Нечто. Ужас внутри

Складыш

АЛЕКСАНДРА ТУРАБОВА

Шахта лифта тянулась вниз, словно бездонная глотка. Оттуда шёл запах машинного масла и ржавчины — одновременно сухой и затхлый, как старая тряпка и выгоревший кабель. Стены изъедены временем; на бетоне чернели пятна, похожие на засохшую кровь. Лампочки ритмично моргали: одна почти не горела, другая вспыхивала и гасла, третья была выбита. Свет дрожал и растягивал тени так, что казалось: кто-то идёт за ними и замирает едва они оборачиваются.

— Чую, нас слили, — пробормотал Славка и сунул руки в карманы.

— В ордере хоть написано зачем? — "Осмотр после жалобы жильцов на шум", — ответил Жора и выхватил бумагу из папки.

Жора был новеньким. Слово "шахта" в нём пробуждало тупую тревогу — память о стройке, о треске металла и крике. В руках он невольно вертел обручальное кольцо: жест, который всегда выручал, когда хотелось вернуть себе контроль. С тех пор он ощущал свое тело предметом, который однажды уже сложили и затем разложили снова.

Спуск по узкой лестнице занял несколько минут. Чем ниже они оказывались, тем гуще становился воздух. Лампы из светлых колец превращались в тусклые пятна. Внизу стоял складной стул. На нём лежало что-то, похожее сначала на свёрнутый брезент, но при свете фонаря оказавшееся телом.

Тело было сжато: колени подогнуты к грудной клетке, руки обвиты как петли, голова запрятана в складке. Кожа бледная, туго натянутая, как у человека, которого долго сушили. Фигура занимала треть стула, словно её примяли до условного стандартного формата.

— Живой? — крикнул Славка. Эхо вернуло его голос сухим лаем.

Тишину нарушил щелчок, словно линейка перегнулась. Фигура дрогнула: плечо вздёрнулось, грудная клетка сжалась на миллиметр. Славка привычно щёлкнул пальцами — маленький рефлекс, которым он отгонял от себя тревогу; теперь это прозвучало как чужая реплика. Жора ощутил странный сдвиг в себе: не боль, а смещение, как будто суставы запомнили новое положение.

— Чёрт возьми, давай отсюда, — скомандовал Славка, отступая к лестнице. — Ну его, мне хватит.

Жора замер. Он хотел уйти, но что-то удержало шаг - обещание, или просто упрямство.

Они вышли на поверхность. У подъезда толпились жильцы и обсуждали тарифы. Председательница фыркнула:

— Лифта у нас нет. Шахта есть, а лифта нет.

Бумага — подписи — печать. Акт: "Претензий к лифтовому хозяйству нет". Формальность закрыла вопрос для большинства.

Ночью Жора проснулся от звука, как будто кто-то аккуратно складывал газетный лист. На стуле лежала рубашка, сложенная вчетверо. Он точно помнил, что оставлял её расправленной. Во сне он видел себя на том стуле; Славка, в какой-то белой одежде, щёлкал его суставы и говорил: "Скоро привыкнешь. Так компактнее". Запах ржавчины и бумаги не ушёл с рассветом.

Утром Славка выглядел разбитым. Глаза красные, руки дрожали. Он признался, что ночью слышал в шахте шуршание бумаги:

— Понимаешь? По-живому! Как будто кто-то рвал и складывал…

Жора понял: если они сами не вернуться, гадать будет некому. Решение не было героическим; это была обязанность, надетая на плечи так же естественно как униформа.

Возвращения стали регулярными, но не однообразными. Первый визит — открытие; второй — доказательство; третий — принятие. В остальное время они вели наблюдение: фиксировали и вслушивались в монотонные щелчки из глубины.

В четвертый раз фигура на стуле распрямилась сильнее: колени разогнулись, стопы коснулись пола, пальцы выгнулись под неестественными углами. Лицо оставалось перекошенным, подбородок вдавлен в глазницу, рот дергался. Существо переставляло пространство вокруг себя — потолок уходил выше, свет становился резче и холоднее. Жора почувствовал как плечо заныло, приспосабливаясь к новой геометрии. Славка говорил мало, но с уверенностью. Его голос не столько боялся, сколько принимал положение дел:

— Слишком большое, чтоб пролезть, его складывают и прячут. А мы сидим рядом и охраняем.

В квартире всё менялось по тем же законам: стол начал как бы загибаться ножками внутрь, диван сжимался и терял глубину, шкаф будто врастал в стену. Комнаты не пустели; они складывались, аккуратно и плотно, как документы в папке.

По мере визитов у фигуры проступали ровные линии, как печатные штампы; в них угадывались лица соседей: дворничиха, учитель, бухгалтер. Складки кожи превращались в столбцы, в них собирались имена и даты. Его пальцы чернели, и с каждым их движением на бетон падали капли — выстраивая ровные колонки текста.

И вот однажды стул треснул: фигура развернулась. Какая-то её часть, выскользнув из складки, протолкнула тяжёлый свёрток вверх по ступеням - он вывалился и оказался у дверного проёма.

Ранним вечером они нашли первую жертву — женщину с шестого этажа, аккуратно уложенную у дверного проёма: тело было согнуто, руки прижаты к груди, всё подогнано под формат, как стопка бумаги. На её лице сперва застыла неловкая улыбка, но через мгновение она распрямилась и стала уверенной.

Соседи обнаружили её молча, но паника прорывалась в жестах. Клим накинул на неё пальто, его руки дрожали так, что он еле застегнул пуговицу; молодой человек отступил на шаг и поджал губы. Женщина с телефоном судорожно записывала номер, губы её тарахтели, взгляд убегал в сторону. Реакция была не прагматичной - она была похожа на страх, до смерти сдерживаемый привычкой.

Через пару часов, будто по расписанию, в шахту спустилась инспекция. Казалось, архив уже был готов принять гостей. Инженер с фонарём щупал стены и качал головой:

— Так не бывает.

Секретарь, не поднимая глаз от планшета, вносил в протокол: "Объект отсутствует. Жалоба необоснованна".

— По регламенту, — добавил один из жильцов тихо, и бумага снова прикрыла реальность.

Люди шептались: кто-то слышал сверху шаги, кто-то — шелест страниц снизу. Ответов не последовало.

После инспекции архив стал почти человеком: он выпрямлялся медленно, не торопясь; между складками появлялись номера дел и фамилии. Он не нападал — он сортировал. Жора и Славка стали приходить чаще. То, что сначала было любопытством, превратилось в служебный долг. Они сидели у шахты и слушали монотонное чтение: "Фамилия… хруст… дата… хруст… срок хранения… хруст".

Славка сдался первым. Его походка сузилась; плечи втянулись в грудь — тело подстраивалось к формату. Жора заметил на его ладони тонкую белую полоску, как вдавленный штамп. Славка пожал плечами и тихо сказал:

— Так удобнее.

В тот день он не ушёл домой: просто сел и смотрел.

Жора боролся дольше. Он пытался отказаться от визитов. Пока в это же время внутри него всё переставлялось по календарю: суставы щёлкали, рёбра складывались, положение тела менялось. Однажды он проснулся с ощущением, что в горле застрял лист. Попытка прокричаться вышла ровной строкой, лишённой интонации:

— Принять к сведению.

Потом он закашлялся. Изо рта, между судорогами, выскользнула тонкая белая полоска бумаги — заключение. На ладони вспыхнула печать: УТВЕРЖДЕНО. Щелчок прошёл по костям. Мир сомкнулся, как прошитая папка.

Через неделю вход в шахту заварили листами металла; на них прибили табличку: "Опасно. Не прислоняться". Сверху всё выглядело решённым. Бумажная формальность прикрыла отверстие ровно так же, как акт и печать закрывали прежние вопросы. Но по ночам люди всё равно прикладывали уши к сварным швам. Сквозь металл шёл монотонный голос: фамилия… хруст… дата… хруст… срок хранения хруст…

Вокалист

Т.У.С.Э.Н

Через десять минут мой выход. Финал вокального шоу. Молодые таланты, горящие глаза, бесконечные амбиции… Многие задаются вопросом, а для чего здесь я? Сбитый воздухоплаватель? Некогда успешный участник популярного дуэта, а ныне… жалкая тень былого таланта. Алкоголик, наркоман… безумец. Упрямо цепляюсь за прошлое.

Я здесь из-за любви. Нет, не к искусству. Вика… Моя муза. За три года существования нашего музыкального тандема мы исколесили почти всю страну. Сладкое время. Гастроли, фанаты, дорогие рестораны и светские рауты. Мы сжигали клубы и стадионы, разрывали хит-парады, купались в этом безумии. Адски скучаю. Вика – нет. Она продолжает давать концерты. Нашла другого напарника. Рэпер… Ятаган… Ну и прозвище. Лысое чучело с горой мышц и двумя авторскими листами бессмысленных татуировок на теле. Иногда мне кажется, что этот имбецил заразился чернильным психозом ещё в средней школе. Почему нет?! Набил себе на ляжке таблицу умножения, несколько правил русского языка, и падежи рядом с портретом Есенина. А дальше, понеслась… Придурок исполосовал себя вдоль и поперёк. Понимаю, надо ведь хоть как-то выделиться из толпы рагатонновых обезьян.

Вика бросила меня, потому что я не развиваюсь. Вот уж крайности. Ятаган планомерно шагает в мезозой, но её всё устраивает. Женщины…

Как-то этот придурок позвонил мне среди ночи и сказал, что хочет пожаловаться. Видите ли, Вика, крича во время секса, не попадает в ноты… Фальшивит. Шутник. Сраный ублюдок! Ты сам хотя бы терцию вытянешь? Знаешь, что такое мелизмы, субтон, легато, расщепление? Ну да, я так и думал.

Поговаривают, что на фасаде эрегированного члена этого антропоида можно прочесть слово: «SUCK!». Мотивирующий лозунг. Дружба народов и всё такое. Какой же идиот.

Но это мелочи. Сегодня я разнесу в щепки этот зал. Возьму такую ноту, что «си» восьмой октавы покажется мычанием. Свистковый регистр? Просто детский лепет.

И Вика услышит. Она там, в первом ряду – с этим лысым тату-манекеном. Пусть смотрят. Тем лучше.

— Ваш выход!

Тьма за кулисами почти осязаема. Я утопаю в тени, чувствуя, как холодная пот бежит по спине, пропитывая рубашку. Сегодня мой день. Сейчас я не просто спою. Явлю миру то, что должно оставаться закрытым.

Ведущий пафосно трубит моё имя.

«Вот оно. Час настал».

Шагаю на сцену. Прожекторы лупят по сетчатке беспощадным рождением сверхновой. Мой взгляд неторопливо скользит по первому ряду. Вика. Её холодные насмешливые глаза встречаются с моими. Рядом – Ятаган. Моя замена. Чувствую, как гнев и обида сжимают горло. Но это не просто эмоции. Это ключ! Важный ингредиент моего триумфа.

Обнимаю микрофон и начинаю петь. Первые ноты звучат низким, зловещим рёвом подземного ветра. Зал затихает. Даже Вика перестаёт улыбаться. С каждым словом воздух вокруг полнится вязким ароматом чего-то эпичного. Я чувствую, как что-то тёмное, древнее тянется ко мне из глубин, но не выходит наружу. Оно остаётся внутри. Внутри зрителей этого зала.

Вика наклоняется к уху Ятагана, шепчет. Тот издаёт нервный смешок, который становится последней каплей.

«То, что нужно».

Закрываю глаза, откидываю голову назад и вытягиваю ноту. Долгую, пронзительную, от которой деревянный помост покрывается мелкой вибрирующей рябью. Воздух трещит и вдруг… становится тихо. Слишком тихо.

Я открываю глаза. Ятаган уже не смеётся. Его улыбка сползает по подбородку вниз к животу, а затем с глухим шлепком падает на пол. Лысое чучело испуганно таращит глаза, пытаясь понять, что с ним произошло.

«У тебя нет рта грёбаный Чеширский Кот. Как по мне, идеальный рэпер».

Продолжаю петь. Безвкусные чернила на коже Ятагана приходят в движение. Начинают противно пузыриться и покидают тело хозяина, оставляя на месте бегства пугающе-розоватый глянец. С правой щеки с демоническим «кар-р-р» отслаивается пухлый ворон. Через образовавшуюся дыру видны сверкающие достатком виниры, обрамлённые густой алой жижей. Глаза Ятагана полыхают безумием. Он с мольбой смотрит на Вику, но та увлечена моим выступлением.

Я продолжаю петь, смотря в глаза той, кто великодушно забрал моё сердце. Вика наблюдает за мной, но что-то явно не так. Её красивая, гладкая кожа… начинает шевелиться. Сначала едва заметно, словно под ней копошится отряд злых муравьёв. Потом сильнее. Её щёки дрожат, веки подрагивают, а губы выдают подобие шаманского танца. Она пытается встать, но тело не слушается. Худые пальцы удлиняются, суставы выворачиваются с диким хрустом. Вика пробует звать на помощь и давится собственным криком. Её шея тянется к потолку, превращая тонкую кожу в прозрачный пергамент.

Я не останавливаюсь. Моя нота звучит громче и требовательнее. Зал охватывает паника, но никто не может двинуться с места. С телами зрителей происходят удивительные метаморфозы. Они плавятся подобно гигантским восковым свечам. Липкие, чёрные массы растекаются по полу и начинают тянуться друг к другу, чтобы образовать коллективный разум.

Вика уже не похожа на человека, она превратилась в нечто иное. Клубок осклизлых нитей. Глаза вываливаются из орбит, но продолжают смотреть на меня. Рот растягивается до ушей и исторгает звук, который нельзя назвать человеческим. Это не крик. Это песня. Моя песня.

Ятаган почти исчез. От него осталась только чёрная лужа, которая пульсирует, как живой организм. Глаза репера плавают на поверхности, смотрят на меня с ужасом и… пониманием. Он знает. Всегда знал, что я способен на большее.

Я вытягиваю ноту, и воздух вокруг начинает вибрировать, словно сама реальность дрожит от моего голоса. Сцена под ногами трещит, множатся щели, из них вырывается пахнущий серой и гнилью, густой чёрный дым. Прожекторы гаснут один за другим, но тьма не наступает. Вместо этого из трещин начинает сочится тусклое, багровое свечение, как будто из-под земли пробивается свет далёкого, чужого солнца.

Смотрю в зрительный зал: божественно. В центре завис огромный пульсирующий шар, испещрённый доброй сотней глазных яблок. Торчащие из необычной сферы фрагменты рук и ног пытаются мне рукоплескать.

«Как это мило».

Пол подо мной начинает проваливаться. Доски сцены противно скрипят, ломаются, как будто их затягивает вниз невидимая сила. В центре образуется воронка. Она растёт с каждой секундой, закручивается по спирали. Доски, обломки, куски оборудования поднимается в воздух и исчезает в объятьях возникшего портала.

Воронка продолжает расти, её края искрятся, словно ткань реальности рвётся под тяжестью нового знания. Из глубины доносится запах крови и ещё чего-то сладкого. Того, что заставляет желудок урчать от нетерпения.

Я продолжаю петь. Бездна отвечает атональным хором. Но это только начало. Врата открыты. И ад... он уже здесь.

Замолкаю. Из бесконечной темноты воронки, с признательностью и восхищением на меня смотрят несчётное количество глаз с диагональными зрачками.

«Благодарная публика»

PS. Как вы там говорите: постигли ДЗЭН? Глупые, плоские создания. Ничего не знаете. Но я помогу вам раствориться в моей музыке. Хотите? Всё просто: дочитайте до конца. Осталось немного. Когда ваш крошечный мозг зафиксирует в сознании последнюю букву этого текста, знайте — вы готовы. Не пройдёт и минуты, как моя музыка заполнит ваше нутро. Она поможет выбраться из клетки, которую вы сами для себя построили. Я научу вас дышать темнотой.

Ваш пульс уже подстраивается под мой ритм. Зрачки расширяются, впуская тьму. Через сорок семь секунд вы всхлипнете от восторга и тогда… Ваши кости запоют, лёгкие задышат обратным отсчётом, а в разорванной грудной клетке расцветёт мой последний аккорд.

Не сопротивляйтесь. Ведь когда ваше сознание лопнет как перезревший плод — вы наконец услышите… Увидите… Станете…

МОИМ ШЕДЕВРОМ!

Пустота

РАУШАН БАКИРОВ

Главврач листал папки и не собирался домой. Тишину нарушало лёгкое жужжание люминесцентных ламп. Молодая санитарка Люба ëрзала на стуле — нудный шеф, кажется, решил заночевать на работе. Не видать теперь спокойного дежурства, как и пару часов сна на кушетке. Пришлось изобразить заботу — нежную, девичью:

— Павел Степанович, вам бы отдохнуть, набраться сил.

— Жилкин Андрей, 1969 года рождения, предварительный диагноз: параноидальная шизофрения. Физиологические нарушения центральной нервной системы и головного мозга не выявлены. Целостность психических функций в норме. Область мышления тоже в норме. Наблюдается наличие бредовых состояний и галлюцинаций. Бывший коллега. Что ж, любопытно. Люба, бери Колю, и приведите пациента.

Фальшивая забота санитарки не возымела никакого эффекта.

Вскоре привели Андрея — щуплого мужчину в очках. Засаленные волосы стояли торчком, а в глазах выражалось мёртвое спокойствие. Павел Степанович отпустил здоровяка Колю и обратился к пациенту:

— Присаживайтесь, может чаю или кофе?

Ответом было молчание, задумчивое и безразличное.

— Я хочу помочь, вы можете довериться и рассказать мне всё. Что вас беспокоит?

— Помочь! — ухмыльнулся Андрей, но в его голосе отсутствовали нотки призрения, только грусть, — Я тоже пытался помочь своим пациентам. Вас ведь Павел зовут? Так вот, коллега, никто и никогда из них не был сумасшедшим. Они видели безымянных из пустоты.

— Расскажите, пожалуйста, когда и, как вы обнаружили безымянных? О какой пустоте идёт речь? Сможете ли вы их нарисовать?

— Невозможно описать то, что не имеет массы и формы. Возьмите любой рисунок постояльцев вашей клиники. Они могут выглядеть по-разному. Не я обнаружил их, а они меня.

— Вы говорили о пустоте...

— Да, верно. Павел, вам не приходило в голову, что мы призраки? А зря! Об этом прямо гласит квантовая механика. Молекула делится на атомы, атомы на нейтроны, электроны и протоны. Протоны, будучи элементов ядра, состоят из кварков. А между ними лишь виртуальные частицы взаимодействия, и больше ничего. Абсолютная пустота – космологический вакуум, если верить физикам. Только бытие не терпит пустоты. Мы миражи в вакууме, состоящие из квантов. А между квантами обитают они. Безымянные древнее Большого взрыва, они существовали всегда. Их абсолютный покой был нарушен, и им это не нравится.

"Внешние признаки параноидальной шизофрении отсутствуют. Ж. Андрей контролирует эмоции. Движения, мимика в норме. Речь не нарушена, повествование ровное, логически последовательное, словарный запас на высоком уровне. Имеются познания в физике." — Павел Степанович набросал заметки по старинке — ручкой в блокнот, игнорируя выключенный компьютер.

— Конечно, вы записывайте-записывайте. Я бы тоже заподозрил параноидальную шизофрению, но запнулся бы на некоторых нестыковках, например, я внешне абсолютно нормальный. Угадал? Вы замечаете, как начинает закипать мозг, столкнувшись с явлением, которое не удаётся интерпретировать, разложить по полочкам. Правда, не по себе?

Павел Степанович снял очки и положил на стол. Впервые за много лет, беседу контролировал пациент. Возможно, не будь у него дома сварливой жены, а на работе молодой практикантки, удавалось бы вовремя уходить домой и высыпаться. Он попрощался с Андреем. Люба сопроводила его и вернулась в кабинет.

— Не всё так просто в нашей работе, учись студентка, как говорится. Пациентом займёмся завтра. А пока, сделай, пожалуйста, кофе.

Впрочем, пятая чашка за день была бы лишней, хотелось другого — наблюдать, как красотка, покачивая бёдрами, направится к углу с электрочайником.

— Ваш кофе.

В голосе Любы чувствовалась холодная вежливость, но просачивалось раздражение. Она наклонилась над столом, сводя с ума упругими формами, утончёнными чертами лица и роскошными кудрями светлых волос — по рыжей чертовке плакали обложки журналов, но никак не работа в дурке.

Усталость, похоть, стыд перед женой за мысли, теперь и трудный пациент — всё это смешалось в вязкую массу. Находиться в кабинете становилось тяжко. Красотка молчала и для вида проверяла журналы дежурств. Не допив кофе, он отправился домой.

***

Жена встретила ворчанием:

— Скоро жить переедешь на свою на работу!

— Прости, трудный пациент, я буду у себя, нужно поработать, — коротко бросил Павел Степанович и юркнул в рабочий уголок, будто бы не замечая шёлковый халат супруги для особых вечеров. Решив подтянуть знания по астрофизике, он стал искать информацию о вакууме, о котором твердил Андрей.

"Космический вакуум — это реально существующая среда с чрезвычайно низкой плотностью, свободная от вещества. У неё нет электромагнитных свойств." — первый результат пролил немного света, кажется пациент не путался в научных теориях. Однако попытка изучить вопрос завела в непроходимые дебри, одолела сонливость.

Раннее утро выдалось тяжёлым, трещала голова, ватное тело слушалось с трудом. Мысли о том, что вновь придётся беседовать с Андреем, удручали.

Он заглянул в служебное помещение, где Люба провела ночное дежурство, внутри витал ненавязчивый аромат женского парфюма. От мимолетной грусти отвлекли санитары — тучная баба Маша и здоровяк Валера:

— Здравствуйте, Павел Степанович!

— Доброе утро.

— Жилкина Андрея ко мне, — угрюмо ответил он и направился в кабинет.

Беседа вновь выдалась тяжелой. Андрей, как и вчера, грузил научными теориями, а всё, что запомнилось после бессонной ночи — есть частицы, а между ними вакуум, лишённый физических свойств. Павел Степанович оборвал монолог:

— Хорошо. Вы лучше скажите, как проявляют себя безымянные? Какими органами чувств вы их воспринимаете?

— Эта гребная чернота, я вижу её боковым зрением. Постоянно. Когда ем, сру, дышу, сплю! Это чёрное пятно, постоянно со мной, я вижу его даже закрытыми глазами. Это во мне! Порой оно обретает формы...

— А теперь нарисовать сумеете? Какие у него очертания?

Андрей замолчал. Дышал тяжело и смотрел в никуда. Едва ли Павел Степанович взглянул на санитара Валеру, как его опередил сам Андрей, предугадав вопрос:

— Нейролептики дают, я и сам их принимал ещё до того, как попасть сюда. Не помогает.

— Мы вам обязательно поможем. Пока ступайте в палату.

Заниматься пациентом расхотелось внезапно. Доверив Жилкина заместителю, Павел Степанович занял себя другой работой — её хватало.

***

Пролетела очередная неделя. Рутина на работе и домашний быт сменяли друг друга. По ночам донимала жена, а в мыслях витала молодая помощница. Между собой боролись совесть и похоть, высасывая все моральные силы.

Он стоял в кабинете и смотрел в окно. Люба, цокая каблучками, спешила на работу. Подол короткого платья колыхался на ветру, груди вздрагивали в такт быстрым шагам, сводя с ума. Она опаздывала на целый час — прекрасный повод вызвать в кабинет, отчитать и нагрузить работой, главное чтоб находилась рядом.

Постоянное безразличие в девичьем поведении сегодня улетучилось — Люба с виноватым видом перебирала бумаги. Пыталась вызвать жалость, рассказывая про хронический недосып, как проехала свою станцию метро, обещала отработать опоздание.

"Сменю гнев на милость, отпущу пораньше, предложу подвести и выпить по чашке кофе" — мысленно составил планы на вечер Павел, но вошедшие санитары прервали размышления.

— Павел Степанович, Жилкин совсем плох, не ест, не пьёт, галлюцинации усилились.

— Его лечение я поручил своему заму. Где он?

— Его нет на месте...

— Грёбаные разгильдяи, ну, тащите его сюда!

Вскоре в кабинет привели пациента. Выглядел он совсем дурно – торчали скулы, потухшие глаза заметно впали, череп обтягивала тонкая кожа. Заговорил не сразу.

— Я смогу нарисовать безымянных, только не смотрите, как я рисую, отвернитесь.

— Конечно, — Павел Степанович взбодрился, — Любаша освободи стол и дай человеку бумагу с карандашами.

В кабинете повисла тишина, её слегка перебивал шум машин за окном и непонятная возня Андрея, но отвлекать его не хотели – главное получить рисунок. Спустя несколько минут, он перестал копошиться.

– Готово, теперь я их, наконец, не вижу!

На лице отражалось блаженство – исчезли кошмары, а из пустых глазниц стекало кровавое месиво. Люба, истошно завизжав, убежала прочь. Павел почувствовал внезапное спокойствие. Стало быть, пациент, действительно, страдал от параноидальной шизофрении.

Мысли о пустоте — именно они изводили последнюю неделю. Не жена, не тяга к помощнице, не бессонные ночи, а бредни сумасшедшего, что загнездились в подсознании, найдя новое убежище.

— Я знаю, чему ты радуешься, ублюдок. Только теперь они твои! — Андрей улыбался.

***

Следующие несколько дней подарили спокойствие. Ужасная история внезапно избавила от экзистенциальных мук; реальность, простая и понятная, вновь вступила в свои права.

Но что-то правильное вдруг сломалось, когда возникли первые проблемы со зрением. Перед глазами порой рваными пятнами возникал туман. Отгул не помог выспаться и успокоить нервы, а окулист не обнаружил никаких нарушений.

На смену мутным и не частым видениям явился сгусток пульсирующей черноты. Он преследовал всюду, его ловило боковое зрение, даже сон не дарил спасения. Движения тела становились то ватными и медлительными, то внезапными и резкими.

Очередной мучительный день подошёл к концу, Павел Степанович лежал на кровати. Состояние ухудшилось внезапно. Пятно сбоку чернело, росло и пульсировало, сжирая по кусочкам реальность, оголяя вакуум. Пространство квантовых частиц смешалось с макромиром. Между бесконечно крошечными кварками, нейтронами и электронами раскинулась огромная пустота — абсолютное ничего. Привычный мир превращался в мираж.

— Паша, что с тобой?! — голос жены отдавался эхом, она тормошила в плечо.

Реальность слегка вернулась в привычные очертания.

— Паша, что с тобой?! – передразнивали безымянные, лёжа рядом вместо неё, они корчились рожи, меняли форму, образы.

Пляска безумия плавила мозг, превращая его в кисель. Какофония голосов, насмешек, стонов ускорялась, давила на перепонки. В попытке заткнуть безымянных он наносил хаотичные удар. Сквозь поток шума пробивался знакомый голос:

— Паша, ты чего? Остановись!

На миг хаос прекратился. На полу, закрыв ладонью окровавленный нос, рыдала супруга. Но это не имело никакого значения; вселенная – мираж, а люди – призраки. Непоколебима и вечна лишь пустота, безымянные — константа в ней.

Цепляясь за осколки расползающейся реальности, Павел Степанович выполз на кухню. Осколки иногда собирались обратно воедино, но и эти мгновения не могли избавить от преследователей. Они по-прежнему отплясывали свой танец безумия. Стирая разум, утаскивали в пучину вакуума, абсолютного ничего.

На столе сверкал кухонный нож — единственное спасение от хаоса. Успел схватить рукоятку прежде, чем тело налитое свинцом, рухнуло на пол. Он знал, как перестать видеть безымянных — обитателей пустоты.

Солнце

СВЕТЛАНА ЧВЕРТКО

Трижды Вероника пожалела, что отправилась в однодневный поход по тропе Аталанте.

Нико (не зови меня Колей!) пояснил, что это простой круговой маршрут, каждый окиприотившийся экспат обязан его пройти, так же, как начинать день со стаканчика фраппе.

Вероника согласилась, хоть и не представляла, как можно поставить рядом «легко» и пять часов по горной тропе под палящим солнцем.

— Не бойся. В августе в горах прохладнее.

Первый раз запоздалое сожаление кольнуло ее, когда пришлось продрать глаза на рассвете. Никто не предупредил, что горная прохлада заканчивается в одиннадцать.

«Надо успевать», — подтвердили Колины (какой Нико, ну что ты говоришь!) коллеги, и малиновый внедорожник пополз по трассе В8 от Лимасола до Тродоса, сначала прямо и быстро, затем тошнотворной змейкой наверх, в горы.

Выпитый наспех кофе желчью просился наружу, уши заложило. Вероника думала, что прошла школу плохого климата в Питере, что ее тело сильное и тренированное, что после промозглого ветра Финского залива не существует погоды, которая ее сломит.

Она ошибалась.

«Нежаркие» двадцать семь градусов в тени горы пульсировали хвоей и эвкалиптом, словно аромалампы.

— А теперь поднажмем, — сказал Влад, техлид из Колиных коллег, и они бросились по тропе вперед. Это был второй раз, когда Вероника пожалела, что оказалась здесь.

Сухая от солнца тропа, шаг-шаг, дыхание. Вероника хотела посмотреть по сторонам, взглянуть на деревья, каменную кладку гор, но тут же сбилась с ритма.

Влад терпеливо ждал, но тут же бросался вперед, стоило Веронике приблизиться к остальной группе. Она не успевала не то чтобы перевести дыхание — попить воды, стереть с лица пот или снять толстовку, которая оказалась тут не нужна, ведь что двадцать семь, что тридцать семь градусов — ты выбираешь футболку, потому что кожу с себя уже не снять.

Нико, который больше не походил на ее питерского Колю, отчалил вперед, ни разу не оглянувшись. Вероника смотрела на мужские фигуры, как один нацепившие кепки с круглым лого айтишной компании, слушала шаги и разговоры, стараясь поймать ритм, встроиться в этот поход, так же, как пыталась встроиться в эмигрантскую жизнь. Но ничего не выходило.

В третий раз она пожалела, что пошла сюда, когда крикнула, пробуя прорваться сквозь пение цикад: «Подождите, я в кусты», и нырнула за ближайшую сосну. Она провела там не больше двадцати секунд, ей даже не нужно было в туалет, просто проверить, что зуд между бедер — пот, а не просочившийся в трусы паук. Все было в порядке, кроме того, что вернуться на тропу Вероника так и не смогла. Исчез утоптанный туристами грунт, исчезли деревянные указатели с названиями и километрами, бодрые немцы под рюкзаками и кипрские большие семьи. Остался склон, поросший кипарисами, и неестественная тишина. Именно тишина врезалась в мозг и прокрутила там пугающую до мурашек мысль: «Я заблудилась».

Вероника несколько раз позвала Колю, а затем села на землю и стала ждать. Нельзя ломиться куда ни попадя — надо оставаться там, где потерялся. Связь не ловила, воды от силы стакан, остальные запасы нес Коля. Даже бутерброды, приготовленные накануне, были в его рюкзаке.

Ее разбудил сменивший тишину треск цикад, такой естественный летом в городе, такой пугающий в горах. Вероника посмотрела на экран телефона. Восемь тридцать, ноль делений связи. Значит, она проспала час. Если бы Коля и компания искали ее, то уже нашли бы. Если бы тропа была совсем рядом, она бы услышала шаги и голоса туристов, если бы…

Всего восемь тридцать, а солнце уже жжет, жарит, покусывает. Пару дней назад она легкомысленно вышла в магазин, проигнорировав осточертевший спф-крем. Уже пять вечера! Зачем? Теперь кожа зудела, болью сигнализировала об опасности. Вероника прильнула к сосне, обошла ствол, стараясь найти тень, но тут же отпрянула, задев предплечьем разогретую смолу.

Солнце светило все ярче, впитывая в себя тени, лишая заблудившихся путников укрытия, разогревая горные вершины. Цикады кричали громче, кожа зудела сильнее, нужно что-то делать, иначе она здесь умрет!

И Вероника бросилась со склона вниз.

Шаг-шаг, падение. Скольжение по склону. Штанина задралась, подставляя беззащитную кожу камням и суккулентам. Жжет ободранная голень. Жжет лицо, подставленное солнцу. А ведь сейчас от силы девять утра. Тень, ей нужна тень, чтобы пережить эту атаку, спрятаться. Пока она катилась, горы вновь наполнились тишиной, замерли в ожидании. Что-то подкрадывалось сюда, готовилось к атаке.

Вероника подняла глаза и поняла, что проехала на спине добрых тридцать метров.

От кипариса отделилась тень. Нет, не тень, свет! Свет сплелся в мужскую фигуру и махнул, подзывая. Вероника положила ладонь на лоб козырьком, стараясь защитить глаза. Фигура исчезла. Кажется, у нее тепловой удар и галлюцинации, все объяснимо, просто, рационально. Но почему тогда так хочется догнать мираж?

Шаг-шаг, ускорение, голень выгибается, подкашивается. Удержать равновесие получилось, сбалансировав руками. Без тени на глазах Вероника снова видела странную фигуру. Она стояла все там же, все так же звала.

— Эй! — в силуэте было что-то знакомое. То ли легкая сутулость, то ли поза с широко расставленными ногами. — Кто ты?

Цикады замолкли, прислушиваясь.

— Ясас! Во ифистэ ме! — может, это фермер, может, надо попросить о помощи по-гречески?

Силуэт махнул рукой, развернулся и направился вверх, туда, откуда Вероника скатилась.

— Стой!

Вероника замерла, раздумывая, как лучше поступить. Она что, совсем глупая — бежать за фантомом? Нужно искать воду, укрытие, наверху его точно нет. Но этот сложенный в силуэт свет так напоминал Колю!

И она не смогла устоять.

— Стой! — греческие слова вылетели из головы, выпарились вместе с потом.

Фигура то появлялась, то исчезала, как солнечный зайчик от наручных часов. Рука влево — зайчик слева на потолке, рука вправо — зайчик спрятался.

Быстрый шаг, бег, глаза заливает потом, смешанным с кремом от загара. Жжет! Обожженная кожа, раздраженные глаза, ободранная во время падения нога. Все жжет, горит, зудит.

— Стой! — сухой рот не слушается, крик становится хрипом, бег сбивается на быстрый шаг, быстрый шаг становится медленным.

Фигура неподвижно стоит на вершине, осталось пройти несколько метров, чтобы догнать ее. Вероника стискивает зубы и старается поймать ритм. Есть только она и дыхание, больше ничего. Шаг-шаг, цель достигнута.

Никого.

— Эй! — ладонь ко лбу, ладонь от лба. Никого. Только что-то темное лежит на серо-коричневом… Это же тропа!

Вероника бросилась вперед и увидела на земле кепку с круглым логотипом айтишной компании. Нико и остальные были здесь! Она вышла на тропу, она спасена!

Надо бы надеть кепку, защитить перегретую на солнце голову.

Та на ощупь горячая, как металлическая скамейка летом. Нет, не просто горячая! Козырек поплыл, расплавился на солнце, застежка соплей стекла вниз… Вот вам и хваленый мерч, пять евро за штуку. Вероника машинально провела ладонью по кепке и заорала. Что за черт? Она будто сунула руку в разогретый мангал. Как же так, не могла же кепка раскалиться, это же просто картон, обтянутый тряпкой, это же…

Боль растеклась по руке, от ладони к локтю, от локтя к предплечью. Такая невыносимая, такая всепоглощающая. Злоключения прошлых лет: перелом копчика, приступ панкреатита — не шли ни в какое сравнение. Острая, пульсирующая, выжигающая боль бежала по руке вверх, въедалась в кожу, становилась частью тела.

Кепка с легким шорохом упала на землю, и Вероника решилась посмотреть на руку. Не может быть, нет! Кисть превращалась в солнечный свет неторопливо, как плохо прогруженная анимация. Каждая клеточка, косточка, сухожилие раскалились добела, стали энергией, кусочком чего-то огромного, равнодушного, всепоглощающего.

— Нет! — Вероника бросилась вниз, наплевав на камни и колючки, кубарем слетела с тропы, в спасительную тень, которой оставалось все меньше и меньше, нашла раскидистый кипарис и нырнула под него. Солнечная рука исчезла, оставив пустоту ниже локтя. Пустота парадоксально продолжала болеть.

Нужно передохнуть и подумать, прийти в себя. Телефон показывал десять утра. До заката оставалось девять часов и сорок шесть минут.

Вероника села на землю и прильнула к широкому стволу. Из груди вырывался смех. Коля, Нико, ее муж, который последнее время вел себя так холодно, не убежал вперед, не бросил ее. Он растворился на солнце, превратился в фигуру из света. Как и его коллеги. Как и другие туристы, оказавшиеся на тропе. А ей… Ей повезло, когда она ушла в кусты, спряталась в тень. И теперь тень — единственный шанс. Нужно дождаться заката, вернуться на тропу, выйти к людям, попросить о помощи. Не может быть, чтобы только Вероника спаслась, наверняка остались те, кто был дома или прятался в тени. Надо только дождаться ночи, не потерять сознание от обезвоживания, не откликнуться на зов солнечных фигур, которых становилось все больше и больше.

Эти девять часов и сорок шесть минут были самыми долгими в ее жизни. Чтобы не уснуть, Вероника стояла и декламировала знакомые греческие слова, тексты песен и стихи. Когда время превратилось в безвкусную жвачку, ей захотелось бросить все и побежать наверх, к силуэту из света, который так напоминал Колю. Этот Коля уже не будет таким холодным. Этот Коля будет рад ей…

Она очень хотела это сделать, но сдержалась. В конце концов, нужно немного потерпеть. Она ведь перетерпела перелет с тремя пересадками, проблемы с кожей из-за слишком жесткой воды, муниципальные курсы греческого языка… Она терпела, потому что хотела быть рядом с Колей, потому что думала, переезд исправит проблемы.

Когда часы показали девятнадцать сорок шесть, Вероника устало улыбнулась. Дождалась, спасена! Сейчас, вот сейчас солнце пойдет вниз, темнота забралом опустится на горы.

Но ничего не поменялось. Вероника смотрела на часы и ждала. Может, дело в телефоне? Может, нужно потерпеть еще? Минута-другая, это плохой интернет.

Отсутствующая рука перестала болеть. Невидимые пальцы шевелились, тянулись вперед, туда, где стояли солнечные фигуры.

Прошел час, за ним следующий и так до рассвета.

В эту ночь солнце так и не зашло.

Вероника вздохнула и вышла из тени. Фигура, напоминающая Колю, приветственно раскинула руки.

Это для твоего блага

ЭД КУЗИЕВ

Ледяной дождь стучал в окно настойчиво и неотвратимо, бил по отливу, вызывая зубную боль, кликая дурное пробуждение и прочую мигрень. Было чертовски холодно. Липкими ледяными пальцами озноб крался вверх по телу, кусал за пятки, мял икры, давил на грудь, рвал тело судорогой. Заставляя отбивать барабанную дробь зубами.

А проклятый сквозняк будто знал все дыры и щели в этом сером ноябрьском городке, в каждом грязном доме без центрального отопления. Врывался в квартиру на третьем этаже с разбитой форточкой, монотонно хлопая фрамугой с разболтанным шпингалетом. С каждым новым ударом осыпалась краска с рамы, чтобы упасть в мутную лужу на заплесневом подоконнике.

Ветер пел заупокойную, стеная и вопя на все лады. От тихого всхлипывания до пронзительного крика Баньши, предвестницы неминуемой погибели. Слепая, седая и не упокоенная, она металась без цели по давно брошенному военному городку, разграбленному и поруганному, ища живую душу. Только затихнет в подъезде, вернётся вскоре, раскачивая ржавые цепи на детской площадке, а после вновь заверещит под ухом, вселяя панический ужас перед неизбежным.

Одеяло, промокшее насквозь от влаги, больше не грело, напротив тянуло голодной пастью остатки тепла, присосавшись, как пиявка, как клещ, заползая под кожу, скребя ржавым ножом по костям. Как же хотелось сгрести в одну кучу, весь этот мокрый мир, облить бензином и спалить дотла, чтобы согреть хотя бы руки.

— Пульк. — раздался короткий сигнал, предупредивший хозяйку о новом смс.

Девушка вздрогнула всем телом. Жадно схватила телефон продрогшими пальцами. Неужели появилась связь? Разблокировав экран графическим ключом, Марина близоруко вглядывалась в буквы. Чёртовы символы плясали перед глазами, играли в чехарду, словно издеваясь и дразня. Напрягая зрение, она смогла прочесть сообщение.

"— Мариша, давай поговорим. Я хочу помочь!"

Разглядев имя отправителя, девушка откинула телефон в сторону, сильно испугавшись.

— Нет. Нет. Нет. Пожалуйста, уйди прочь! — закричала Марина, прячась под одеяло. Эхом отозвалась Баньши в прихожей.

Пульк.

"— Мариша, не прячься. Я хочу помочь!"

Она знала, что её нашли. Опять. Загнали, как дикого зверя, по флажкам прямо на стрелка. Значит где-то сидит в засаде, сжимая в руках винтовку с оптическим прицелом, жадно разглядывая через перекрестие оптики окна, двери, любое место, где мелькнет ярко-красное пальто жертвы. Значит нужно собраться с силами. И вновь бежать.

Не в силах больше сдерживаться, разрыдалась. Горько, искренне. Солёные реки безнадеги текли по бледному лицу и посиневшим губам. Зарычав от бессилия, девушка какое-то время бездействовала, а затем с решимостью бойца откинула мокрое, стеганное одеяло, грузно соскочила с кровати. В этот же момент налетел ветер, хлопнула форточка, словно пытаясь предупредить, предостеречь.

Растирая озябшие ладони, Марина первым делом подошла к платяному шкафу, рванула на себя скрипучую дверцу. Пробежалась пальцами по оставленным в спешке вещам, выбирая замену слишком яркому и такому непрактичному пальто. Чуть задержались руки на военном кителе, сжали рукав чёрного казенного имущества с погонами капитана, утерев слезу, девушка выбрала старую стеганную куртку с полысевшим лисьем воротником. На два размера больше, какая удача.

Дернувшись от скрипнувшей половицы, поспешно накинула на себя куртку. "Мокрая" — бездушно отметил усталый разум.

Пульк.

Зацепив телефон, как единственную ниточку с большим миром, она рванула прочь из неуютной комнаты. Главное успеть. Осенние сапожки отбивали дробь, словно провожая на плаху. Девушку заносило на поворотах, скользили подошвы, подводили замерзшие ноги, но она смогла! Преодолела последний пролет, толкнула всем телом тяжелую дверь и вскрикнула от боли. Пробив мокрую куртку и красное пальто ржавый мясницкий крюк, на который обычно подвешивают тушу для разделку, вылез со стороны спины с розовым, как сахарная вата, клочком синтепона. Обречена.

— Нет! — вскрикнула девушка. — За что?

— Я здесь чтобы помочь, Марина. Скоро всё закончится...

Резкий рывок сильной руки сломал девушку пополам, злая воля тащила тело в мертвый туман по грязи и лужам.

***

Пииип. Пииип. Пииип.

Капно́граф выводил графики, анализировал состояние реанимированного, дергано рисовал кардиограмму. Безучастно, механически, отстранено. Ждать от умной электроники сочувствия или заботы было бы глупо. Стянутая ремнем рука прикована к кровати, а в предплечье, разрисованное белесыми шрамами, торчал катетер. Глубоко вздохнув, пациент пришел в сознание. Первые минуты Марина обводила мутным взглядом помещение реанимации, цепляясь лишь за яркие детали. Ажурный стол с китайской вазой. Ярко-красные пионы. Переброшенный через спинку стула знакомое пальто.

Пальто? Пальто! Нервы натянулись в струны, готовые в любой момент оборваться. Взгляд прояснился. Там, на месте левого накладного кармана зияла дыра. Она вспомнила ночь в холодной квартире. Смс. Голос мясника и его ржавый крюк. А затем туман и небытие. Как же было больно... И холодно. Схватившись за левый бок, нащупала тугую повязку. Тотчас успокоилась. Все закончилось. Она спасена. Врачи ей помогут. Белая простыня, белые халаты, белые облака, белый снег за окном ... Как в ту ночь.

Засвистел в пластиковых окнах ветер, чёрными крыльями ударил в стекло ворон. Вальяжно прошелся вдоль, заглядывая в палату интенсивной терапии.

— Пульк. — загорелся экран смартфона.

Дверь открылась. В помещение зашел высокий врач в маске и в медицинском костюме синего цвета, напевая веселый мотивчик. Хорошо сложен. Девушка разглядывала мужчину таясь, сквозь узкие щели, стараясь не выдать своего пробуждения, уж слишком никому более не доверяла . А врач прошелся по палате расслаблено и вальяжно. Отложив планшет с личным делом на край кровати, обошёл периметр, поправил цветы, отрегулировал подачу физ раствора в капельнице. Буднично откинул простынку, оголив девичье тело, а затем цинично и больно сжал грудь. Девушка дернулась от отвращения.

— О, хорошие новости. Ты очнулась. Теперь все будет хорошо. Совсем скоро. Пуп пурупум...

Поймав безумный взгляд больной, он улыбнулся одними только серыми глазами. Хищный оскал скрывала маска. Левой рукой аккуратно поправил прядь волос, протянул тыльной стороной ладони вдоль виска, далее по щеке, подбородку, пощекотал шею.

— Я здесь что-бы помочь, — с этими словами добрый доктор воткнул ей нож в грудь. Девушка закричала от неожиданности и боли, кровь брызнула во все стороны, разукрашивая весь мир в красный, когда садист резко выдернул его из раны.

— Я ... — кричал мужчина, яростно ударяя ножом. — здесь... — новый удар, новая боль пронзила тело. Ужас происходящего душил слезами, заставляя подавиться словами, сковывал грудь, которую в свою очередь рвала жадная сталь. — чтобы...

Девушка потеряла сознание, услышав напоследок :— помочь...

***

Прозрачную органзу цвета сирени, раздувал озорной весенний ветерок. Птицы за решетчатым окном пели оды весне и новой жизни, радуясь майскому дню, зелёной траве и засеянным щедрой рукой полям одуванчиков.

Все это девушка отмечала безучастно, ведь её сердце с трудом толкала кровь наполненную химией на треть. Медовый пластик на стенах, холодный, затёртый линолеум на полу. Обшарпанный стол, заваленный бумагам. Портрет Фрейда на стене.

Сидя в инвалидном кресле-каталка, она слышала разговор встревоженной женщины, которую душили слезы, и мужчины с приятным баритоном. Только её разум плыл по голубом небу, покачиваясь на пуховых облаках, упиваясь солнцем и полётом, а с уголка губ стекала длинная паутинка слюны.

Пульк.

—... ервая проблема. Мы не обратили внимание, думали время лечит. После этого уже никого не заводили. Ей было четырнадцать... Отец разбился прямо у неё на глазах. Авария при приземлении, а мы только переехали в военный гарнизон.... Она замкнулась в себе, плохо ела. Да и я не уделяла ей достаточного....

— Понимаю, вам самой было нелегко. Такая потеря. А когда случился первый инцидент?

— В институте. Болезненная первая любовь. Мальчик из хорошей семьи, отец профессор, мама в медицине. Только....

— Продолжайте, любая мелочь может помочь на длинном пути реабилитации... Воды?

— Да. Спасибо. Степан её бросил, когда узнал про ребёнка. Да и раньше любил... Как бы сказать... Пожесче... Она вытравила плод, впала в депрессию. Порезала вены. Простите, не хочу вспоминать это кошмар.

— Я понимаю, продолжайте.

— мы переехали от позора и осуждения соседей. На новом месте Марина преобразилась. Я уж обрадовалась за неё. Вернулся аппетит, интересы, улыбка на лице, телефонные звонки и свидания, если бы я тогда знала причину. Начали пропадать вещи...

— Я знаю эту историю.

— Доктор, у нас есть шансы? Говорят что вы уже имели опыт с...

— В каждом случае, столкнувшись с кризисом, Марина замещала свою личность другой. И проживала новую жизнь. Только вот после антидепрессантов, все созданные ею Альтер-эго вернулись и потребовали передать бразды правления. От того у неё были такие эмоциональные перепады, менялся голос, походка, поведение. Но! Используя мою запатентованную технологию, я возвращаю власть над телом той самой Марине.

— Я буду молится за вас, доктор.

— Лучше за дочь. Ступайте. Я здесь, чтобы помочь.

Девушка вздрогнула всем телом. Этот голос! Эти слова! Ей нужно бежать, срочно! Попытка подняться провалилась, да и безвольные руки не слушались хозяйку, а ниже пояса она и вовсе не чувствовала тело. Уронив голову на плечо, скосила глаза, чтобы увидеть ноги.

Разглядела разве что бледные фарфоровые коленки отливающие синевой. Целы и ладно. Автозагар, солярий, много вкусной сладкой еды и кофе. Она поправится, главное успеть. Закинув руки на колеса попыталась катнуть их. Вторая попытка была чуть удачнее. Потихоньку кресло сдвинулось с мёртвой точки, чтобы завязнуть в ковре.

В следующее мгновение, ей на колени сел психиатр. Эти серые глаза она узнала бы из миллиона других.

— Привет. Скучала? — мужчина лучился от переполнявших его эмоций. Вытерев слюну носовым платком, он ухватился за подбородок и выпрямил лицо. Не сдерживаясь более прильнул к губам. Терзая и покусывая. Упиваясь её бессилием. Отстранившись, посмотрел на полученный результат.

— Мама, — прошептала девушка, и одинокая слеза скатилась из глаз.

— Я обещал ей, что помогу. И вот я здесь!

Мужчина резко поднялся. И с оттяжкой ударил кулаком по красивому лицу. Голова дернулась в сторону. Но на этом доктор не остановился, он бил снова и снова, превращая лицо в кровавую гематому.

Отступил в сторону, тяжело дыша.

— Суть лечения такова. Чтобы тебе проснуться, нужно умереть.

Схватив девушку за волосы, поднял голову, чтобы она могла видеть. Вытерев от крови руки, снял кастеты. Затем принёс плотный прозрачный пакет и накинул на неё.

— Я люблю свою работу.

По смертная красная маска извивалась от недостатка кислорода. Рот открывался в попытке глотнуть газа, что не ценила жертва при жизни. Через две минуты, тело обмякло.

Насвистывая весёлый мотивчик, убийца покатил кресло-коляску перед собой.

****

Зной раскалил асфальт, плавя его, как сыр на сковороде. Пыльная дорога. Разбитая фара висела на проводах, будто вывалился глаз у старенького москвича, и теперь держался на оголенном нерве.

Чуть поодаль поломанной куклой валялось в луже крови тело пятнистого спаниеля. Он ещё тяжело и сипло дышал, но при каждом выдохе выдувал розовую пену из окровавленной пасти.

А рядом с ним на коленях стояла девушка с зареванным лицом и плюшевым мишкой подмышкой. Она совершенно никак не могла помочь, лишь оставаться рядом с любимым псом в его последние минуты жизни. Пёс вздохнул последний раз, дернулся и замер. А в двух метрах дальше пролетали автомобили, возле аварии притормаживали, но не для того, чтобы помочь, а из любопытства. Поглазев на девочку и пса, больше внимания зеваки уделяли повреждениям автомобиля, а затем вновь набирали скорость.

Пульк. Упала слеза в пыль на асфальте.

— Эх, Марина, как же так, — произнёс незнакомый мужчина, появившийся из ниоткуда. — Мы же не оставим его здесь?

— Да, — сквозь рыдания произнесла девочка. Мужчина склонился, аккуратно поднял пса, протянул грязную от крови руку Марине.

— Похороним его вместе?

Они шли по проселочной дороге. Мужчина с трупом животного, а его руку держала девочка, волоча по камням плюшевого мишку. Через три сотни метров, вдали от шумной дороги они остановились возле раскидистого дерева, у корней которого зияла чёрным провалом могила. Мужчина швырнул тело пса в яму. А Марина, заглянув следом, увидела три тела. Похожих друг на друга девушки разных возрастов. Одна была в красном пальто, вторая в больничной сорочке с печатью медицинского учреждения, третья в пижаме.

— Я здесь, чтобы помочь, — произнес мужчина с серыми глазами. Марина дёрнулась от фразы, только из крепкой руки вырваться не смогла.

— Я хочу к маме, — захныкала девчушка.

Мужчина присел на корты, улыбнулся и толкнул Марину в могилу. Насвистывая веселый мотив, взял лопату. Первые комья полетели прямо на еще живую, как и последующие. Остальные уже скрылись под толщей земли, а она стояла, со слезами на глазах.

Через час все было закончено. Мужчина с серыми глазами притоптал холмик, бросил лопату.

— Люблю свою работу, потому что люблю убивать.

Говорящий на языке леса

СВЕТЛАНА ЧВЕРТКО

Каждое лето Вася ездит в деревню. Ему нравится рыбачить и ходить в лес по грибы с дедушкой, а бабушка каждый вечер перед сном рассказывает страшные истории.

В деревне нет телевизора и книг, но Вася не скучает. Ещё бы, столько свободы! Можно забраться на чердак и перебирать старые журналы в поисках фантастических рассказов. Можно залезть на заброшенный участок по соседству и налопаться малины. Малина растёт и на бабушкином огороде, но соседская почему-то вкуснее. Можно ходить в лес, на речку, носиться по дому — никто и слова не скажет. Красота!

За пару недель Вася привыкает просыпаться с первыми петухами и бежать к насосу, чтобы накачать воды для завтрака. Бабушка после обязательно хвалит его и говорит, какой Вася большой и сильный.

После завтрака Вася мчится на речку, чтобы проверить верши и собрать попавшую в сети рыбу. Утро в деревне — хлопотное время, нужно дождаться, когда дедушка закончит дела, и тогда они смогут пойти в лес.

Каждый поход в чащу превращается для Васи в сказочное путешествие. Сначала надо собрать котомку: соль, варёные яйца, перочинный ножик, термос с чаем. Потом натереться листьями черёмухи. Бабушка говорит, от комаров помогает лучше, чем самый ядрёный дихлофос. Не забыть палку, которую они с дедушкой нашли в прошлый раз. И вперёд!

Лес — он большой и немного страшный. Вася ни разу там не был в одиночестве. Ещё бы! Посмотришь налево — деревья, обернёшься направо — снова деревья. Даже в туалет отойти страшно: два шага с тропинки, и ты пропал. Кусты будто специально прячут любой намёк на дорогу, под ногами лишь сосновые иглы и папоротник. Поэтому ходить в лес нужно только с дедушкой. Он знает все деревья, все тропинки. Ему нипочём ни затхлый воздух, ни кривые разросшиеся корни. Дедушка шутит, что в детстве проглотил компас. Но Вася-то знает, что это неправда. Просто дедушка здесь свой.

Вася в лесу — вежливый гость. Он знает, что нельзя бежать сломя голову, растаптывая траву и разрывая паутину. Нужно идти медленно и аккуратно и за каждый поход благодарить Хозяина Леса. Каждый раз они приносят ему гостинцы от бабушки: яйца, кусок пирога, печёное яблоко, сало. За это лес одаривает их в ответ: ещё не было ни разу, чтобы они возвращались обратно с пустыми руками! Корзинка подберёзовиков, лукошко сочной черники или ароматная душица — всё это для Васи лучше любых подарков.

— Пойдём за сокровищами? — спрашивает дедушка и подмигивает из-под густых бровей.

— Настоящими сокровищами? — радостно спрашивает Вася, хотя и знает ответ. — Как пираты?

— Нет, внучок, — смеётся дедушка, — Наши сокровища — это гостинцы из леса. Нам их отдают за добрые дела.

— Тогда идём! — смеется Вася, хватает свою палку и машет ей, представляя как побеждает медведя.

— Осторожно, сынок! — Бабушка хлопает в ладоши и легко, будто ей не семьдесят, а шестнадцать лет, уворачивается от палки. — Сначала пообедайте! Я сегодня приготовила пирожки с луком и яйцом. И с собой взять не забудьте.

После обеда хочется спать, но Вася не показывает виду — в лес они ходят каждый день. Это традиция. Чтобы не уснуть по дороге, Вася спрашивает в тысячный раз:

— Дедушка, а почему здесь никто, кроме вас, не живет?

— Потому что они не знают языка Леса. Язык Леса — простой и сложный одновременно. Просто то, что каждый может научиться ему без школы или учебников. А сложность... Сложность в том, что надо уметь слушать.

— А как это? — Вася ковыряет мизинцем в ухе, показывая, что хочет научиться.

— Эх, Васёк, в тебе ещё слишком много города, чтобы понять это... Хотя ты молодец! Мать твоя здесь ни дня не выдерживает. Душно, говорит, в лесу, страшно. Это всё город. Он затыкает уши и закрывает глаза.

— Но у меня уши чистые! И глаза видят! — Вася демонстративно пучит большие синие глаза и хохочет.

— Видят, слышат, да не то, — улыбается дедушка. — Ничего. Если решишь остаться, то я научу тебя. Понял?

— Угу, — кивает Вася и подпрыгивает, отрубая палкой голову воображаемого врага.

На этот раз Хозяин Леса остаётся недоволен. То ли ему не нравятся пирожки с луком и яйцом, то ли Вася сделал что-то не то. Но вместо сладкой черники они находят груду костей. Дедушка тяжело вздыхает и грустно смотрит на Васю.

— Эх, сынок. Кажется, пора возвращаться и встречать гостей.

В любой другой день Вася бы засыпал дедушку вопросами. Каких гостей? Будут ли там дети? Может у них есть собака?

Но сейчас он чувствует липкий, как разлитое по клеёнчатой скатерти варенье, ужас. Также сильно боялся Вася только раз — когда отошёл пописать и потерялся. Вот среди деревьев мелькала дедушкина синяя куртка — и раз! — пропала.

— Дедушка! Ау! — орал Вася, пока не охрип. — Выпусти меня! Пожалуйста!

Но в ответ не раздавалось ни звука. Только деревья шумно дышали, шелестя листвой. Долго Вася орал пока не вспомнил дедушкин завет — надеть куртку шиворот-навыворот и трижды обернуться. Тут же тропинка будто выросла из-под деревьев.

Сейчас Вася чувствует похожий страх, потому что знает — рядом есть некто большой и сильный. Старше дедушки, выше самой высокой сосны и крепче, чем самый крепкий металл. Перед ним чувствуешь себя таким маленьким, что не то что говорить — поднимать глаза не хочется.

Так и пришли они домой в гробовом молчании. Бабушка всплеснула руками и пошла топить баню: скоро придётся встречать гостей.

Ближе к вечеру стрекот кузнечиков прерывает какофония автомобильного мотора. Вася высовывает нос в окно и видит, как тёмный внедорожник паркуется за два дома от их участка. Из автомобиля выходит пара. Вася думает, что они похожи на его родителей.

Он выходит во двор и замечает, что дедушка с суровым видом точит топор, а бабушка суетливо таскает вёдра с водой в баню. Обычно Вася берёт вёдра на себя, но сейчас он боится и слово сказать, глядя на серьёзных взрослых. Смутное чувство подсказывает, что нужно наблюдать и слушать.

Через час к ним приходят соседи, представляются Глебом и Наташей. Бабушка с облегчением вздыхает и говорит, что ей нравятся их имена. Дедушка добавляет, что будет рад, если они угостятся чаем и сходят в баньку. Соседи рассказывают, что купили домик в деревне, хотели сегодня с утра приехать, но заблудились и еле нашли дорогу. В темноте не смогли растопить печь и вообще поняли, что плохо подготовились к загородному отдыху.

Бабушка охает и подливает им в чашки ароматный чай. Вася сидит на печи и наблюдает, вслушиваясь в разговоры. Он замечает, что гости не выносят молчания и стараются везде вставлять слова. Это напоминает Васе сбор пазлов вместе с младшим братом, когда тот в нетерпении пытается соединить несвязанные кусочки. Так же и городские — пихают слова туда, где им нет места.

Как только звёзды рассыпаются по небу, дедушка зовёт гостей в баню: пора, жар не будет ждать. Гости смеются и уходят, в руках у них бабушкины розовые полотенца. Вася смотрит, как захлопывается дверь в баню и слышит где-то внутри голос леса. Тот говорит, что жертва успокоит Хозяина ещё на пару лет, а они будут получать столько даров — трав, ягод, грибов, — сколько захотят. Вася слышит этот голос, Вася понимает, как устроен мир.

Утром дедушка даёт Васе нож и они вместе идут в баню. Раньше Вася помогал разделывать свинью, поэтому он не боится крови. Немного страшно смотреть в мёртвые человеческие лица, поэтому он выхватывает взглядом детали — ядовито-зелёные ногти на ногах у женщины и татуировки в виде дракона на голени её мужа. Вася с дедушкой сливают кровь, разделывают туши и отделяют плоть от костей. Бабушка кидает крупные куски в механическую мясорубку, заводит тесто и греет на плите масло. Вася уже знает, что Хозяин Леса больше всего любит пирожки с ливером и котлеты.

Клуб телячьей головы

Т.У.С.Э.Н

Я так хочу этого. Мамины лепёшки из ячменной муки… До сих пор чувствую во рту их мятный привкус. Так же пахло в доме моего наставника, Элиаса Уэйнрайта. Его лишили сана за проповедь о том, что благодать доступна даже самым отъявленным грешникам. Но учитель не пал духом. Даже пребывая в бедности, он находил время и силы давать уроки латыни и богословия детям купцов и не только. Великий человек.

Как же всё поменялось с тех пор. Мои перчатки успели пропитаться запахом смерти. Ни мыло, ни уксус, не могут вытравить его. Едкая вонь липнет к коже, будто собственная тень. Десять лет.

Десять лет назад я прочитал слова присяги в магистрате, чтобы служить этому городу палачом, и до сих пор не знаю, что страшнее: свист топора, рассекающего воздух, или тишина, что воцаряется после.

На базаре мне не протягивают руки, хлеб оставляют на краю прилавка. Как честный человек я всегда плачу по счетам, но даже самый жадный торгаш брезгует кровавыми деньгами. Женщины, завидев меня, хватают малышей и ныряют в подворотни, будто я болен проказой. Призрак при свете дня, необходимое зло, с которым не здороваются.

Раньше было не так. Заплечных дел мастера, эх… Нас почитали как Богов. Всё изменилось после того, как на эшафоте склонил голову сам Карл Первый. Тот день в Уайтхолле стоит особняком. Ричард Брэндон заработал неслыханные тридцать фунтов стерлингов — целое состояние. Иуда и тот продался дороже. Мне же, как помощнику, достались жалкие крохи.

Мы прицепили фальшивые бороды, намалевали грима. Тогда это было в новинку. Но теперь маска не просто формальность, она моя вторая кожа. Без неё растерзала бы толпа, что ещё вчера плевала в лицо самодуру, которого мы казнили.

Ни улюлюканья зевак, ни коронного: «Вот голова изменника!» Казалось, ещё мгновенье и нас самих пустят на фарш для мясного пирога. Обошлось. Монарха переправили на территорию Виндзорского замка и с почестями похоронили в часовне святого Георгия. Голову, кстати, пришили обратно. Бедняга Ричард Брэндон умер летом этого же года.

***

Люди по-разному встречают свой конец. Одни шепчут молитвы, другие проклятия. Но в конце, едва топор находит их шею — издают один и тот же звук.

Просители обычно, навещают меня по ночам. Знатные господа с вензелями на пузатых кошельках.

— Не за быструю смерть, маэстро, — шепчут они, — за тихую. Чтобы наш сынок не кричал и не молил. Умер достойно, как подобает настоящему рыцарю.

Король тоже не хотел проявлять слабость. Его не кормили несколько дней. Выволокли на эшафот в одной рубахе. Беднягу колотил озноб от колючего ветра. Он попросил накидку и вместо того, чтобы вымаливать прощение, принялся выгораживать мёртвых друзей: Стэтфорда, Лода…

Чуть позже пуритане создали тайное общество: «Клуб телячьей головы». Возрадуйся, Князь мира сего. Эти безбожники превратили смерть в фарс. Запекали треску и щуку в телячьих головах, а после трапезы пили вино из пустых черепов, передавая их по кругу. Меня приглашали стать почётным гостем одного из собраний. Я отказался. Смотреть, как эти нечестивцы насмехаются над казнённым королём и его семьёй — выше моих сил.

***

Судьба настигла в подземелье, куда меня призвали для особой работы: изгнать демона. Святоши верили, что пытки калечат не только одержимого, но и беса, который поселился в нём.

У входа в темницу меня встретил пресвитер Исаак. Отвёл в камеру, с привязанным к стулу молодым монахом. Его тело, испещрённое язвами, что он сам себе нанёс, кричало громче любого доноса…

— Флагеллант… Храни Господь его душу.

— Это не самое страшное. — Исаак крепко сжал распятие. — Мальчишка одержим. На одной из лекций Сета Уорда у него случился припадок. С тех пор его разум потерян для нас. Очисти его душу, брат. Любой ценой.

Я кивнул. Ох уж этот отец Исаак. Его вера кончается там, где начинается настоящее зло.

Плевать.

Разложил на столе инструменты: щипцы, пилу, иглы. Всё то, что ломает плоть, но якобы лечит душу.

Юноша поднял голову, метнул исподлобья презрительный взгляд и заговорил голосом, в котором клокотала сера и пепел тысячей проклятий.

— Ральф Джонс. Твои руки устали.

Я замер. Никто в этом городе не называл меня по имени.

— Не от тяжести топора, нет… — продолжал монах противным субтоном. — выбора. Помнишь ту рыжую шлюху, что даже перед страхом смерти отказалась стать твоей женой? Она всё ещё снится тебе? Или Король? Сын живодёра, трахнувший твою сестру? Я вижу их всех. Они даже сейчас за твоей спиной. Чувствуешь?

— Кто ты такой?

— Ральфи, — монах перешёл на жалобный писк, — это не важно. Главное — я могу помочь. Забрать твою боль. Даровать покой, что ты ищешь на дне бутылок с хересом. Я освобожу…

— А что ты хочешь взамен? — спросил я, пытаясь не выдать волнения.

— О, малое. Твою обитель. Ремесло. Дай мне свои руки. Дай мне эту власть. И я прекращу страдания. Начнёшь новую жизнь в теле молодого монаха.

Безумие. Просто безумие. Но в его словах была правда, от которой я бежал всю свою жизнь. Правда о том, что я сломлен. Устал от крови, страха, одиночества. От запаха, который не вывести.

— Как? — прошептал я, предавая Бога, себя и всех, кого когда-то казнил.

— Просто посмотри мне в глаза.

И я посмотрел. Бездна поглотила меня. Каскад воспоминаний окутал подобно болотной тине. Пыточная будка, знакомая до последней щербинки на камне, поплыла и растаяла. Вместо цепей на стенах зашевелились тени. Они отливали синевой удушья и багровыми подтёками сломанных рёбер.

— Посмотри мне в глаза, Ральф!

— См… смотрю…

Передо мной возник образ рыжеволосой девушки. Агнесс… Её глаза… Такие же красивые и надменные, как и в тот день на эшафоте.

«Лучше смерть от топора, чем жизнь в твоей постели. Руби, мясник!»

Голова отлетела после двух ударов.

— Дай мне свою боль, — бесцветным голосом увещевал монах.

А за спиной Агнесс уже клубилась толпа убитых мной людей. Я помнил каждого. Джон, сын кузнеца, с нелепой, раскачивающейся походкой и волочащимися по земле руками. Дыба никого не щадит.

Матильда… «Груша» превратила изящный ротик в вечно орущую дыру, из которой торчали обломки зубов.

Вильям, осуждённый за убийство жены. «Колесование» сделало из могучего воина тряпичную куклу.

— Я заберу их…

Образов стало больше. Теперь их крики наползали друг на друга. Откуда-то сбоку грохотнуло хрустом вырванных ноздрей.

Шак!

А вот и шило под колено мелкого вора…

— Я согласен!

Тело монаха изогнулось в немыслимой дуге, превратив позвоночник в пугающий костяной гребень. Сознание, растёкшись безобразной кляксой, закапало на пол. Моё измученное «я» сорвалось в бездну.

«Безумие…»

…продолжалось. Звуки потеряли свои имена. Шипящий голос в голове настойчиво твердил молитвы на Virmis Diaboli. Я почувствовал, как мышцы, закалённые работой с тяжёлым топором, становятся чужими. Как грубая ткань рубахи сменяется мягкой шерстью монашеской рясы. В ноздри ударил запах ладана и воска. Видения исчезли.

Тишина.

Впервые за одиннадцать лет — абсолютная тишина.

«Я — свободен!»

Старое тело тем временем потянулось, с наслаждением хрустнув костяшками. Демон в обличье Ральфа Джонса широко улыбнулся. Не знал, что я так умею.

— Наконец-то, — восторженно произнёс он. — Плоть, чтобы чувствовать. Руки, чтобы убивать. М-м-м, с чего бы начать?

Взгляд упал на меня.

— Как жалко, что ты не прихватил с собой «Колыбель Иуды», — демон соорудил на лице детскую обиду. — Слышал, от её поцелуя даже мёртвые просыпаются.

Я хотел ответить, но не успел. Грохот распахнувшейся двери оглушил подземелье.

— Ральф Джонс! — прогремел голос капитана стражи, и в проёме появились с десяток солдат с алебардами наготове. — Именем Его Величества, вы арестованы за участие в казни короля Карла Первого!

Демон замер. На его лице смешались ярость и непонимание.

— Что?.. Нет! Я не он! Я не Ральф!

— Старая песня, — холодно усмехнулся капитан. — Все эти годы ты прятался под маской палача, но правда всплыла. Ральф Джонс… Тряпичных дел мастер. Твои дружки из «Клуба Телячьей Головы» дали показания. Вяжите!

Солдаты в доспехах набросились на него. Демон, запертый в моём теле, отчаянно сопротивлялся.

— Слушай меня, тварь! Открой глаза! Я отменяю сделку! Слышишь?! ОТКРОЙ ГЛАЗА! Я прошу! Ральфи-и!

Он умолял. Подумать только, древнее зло, минуту назад соблазнявшее меня вечным покоем, теперь ползало в грязи, вымаливая у жалкого смертного глоток только что обретённой свободы. Но преподобный Элиас учил: «Не внимай гласу падшего, ибо ложь — его единственный язык».

Внутри меня, в этой новой, чистой оболочке — спокойно.

Я представил, как стою на кафедре, под сенью храмовых сводов. А внизу — они. Прихожане. Знатные господа и простые миряне, затаив дыхание, жадно ловят каждое моё слово.

Между тем крики демона становились все громче, отчаяннее. Солдаты запихали ему в рот обрывки чьей-то одежды и выволокли прочь.

А у меня теперь новая тень. И она не пахнет смертью.

Осторожно, боясь спугнуть наваждение, я открыл глаза и потянул носом: ячменный хлеб. Тот самый, из детства.

— Слава Господу.

Вошедший в темницу отец Исаак с благоговением посмотрел на меня.

— Тогнер? — тихо окликнул он, будто боясь спугнуть хрупкое чудо.

— М?

— Томас. Неужели ты вернулся к нам, мальчик мой?

На моих губах распустилась виноватая улыбка. Кивнул.

«Томас Тогнер… Хм… Мне нравится».

— Чудо, — едва не плача возликовал отец Исаак. — О боже, Томас. Истинное чудо.

Пресвитер потянулся к верёвке, принялся развязывать узлы.

— Представляешь, какая тайна открылась? Оказывается, это он, Ральф Джонс, а не Ричард Брэндон, нанёс тот самый роковой удар! Брэндон дрогнул в последний миг, струсил. А этот изверг… помощник… поднял топор. Как-то вечером, за бутылкой мадеры он поведал мне о своём секрете. Гореть ему вечно в геенне огненной!

Верёвки ослабли. Я медленно, будто пробуждаясь ото сна, поднялся с соломенной подстилки.

«Демон не изгнан… Мы просто обменялись клетками…»

Моя рука, без малейшей дрожи, сама потянулась к массивному канделябру, стоявшему в каменной нише. Холодный и послушный металл.

Последнее, что увидел отец Исаак — не радость от исцеления, а спокойный, абсолютно чужой взгляд человека, который знает о расплате ВСЁ!

Лиминальные измерения

РАУШАН БАКИРОВ

Внезапно мир взорвался яркой белой вспышкой. На ватных ногах Олег добрался до кухни и открыл дверь, боясь увидеть рваную кирпичную рану на том месте, где когда-то была стена с окном. В ушах невыносимо звенело. Что это было? Ракета? Газ рванул? Хорошо хоть Маша и Владик в деревне. Осколки стекла устилали пол мозаичным ковром, среди стеклянных брызг чернел бесформенный обломок. Миниатюрная чёрная дыра, пульсирующая, поглощающая свет. Осколок кометы? Вскоре вибрация растекалась, заполняя собой кухню, всё окружающее пространство. Мир на мгновение погас и будто накренился — целиком, вместе с Луной и Солнцем.

Когда свет вновь наполнил помещение, он был неправильным, блёклым — тем самым, из вязких серых кошмаров, где мерцающие фонари не могут разогнать мрак и лишь подчёркивают его всесилие. Цвета потеряли насыщенность, исчезли контрасты. Наступила звонкая тишина: ни звуков сирен, ни голосов людей, ни сквозняка — ничего. А в разбитой стене зияла чернота. Бездна медленно заползла внутрь, растекаясь по полу густым туманом. Олег тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и, будто проснувшись окончательно, выскочил из квартиры на лестничную площадку. Дверь поддалась не с первого раза.

Его ослепила сияющая белизна стен. В ней растворился тамбур, растворились лестничные пролёты, этажный распределительный щиток на грязной, облупившейся стене и Олег оказался в пустом длинном коридоре. Пахло безупречной чистотой. В мёртвой тишине оглушительно, бросаясь на рёбра, колотилось сердца. В висках стучало, в голове пульсировало. Олег сбивчиво, сипло дышал, будто пробежал не один километр. Правая кисть ныла жгучей болью, Олег поднял руку к лицу и увидел глубокую рану на тыльной стороне ладони; кровь стекала каплями на белоснежный пол. Олег не мог вспомнить, поранил руку, но это не имело значения. Он сосредоточился на боли. Если он чувствует боль — значит, это не сон, не кошмар. То есть кошмар, но реальный, из которого срочно надо выбираться! Вправо или влево? Казалось, разницы нет: коридор бесконечно растекался в обе стороны. Где‑то вдали внезапно раздался грохот и прокатился эхом. Вновь нависла тишина. Почувствовалось чьё‑то присутствие. В той мелкой точке в конце, в полумраке, где угасал свет, таилось нечто огромное, незримое и голодное. Его шёпот скользил по стенам, пробирался в мозг, считывал мысли. Нечто изучало гостя, вдыхало его страхи.

Олег рванул в противоположную сторону. Прошло около часа — а может, всего пару минут. Время здесь текло иначе: скомкано, хаотично. Дыхание сбивалось, ноги деревенели, но бежать заставлял животный страх.

Вскоре старания принесли плоды: преследующий шёпот умолк, перестал звучать в голове и отражаться от стен. Олег сбавил шаг и отдышался. Хотелось пить, понемногу накатывал голод. Мышцы ног сводило от боли.

Через несколько сотен метров коридор плавно свернул влево. Затем на пути возникла развилка — два нескончаемых, совершенно одинаковых туннеля с той же ослепительной белизной. Источников света нигде не было: казалось, равномерное свечение исходит прямо из стен.

«Выбор без выбора», — подумал Олег и свернул вправо.

Вдруг ноги увязли в жидкой массе. Она была неплотной, почти воздушной, туманом забивалась в ноздри, щекотала горло. Олег отчаянно перебирал руками, пытаясь всплыть, но незримая сила неумолимо утягивала вниз. Погружение ускорилось. Сквозь туман проступала паутина хаотично переплетённых коридоров. Исполинское строение оставалось где‑то далеко наверху, постепенно обретая призрачные очертания.

Олег поймал себя на мысли, что уже почти смирился со своей участью, но смерть по‑прежнему оставалась слепой. Счёт времени потерялся. Странный, медленный ад продолжал измываться над случайной жертвой.

«Боже, за что?»

Падение длилось словно вечность.

В нос ударил знакомый запах жареной курицы, послышался детский смех — и память вернулась. Казалось, дом бесконечно далёк, а в голове звучат лишь призраки прошлого. Но в то же время что‑то до боли родное было рядом: протяни руку — и хрупкая преграда разлетится на осколки. Однако кошмар не исчезал.

Вдруг ноги упёрлись в твёрдую поверхность. Обмякшие от невесомости мышцы не удержали тело, оно грохнулось на твёрдый пол.

«Как долго я падал?» — пронеслись мысли.

Онемевшие ноги не слушались, жгучая боль в руке усилилась. Рана не стянулась — напротив, раскрылась, словно уродливый хищный цветок. Олег разорвал майку и судорожно обмотал рану. Желудок урчал, требуя еды.

Олег попытался встать, мышцы, наконец, ожили. В следующий миг его снова стошнило, но уже не от голода: вокруг царил запредельный хаос.

«Многомерное пространство…» — откуда‑то родилась догадка.

Олег был заперт внутри многогранного, искажённого мира. Дополнительные пространственные измерения плавили мозг. Он видел себя с множества сторон: сотни копий растерянно стояли на багровом полу, оглядывались по сторонам, пытались разглядеть друг друга.

Осторожный шаг вперёд, ещё один… Попытка не удалась: мозг не мог ориентироваться, тело беспомощно рухнуло на пол, а вместе с ним рухнули и сотни отражений.

Олег сосредоточил взгляд на себе, стараясь не видеть окружающее безумие. Рана тем временем потемнела: болотная чернота проступала сквозь обрывок ткани и расползалась по руке. Пришлось закрыть глаза.

Голод пожирал изнутри — страшный, древний. Он рос в желудке прожорливым червём. Олег раскрыл глаза, чтобы убедиться, что ещё жив. Рана увеличилась, а хаос никуда не исчез.

Попытка пуститься в бег удалась, но вместе с тем в движение пришли и сотни двойников. Тошнило от головокружения, но Олег продолжал бежать. Остальные тоже бежали — вместе, синхронно: кто‑то удалялся впереди, кто‑то догонял, кто‑то нёсся параллельно сбоку.

Он взглянул себе под ноги. Где‑то там, внизу, на иной плоскости, другой Олег, тоже опустив голову, пытался что‑то разглядеть.

Внезапный взгляд наверх заставил его встретиться со своим двойником лицом к лицу. Что‑то в нём было не так. Возможно, хищный оскал, проскользнувший на миг, но умело спрятанный за растерянным и усталым выражением лица. Почему он оказался ближе остальных?

Олег вглядывался в двойника, а тот двигался точь‑в‑точь в унисон. Но одна деталь всё же выдала фальшивку: рука, обмотанная чистой тканью, не пропитанной чёрной кровью.

— Кто ты, сука? Что тебе от меня нужно?

Руки вцепились в горло двойника, но пальцы тут же ослабли. Сознание погрузилось во мрак.

Очнулся Олег в старом кинозале. Пахло дермантином и сгнившей древесиной. Воздух давил тяжестью. Белый экран освещали два тускло‑жёлтых прожектора. В зале царил полумрак. За спиной раздался звук кинопроектора: кто‑то неизвестный запустил плёнку для единственного зрителя. Олег увидел на экране свою квартиру.

Стоял тот самый день, что стал отправной точкой всего этого безумия. Он лежал на диване, затем подскочил от страха и побежал в кухню. На стене виднелось едва заметное белое свечение. Ни взрывов, ни разлетевшихся кирпичей — ничего.

— Там была комета! — запротестовал он.

Неизвестный проекционист молчал. Картина оборвалась.

В следующем кадре взволнованная жена с ребёнком вернулись домой. Муж не отвечал на звонки.

— Маша, родная, я здесь!

Маша не услышала. Шестилетний сын беспечно бегал по комнате. Он заметил жёлтое пятно вокруг окна. Мать отмахнулась, сославшись на то, что затопили соседи сверху. «Потом разберёмся, — сказала она, — сейчас нужно дозвониться до папы».

Олег рванул вперёд и прильнул к экрану.

— Маша, Владик, я здесь!

Казалось, вот‑вот — и он окажется дома. В этом дурацком измерении, где пространство и время сошли с ума, возможно всё! Экран действительно поддался: он напоминал портал, сгусток белого тумана. Ещё шаг — и кошмар закончится…

Но невидимая преграда приковала его к себе. Отступить назад тоже не удалось. Олег осмотрел спальню, судорожно пытаясь найти выход. Бился о стекло, рвался назад, кричал и звал на помощь… Но всё тщетно: плен двухмерной плоскости не отпускал. Не давал двигаться, заглушал крики. Теперь он застыл призраком в зеркале.

Помчались дни, затем недели. Приходил участковый, следом какие‑то серьёзные оперативники, но и те разводили руками.

Олег наблюдал за жизнью семьи. Их боль от потери постепенно унималась. Незаметно пролетали годы. Сын взрослел на глазах, вымахал в статного красавца. Любо-дорого смотреть. А вот жена старела. Они иногда подходили к зеркалу, вглядывались в него долго и задумчиво, почуяв что‑то потустороннее. Поправляли покосившуюся раму.

А беззвучный стон продолжал изливаться, проникая в их кошмары, пробуждая воспоминания.

Олег больше не состоял из плоти — он был призраком, сотканным из вечного голода и тоски. Из человеческого оставалась только любовь к своей семье. Он тяжело переживал болезнь и последующую смерть жены.

Видел, как сын привёл домой невесту, как родился внук. Малыш часто тыкал пальцем в зеркало и плакал. А первым его словом было «бяка».

Молодая жена злилась:

— Выкинь уже это чёртово зеркало!

— Это память о моём отце…

— Я всё понимаю, но ребёнок боится!

В один из дней Олег увидел, как его сын не выдержав детских истерик и ругани жены, снял зеркало со стены. Укутав его в чёрный пакет, оставил около мусорного контейнера.

Пару дней прошли во мраке. Тоска усилилась — он больше не видел и не слышал свою семью. Усилился и голод. Днём доносились голоса людей и шум машин. А ночью мир затихал, и лишь гомон редких пьяниц нарушал безмолвие.

На третий день он услышал крики. Похоже, двое гопников остановили проходящего мимо доходягу. Тот писклявым голосом что‑то мямлил в ответ на грубые наезды. Раздалось хныканье, а следом мерзкий гогот. Наконец хулиганы отпустили мальчишку.

Затем один из маргиналов заметил прямоугольный предмет у мусорки и швырнул пустой бутылкой. Звонко зазвенели осколки.

Истошные вопли разлетелись по ночному двору, а затем умолкли.

Голод на миг исчез, но пробудился с новой силой. Олег взглянул на своё отражение в одном из осколков. В ответ смотрело высокое, тощее существо, обтянутое тонкой, почерневшей кожей. В огромной круглой пасти зияла непроглядная чернота, а провалы пустых глазниц таили в себе бездну. Из человеческого осталась лишь память — короткая, смутная. Но и её постепенно пожирал голод.

Олег бросил прощальный взгляд на знакомое окно, где блекло светил ночник, и отправился прочь. Он сливался с грязной землёй, с зелёными кустами, скрываясь умелым хищником от взора будущих жертв.

Осадок

ДМИТРИЙ КОСТЮКЕВИЧ

— Опарыши там! — сказал Дошик, глядя на брата.

Дёма бросил бычок под ноги и потушил его длинной слюной.

— Похаваете, значит. Кастета вон дома, походу, не кормят.

— Кормят, — хрюкнул Мордан. – Пиздюлинами.

Дошик заржал.

Я промолчал, хотя кормили меня нормально, не деликатесами, конечно… И фингал почти сошёл, отрычала мамка своё на батю. Мне даже льстило, что Дёма назвал меня «Кастет». Чёткое прозвище, увесистое и боевое, в отличие от меня – костлявого и неуверенного. Я бы хотел соврать, что заработал его в драке, но дело в банальной переделке фамилии. А вот гогот Дошика меня задел: друг называется!

— Ну что, Морда, погнали? — Дёма хлопнул по коленям. — Кваску хочется.

Старшаки сидели в развалку на толстой доске, распёртой между тополями; крепления скрылись под наплывами коры. Фонарный свет стекал по деревьям болезненной желтизной.

— Ай-да! — Мордан поморгал карманным фонариком, целя в чьё-то окно. — Малые, с нами?

Мы, Дошик и я, были с ними. Со старшаками всегда почётно и интересно. Добыть халявного кваска — чем не приключение?

Мы прошли мимо угловой комиссионки, перебежали на красный свет проезжую часть, Мордан показал факью бибикнувшей «сигаре» и обогнули панельную девятиэтажку. Справа за пустырём, «сёрным полем», где весь район выгуливал собак, на высоких мачтах ярко горели железнодорожные прожекторы, вычерчивая силуэт товарного состава.

Старшаки вырвались вперёд.

— Базарю, опарыши там, — не унимался Дошик.

— Ты же квас из бочки покупаешь.

— Не, больше хер. Мамка Кудрявого рассказывала, как эти бочки моют.

— И как?

— А никак. Когда бочка закончится, просто новый доливают. И всякая хрень там разводится.

— Ну, не знаю. Это ведь типа городские легенды. Что ещё, газировку из автоматов не пить? Бычки не добивать?

Жёлтая квасная бочка, казавшаяся в темноте серой, стояла возле продуктового магазина на Нефтянке. Улица упиралась в ворота заброшенного склада, и никто здесь в такое время не ошивался. Я поднял голову на окна кирпичной пятиэтажки. Над продуктовым горели лишь три окна, пыльно, испугано; на крошечных баллончиках сохла одежда.

Мордан залез по колесу на тележку для перевозки, упёр ногу в бочку и подёргал за ручку на крышке.

— Кастет! – гаркнул он. — Порыскай, кирпича какого надыбай. Замок надо сбить.

— Хули ты орёшь? — осадил Дёма. — Мусаров сразу зови.

— Мусора, бля, пидорасы, меня взяли с ганжубасом... Малой, ну что? Нашёл?

Я брёл вдоль ржавых ворот, вглядываясь в темень под ногами. Ближайший фонарь тускло горел за оградой на территории заброшки. Под подошвами кед хрустели осколки, жестяные крышечки, я разглядел несколько пластиковых шприцев и тут увидел булыжник.

— Есть!

— О, дело, – похвалил меня Мордан, принимая булыжник. — Ща оформим.

Я отошёл довольный. Хотел бы я быть таким же, как Мордан или Дёма: сильным, наглым, крутым.

— И-и-раз!

Оглушительно лязгнуло. Отскочивший булыжник пролетел над плечом Дёмы, который забрался на бочку со стороны продавца. Мы все затаились. Я был уверен, что сейчас начнут загораться окна и над перилами балконов вырастут недовольные головы. Потом прикинул, что нахер это кому нужно: грохнуло и грохнуло, проще не соваться.

— Охуел, Морда? — зашипел из-за бочки Дёма.

Мордан выпрямился, сорвал треснувший замок и швырнул в траву у забора.

— Бухло подано. — Он откинул крышку, навис над горловиной и посветил фонариком. — Твою, бля!

Я полез на стальную раму. Рядом карабкался Дошик.

— Сто пудов опарыши, — услышал я. И вдруг подумал: «Как мы его будем пить? Руками черпать?»

— Пустая? — Дёма подвинул Мордана и заглянул.

— Картина маслом, а? — криво ухмылялся Мордан.

— Заебись, — вырвалось у Дёмы. — Жёваная стекловата!

— Что там? Опарыши? — не выдержал Дошик.

— Лучше.

Старшаки посторонились, и мы с Дошиком навалились на горловину. Мордан посветил.

Бочка была наполовину пуста. Луч фонарика растекался по тёмно-бурой в клочках пены поверхности. Никаких опарышей я не увидел. Зато в квасе плавала дохлая мышь.

— Говорил же, — будто обрадовался Дошик.

Я заворожено смотрел на мокрую спину дохлой мыши, когда луч фонаря рванул вверх, и нутро бочки погрузилось во мрак. За секунду до этого мне показалось, что на поверхности кваса что-то шевельнулось. Не мышь, которая плавала в центре, как шерстяной буёк, а что-то у стенки... поднявшийся осадок?

— Дружище, заблудился?!

Я посмотрел, кому кричит Мордан.

К бочке ковылял трясущийся нарик в рванье. Похоже, выполз из узкого засцанного прохода между торцом дома и складским забором. Тёмное, рыхлое лицо, клочковатая борода. Он что-то держал в правой руке, я не мог понять, что, пока он не протянул к бочке руку.

Кувшин. Пластиковый кувшин для кваса.

Мне не показалось это смешным. Наоборот — напугало до ватных ног. Я присел на раме. Крашеный бок бочки обжог ладонь холодом.

А вот Дошик решил фраернуть. Спрыгнул на асфальт и по-обезьяньи запрыгал вокруг нарика.

— Дай бухнуть! Дай бухнуть! Дай бухнуть!

Нарик резко — слишком резко для своей ломаной деревянной походки — вскинул свободную руку, схватил Дошика за похожие на сухую вермишель волосы. Дошик закричал и засучил ногами, когда нарик поволок его к бочке.

Меня заклинило. Я сидел на тележке и тупо смотрел, даже успел обозвать себя «позорищем», и тут услышал, как в бочке хлюпнуло.

Одновременно с этим Дёма влетел в нарика прямой ногой — зарядил в живот. И принялся пинать, упавшего.

— Ебанько конченный! Брательника моего?! Отпустил!

Мордан светил с бочки. Дошик извивался на асфальте и верещал: нарик держал его мёртвой хваткой.

— Отпустил, сказал, мразь! Ну, сука-а... — Дёма подпрыгнул и опустился обеими ногами на голову нарика.

Меня едва не вывернуло от хруста, с которым треснула черепушка нарика. Да она нахер раскололась, уверен, хотя я отвернулся раньше, чем смог рассмотреть. Я поднялся, чувствуя гадкое онемение во всём теле.

— Пизда, — выдохнул Мордан, глядя мимо меня. Он, как и я, стоял на раме, только с другой стороны бочки. — Дём, ну бля...

Он не договорил, потому что между нами из горловины бочки вырос столб мутного осадка. Галимое щупальце, которое качнулось туда-сюда, будто решая, с кого начать.

— Ебать, сука, — сказал Морган растерянно, прежде чем щупальце метнулось к нему и обвилось вокруг его груди.

Я видел, как сложились один к одному его плечи, как округлились от ужаса и боли глаза, как из распахнутого рта вывалился налитый кровью язык. Видел или додумал, потому что фонарик упал на землю.

Я отпрянул, потерял равновесие и рухнул с тележки. Клацнул зубами на кончике языка, больно приложился плечом. Стал отползать, задрав голову на вылезшую из бочки гадину. Рот наполнился кровью, и я бездумно её проглотил.

Щупальце перевернуло Мордана вверх тормашками, оно удлинилось и распухло у основания до диаметра горловины. Морган не кричал, не размахивал руками и ногами. Я не видел его лица, и мне казалось, что я смотрю на куклу в спортивных штанах и джинсовой рубашке. А потом щупальце тюкнуло Мордана о мостовую. Темечком. Как пасхальное яйцо.

На этот раз я блеванул. Нафаршмачил прямо себе на грудь, на футболку с Куртом Кобейном, последнюю приличную шмотку в моём гардеробе.

— Малый, вставай! Живо! — Дёма схватил меня под мышки и вздёрнул вверх. — Валим!

Я побежал. Впереди и слева, держась за голову, мчал Дошик. Меня тут же обогнал Дёма. Ноги плохо слушались, не ноги — а костыли, но я старался не отставать. Задрал голову: в пятиэтажке не горело ни одного окна. На углу дома я обернулся. И тут же об этом пожалел.

В свете упавшего фонарика нарик стоял на коленях, подставив кувшин под голову Мордана. В кувшин тяжело капала кровь. Щупальце тряхнуло телом жертвы, точно опустевшей бутылкой, и стало втягиваться в горловину бочки. Нарик жадно припал к кувшину.

Я споткнулся о бровку, едва не проехался мордой по тротуарной плитке и рванул за угол.

Дёма и Дошик ждали меня у таксофона на другой стороне улицы. Дошик шмыгал носом, а я боялся смотреть ему в глаза, потому что не помог там, у бочки.

— В эту ебалу никто не поверит, — сказал Дёма, нервно куря. — Бля, да я сам не верю. Поэтому нихуя мы не видели, никуда не ходили.

— А Мордан? — промямлил я.

— А что Мордан? Посидели во дворе и разбежались. У кого-то другая информация?

Дошик замотал головой.

— Его будут искать, — сказал я. — Я не смогу…

Дёма подступил ко мне вплотную.

— А ты постарайся, бомжара. Хорошо постарайся, — зарычал он, и я понял, что больше никогда не буду смотреть на него с восхищением. — Понял меня?

— Д-да.

— Вот и лады. Всё, по норам.

Я провожал их взглядом, две ночные фигуры, а потом согнулся в поясе, и меня снова вырвало.

*

Мордана так и не нашли, да и не особо искали, думаю. Бочка с квасом больше не стояла у продуктового на Нефтянке. Несколько раз мне снилось, как она едет по ночным окраинам, прицепившись к огромному злому сгустку бурой тьмы, а нарик с раздавленной головой сидит на тележке, одна рука лежит на бочке, другая стискивает пластиковый кувшин.

С Дошиком мы продружили до конца школы, а потом нас разнесло в разные стороны, меня в армию, его в институт, да так и не соединило.

Случившееся той ночью опустилось осадком на дно моей памяти, и я старался его не баламутить. Потому что когда сталкиваешься с чем-то настолько необъяснимым и страшным, единственное, что ты можешь сделать, просто идти дальше. И не оглядываться.

После Перестройки бочковой квас постепенно сошел на «нет». Одни пеняли на потерю ГОСТа и ухудшение вкуса. Другие на выросшую конкуренцию; я даже слышал версию, что пришедшая в бывший СССР «Кока-Кола» скупила все квасные бочки. Кто-то утверждал, что «квас на колёсах» убил демонтаж уличных кранов — нечем стало мыть стаканы и бокалы. Были и те, кто верил, что виноваты изменения в правилах ПДД, согласно которым на автоприцеп-цистерну стала требоваться регистрация в ГИБДД.

Как бы то ни было, исчезновение с улиц города жёлтых бочек оставило меня равнодушным: я не пил квас больше двадцати лет, даже бутылочный.