитировал Марк послание римлянам. – Что заставляет тебя думать, что ты особенный?

– Мне нравятся парни, – прошептал Рики. – Я грешник, Бог меня ненавидит.

– Ты в курсе, чем отличается грех от соблазна? – спросил Марк, продолжая следить за дорогой.

– Соблазн – это когда хочется совершить плохой поступок, а грех – это когда ты его совершаешь? – неуверенно спросил парень.

– Именно, – подтвердил Марк. – Все праведники испытывают соблазн. Чем праведнее человек, тем больше соблазнов приходится на его долю. Знаешь, чем праведник отличается от грешника?

– Праведник не поддаётся соблазну?! – уже более уверенно сказал Рики. – Но я девственник. За что тогда они меня преследуют?

Солнце коснулось горизонта, длинные тени растущих вдоль обочины деревьев напоминали затаившихся хищников. Сон разума рождает чудовищ, вспомнил Марк испанскую пословицу.

– Гордость – один из самых коварных грехов, очень сложно уловить момент когда ты перешагнул черту и вознёс себя над другими. Твои преследователи в рясах не смогли устоять. Оставь ненависть, их стоит пожалеть.

– Куда мы едем? – внезапно спросил Рики.

– На запад, – машинально ответил Марк, не отводя взгляд от пурпурной полосы над горизонтом. – К тёплым водам Атлантики, туда, где заходит солнце.

Бензин закончился под утро. Вокруг тянулись бескрайние холмы, среди которых змейкой петляла трасса. Трещали сверчки. Марк по густой траве пошёл прочь от дороги, полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух. Природа словно замерла в ожидании неминуемого рассвета.

– Марк, а Бог существует? – спросил Рики.

– Разумеется, – ответил пастор.

– Потому что ты веришь? Или знаешь?

Марк уселся на траву, повернулся лицом к мальчику.

– Вера – это нечто другое. Я верю, что Он мой отец, что Он никогда не оставит меня и не предаст. Вера – это доверие, это отношения. Для того, чтобы понять, что Бог существует, не нужно веры. Взгляни по сторонам: на этот мир, созданный по строгим математическим законам, на растения и животных, в основе которых лежит сложнейший программный код, заключенный в двойной спирали дезоксирибонуклеиновой кислоты. За всем этим видна рука Создателя. Само наше существование – первейшее доказательство бытия Божьего.

– А почему Бог допускает несправедливость? Почему они охотятся за мной с нагайками? Осуждают невиновных и превозносят злодеев? Отчего церковь купается в роскоши, а простые люди живут в нищете? Разве это честно?

Марк тяжело вздохнул.

– Бог создал человека свободным. Человек совершил грех, обратив эту свободу против других людей, против себя и против Бога. Несправедливость – это когда твоя свобода вредит другим.

– Но как-то можно это изменить?

– Есть только два подхода. Ограничить свободу каждого множеством правил. Или вложить в сердце доброту, которая будет использовать дарованную нам свободу во благо.

– Эти способы описаны в Библии? – уточнил Рики.

– Первый способ в Ветхом завете, второй – в Новом.

Рики шмыгнул носом, потом неуверенно спросил:

– А существует какая-нибудь молитва... ну, чтобы Бог вложил доброту в моё сердце?

– Христианство – не магия, тут нет каких-то строгих формулировок, – улыбнулся Марк. – Просто своими словами попроси Бога об этом. Скажи, что нуждаешься в Иисусе Христе, как в своём спасителе, что хочешь, чтобы Бог вложил в твоё сердце свою доброту и попроси прощения за то что грешил.

– Так просто? – удивился Рики.

– Многие не могут прийти к этому на протяжении всей своей жизни.

Рики скороговоркой произносил простые слова, а Марк впервые в этом мире почувствовал, что Бог где-то рядом.

– Пойдём, мы должны успеть уйти как можно дальше от дороги, – сказал Марк, когда Рики закончил. – Думаю, нас будут искать, и лучше, если бы не нашли.

Всадники догнали их, когда солнце стояло в зените. Марк надеялся затеряться в холмах, но, по всей видимости у преследователей были какие-то средства наблюдения. Несомненно, всадники были священниками – рясы и громоздкие кресты поверх них говорили сами за себя. Жестоко избив беглецов нагайками, всадники погнали их куда-то на юго-восток. Вскоре на горизонте проступили зловещие очертания гигантского храма.

Храм напоминал цитадель. Шесть тёмно-серых колонн тянулись к небу, наводя мистический ужас. В древности подобные строения посвящались римским богам. Пленников завели внутрь. В храме царил сумрак, витражи не пропускали достаточно света. На дверях Марк заметил оккультный символ «чёрное солнце» – нечто среднее между свастикой и схемой спиральной галактики. Перед алтарём стояли судьи: шесть человек в серых балахонах с закрытыми лицами. В руках у одного из них был какой-то массивный прибор.

Храмовые охранники подвели пленников к алтарю. На запястья им нацепили медные браслеты, провода от которых тянулись куда-то под пол.

– Отрок, именуемый Рики и чужак, именуемый Марком, склоните свое лице пред высшими судьями Единой Ортодоксальной Церкви.

Охранник больно ударил Марка по ногам, и пастор упал на колени. Рядом на пол кулем свалился Рики.

– Мы будем задавать вопросы, вы отвечать, – пафосно изрёк судья. – В конце мы объявим должную меру наказания. Отрок Рики, признаёшь ли ты себя виновным в мужеложстве?

– Я девственник, у меня никогда не было секса ни с мужчиной, ни с женщиной, – ровно произнёс Рики.

– Помышлял ли ты об этом? Желал ли оказаться с мужчиной на одном ложе как с женщиной?

– Ко мне приходил такой соблазн, но я ему не поддался.

– Отвечай односложно! Да или нет?

– Да, – обреченно ответил Рики.

Судьи торжествующе переглянулись.

– Теперь ты, чужак, именуемый Марком. Признаёшь ли ты себя виновным в мужеложстве? Помышлял ли ты об этом? Желал ли оказаться с мужчиной на одном ложе как с женщиной?

– Я христианин, дитя Бога, на мне нет и никогда не будет греха мужеложства, – ответил Марк.

– Да или нет?

– Нет.

Судья, держащий прибор тихо произнес:

– Не врёт.

– Для чего ты препятствуешь святому делу Церкви? Что делаешь подле грешника?

– Служу ему, как служил нам Христос, – ответил Марк.

– Бог ненавидит содомский грех. Дабы извести мужеложцев, Творец предал огню два города, вместе со всеми тварями, включая малых детей. Сотрудничая с грешником, ты заслуживаешь той же участи.

Незнание и непонимание Писания удручало. Марк тяжело вздохнул и принялся объяснять:

– Содомским грехом было не мужеложство, а ксенофобия. В этом городе настолько ненавидели чужаков, что жителям города ставилось в обязанность обобрать их до нитки, а при возможности и убить. Бедняк, вошедший в город, лишался последних медяков. Когда ангелы вошли в дом Лота, горожане требовали их на растерзание, что переполнило чашу Божьего гнева. Иосиф Флавий так говорит об этом, – Марк поднял глаза вверх, вспоминая однажды заученные строки: – «Возгордясь своим богатством и обилием имущества, содомитяне в это время стали относиться к людям свысока, а к Предвечному – нечестиво, видимо совершенно забыв о полученных от Него благодеяниях; равным образом они перестали быть гостеприимными и начали бесцеремонно обходиться со всеми людьми. Разгневавшись за это, Господь Бог порешил наказать их за такую дерзость, разрушив их город и настолько опустошив их страну, чтобы из нее уже более не произрастало ни растения, ни плода».

– Ересь! – проскрежетали судьи.

– История сохранила имена содомских судей: Шаккарай, что значит «лгун», Шакрарай – «закоренелый лгун», Зайафа – «фальсификатор» и Майзл Дина – «извратитель закона». Такие, как вы, привели к разрушению Содома, а не такие, как он.

Охранник со всей силы сжал плечо Марка, внутри что-то хрустнуло.

– Слушайте приговор, – торжественно произнес судья. – Чужак, именуемый Марком, признан виновным в ереси и клевете на Единую Ортодоксальную Церковь, он приговаривается к двадцати плетям и пожизненному изгнанию. Если он войдёт в любой город, городская стража обязана убить его. Отрок, именуемый Рики, признан виновным в грехе содомском и приговаривается к смерти.

Марк смотрел на Рики, и по щеке пастора катились слёзы. Мальчик же встал на ноги и громко произнёс:

– Я прощаю вас.

В следующий миг он уже лежал на полу, сбитый тяжелой рукой охранника. Однако именно в этот миг Марку показалось, что в храме стало чуть светлее.

Надгробие для Рики Марк выстрогал своими руками из растущего у реки вяза. Навыков плотника у пастора не было, поэтому крест больше напоминал размашистые лопасти ветряной мельницы. Казалось, из могилы Рики хочет обнять целый мир. Марк долго молился, пока рождённые закатом тёмно-серые тени не скрыли и пастора, и деревянный крест. Ангел появился, когда Марк уже почти ощутил Божье присутствие.

– Я не вижу небесного воинства, Земля всё ещё существует. Почему? – спросил Марк.

– Этот мир не будет уничтожен, пока в нём есть хотя бы один праведник, – напомнил ангел.

– Рики умер, – Марк посмотрел на окутанный сумраком крест.

– Но ты ещё жив, – просто ответил ангел, и Марк впервые осознал, что больше не увидит Церковь Святой Троицы.

Это было шоком: мир будущего Марку совершенно не нравился. Здесь не было живой церкви, не было молитвенной поддержки близких людей, а сообщество верующих переродилось в уродливого религиозного монстра.

– Отец, помилуй! – выкрикнул Марк в тёмное небо, потом тихо добавил: – Впрочем, не моя воля…

Ночь тёмным пледом накрыла холмы. Где-то в стороне был скальный массив, в котором днём Марк заметил пещеры. Чтобы не споткнуться о корни деревьев, пастор достал из кармана фонарик и отправился искать себе место для ночлега. Ангел шёл за Марком, ступая след в след.

– Ты же не ангел? – спросил пастор спутника.

– В каком-то смысле ангел. Если под этим словом понимать Божьего посланника. По сути, я человек, родившийся чуть позже.

– Ты из будущего? Расскажи о нём. В вашем времени верят в Бога?

– Это сложно назвать верой. Мы знаем о Его существовании. Человеческая цивилизация долгие столетия развивалась по пути технического прогресса. В какой-то момент вера исчезла. А гораздо позднее мы смогли доказать существование Бога и даже установили с Ним канал связи. Вот только Он не хочет с нами разговаривать.

– Почему?

– Наше общество сильно отличается от Его идеалов. Однажды мы сделали свой выбор, извратив человеческую природу. Бог принял этот выбор.

– Но с тобой Он заговорил.

– Он назвал мне твоё имя и сказал, что я должен сделать. В будущем на Земле живёт пятьдесят миллиардов человек, и каждый из нас завидует твоему времени, когда Бог был среди людей и являл своё присутствие. Я надеюсь, моя миссия послужит первым шагом к примирению с Ним.

Когда пастор повернулся, чтобы спросить, что же такое страшное они совершили, что любящий Бог отвернулся от человечества, за спиной уже никого не было.

Подходящую пещеру Марк нашёл сразу. Неглубокая, но просторная, с узким входом она идеально подходила как временное укрытие. А может и постоянное – Марк прекрасно понимал, что остаток жизни ему предстоит прожить в мире, отвернувшемся от Бога, в ожидании времени, когда Бог отвернётся от мира. Единственная мысль, которая его поддерживала: однажды то же самое делал и Христос.