Не то, чем кажется

Не то, чем кажется

Данил проснулся от страшного звука, как от звонкой пощечины. Он соскочил с кровати и заметался по комнате: от окна с металлической решеткой — к двери. Паника холодной волной смела остатки сна: где-то там, снаружи, страшно выла его собака.

Накануне Найде нездоровилось. Вечером Данил несколько раз выводил ее на улицу, гадая, какая дрянь была украдена на помойке и не прижилась в собачьей утробе. Подобное случалось нередко, поэтому ночью он привычно выпустил Найду во двор, а сам вернулся в постель досматривать сны. Вот только позже его разбудило не деликатное поскуливание, а отчаянный душераздирающий вой.

Данил как был, в одних шортах и домашних шлепанцах бросился в подъезд. Жил он на первом этаже, поэтому в два прыжка добрался до двери домофона и выскочил в пугающую неизвестность.

Он ожидал увидеть страшное. Успел представить, как челюсти бультерьера сжимают хребет Найды, и та корчится в живом капкане, истекая кровью. Но на улице не обнаружилось никаких зубастых маньяков — только его поджарая, средних размеров дворняжка. Едва дверь в подъезд распахнулась, она опрометью кинулась домой.

«Жива, — с облегчением констатировал Данил, — вроде бы даже не ранена. Однако что-то ее напугало.» Прохладная августовская темнота вдруг показалась до дрожи неуютной и, поежившись, он поспешил за своей собакой.

В ярком свете прихожей стало ясно, что все не так безобидно. Заперев дверь, Данил оглядел Найду и тихо охнул. Морда у нее была выпачкана в красном, липкая струйка того же оттенка сочилась из угла пасти, а в крепко стиснутых зубах темнела какая-то мерзость.

— Что там у тебя? — от страха его голос прозвучал напряженно и зло, — а ну плюнь.

Найда послушно разомкнула челюсти и виновато отвернулась. На пол с мягким стуком упала крохотная мертвая птица. Данил уставился на скукоженное тело в склизких перьях и растерянно пробормотал:

— Воробей? И вот из-за этого ты разбудила полрайона? А кровищи то столько откуда?

Кровь была чужой. В ванной он смыл ее с собаки, тщательно осмотрев пасть и голову — ни царапины. «Птичья?» — усомнился Данил, вернувшись в прихожую. Мертвую пичужку следовало убрать. Натянув мусорный пакет, как перчатку, он нагнулся к ней и крепко зажмурился.

Данил с детства не переносил вида падали. Сбитые на дороге голуби и угодившие в мышеловку грызуны вызывали у него легкую тошноту. Он даже на мертвых жуков старался не смотреть, не говоря уже о том, чтобы их трогать. Такая необычная для мужчины брезгливость ему самому казалась странной. Будь в его прихожей посторонние, он бы постеснялся так явно ее демонстрировать. Но рядом была только Найда, поэтому, хватая дохлого воробья, Данил закрыл от отвращения глаза.

В следующую секунду он выпустил его и отпрянул. То, что нащупали пальцы, настолько не соответствовало очертаниям мертвой пташки, что Данил в страхе отшатнулся. Губы шевельнулись в беззвучном ругательстве.

— Ладно, — выдохнул он и снова потянулся к птице — нужно было удостовериться, что это всего лишь шутка разыгравшегося воображения. Или убедиться в обратном.

На этот раз Данил заставил себя смотреть на маленькое тело. Сначала руки ничего необычного не находили: миниатюрная голова, ломаные линии тонких ног, но стоило сомкнуть веки, как ощущения изменились. Теперь он готов был поклясться, что прикасается не к воробью, а к уродливому длинному пальцу. Сквозь пакет прощупывались костистые фаланги, разделенные узловатыми суставами. Венчало это безобразие острое навершие, которое могло бы сойти за крепкий клюв, но на самом деле являлось когтем.

Данила бросило в жар. Пакость у него в руках на ощупь была вовсе не тем, чем казалась внешне. Причем понять это можно было лишь с закрытыми глазами, как будто требовалось отключить зрение, чтобы рассеялся морок и открылась истина.

Палец. У него на ладони лежал скрюченный палец неведомого чудища. Поведение Найды подтверждало, что это не галлюцинация, и лжеворобушек не так прост: она прижала уши и рычала, глядя на маленькую мерзость. К тому же теперь стало понятно, откуда натекло столько крови. Ему ясно представилось, как его собака, защищаясь, отхватывает жуткий палец, а из покалеченной лапы монстра брызжет красный фонтан.

Эта дрянь не могла оставаться в его доме. Он не собирался ее исследовать и жалел, что вообще сделал такое страшное открытие — все равно что по рассеянности угодил ногой в дерьмо. Нужно было решить, как от нее избавиться. Просто выбросить в мусорное ведро, или смыть в унитаз было страшно — воображение рисовало пугающую картину, как дохлая птица выбирается из слива и ползет к нему спящему.

Наконец, Данил открыл форточку и швырнул пакет в темноту. В полной тишине он не услышал, как тот приземлился, и это обстоятельство отразилось потом в ночном кошмаре, приснившемся ему уже под утро. Во сне пакет поймал монстр. Им оказался клен, что долгие годы рос во дворе, а теперь просовывал ветки сквозь решетку и молотил по стеклу. Кажется, сон закончился победой сверхъестественной твари над оконным укреплением.

Проснувшись на рассвете, Данил с облегчением увидел, что рама цела. Эпизод с дохлым воробьем тоже хотелось списать на ночной кошмар, но воспоминание о произошедшем было еще слишком живо.

Найда вела себя беспокойно. Все утро воскресенья, которое можно было использовать для прогулки, они просидели дома. После полудня все же удалось нацепить поводок на упирающуюся собаку, но она огрызнулась на хозяина, чего никогда не случалось прежде.

Данил стиснул зубы и потащил ее на улицу. Он не собирался вечно прятаться в четырех стенах — в конце концов, их не убили и не искалечили, а через время можно и вовсе убедить себя, что не было той страшной ночи. Вот и зловещий пакет уже не лежит под его окнами — может дворник забрал, а может… но об этом думать не хотелось.

Погода стояла великолепная. Скоро солнечный свет отогрел встревоженную Найду, и они провели пару счастливых часов в парке. Собака носилась сломя голову, с лихвой компенсируя утреннее оцепенение, и он без устали бросал ей мяч, пока оба совершенно не выбились из сил. Домой возвращались усталые, голодные, но довольные.

В подъезд за ними зашел соседский мальчишка. Направляясь к лифту, он бросил вежливое «здрасьте».

— Здравствуй, — отозвался Данил, бегло окинув взглядом то ли Пашу, то ли Сашу — парнишка с родителями переехал недавно, поэтому имя еще не запомнилось.

— Хорошая у вас собачка, — тихо добавил сосед.

— Ага, — согласился Данил и хотел уже скрыться в квартире, но глянул на собаку и застыл.

Шерсть Найды встала дыбом, а немигающие глаза неотрывно следили за ребенком. Тот хмуро покосился в их сторону и быстро отвернулся. Мальчик как мальчик: невысокий, худенький, с россыпью веснушек на носу. На правой руке у него повязка, и если приглядеться, то видно, что травма там серьезная — одного пальца не хватает.

Электронное табло медленно отсчитывало этажи до прибытия лифта: восьмой, седьмой, шестой. Данил двигался еще медленнее. Как завороженный он шагнул к соседскому малышу и вытянул руки. Ладони легли на острые плечи, и маленькое злое лицо мгновенно повернулось в его сторону.

Пока Данил смотрел на него, это был просто ребенок. Но вот он закрыл глаза и содрогнулся. Его собака, наверное, могла видеть это существо, и он был благодарен за то, что сам не обладает такой способностью. Ему хватило и тактильных ощущений, чтобы испугаться за собственный рассудок. Кому могло принадлежать это странное тело, эти каменные мышцы под скользкой кожей и противные бородавчатые наросты? Уж точно не человеку. «Не то, чем кажется, — пронеслась в голове единственная мысль, потому что иного определения мозг не находил, — это не то, чем кажется.»

Данил распахнул глаза и испуганно отступил. Теперь мальчишка смотрел на него с вызовом, спрашивая взглядом: «ну как, выяснил что к чему? Вот оно тебе надо было?» Затем детское лицо исказилось в оскале. Влажно блеснул ряд молочных зубов и хрупкое тело сгруппировалось, готовясь к прыжку. Именно в этот момент открылись двери лифта.

В ужасе Данил размахнулся и впечатал кулак в детскую челюсть. Он вложив в удар всю силу, отправляя мальчишку в нокаут, а сам бросился домой. Найда шмыгнула за ним, и оба укрылись в квартире — как раз вовремя, потому что нечто разгневанное вылетело из кабины лифта и яростно ударилось о металическое полотно.

После короткой атаки, сотрясшей дверь, стало тихо, но даже не глядя в глазок Данил чувствовал, что существо еще там. Вскоре тонкий, приторно мягкий голосок просочился в прихожую.

— Я все папе расскажу, — пообещал мальчишка, после чего раздался удаляющийся топот маленьких ног.

Папа. В животе похолодело. Если этот звереныш так ужасен на ощупь, то что же из себя представляет его двухметровый отец? Лихорадочные мысли все сильнее разгоняли панику: «Бежать. Нужно смыться отсюда, пока с пятого этажа не спустился здоровенный сосед и не спросил, кто покусал, а потом ударил его сыночка.» Ретироваться Данил не успел — в дверь позвонили.

Он вжал голову в плечи и уставился на собаку. Найда оскалилась и утробно зарычала. Уж конечно к ним пришла не милая бабушка из соседней квартиры и не слесарь. У порога стояла тварь, от которой животное становилось как безумное, да и сам Данил чувствовал, что близок к истерике.

В глазок он увидел не только страшного соседа, но и его жену. Оба застыли в одинаковых напряженных позах и сверлили исподлобья его дверь. Одно радовало: сверхъестественные существа не обладали достаточной силой, чтобы вломиться сюда. Зато у них было бесконечное, совсем нечеловеческое терпение: они стали дежурить на этаже, иногда сменяя друг друга, и Данил видел то мужчину, то женщину.

Это не прекращалось весь день и продолжалось вечером, а когда стемнело, соседи принялись ходить под окнами. Все семейство было здесь: угрюмый мальчик с покалеченной рукой, его мать с неестественной, точно приклеенной к лицу улыбкой, и, конечно, рослый, устрашающих размеров папаша. Теперь казалось, что квартира Данила вовсе не крепость, а западня. Не будь решеток на окнах, они бы уже влезли сюда.

Найда тоскливо поскуливала, чувствуя его страх. Она то скребла пол у порога в бесстрашном намерении схватиться с чудовищами, то настороженно замирала и неотрывно глядела на дверь.

Что он им сделал? Раскрыл секрет, не уследил за собакой? Данил косо глянул в сторону Найды: сколько зла бывает от самовыгула. И вот результат: метаморфы водят хоровод у его окон, дразнят изменчивыми личинами. Иногда удавалось уловить нечто жуткое в их облике, но каждый раз сознание пугливо отгораживалось от правды. Трудно принять тот факт, что существует мальчишка с клешнями чуть не до самой земли — приятнее думать, что он просто держит в руках длинные ветки. И действительно, придуманная деталь немедленно дополнила его образ.

«Это не то, чем кажется, — напомнил себе Данил, — они наводят морок. Мой мозг и сам рад верить в их обман, лишь бы не сталкиваться с реальностью. Насколько же она ужасна, если нужны такие защитные механизмы? И что будет, если увидишь истинную картину — свихнешься, или упадешь замертво?»

Он задернул шторы и отошел от окна. Глупая милая Найда так и стояла у порога, готовая броситься на врагов хозяина, если те проникнут в квартиру. Сам же Данил отправился в спальню, надеясь немного отдохнуть.

Как же его угораздило так влипнуть. Он бы предпочел и дальше ничего не знать о монстрах по соседству. Возможно мир населен множеством подобных тварей. Лучше не закрывать глаза, когда прикасаешься к людям, деревьям и незнакомым предметам — не стоит совать нос в их дела. Жаль, что дверца в эту тайну уже приоткрылась, и теперь ее не захлопнуть.

Размышления прервала другая дверь, и открылась она в его собственной прихожей. Замок отчетливо и коротко щелкнул, а спустя секунду по ногам потянуло сквозняком.

«Не может быть, — потрясенно прошептал Данил и побежал в коридор, — как им удалось?»

Он даже не знал, что в итоге напугало его сильнее: чернеющий прямоугольник распахнутой двери, или отсутствие Найды. Твари утащили его собаку. Вскоре со двора послышался тот же отчаянный вой, что и прошлой ночью.

Несколько секунд ушло на мучительную внутреннюю борьбу, а затем Данил схватил на кухне молоток для отбивания мяса и, поскальзываясь, выскочил из дома. У него ведь не было никого кроме этой собаки.

На улице он заметил, как нервно вспыхивают окна соседских квартир. Наверное кто-то даже выглядывал, пытаясь понять, откуда такой шум. Безрезультатно: все происходило дальше от двора, в густой тьме, где потухли два фонаря.

Данил мчался на звуки драки и лая, боясь только одного — что внезапно станет тихо, а значит Найде уже не помочь.

Тишина действительно наступила, а вскоре неподалеку вырос знакомый широкоплечий силуэт. Это был папаша. Он нелепо взмахнул руками, делая несколько нетвердых шагов, после чего громоздкое тело конвульсивно дернулось и рухнуло в кусты. В следующее мгновение оттуда выкатилось что-то круглое. Не доверяя больше глазам, Данил потянулся к гладкой зеленой оболочке и прикрыл веки. Голова. Пальцы нащупали грубую ноздреватую кожу, туго натянутую на скулах, и широкий, сведенный в предсмертной судороге рот. Надо же, а с виду — блестящий спелый арбуз. Завтра утром дворник поднимет его, удивленно морщась от еле заметного трупного запаха, и отнесет на помойку.

Данил двинулся дальше. «Если уж этому здоровяку оторвали башку, — рассуждал он, — то его собратья поменьше точно уже мертвы. Но кто это сделал?» Еще несколько шагов в потемках и перед ним предстала Найда. Его стойкий бесстрашный солдатик. Данил окинул взглядом тонкие лапы и морду, испачканные кровью, и обескураженно сел на землю.

Найда. Однажды он нашел эту собаку на улице и приютил. Ему было плевать, какая у нее родословная и насколько красива шерсть. Он обещал любить ее несмотря ни на что, и теперь она глядела на него с преданным обожанием. Обещал…

— А ведь дверь открыла именно ты, — немного подумав сказал Данил и добавил с беспомощным упреком, — как же так, если у тебя лапки?

Найда заскулила, будто напомнила о том давнем обещании. Затем подошла ближе и робко сунула морду ему в ладонь. Данил устало потрепал лохматую голову, а потом, замирая от страха, закрыл глаза.

По щеке скатилась слеза. Потребовалось волевое усилие, чтобы обуздать ужас и не отдернуть руку. Но Данил справился. В конце концов, разве может он отвергнуть свою собаку? Хоть Найда — тоже не то, чем кажется.

Перчатки

Я живу в холодном северном городе. Осенняя хандра здесь постепенно застывает в долгое зимнее уныние, которое не оттаивает до поздней весны. Это время умирания, обострения психических заболеваний и всплеска преступности. Подобное происходит и в других краях, но в наши места с первыми заморозками приходит нечто по-настоящему жуткое.

Я называю это зимним проклятием. Сводки новостей в эти месяцы пестрят сообщениями о драках, ограблениях и случаях вандализма, но среди обыденного безобразия попадаются и довольно странные истории. Например, тихая студентка-отличница душит свою подругу, и никто потом не может найти мотива, или признаков безумия у преступницы. Или добродушный пенсионер, за долгую жизнь не обидевший и мухи, неожиданно нападает на соседа — тоже без видимой причины. В нашем городе бессмысленную необъяснимую жестокость проявляют разные, казалось бы не склонные к насилию люди. На первый взгляд ничего общего между ними нет, но это не так. Их объединяет одно обстоятельство: все они, перед тем как совершить свои преступления, потеряли перчатки.

Сама я с некоторых пор не ношу ни перчаток, ни варежек. Кожа у меня на руках теперь красная и грубая от мороза, а в начале этой ужасной истории была холеной и мягкой. И перчатки, конечно, тоже были — теплые, уютные — точно такие же, как у моей подруги Насти. Мы купили их на одной распродаже, но моя пара долго была при мне, а Настя одну перчатку вскоре потеряла.

Это случилось в конце ноября. В последнее воскресенье месяца мы выбрались в центр, чтобы сходить в театр, а потом посидеть в любимом кафе. После спектакля, уже на улице, Настя обнаружила пропажу.

— Ну вот, — расстроилась подруга, — где-то обронила. Кажется, даже знаю, где. Кать, постой здесь. Я быстро.

Но стоять и ждать означало бы еще больше замерзнуть, и я засеменила за ней по обледеневшему тротуару. Поиски быстро увенчались успехом.

— Вот она! — с радостным удивлением воскликнула Настя, — странно, а мне казалось, я ее у гардероба выронила.

Мне же странной показалась и сама лежащая на земле вещица. Она больше напоминала руку попрошайки, чем неодушевленный полый предмет. Черные растопыренные пальцы жадно тянулись вверх, распускаясь над сложенной чашечкой ладонью. «Это не твое», — пронеслась в голове неожиданная мысль, но моя подруга уже схватила перчатку и сунула озябшую кисть в теплую манжету. Темная кожа натянулась и разгладилась до самого запястья.

С этого момента что-то в Насте стало неуловимо меняться. Разговор она почти не поддерживала, отвечая по большей части односложно, а к моменту, когда мы расположились за столиком в кафе, замолчала совсем.

— Ты не хочешь ее снять? — раздраженно спросила я, легонько тронув ее затянутые в плотную кожу пальцы.

Настя отдернула руку. Одну перчатку она убрала в сумочку сразу, как только зашла в зал, но та, что мы нашли на улице, все еще была на ней.

— Что-то меня морозит, — виновато улыбнулась подруга, — кажется, температура поднимается. Ты извини, но мне надо домой.

Мы вызвали такси и разъехались. Больше я Настю живой не видела и о том, что с ней случилось, знаю только со слов ее родных. Домой в тот вечер она отправилась не сразу — это стало ясно, когда мне позвонил ее парень Егор. Он спросил, долго ли мы еще собираемся гулять, и почему его девушка не отвечает на звонки. Я призналась, что подруга не со мной, и принялась рассказывать о ее дурном самочувствии, но неожиданно Егор перебил меня:

— О, Настена вернулась, — он произнес это с облегчением, но потом запнулся и заговорил с тревогой, — Настя, ты чего? Что случилось?

Мне стало не по себе от нарастающего страха в его голосе и от того, что Настя ему не отвечала. Это длилось несколько секунд, после чего наш разговор оборвался длинными гудками.

Вскоре я узнала, что оба они мертвы. Все, кто когда-либо знал мою подругу, понимали: Настя и поножовщина — это несовместимо, пусть даже десяток следователей будут доказывать обратное. Но в итоге в сухом протоколе было записано следующее: во время бытовой ссоры она напала на Егора, нанесла ему около десяти ножевых ранений, а затем вышла в окно девятого этажа.

Это событие потрясло меня. Я перестала спать по ночам, раз за разом прокручивая в голове детали нашей последней встречи, вспоминая подробности недавних событий, переписок. Что могла скрывать моя подруга? Не пыталась ли на что-то намекнуть? Был ли Егор таким уж хорошим парнем? Какие только догадки не мучили меня в те дни, но вот о чем я точно не думала, так это о дурацких перчатках. Эпизод с потерянной вещицей напрочь позабылся на фоне трагедии, и вспомнился только через месяц после похорон.

Длинные новогодние каникулы не сулили мне никакой радости. Напротив — сидя дома в праздном безделье, я все чаще возвращалась мыслями к своей подруге, поэтому решила, что мне необходимо чем-нибудь себя занять.

Такая возможность скоро представилась. В соседнем подъезде жил мальчик по имени Миша — вежливый умный подросток лет 12, в чьи безупречные четвертные оценки затесалась тройка по иностранному языку. Институт я закончила в прошлом году, и хоть по специальности не работала, но вполне могла помочь ему подтянуть английский. Мы с его родителями сошлись на небольшой оплате, и он стал приходить ко мне через день.

Однажды, провожая своего ученика после очередного занятия, я заметила, что варежки у него болтаются на смешной резинке, пришитой к рукавам зимней куртки. В далеком детстве у меня тоже были подобные нетеряшки. Вспомнив об этом, я невольно улыбнулась — наверное, впервые за долгое время.

Миша перехватил мой взгляд и смущенно объяснил:

— Да это дедушка пришил. Он очень суеверный.

Образ старика с иголкой и ниткой позабавил меня еще больше, но никаких дурных примет, связанных с рукавицами, я вспомнить не могла, поэтому недоуменно вскинула брови.

— Ну, знаете, — нехотя просветил меня Михаил, — говорят, если потеряешь перчатки, или варежки, злой дух заберет их и подсунет тебе похожие.

— Зачем? — спросила я уже без улыбки.

— Чтобы завладеть душой, наверное, — мальчишка нетерпеливо топтался на пороге, явно желая закончить этот разговор, — чтобы заставить человека сделать что-то плохое. Если вам интересно, вы лучше у деда спросите — он про это все знает.

Миша ушел, а я застыла в своей прихожей, чувствуя, как меня охватывает тревога. Было что-то смутно знакомое в этом странном поверье, что-то из детского фольклора, из позабытых городских легенд.

Я принялась искать. Информации в интернете было немного, и вся она касалась нашей местности. У меня сложилось впечатление, что страшная сказка про перчатки родилась именно в этом городе, и не распространилась за его пределы. Мне попалась пара сомнительных шедевров крипипасты, с упоминанием улиц нашего центра, причем исторической его части. В этих страшилках главные герои теряли свои перчатки, а потом находили точно такие же. Как только демонические предметы оказывались у них на руках — несчастные становились убийцами.

Я также нашла упоминание некой портнихи, шившей одежду из человеческой кожи — мол, это ее неупокоенный дух подбирает потерянные рукавицы, а взамен подкладывает свои проклятые подделки. Считалось, что ни в коем случае нельзя трогать такую вещь, иначе она завладеет тобой и сведет с ума.

Я бы с удовольствием выбросила из головы эти глупые байки, но образ моей подруги — с отрешенным лицом и одной перчаткой на руке — стоял у меня перед глазами, как иллюстрация к местной легенде.

Конечно, прочитанное не заставило меня поверить в сверхъестественное. Просто стало не по себе от того, как жутко перекликалась реальная история Насти с мрачным городским фольклором. А еще мне захотелось избавиться от собственных перчаток — они были копией Настиных и теперь вызывали неприятные ассоциации.

На следующий день я поехала в центр города за новыми. У входа в магазин стояла урна, и старая пара сразу же отправилась туда. Хотелось купить что-то совершенно непохожее, поэтому минут через 20 на моих руках уже красовались хорошенькие пушистые варежки молочного оттенка. Довольная собой, я вышла на улицу, но улыбка тут же сползла с моего лица: старые перчатки лежали теперь не в урне, а у самых дверей магазина, как оставленная у порога посылка. Посылка для меня.

В суеверном страхе я аккуратно обошла их и быстро зашагала прочь. Мой мозг судорожно искал разумное объяснение происходящему, сопротивляясь подступающей панике. Но чуть позже, уже на автобусной остановке, мне пришлось признать, что рационального объяснения тут быть не может: на мерзлой земле, прямо у меня под ногами снова лежали мои старые кожаные перчатки.

В ужасе я бросилась в совершенно ненужную мне газель и уехала на другой конец города. Другие пассажиры с опаской поглядывали в мою сторону, прислушиваясь к моему странному бормотанию. «Они же не потерялись, — жалобно шептала я, — не потерялись. Я их выбросила, а это не считается пропажей. Сама выбросила… Вот дура!»

На самом деле я не знала правил игры. В страшилках из интернета герои сразу клевали на удочку и просто подбирали с земли проклятые вещи. О том, что эти предметы могут преследовать жертву по всему городу, не было ни слова. Однако в следующие несколько дней черные кожаные перчатки настойчиво появлялись на моем пути, стоило мне выйти на улицу. Я видела их у продуктового магазина на углу собственного дома, на скамейке во дворе, а один раз даже чуть не наступила на них, когда заходила в подъезд.

Началось все это в понедельник, и к пятнице нервное напряжение сделало из меня настоящую истеричку с красными от недосыпа глазами и дергающимся веком. С утра я даже не открыла дверь своему ученику, трусливо прячась под одеялом от окружающего мира, но вечером уже сама трезвонила в его квартиру. Миша говорил, что его дед все знает об этой чертовщине, и я хотела поговорить с ним.

Именно старик впустил меня. Под строгим взглядом усталых морщинистых глаз, я стала хватать ртом воздух, не зная, как подобрать слова, пока наконец не выпалила:

— Я потеряла перчатки.

Кажется он сразу понял о чем речь, и молчаливым кивком пригласил меня на кухню.

— Вы, Катя, правильно сделали, что не стали их трогать, — сказал дед, выслушав сбивчивый рассказ о моих злоключениях, — успокойтесь, может быть с вами еще все будет хорошо. Портниха, правда, с каждым годом лютует все больше. Раньше такое случалось редко, и только возле дома, где она жила. Потом это стало происходить чаще, и почти на всех центральных улицах. Знаете, о ком я говорю? — я отрицательно покачала головой, и тогда он рассказал мне историю о проклятых перчатках:

— Это случилось в конце 50-х, — поведал дед, — мой отец в то время был милиционером, и от него я знаю о тех событиях. Главное лицо тут женщина по имени Зинаида — известная тогда в нашем городе портниха. Она обшивала всю здешнюю элиту, работала с местными театрами, и все, что выходило из-под ее рук — свадебное платье, или сценический костюм — было настоящим произведением искусства. Модницы готовы были повыдирать друг другу волосы за юбочку от Зины. У нее заказы были расписаны на много месяцев вперед, и деньги за такую работу люди платили немалые.

Но счастливой ее назвать было трудно. Зинка, говоря по простому, была страшна, как смерть. Тусклая, нескладная старая дева. Да еще и с бельмом на глазу. Жила она без семьи и почти не с кем близко не общалась. Только одна закадычная подружка у нее была — вот ее портниха обшивала бесплатно. И платьице ей, и кофточку — и все без очереди.

Никто уже и не думал, что Зина когда-нибудь соберется замуж. Однако же повстречала она какого-то мужичка и к всеобщему удивлению вдруг стала невестой. Только плохо все это закончилось. И главное, предала ее та самая единственная подружка. Увела жениха из-под носа, еще и на свидания к нему бегала, щеголяя в красивых платьях, которые Зина ей пошила.

Портниха, когда об этом узнала, скандалить не стала. Наглая подружка даже забежала к ней в гости по старой памяти. Зина ее впустила, закрыла дверь, и тихо убила одним ударом ножниц. Затем портниха принялась за работу. К ней приходили клиенты, но она никому не открывала, и только слышно было, как у нее дома день и ночь работает швейная машинка. Через неделю, когда уже пошел смрадный запах, соседи забили тревогу. В наряде, что приехал по тому адресу был и мой отец. Он рассказывал, что когда выбили дверь, Зина даже бровью не повела. Она сидела и что-то методично строчила, а в углу комнаты, на стуле сгрудилось то, что осталось от ее подруги. Зинка аккуратно сняла с нее всю кожу и пустила на лоскуты. Всю неделю она трудилась не покладая рук и успела сшить из подружки пояс, воротничок и еще какие-то изделия. Милиционеры нагрянули, когда она заканчивала перчатки.

Женщина совершенно обезумела и ни на что не реагировала. Но вот когда ее подняли на ноги и вырвали из рук работу, взбеленилась. «Как же все любят чужое брать!» — заорала она. Потом оскалилась и со словами «отдай тогда свое» кинулась на папиного товарища. Тут же прогремел выстрел, и она повалилась замертво, успев стащить с руки милиционера перчатку.

Вот тут и началось. Товарищ отца, который перчатки лишился и трогал ту, из человеческой кожи, спятил. На следующий день он задушил жену. И это был только первый случай. Время от времени в городе стали происходить странные убийства. Хорошие, добрые люди вдруг нападали на окружающих, и порой всплывало, что накануне у них терялись перчатки, но деталь эта была для следствия незначительной, и никто внимания на нее не обращал. Да и не все потерянные варежки забирает злой дух. Однако, чем ближе к центру города и дому Зинаиды, тем больше вероятность на него нарваться. Папа долго не связывал подобные истории с портнихой, но через несколько лет сам оказался в такой ситуации: обронил рукавицу, а вскоре нашел похожую. Знаете, Катя, он поступил, как и вы — не стал поднимать. Просто доверился чутью, и оно его не обмануло. А проклятая вещь стала его преследовать.

— Чем же это закончилось? — еле дыша, спросила я.

— Через неделю все прекратилось, — ответил старик, — не знаю, почему. Может потому, что Зинаида шила человеческую кожу ровно семь дней. Вот и вам нужно продержаться до понедельника. Но я хочу вас предупредить — дальше будет еще хуже. Портниха забрала ваши перчатки и теперь во что бы то ни стало хочет вручить вам свои. К отцу в последние пару дней даже ее призрак являлся. Она пыталась обманным путем всучить ему злосчастную рукавицу, принимая облик других людей. Если с вами будет так же, то помните: ее можно узнать по бельму на глазу.

Под конец дед посоветовал в ближайшие дни ни с кем не общаться и забаррикадироваться дома, а затем выпроводил меня, оставив на всякий случай свой номер телефона.

На улице совсем стемнело, и я скользила по двору, стремясь как можно быстрее добраться до своего подъезда.

— Девушка! — окликнул меня мужской голос. Я вздрогнула и обернулась, — девушка, это не ваши? — прямо ко мне шел невысокий паренек, потряхивая до тошноты знакомыми перчатками, — вы обронили, возьмите!

Когда его лицо тронул свет фонаря, я закричала и бросилась бежать — парень был симпатичный и улыбался приветливо, но на одном глазу у него было бельмо.

— Куда же вы, девушка! — смеялось мне вслед чудовище.

Добравшись домой, я закрылась на все замки, задернула шторы и нырнула под одеяло. Хотелось уснуть и проснуться уже через два дня, когда подойдет к концу страшная неделя, но сон долго не брал. Мне представлялись ледяные улицы нашего города, по которым бродит бесплотная тень портнихи. Я думала о том, как она ходит возле театра, где когда-то работала, как мечется в толпе прохожих, заглядывая в живые лица, и крадет потерянные, или выброшенные рукавицы. Сновидения пришли только под утро и тоже были не из приятных — в мучительном кошмаре за мной гналась безумная женщина с портняжными ножницами и целилась ими мне в шею.

В субботу явилась собака. Угольно-черный пес без единого светлого пятнышка сидел во дворе и, задрав морду, заглядывал в мои окна. В зубах он сжимал перчатки, и один глаз у него, конечно же, заволокло бельмом. «Нет, дружок, — прошептала я, прижавшись лбом к холодному стеклу, — никаких прогулок. Вали ка ты отсюда.» Но он терпеливо оставался на месте до позднего вечера, пока его черный силуэт совершенно не слился с темнотой.

Ночь с субботы на воскресенье и весь следующий день прошли спокойно. Я уже воспряла духом, понимая, что осталось совсем немного, и дома мне, судя по всему, ничего не угрожает. К вечеру поднялась метель, застелив все белым полотном, так что даже не нужно было задергивать шторы, прячась от настырных призраков.

Перед сном я уютно устроилась в постели с книгой, и просидела так довольно долго, пока меня не отвлек от чтения странный звук. Я насторожилась и посмотрела в окно — кто-то тихонько отбивал пальцами дробь по стеклу. Сначала трудно было что-то разглядеть в снежной мути, но вскоре увиденное заставило меня подпрыгнуть на кровати от ужаса — в оконной раме показалось лицо, и его черты были мне хорошо знакомы. Снаружи на уровне пятого этажа в воздухе висела моя подруга. Настя улыбалась бледными бескровными губами, и один глаз у нее тускло отсвечивал бельмом.

— Открой, — сказала она, и звук ее голоса волшебным образом просочился в комнату сквозь завывание ненастья и толстый стеклопакет, — открой, я тебе кое-что принесла.

Обе ее руки со стуком прижались к стеклу, демонстрируя надетые на них перчатки. Они напоминали мои, но выглядели так, будто их сделали из человеческой кожи, снятой с кистей — были даже заметны тонкие линии на ладонях.

— Открывай, Катя, холодно! — Настя, или та, кто ей притворялась, все больше злилась, и слова слетали с ее губ мерзлыми камнями, грозя пробить оборону окна, — Что же ты сидишь? Вот значит, какая ты подруга! Ничего, достану тебя, тварь! Открой!

Я выскользнула из постели и попятилась к двери. Увидев это, злобное существо садануло по стеклу, и оно мгновенно пошло трещинами. Еще один удар — и в комнату ворвались струйки холодного воздуха. Не дожидаясь, когда стекло рассыплется окончательно, я вылетела в коридор и заперлась в ванной. Мне пришлось пустить воду полным напором, чтобы не слышать ужасающих звуков за дверью. Все щели в дверном проеме я заткнула полотенцами, а потом забралась в душевую кабину и уселась там, обхватив колени.

Так я провела всю оставшуюся ночь. Страшно было не только за собственную жизнь, но и за рассудок. Если бы призрак возник на пороге ванной и протянул перчатку, разум несомненно покинул бы меня. Прошло много бесконечно долгих часов, прежде чем мне хватило духу выглянуть наружу.

Солнце уже было высоко. Я покинула свое укрытие и при свете дня обследовала квартиру. Ни зловещих посетителей, ни подброшенных перчаток там не было. Призрак даже не сумел разбить окно. Оно покрылось паутиной трещин, но устояло перед натиском. Дома было спокойно и тихо, и постепенно меня стала охватывать робкая радость. Сегодня же понедельник, а значит все закончилось.

Дедушка Миши звонил мне раз десять, пока я пряталась в ванной. Увидев пропущенные вызовы, я уже хотела было набрать его, но услышала стук в дверь. Крадучись, я подошла к входной двери и посмотрела в глазок. Стучалась соседка из квартиры напротив. Насколько можно было рассмотреть, глаза у нее были чистые — без подозрительных тусклых пятен, и я открыла.

— Катюш, — улыбнулась она, — тут старичок к тебе приходил — кажется, из второго подъезда. Долго в твою дверь звонил. Вот, просил передать.

Она отдала мне небольшую коробочку и сложенный листок бумаги. Я развернула его и прочла:

«Катя, надеюсь, у вас все хорошо. Я заходил к вам с утра, но вы не открыли — может, еще спали. Неделя была трудной, но она закончилась, с чем я вас и поздравляю. Примите от меня небольшой подарок. Это новые перчатки. Пусть они вас согревают и никогда не теряются.»

Соседка напросилась на чай, и я с радостью впустила ее, решив, что компания мне сейчас не помешает. Когда мы расположились на кухне, снова позвонил сердобольный старик. Я ответила и сразу же поблагодарила:

— Спасибо за подарок.

— Какой еще подарок, — с укором сказал дед, — я звоню вам все утро. Почему вы не брали трубку?

— Вы разве не приходили ко мне сегодня? — испуганно спросила я.

— Не приходил, — уверил он, — я забыл вам кое-что сказать. Катя, вспомните точно, в котором часу вы потеряли перчатки. Страшная неделя для вас закончится ровно в то же время — минута в минуту. Не вздумайте выходить из дома раньше.

И тут я вспомнила, что в прошлый понедельник приехала в магазин уже в полдень, а сейчас на часах было без десяти двенадцать. Во рту у меня пересохло, и я обратилась к соседке:

— Что за старичок, ты говоришь, приходил?

— Ну, такой, с бельмом, — сказала она, — ты вроде с его внуком английским занималась…

Коробочка, что я оставила на столе, зашевелилась. Сначала из-под крышки показался кончик перчатки, а потом черная пятерня вылезла наполовину. Соседка истошно завизжала.

Я подскочила и настежь распахнула форточку. Страшный подарок от Зинаиды нацелил на меня скрюченные пальцы, готовясь к прыжку. Я набросила на него кухонное полотенце и крепко ухватилась за картонные стенки. Коробка забилась у меня в руках, как пойманная птица, и мне стоило большого труда удержать ее, а затем вышвырнуть в открытое окно. Она приземлилась на снег, а моя испуганная соседка тут же закрыла створку, опасаясь, наверное, что эта дрянь влетит обратно.

Потом мы молча стояли и смотрели на заснеженный двор. Через несколько минут, когда настал полдень, перчатка и картонка исчезли — осталось только мое полотенце, и ветер долго метал его по безлюдной улице.

Неделя закончилась и портниха ушла. После того, что я рассказала соседке, она тоже отказалась носить варежки и мужественно мерзнет всю зиму, пряча руки в карманах. А я подумываю опубликовать эту историю в местных пабликах. Пусть мои земляки будут аккуратнее со своими перчатками.

Бабай

Костя вздрогнул и открыл глаза. Знакомое ощущение падения и паники сменилось пробуждением, когда сознание сделало отчаянный рывок и позволило ему вынырнуть из пропасти кошмара в реальность.

Нормальные люди в таких случаях просто устраиваются поудобнее в своих кроватях, а к утру и вовсе забывают о неприятных ночных эпизодах. Но кровати в холодном погребе не было — только ледяной пол, и напуганный брат, который тряс его за плечо. Костя посмотрел на него и сказал: «Оно здесь. Оно пришло за нами.»

В детстве старший брат любил пугать его рассказами о ведьмах, привидениях и живущих в шкафу монстрах. Фантазия у Максима была богатой, и Костя слушал его истории с открытым ртом, вытаращив наивные глаза. Потом эти жуткие персонажи приходили к нему во сне, но он ни разу не разбудил домочадцев испуганным криком, или плачем. Дело было вовсе не в храбрости — ее то маленькому Костику как раз не доставало, а в особой, довольно редкой способности: он умел управлять своими снами. Соскальзывая в мир иллюзий, Костя понимал, что спит, и мог легко проснуться, стоило только пожелать. Это было все равно что выйти из воды на берег — ты просто возвращаешься на теплый песок, потому что надоело купаться, и никакие монстры с щупальцами не затягивают тебя обратно.

Они с братом были двумя противоположностями. Максим рос бойким и смелым мальчиком. Про таких говорят «артистичный ребенок». Ему ничего не стоило выдумать на ходу страшную сказку с закрученным сюжетом и вскоре позабыть о ней. Тихий застенчивый Костя не умел сочинять и красочно рассказывать небылицы, зато обладал тонким восприятием. Старший брат придумывал фантастические миры, а младший исследовал их во сне. Монстр из шкафа был изучен со всех сторон за несколько ночей. Костя чувствовал себя уверенно в совершенно подконтрольном ему сновидении и просто ждал, когда чудище высунется из приоткрытой дверцы наполовину. Рассмотрев все, что хотелось, Костя просыпался, не дожидаясь той части кошмара, когда образина выскочит из своего укрытия и побежит к нему. Также спокойно и вдумчиво он разобрался со строением восьмирукого яйцеголового пришельца и ознакомился с содержимым кастрюли местного дворника-людоеда.

Когда что-то умеешь с рождения, не задумываешься, как это работает. Кажется, что так могут все, и Костя сначала не поверил брату, узнав, что тот не способен просто взять и выпрыгнуть из сна. Да что там, Макс даже не осознавал, что спит, и если ему снились кошмары, он беспомощно метался в постели, дрожа от ужаса. Для Кости же любые ночные видения были не страшнее фильма по телевизору, который можно выключить в любой момент.

Другое дело — реальность. Все-таки ребенок есть ребенок. «А вдруг и правда в кладовке поселился призрак?» — спрашивал он себя, услышав подозрительный шорох в коридоре. Во сне было не страшно — там все понарошку, но во время бодрствования Костя готов был бояться злых духов, выдуманных Максом.

— Ничего, — прошептал он как-то раз, после особенно жуткой истории о вампире, — я его во сне постараюсь хорошо рассмотреть. Может, там и бояться нечего.

— Рассмотрит он… — усмехнулся Макс и недоверчиво сощурился, — слушай, мелкий, а ты не заливаешь, что так умеешь — ну… снами управлять?

Искренние глаза Кости не оставляли сомнений в его честности, и старший брат вдруг произнес с хитрой улыбкой:

— Ну смотри… А то, кто его знает, может, пока ты на них пялишься, они тоже тебя разглядывают.

Максим и сам не придал большого значения брошенной в шутку фразе, но Косте от его замечания стало не по себе. Вскоре выяснилось, что слова эти были пророческими.

Он навсегда запомнил тот жаркий август, когда они всей семьей отдыхали на даче. Для Кости это было последнее лето перед школой, и к тому времени ему исполнилось полных семь лет. Максима, закончившего второй класс, смешило воодушевление братишки:

— Засобирался, дурачок, — закатывал он глаза, — обрадовался. Тебе в школе надоест через неделю — обратно в детский сад захочешь.

Будущий первоклассник стойко сносил насмешки. В целом, братья неплохо проводили время в компании друг друга. Отец научил их удить рыбу, и они подолгу сидели с удочками на берегу, или плескались в озере. Когда старший не вредничал, с ним можно было погонять мяч, или запустить воздушного змея. Но все это днем. Как только опускались мягкие летние сумерки, Максим заводил любимую песню:

— Какая тебе школа — ты меньше своего ранца. До сих пор темноты боишься, — а однажды брат сказал, — знаешь что? Под кроватью живет Бабай.

Костя даже рассмеялся. Истории о пришельцах и каннибалах были хотя бы занимательными, но Бабай — совсем уж страшилка для младенцев. Он заявил об этом старшему, всем видом показывая, что большого мальчика — без пяти минут первоклассника, не смутить подобной ерундой. Однако Максим не сдавался. Его фантазию подстегивало азартное желание во что бы то ни стало напугать, и словесный портрет чудовища постепенно обрастал яркими деталями, оживая прямо на глазах. Когда мальчишки отправились спать, и свет в их комнате погас, Костя почти физически ощутил, как под его кроватью что-то заворочалось. Что-то темное, с огромной щербатой пастью, готовой с противным влажным чавканьем вцепиться в ногу, стоит только высунуть ступню из-под одеяла.

Максим спокойно устроился на своем диване у противоположной стены, бесстрашно свесив руку. Как и всегда в подобных ситуациях — он уже выбросил из головы только что выдуманного монстра.

Костя нервно заерзал в постели. Не хотелось выглядеть пугливым малышом перед братом — Макс и без того снисходительно называл его «мелким», хоть старше был всего на два года. Но противная тишина усиливала беспокойство, и Костя тихонько позвал:

— Макс… Ты спишь? Макс, а Бабай правда есть?

— Ой, отстань, мелкий, — сонно протянул тот, — есть Бабай, да, но не под твоей кроватью, а под моим диваном. И он там уже обделался со страху, — Максим сладко зевнул и перевернулся на другой бок, — у меня все Бабаи смирные. Если что, я их… — фраза оборвалась сопением, а чуть позже раздалось и похрапывание.

Костя вздохнул и закрыл глаза. Тревога боролась с усталостью, и сон подкрадывался робко, как осторожный заяц, готовый ретироваться от любого шороха. Не успел он толком заснуть, как тело непроизвольно дернулось, напуганное знакомым ощущением падения. Внезапное чувство, что куда-то проваливаешься, возникало у него и раньше, неизменно заставляя просыпаться. Мама говорила, что многие люди вздрагивают по ночам, когда им кажется, что они споткнулись и летят в яму, но все это от нервов — нужно просто вовремя ложиться и поменьше слушать байки старшего брата.

Именно в ту ночь Костя всерьез задумался о странных ночных полетах. Ему вдруг стало интересно, сможет ли он контролировать сон настолько, чтобы задержаться в этом падении. Что он увидит, если не станет просыпаться сразу же? Насколько глубокой окажется пропасть под кроватью, и будет ли его там ждать Бабай? Хотелось хоть одним глазком взглянуть на таинственный подкроватный мир, и засыпая, Костя улыбался.

Это оказалось даже проще, чем он предполагал. Когда под ним образовалась пустота, Костя схватился за это ощущение и усилием воли заставил себя остаться во сне. Сначала падение было стремительным, как если бы он сорвался с дерева, но потом замедлилось и стало напоминать погружение в воду. Мир вокруг был похож на мутное озеро, а сверху виднелся полупрозрачный прямоугольник кровати, и там все еще лежало его тело.

Костя различил очертания собственной головы и забеспокоился. Ему еще ни разу не снилось, что он превращается в призрака и покидает себя спящего. «Я смогу вернуться, как только захочу, — храбрился он, — только посмотрю на Бабая и сразу обратно.» Но кровать его отдалялась, грозя вот-вот скрыться из виду, а серая муть сгущалась и становилась все плотнее.

Он перевернулся на живот и увидел, что медленно спускается в абсолютную черноту. Костя неуклюже отпрянул, взволновав окружающий туман, и неожиданно тьма в глубине качнулась в ответ. Что-то зашевелилось в чернильном киселе и двинулось ему навстречу. Он вдруг вспомнил хищных глубоководных рыб, про которых не так давно смотрел передачу, и подумал, что сам напоминает наживку.

Знакомиться с Бабаем совсем расхотелось, но теперь, кажется, Бабай решил узнать, кто это к нему пожаловал. Показалась размытая фигура неведомого существа. Сначала Костя оценил его внушительные размеры, а вскоре разглядел и подробности мерзкой головы. Да, это было похоже на придуманный Максом образ: водянистые рыбьи глаза посажены над широченной пастью, усеянной зубами-бритвами. А еще у Бабая были длинные гибкие руки, похожие на змей, и руки эти потянулись к Косте.

Вот теперь действительно пора было просыпаться. И тут Костя с изумлением понял, что одной его воли хватает лишь на медленное движение вверх — мгновенно вырваться из сна не получилось. Да и сон ли это был? Мелькнула страшная мысль, что он, возможно, и впрямь покинул собственное тело, и еще неизвестно, сможет ли вернуться.

Где-то высоко вырисовывались очертания его кровати, но до нее еще было далеко, а чудовище маячило совсем близко. Костя встрепенулся и поплыл обратно, что есть силы загребая руками. Двигался он в странной туманной субстанции не слишком умело, но и монстр не спешил покидать мрачные глубины своего логова. Отчего-то Бабай медлил, как будто не решался подниматься выше, но в конце концов пустился в погоню. Костя чувствовал себя глупой вертлявой лягушкой, которая раздразнила страшного зверя и выманила его из темного мира.

Вдвоем они преодолели расстояние до четырехугольника, распахнутого, как портал в другое измерение. Костя понял, что чем ближе он к дому, тем легче и быстрее движется. Он уже видел зыбкие силуэты предметов в комнате: его кровать, диван брата. «Нужно только подплыть поближе, — подумал Костя, и тут же с ужасом ощутил, как по ноге скользнули длинные твердые пальцы. Он отчаянно устремился к поверхности, туда, где виднелось его собственное неподвижное тело, и, наконец, вынырнул.

«Я здесь, я вернулся,» — прошептал Костя. Он недоверчиво ощупал матрас и уселся в постели. Тишину в комнате нарушало только шумное дыхание Максима — так брат дышал, когда видел тревожные сны. Костя пригляделся и заметил, что старший судорожно дернулся. Дернулся, но не проснулся.

Младшего охватило дурное предчувствие, и он бросился к дивану. То, что поднялось из подкроватной глубины, могло все еще плавать у самой границы их миров в поисках добычи. А если оно схватит спящего брата и утянет на дно?

— Макс! — позвал он, но тот не шевелился, — Максим!

С испугу Костя зажмурился и сделал то, чего никогда еще себе не позволял — размахнулся и отвесил брату пощечину.

Максим подскочил и изумленно вытаращил сонные глаза. Он так растерялся, что даже не придумал, как наорать на братишку, поэтому просто тихо спросил:

— Мелкий, ты дурак?

— Я тебя спас, — возразил Костя, — тебя бы Бабай утащил.

Он принялся рассказывать о своем затяжном падении в пропасть. Максим и рад был бы посмеяться над впечатлительным малышом, да только не до смеха ему было: во сне его и правда ухватила за ногу зубастая тварь. Она бы уволокла его в бездонную яму, если бы не пробуждение от звонкой оплеухи. Младший подробно описал и саму образину, и мутную темноту странного мира внизу. «А одинаковые сны разным людям не снятся,» — решил Макс и поверил словам Кости.

В ту ночь братья больше не ложились. Они взобрались с ногами на диван и оттуда разглядывали темноту, густеющую под кроватью и в углах комнаты.

— Может он выбраться к нам? — шепотом спросил Макс.

— Откуда я знаю, — буркнул Костя, — это же ты его придумал, — и добавил с горькой иронией, неожиданной для маленького мальчика, — смирные у тебя Бабаи, ничего не скажешь.

— А кто его из глубины выманил, любопытный ты наш? — возмутился старший, но тут же примирительно добавил, — ладно, Мелкий, вот что я думаю: не может он оттуда вылезти. Иначе бы уже был здесь.

— Вылезти не может, — согласился Костя, — но я тут больше спать не буду — вдруг он там ждет.

Они шептались до рассвета, пока первые лучи не заскользили по полу, распугивая побледневшие тени. Утром, уже не боясь разбудить родителей, братья заговорили громче. Костя невольно напрягал слух, вот-вот ожидая услышать мамину возню на кухне, но в доме было тихо, и застывший воздух не наполнялся привычными ароматами кофе и яичницы. Давно наступило время завтрака, а из спальни за стеной так и не раздалось ни звука, и дети постепенно умолкли, охваченные тревогой.

Первым не выдержал Макс. Он молча встал с дивана и вышел в коридор. Младший услышал, как скрипнули половицы под его ногами, как открылась дверь в соседнюю комнату, и только тогда спохватился и побежал за братом.

Костя влетел в спальню и застыл, глядя на кровать. Если бы он обнаружил, что комната пуста, или даже увидел Бабая, скалящегося во весь ряд бритвенных зубов, было бы не так страшно, но реальность оказалась ужаснее. Бледные мама и папа лежали в постели, как пустые оболочки, из которых вынули жизнь. Они определенно были мертвы, и сколько бы Максим не тряс отца за плечо, тот уже не мог ему ответить.

Старший заплакал и попятился, а потом развернулся и как был — в пижаме и босиком, бросился на улицу. «К соседям побежал», — безучастно подумал Костя, сползая на пол. Всю ночь они с братом провели в пустой болтовне, ни на секунду не допуская, что людям за стеной тоже может грозить опасность. Ведь казалось, что родители вечны и непобедимы, а сказочные чудовища живут только в детском мире страхов, и взрослых не трогают.

Нужно было заорать ночью, подняв на уши весь дом, как делают все нормальные дети, увидевшие что-то жуткое. Но Костя никогда не пугал домочадцев. Костя управлял своими сновидениями.

«Это я его привел,» — сказал он вслух и отчаянно разрыдался.

Все, что происходило дальше, напоминало нескончаемый кошмар, и Костя потом часто ловил себя на мысли, что так и не проснулся в ту ночь, а продолжает медленно опускаться в пропасть. Иначе как объяснить, что жизнь его перевернулась с ног на голову и стала похожа на страшную сказку?

В сказке этой их родители умерли во сне от внезапной и необъяснимой остановки сердца. Женщина, что забрала их с братом к себе, была им незнакома, но приходилась матери родной сестрой, и потому отныне они вынуждены были каждый день видеть ее неприятное лицо. Звали женщину Анной, но крепко выпив, она становилась слезливой и говорила племянникам, что, если они хотят, то могут называть ее мамой. Они не хотели и молча отводили глаза, потому что за неосторожное слово Анна могла и врезать, а рука у нее была тяжелой.

Родительскую двушку она кому-то сдала, и перевезла детей в свой дом. Ее деревянная халупа гнила посреди частного сектора на окраине города. Там пахло плесенью и удобства были на улице, зато на вырученные деньги Анна могла лишний раз гульнуть и угостить соседей. Впрочем, это не мешало ей называть племянников неблагодарными нахлебниками, и после пары рюмок она жаловалась собутыльникам на свалившуюся обузу в лице двух сирот, будь они неладны.

Бабай в этой страшной сказке тоже был. Он не приходил во снах, но незримо присутствовал в их жизни. Может быть, став взрослее, Костя и смог бы убедить себя, что той ночью видел обыкновенный кошмар, и в смерти папы и мамы нет его вины, но чудовище о себе напоминало.

Где-то через месяц после трагедии на их даче погиб еще один человек. В прохладную сентябрьскую ночь какой-то бездомный забрался в дом погреться и, пока спал в хозяйской кровати, сердце его остановилось.

По дачному поселку поползли слухи о нехорошем месте. На следующий год эта молва привела туда охотников за острыми ощущениями. Шумная компания молодых ребят затарилась выпивкой и пробралась на участок. Те, что веселились до утра и не смыкали глаз, выжили, но их уснувшие друзья больше не проснулись. С тех пор дача стояла заброшенной, и покупателей для нее не находилось.

Братья многозначительно переглядывались, когда тетка, понизив голос, поминала их родителей. В таких случаях она боязливо осеняла себя крестным знамением и несла чушь о неупокоенных душах. Ей казалось, что мертвые бродят по заброшенному дому кровожадными призраками и убивают непрошенных гостей. Косте очень хотелось залепить ей в лоб за такие слова, но переубеждать ее, и уж тем более рассказывать о Бабае ни он, ни Макс даже не пытались. Они не обсуждали это и между собой, но оба понимали, что прикормленное однажды чудовище все еще оставалось там, на их даче.

Иногда они вспоминали старые добрые времена, и лица их светлели, но на фоне радостного прошлого настоящее выглядело еще безобразнее, отчего становилось только больнее.

— Неудивительно, что мы ее раньше не знали, — говорил Старший про Анну, — была бы мама жива, она бы и близко не подпустила к нам это чучело.

За спиной братья называли тетку Чувырлой, и удивлялись, как это у матери может быть такая сестра, и почему так вышло, что других родственников у них нет. Пару раз к ним заглядывала опека, и Анна пускала пьяную слезу, уверяя, что очень старается, а деткам лучше с ней, чем в детском доме. На том все и заканчивалось.

Но однажды, когда Косте уже исполнилось девять, а Максу одиннадцать, к ним пришел особенный посетитель. Незнакомый мужчина уверенно открыл калитку, зашел во двор и улыбнулся угрюмым детям:

— Здорово, пацаны, — в его бодром голосе и морщинках вокруг глаз Косте почудилось что-то до боли знакомое, — ну наконец-то я вас нашел. Вы уж простите меня. Нужно было раньше вас навестить.

Братья не поняли, почему незнакомец перед ними извиняется, но оба отметили его сходство с умершим папой. От мужчины еле уловимо пахло мылом и хорошим одеколоном, и одежда на нем была чистая, что приятно отличало его от местного контингента.

Анна вышла на крыльцо и тут же приняла оборонительную позу со скрещенными на груди руками: появление у ее порога опрятного человека почти всегда означало нервотрепку и официальные проверки.

— Чего? — коротко поинтересовалась она.

— Да вот, пришел проведать вас, — ответил гость, — хотел узнать, как ребята живут.

Анна выдала обычную тираду о том, что живется им всем тяжело. Мол, тащит она все на себе одна, да деваться некуда — не отдавать же сирот в детский дом.

— Ну тогда я правильно сделал, что приехал, — улыбнулся мужчина, — я — Семен, родной брат их отца и, стало быть, их дядька.

Лицо Чувырлы вытянулось от злой досады, будто ветер вырвал у нее из рук выигрышный лотерейный билет и унес в неизвестном направлении. Вчера она как раз получила пособие на детей, и заряда хорошего настроения хватило бы еще на пару дней, если бы не пришел этот человек.

Анна нехотя пригласила его в дом, и братья юркнули за взрослыми, не переставая удивляться происходящему. Семен оказался военным на пенсии, и в город приехал специально, чтобы навестить племянников. Держался он сначала вполне дружелюбно, хотя и отказался от гостеприимно поднесенной стопки. Но вскоре нахмурился. Взгляд его цепко выхватывал неприглядные детали теткиного быта и останавливался на смурных лицах детей. Когда Анна запела, что привязалась к мальчишкам и не готова отдавать опеку над ними, дядя Семен приподнял бровь и холодно напомнил:

— Вам же тяжело с ними. Да и условия у вас такие, что… уж извините.

Разговор принимал серьезный оборот и братьев выдворили на улицу. Они молча уселись на крыльце и, затаив дыхание, вслушивались в голоса, доносившиеся из дома. Слов нельзя было разобрать, но дядя Семен говорил спокойно, а Чувырла иногда срывалась на крик.

Наконец, хозяйка и гость о чем-то, похоже, договорились и вышли во двор. Семен присел рядом с племянниками и сказал:

— Сейчас я ненадолго уеду, но потом заберу вас отсюда.

Неожиданно он притянул братьев к себе и легонько поцеловал каждого в макушку. Костя вздрогнул и отвернул лицо. Их так давно никто не обнимал, что от этого простого мягкого жеста к горлу подступили рыдания. От вида его слез Семена передернуло и он прошептал:

— Черт возьми, если бы я знал, что все настолько плохо, то приехал бы раньше.

Дядя ушел, пообещав вернуться на следующий день, и братья еще долго смотрели ему вслед. Обоих постепенно охватывала смутная радость от предчувствия чудесных перемен, но потом они зашли домой и радость немного омрачилась. Лицо Анны пошло гневными пятнами. Она, не сгибая кисть, опрокинула стопку водки и забормотала себе под нос:

— Принесло дурака. Больше всех надо. Ну а что еще было делать? Так что сам виноват.

Максим не придал значения странным словам тетки, а вот Костя насторожился. Через полчаса ей кто-то позвонил, и он встал у нее за спиной, нахально подслушивая.

Анна заговорила притворно ласковым голосом, что совершенно не вязалось с жестким выражением лица. В зеркале на противоположной стене Костя увидел ее отражение, и по спине у него забегали мурашки.

— Да, все правильно, Семен, — вкрадчиво ответила она на какой-то вопрос, — как проедете озеро, сверните направо, а там уже недалеко, — Анна нервно жевала губы, но продолжала с напускным спокойствием, — кирпичный дом с зеленой крышей — он на той улице один такой.

И тут до Кости дошло: тетка объясняла Семену, как проехать к их даче. От страшной догадки бросило в жар, а Чувырла все говорила:

— Конечно, можете взять на память, что хотите — там много их вещей осталось. И переночуете прекрасно — дом добротный, мебель хорошая.

— Тетя Аня… — шокированно пролепетал Костя.

Он ни разу в жизни не видел, как убивают человека, но ему казалось, что сейчас именно это и происходит. Она ведь знала — не могла не знать, что будет, если дядя останется там на ночь.

Анна поспешно попрощалась с Семеном, отложила телефон и в упор посмотрела на племянника.

— А чего он лезет, — с вызовом сказала тетка, — у него и так деньги водятся, а у меня, если вас заберут… Да не гляди ты так. Может еще ничего и не случится. Кто их разберет, этих призраков.

Костя знал, что призраки тут ни при чем. Он метнулся к телефону, но Анна перехватила его руку и встряхнула. Племянник упирался и пытался кусаться, пока она тащила его за шкирку в погреб.

На шум прибежал Максим, но к тому моменту она уже спихнула младшего в подпол.

— Живо спускайся к брату, — велела Анна, и ничего не подозревающий Макс послушался.

В погребе их запирали часто — иногда без серьезной на то причины, и он по опыту знал, что лучше не спорить.

— За что на этот раз? — спросил он Младшего, когда дверь наверху закрылась.

— Она дядю хочет убить, — ответил Костя и рассказал о телефонном разговоре.

В холодном темном подполье время ощущалось иначе, поэтому Младший не знал точно, сколько они просидели в гробовой тишине, пока он наконец не сказал:

— Семен там умрет, и в этом тоже буду виноват я.

— Будем виноваты мы оба, — отрезал Старший, — как и в тот раз.

Эта тема всегда была у них под негласным запретом, и сейчас они впервые со дня смерти родителей ее затронули.

— Послушай, Мелкий, — вдруг оживился Максим и тронул брата за руку, — мы ведь можем перехитрить Чувырлу. Она же не знает, что ты умеешь делать.

Костя пришел в ужас от идеи Макса, но тот яростно настаивал на своем:

— Вымани его сюда. Пусть Бабай придет за ней, а не за Семеном.

— А если их много, — прошептал Костя, — Бабаев этих. Может их там как рыб в океане, и я просто вытащу еще одного. Тогда и дядя погибнет, и здесь заведется тварь.

— Это же я его придумал, — упрямо заявил брат, — это моя история. Так вот, я тебе говорю, что он один. И ты должен привести его сюда. Не бойся, я увижу, если ты вздрогнешь во сне, и сразу тебя разбужу, — подумав, Максим добавил, — я знаю, дядя тебе понравился. Ты же не хочешь, чтобы он умер?

«Легко тебе говорить, — через пару часов думал Костя, ежась от холода, — а ты попробуй уснуть в таких условиях. Так можно и до утра глаз не сомкнуть, и тогда уже будет поздно.»

Голова его лежала на коленях у брата, и он чувствовал его нервозность. Сначала казалось, что ничего не получится, но в конце концов озябшее тело начало наливаться усталостью. Да и состояние Кости как нельзя лучше подходило для того, что они задумали: взвинченное, но утомленное — именно в такие моменты он обычно и вздрагивал по ночам.

Настал миг, когда пропасть под ним раскрыла пасть, и вместо того, чтобы дернуться и очнуться, Костя полетел вниз. Он делал это второй раз в жизни, и теперь с ужасом наблюдал за происходящим. Наверху осталось его тело, над которым склонился брат. Знакомый туман вокруг, как и в прошлый раз, начал густеть. Костя перевернулся и уставился на тьму в глубине. Где-то там, в черной субстанции прятался Бабай.

— Выходи, — процедил он и замахал руками, поднимая клубы серой мути.

Тьма зашевелилась, вспучилась пузырем и выплюнула улыбающуюся тварь. «Да он и впрямь лыбится», — подумал Костя, завороженно разглядывая чудовище. Пасть с бритвенными зубами растянулась еще шире. Немигающие рыбьи глаза перехватили испуганный человеческий взгляд, и голова у Кости пошла кругом. Он звал Бабая — Бабай пришел и, возможно, заберет теткину душу. Но кто он сам после этого? Монстр из подполья?

Пора было возвращаться. Костя ринулся наверх, чувствуя за собой погоню. Все было как в тот раз: у самой поверхности Бабай почти настиг его, но только теперь холодные пальцы не просто скользнули по коже, а вцепились в ногу мертвой хваткой. Костя заметался, отчаянно пытаясь вырваться, и в последнюю секунду почувствовал, что кто-то трясет его за плечи.

Он вздрогнул и открыл глаза. Ощущение невесомости и паники сменилось пробуждением, когда сознание сделало отчаянный рывок и позволило ему вынырнуть из пропасти кошмара в реальность.

Напуганный брат тряс его за плечо. Костя посмотрел на него и сказал:

— Оно здесь. Оно пришло за нами.

— Не за нами, — возразил Максим, но Младший покачал головой:

— Если нас отсюда никто не вытащит, мы тут не от голода умрем. Мы устанем, уснем, и тогда Бабай нас заберет.

Старший ничего не ответил, но попробовал надавить на дверь погреба — конечно, она не поддалась. Он заявил, что сейчас не хочет шуметь, чтобы не разбудить Чувырлу раньше времени, но потом, если понадобится, попробует эту чертову дверь вынести.

На самом деле они оба верили в две вещи. Во-первых, в то, что Семена удалось спасти. Во-вторых, в его честность: дядя выполнит обещание и придет. Вот только когда?

Минуты превращались в часы, и в погребе становилось все невыносимее. Нельзя было обняться и согреть друг друга, потому что от тепла клонило в сон. Нельзя было открыть дверь — у Макса это сделать не вышло, хотя он уже давно наплевал на осторожность и шумел так, что тетка непременно бы ему всыпала, будь она жива к тому моменту.

Костя видел, как уверенность в глазах брата сменяется растерянностью, а потом и вовсе заметил, что по его щеке скатилась слеза. Они то подбадривали друг друга, пытаясь о чем-то болтать, то в отчаянье расходились по разным углам и молчали. Силы были на исходе, а этот кошмар все длился и длился. Слишком долго, чтобы можно было поверить в счастливый финал.

Наконец, они поняли — никто не придет. Не было никакого смысла дальше мерзнуть и бороться с сонливостью. Обессиленные братья обнялись и привалились к стене. Перед тем, как отключиться, Костя успел подумать: «Мы дураки. Семен просто рано лег спать. Бабай сначала расправился с ним, а уже потом я заманил его сюда.»

Сон начался со звука открывающейся двери. Костя решил, что это часть его последнего в жизни видения, но потом подумал: а вдруг и правда кто-то пришел? Ему ничего не стоило это проверить. Он с легкостью выпрыгнул из сна и тут же толкнул брата. Оба открыли глаза и посмотрели наверх.

Над ними стоял Семен. Сначала он глядел на детей с немым ужасом, а потом сказал:

— Ваша тетя умерла. Сколько же вы тут просидели? Я бы приехал раньше, да поздно лег прошлой ночью, так что проснулся только в полдень.

Кости

С приходом весны я начинаю бегать по утрам. Едва успевает подсохнуть оттаявшая проселочная дорога, и мне уже не сидится дома: выскакиваю за порог ровно в 6.30 и несусь по одному и тому же маршруту.

Я бегу вдоль ручья к опушке, сворачиваю на тропу под легким уклоном и устремляюсь вглубь леса. Здесь все знакомо: вон дерево-великан выпрастало кривые корни, и я привычно перепрыгиваю их, чтобы не споткнуться; мне точно известно, где я пригну голову под низкими ветвями, а где собью росу.

Каждый раз я пробегаю чуть больше, чем в предыдущий. Обычно к концу весны мне уже легко дается путь до заветной поляны.

Но тот год выдался дождливым. Тренироваться получалось не часто, поэтому 15 мая я приплелась на место, чувствуя, что мне тесно в собственных в ребрах.

— Физкульт-привет! — проплыл по траве тихий звон — низко, у самых моих щиколоток, — я бы встал, чтобы с тобой обняться, но… — под землей театрально вздохнули.

— Да лежи уже, Витя, — устало выдохнула я и остановилась у его могилы. Наши с ним мрачные шутки — тоже часть утреннего ритуала.

Беспокойные кости Вити прыснули со смеху. Звук тонкий, мелодичный и я безошибочно определяю в нем подростка. Сам он сочиняет про себя небылицы и говорит, что умер взрослым, но мой слух не проведешь. С костями, как со струнами: у крупных — звон густой и объемный, у детских — высокий и прозрачный, а птичьи поют серебристой трелью.

Моя мама хотела, чтобы я стала пианисткой. Чтобы мои пальцы виртуозно порхали по клавишам, выжимая слезы умиления у родственников, когда они собираются по праздникам в нашей гостиной. Но ее надежды пошли прахом: в музыкальной школе сказали, что по моим ушам потоптался медведь, там же споткнулся и рухнул замертво тяжелым грузом. Это не совсем правда — слух у меня есть. Но особенный. И лучше маме никогда не узнать об этом страшном даре.

— Посади мне тут яблоньку, — мечтательно промурлыкал Витя, — хочу, чтобы яблонька надо мной шелестела.

— Ты же березу хотел, — возмутилась я, вспомнив сколько саженцев уже отвергла капризная Витина душа.

— Я передумал… — смущенно ответили снизу.

С Витей я познакомилась четыре года назад. Это был первый случай, когда мой дар заявил о себе так серьезно. До этого мне удавалось улавливать лишь тоскливые мелодии бессловесных тварей. Я слышала, как звенят косточки птиц и грызунов, по случайности не доставшиеся падальщикам, или останки соседской коровы, которую я нашла в лесном овраге. Эти странные звуки я называла пением, и еще в раннем детстве поняла, что поют не все кости, а только неупокоенные. Стоило предать их земле, и они замолкали.

Но то были животные, а тут — человек. Помню, как перепугалась, когда в привычном звоне различила человеческую речь. Я тогда впервые забрела так далеко в лес и просто пошла на неясный звук, думая, что найду собаку, или лисицу. Но вот показалась незнакомая поляна, и из-под земли раздался ленивый скучающий голос:

— Привет.

От неожиданности я вскрикнула и подскочила на месте.

— Ты что, слышишь меня? — удивленно спросили снизу, — ты правда меня слышишь? Эй, не убегай!

Я развернулась и пустилась наутек, не разбирая дороги. Просто чудо, что мне тогда удалось отыскать обратный путь и не заблудиться. В висках стучало, сердце выпрыгивало из груди. «Там человек, — неслись галопом испуганные мысли, — в лесу на поляне зарыт человек. Кто-то убил его и спрятал. А я нашла. Не пойду туда больше. Никогда не пойду.»

Но я пришла на следующий день. Сразу после школы, даже не пообедав дома, отправилась прямиком в лес. Отыскать поляну оказалось довольно просто, тем более, что на подходе меня встретила уже знакомая мелодия.

Тихое пение разливалось над землей щемящей заунывной нотой. Я пробиралась к месту захоронения в надежде, что человеческая речь в звоне мне просто померещилась. «Да это всего лишь животное,» — подумала я, присела и коснулась ладонью земли.

— Бу! — резко взметнулся над травой чей-то голос и тут же зашелся проказливым мальчишеским смехом.

— Дурак! — выкрикнула я, больше разозлившись, чем испугавшись, — ты кто такой?

— Извини, извини, — весело зазвенело из-под земли, — больше не буду, только не убегай. Я — Витя.

— Елена, — угрюмо представилась я.

Витя фыркнул и насмешливо заявил, что до Елены мне еще расти и расти, и называть такую пигалицу он будет Ленкой, или Леночкой.

— С чего ты взял, что я «пигалица»? — моему удивлению не было предела, — ты видишь меня?

— Можно и так сказать, — голос Вити стал задумчивым и серьезным, — это не то зрение, что есть у живых, но я смутно представляю твой силуэт и растрепанные волосы. Ты — маленькая девочка.

Так началась наша дружба. С того дня я стала часто бывать у него. Мне хотелось понять, кто он такой, и почему его сущность, способная чувствовать и воспринимать, все еще заперта здесь: поет в его костях и разливается над могилой. Ему же просто нравилось мое общество, ведь поговорить он мог только со мной.

А говорил Витя много. Вот только ничего определенного о нем я так и не узнала. Его фантастические рассказы не выдерживали никакой критики. Едва заканчивалась одна байка, как ее уже обгоняла другая, растаптывая предыдущую версию событий.

Только за первый год нашего общения я насчитала с десяток вариантов его гибели: то гнусное предательство друзей, то трагичный исход честного поединка, то бандитская пуля… И ни разу мне не удалось подловить его на лжи, потому что Витя умел балансировать на тонкой грани, где не понятно — серьезно он говорит, или шутит.

Но для себя я делала кое-какие выводы. Его голос звучал по-детски звонко, а в историях сквозили фантазии мальчишки, начитавшегося “ Трех мушкетеров». В конце концов я поняла, что он умер подростком не намного старше меня — лет 11, или 12, только выросшим в другую эпоху. Мне ясно представлялся его хрупкий скелет под землей с истлевшим пионерским галстуком на шее.

А еще я понимала, что его убили. И убийство, скорее всего, осталось нераскрытым, иначе останки Вити не прозябали бы в безликой могиле на поляне. Я считала, что именно поэтому его кости не находят покоя. Как бы Витя не ерничал и не отшучивался, но в бодрый мальчишеский голос вплетался неизменный тоскливый звон.

Скоро я убедилась в своем предположении на другом примере. Через пару месяцев после нашего знакомства умер мой дедушка, и мне впервые довелось побывать на кладбище. Нет, бренное тело моего деда было молчаливым, как и большинство обитателей окрестных могил, но неподалеку расположилось одно свежее захоронение, которое повергло меня в шок. Целая семья погорельцев: муж, жена и маленький сынишка, находилась через пару оградок от нашего родственника. И уж там то не было ни тишины, ни умиротворения. Я слышала вопли мужчины, истеричные крики женщины и плач ребенка. От их стенаний мне хотелось заткнуть уши, но я изо всех сил старалась не подавать виду, что слышу это. То же самое было, когда мы пришли к дедушке на девятый день. А вот к сороковинам все изменилось. За это время по нашему небольшому поселку разлетелась весть, что погорельцы погибли не из-за гнилой проводки. Поджигателя нашли и арестовали, и тогда на кладбище стало тихо. Кости успокоились, когда поймали убийцу.

«Так может быть и Витя обретет покой, если раскроет своего палача», — подумалось мне. В тот же день я прибежала к нему на поляну и выпалила свою гипотезу, потребовав объяснений.

Он сначала долго молчал, оглашая окрестность заунывным звоном, а потом буркнул:

— Иди в жопу…

Я растерялась от непривычной грубости, а он замолчал на несколько дней и не отвечал мне, как бы я не просила. Пришлось приложить немало усилий, чтобы вновь его разговорить. Мне уже начало казаться, что все наши беседы — плод моего воображения, и нет здесь никакого мальчика, но Витя, наконец, оттаял. Однажды утром он поздоровался в обычной своей манере, будто и не было между нами размолвки. Я понимала, что случайно затронула больную тему, но мы перевернули эту страницу, и все стало как прежде: Витя снова травил свои байки и слушал мои рассказы.

В отличии от него, я ничего не выдумывала. Все мои истории были простыми и будничными, и единственная их ценность заключалась в правдивости. Может поэтому они ему и нравились. Вите, запертому в могиле, был интересен живой сельский мирок, раскинувшийся неподалеку.

Я старательно, во всех подробностях описывала поселок и жителей. Благодаря мне за четыре года Витя узнал их так, будто видел собственными глазами: наш дом, моих шумных родственников и утонченную мать, нашу бедную соседку Нину, ее бестолкового племянника и даже их кошку Марусю.

Зимой Витя страдал от одиночества, но в теплое время года я бывала у него чуть ли не каждый день. Чтобы мои частые визиты в лес не выглядели подозрительно, мы придумали для них повод — пробежки. Моя внезапная любовь к спорту немного удивила маму, но в конце концов она лишь равнодушно пожала плечами: ей так и не удалось привить мне любовь к чтению, или обнаружить музыкальные задатки, а увлечения бездарных подростков ее мало интересовали.

Отстраненность матери была мне на руку. Более проницательная родительница могла бы заметить нечто странное, а мне хотелось сохранить в тайне свой пугающий талант. Я все еще помнила неприятную историю с птичкой, научившую меня быть скрытной. Узнав о том случае, Витя долго смеялся и потом еще много раз требовал пересказать этот, как он выразился, «анекдот».

Дело было так. Однажды вечером мы с мамой сидели в гостиной и занимались каждая своим делом. Мне было года три — я только научилась правильно держать карандаш и марала бумагу, высунув от усердия язык. Мама в это время тихонько напевала, аккомпанируя себе на пианино. Внезапно мое внимание привлекла знакомая высокая нота. Я оторвалась от своего рисунка и восторженно воскликнула:

— Как птичка! Мама, ты спела, как птичка!

— Да? — она улыбнулась, — как соловей? Ты знаешь такую птичку?

— Нет, — я радостно замотала головой, — как курочка.

— Какая еще курочка, — мама обиженно поджала губы.

— Дохлая, — с готовностью пояснила я.

Мне вспомнился прозрачный звон, исходивший от мертвой птицы, которую я увидела на днях во дворе, но маме совершенно не понравилось такое сравнение. В тот вечер я поняла главное: мертвых никто, кроме меня, не слышит, и мне не следует рассказывать об этих звуках.

Свою тайну я могла разделить только с Витей. Он стал моим лучшим другом, и я думала, что так будет всегда. До одного злополучного дня.

Итак, ранним утром 15 мая я прибежала на поляну. Ненадолго: ради самой пробежки, потому что действительно уже привыкла к регулярным тренировкам, и чтобы перекинуться парой слов с приятелем.

— Мама просила навестить тетю Нину, — объяснила я, собираясь уходить, — пирог ей к завтраку отнесу. Может еще по хозяйству надо помочь…

Витя не любил, когда я торопилась. Почувствовав спешку, мог дуться и капризничать, как ревнивый ребенок. Но Нина была уважительной причиной. Если дело касалось нашей соседки, он проявлял чуткость и не обижался.

— Иди, — великодушно разрешил он, но тут же спохватился и торопливо добавил, — кстати… Что ты решила насчет кошки?

Я замялась. Этот вопрос Нина подняла еще неделю назад. Сначала вскользь, будто речь идет о пустяке, обмолвилась, что не очень-то ее племянник жалует животных. То ли дело такая заботливая девочка, как я. «Да и кошка к тебе привязана, — мягко подытожила соседка с лукавой и доброй улыбкой. Но через несколько дней Нина уже не улыбалась. Она выглядела расстроенной и прямо попросила забрать старенькую Марусю: “ у тебя ей будет лучше,» — сказала она чуть не плача. «У меня ей будет безопаснее,» — мысленно уточнила я.

— Не знаю, Витя. Без кошки ей совсем станет тоскливо. С другой стороны, если не заберу… — я запнулась.

— Если не заберешь, — подхватил мысль мой проницательный друг, — до нее в конце концов доберется этот садист. И тогда тете Нине станет еще тоскливее, уж поверь мне. Колька у нее совсем от рук отбился — не натворил бы чего в самом деле…

Витя был прав. Племянник Нины вырос из маленького гаденыша Коленьки в неуправляемого и неуравновешенного Николая. Долговязый, нескладный, с глуповатым лицом — говорили, что с каждым годом он все больше напоминает своего покойного пропойцу-отца. Ростом уже со здорового мужика, в мутноватых глазах — тупая жестокость. Такому не объяснишь, почему нехорошо воровать деньги у тетки, которая тебя вырастила, или почему забить палкой барсука — это гнусно, а не весело.

Нину, такую хрупкую и рано постаревшую, в поселке жалели. Многие ей помогали: кто огород вспашет, кто забор покосившийся поправит. Вот только племянника приструнить не решались — с пятнадцатилетним подонком опасались связываться даже взрослые.

Пушистая Маруся была ее единственной отрадой, и у меня не хватало духу забрать кошку себе. Но, как и сказал Витя, от сволочного племянника можно было ожидать чего угодно, поэтому в то утро по пути домой я, наконец, решилась.

— Мам!.. — мой голос, как всегда неуместно громкий, ворвался в тихую гостиную. Я вернулась раскрасневшаяся и тут же поделилась с мамой своими соображениями, — ну ты не против, если Маруська будет жить у нас?

Мама не возражала. Но когда я спросила, правильно ли поступаю, она лишь неопределенно пожала плечами. Маруся была домашней чистюлей и, хоть в сельской местности так не принято, на улицу не шастала, а значит наши кресла и подушки не будут пачкаться — вот что действительно имело значение для моей матери. Она была доброй женщиной, но не любила вникать в чужую боль слишком глубоко. Не так, как мы с Витей.

Мне вдруг представилось, какой одинокой стала бы моя жизнь, потеряй я своего мертвого друга. Странно, но среди живых я не нашла никого, с кем могла бы разговаривать так же искренне и задушевно. Если когда-нибудь встанет вопрос о переезде, то мне, наверное, придется откопать его кости и забрать с собой. Удивительно, что этого не произошло раньше. Я то росла настоящей деревенщиной, но изысканная мама по природе была горожанкой. Кажется, во всем поселке только у нас в доме было пианино, а большая комната пафосно именовалась гостиной.

Погруженная в невеселые мысли, я отправилась к Нине и у самого ее дома едва не наткнулась на Николая. Его долговязая фигура выскользнула из сарая и двинулась к калитке прямо мне навстречу. Я тут же нырнула в высокие кусты и притаилась — уж лучше спрятаться, чем испортить себе весь день встречей с Коленькой тет-а-тет.

Пакет с маминой выпечкой предательски зашуршал в моих руках, но Николай прошел мимо и ничего не заметил. Он нес на плече лопату, а другой рукой сжимал фанерный ящик с плотной крышкой. В злых глазах плясали веселые бесенята, а в его нервной походке мне почудилась странная вороватая торопливость.

Когда он наконец убрался восвояси, я шмыгнула из своего укрытия к крыльцу, толкнула сроду не запиравшуюся дверь и вошла.

Нина была на кухне. Сидела за столом, вкусно и нарядно убранным к чаепитию. Она любила хрупкую кукольную красоту: ажурная скатерть, крохотные фарфоровые чашечки. Я мельком взглянула на худощавую фигуру и принялась разбирать пакет, стоя к ней спиной.

— Доброе утро, тетя Нина. Как я вовремя. Мама вам черничный пирог передала. Сейчас чаю попьем.

— Здравствуй, Леночка… — ее голос прозвучал странно.

Мои руки застыли, непроизвольно сдавив бережно упакованный десерт, а она продолжала:

— Леночка, ты Марусю не видела?

В голосе Нины появился звенящий призвук. Я замерла, не решаясь обернуться, потому что узнала страшные серебристые нотки. Эти скорбные колокольчики означали, что здесь побывала смерть.

— Марусю, кошку мою, не видела? — тоскливо протянула Нина, — пропала она.

Я резко развернулась и уставилась на соседку. Та сидела, как живая. Только лицо чуть бледнее обычного, да взгляд странно затуманен. Можно было подумать, что она просто замечталась, или даже задремала, но рот выдавал покойницу. Неподвижные губы были плотно сомкнуты, однако же я слышала, что она говорит.

— Никак не могу найти кошку, — устало повторила Нина.

Я внимательнее посмотрела на стол. Там лежал перевернутый бутылек, и мутноватая жидкость испачкала белоснежную скатерть. Наверное, перед смертью Нина дрожащими пальцами накапала себе успокоительного — вот что было в ее чашке, а вовсе не чай. Старушке отчего то стало плохо. Может быть переволновалась из-за кошки, а может и племянник довел.

Я всхлипнула. Ее кости уже поют, а ведь она умерла только что и, возможно, еще не поняла, что случилось. Моя догадка тут же подтвердилась.

— Не могу подняться, — удивилась Нина, и звон в ее голосе стал отчетливей. Он станет еще ярче, когда тело истлеет.

— Леночка, помоги!

Это было уже выше моих сил. Я выронила пирог и бросилась вон из дома.

«Нина умерла…» — благодаря моему испуганному плачу печальная весть достигла ближайших дворов почти мгновенно, а дальше, подхваченная соседями, быстро облетела поселок и осела сочувственным шепотком: «отмучилась, бедная».

«Как бы не так», — горько думала я, забившись в угол своей комнаты. Люди, что теперь охали и суетились в доме усопшей, не слышали ее жалоб и легкого, еле уловимого звона. Мне одной было понятно, что несчастные кости не обретут покоя. Какая-то печаль тяготила Нинен дух и не давала невесомо отлететь в иной мир.

«Трусиха! — отругала я себя, — она помощи у тебя просила, а ты убежала и спряталась.» Я зло вытерла слезы, подышала глубоко, набираясь храбрости, и заставила себя, наконец, выйти на улицу.

Во дворе Нины толкались сердобольные односельчане, и до моего слуха долетали обрывки разговоров:

— А кто нашел то ее?

— Да Ленка малая крик подняла. Зашла к ней в гости, а та за столом сидит — мертвая.

— Куда племянник то делся?

— А черт его знает. Весь поселок оббегали — не нашли. И родных то, кроме этого стервеца, больше нет. Поди довел тетку до приступа, сердце то у нее больное было.

— Кошка еще у нее сбежала. Нина утром на улицу выходила, звала ее «Маруся, Маруся…»

И тут мне вспомнилось, о чем пели кости, о чем спрашивали меня. И как я сразу не поняла. Единственный друг, старенькая, подслеповатая уже любимица исчезла — вот что за беда гложет покойницу.

«Куда же ты подевалась, пропажа пушистая?» — тоскливо подумала я, и память услужливо вытащила на свет недавний образ.

Ящик. Я вздрогнула от воспоминания. Николай улизнул со двора с фанерным ящиком и лопатой, а я и не разглядела тогда, что в жестоких глазах его смеялась и отбивала чечетку смерть.

Я попятилась, холодея от страшной догадки, а потом развернулась и побежала в сторону леса.

А куда же еще? Там Витя — единственный, кому можно рассказать, о чем плачут мертвые. И Николай тоже там — больше негде ему быть, с этим страшным взглядом и маленьким секретом в наглухо закрытой деревянной коробке.

Лес встретил меня удивленным птичьим щебетом, будто спрашивая, что заставляет маленькую девочку все утро метаться туда-сюда. Я двигалась по привычному маршруту, судорожно соображая, что делать. Нужно посоветоваться с Витей, расспросить его. Он мог что-то слышать…

Позади раздался шорох, и я остановилась. Кто-то продирался через заросли, весело насвистывая себе под нос. Наконец, вдалеке показалась знакомая высокая фигура, и сердце у меня упало. Николай вышел на тропу, держа в руках испачканную в земле лопату. Ящика уже не было.

Он увидел меня, и свист резко оборвался. Мне тут же захотелось вернуться обратно в поселок, под защиту взрослых, но для этого пришлось бы идти прямо навстречу Николаю. Я трусливо зашагала в противоположном направлении.

Мне казалось, что достаточно будет спокойно удалиться с непринужденным видом, и Колю не заинтересует моя персона, но вскоре почувствовала, что он идет за мной следом.

Шаги за спиной нервировали и заставляли двигаться быстрее. Я устремилась на поляну, словно напуганный ребенок в поисках защиты, как будто мой друг мог восстать из мертвых и чем-то помочь.

— Что случилось? — встревоженно спросил Витя, как только я добралась до его могилы, но ответ замер у меня на губах, потому что из-за деревьев показался Коля.

— Шпионила за мной? — он шел вразвалку и криво усмехался.

Витя при его появлении издал удивленный возглас и процедил с нескрываемой ненавистью:

— Вы только посмотрите на него. Вылитый папаша. Даже голос такой же противный.

«Откуда ты знаешь голос его папаши», — растерянно подумала я, но была слишком напугана, чтобы развивать эту мысль. Мне в голову не пришло ничего лучше, чем сообщить Николаю грустную новость:

— Твоя тетка умерла. Что же ты натворил…

Я не заметила сожаления на пресном лице, зато на моего друга это известие произвело сильное впечатление. Он издал странный судорожный звук, и звон, что исходил от его костей, стал похож на взволнованную ненастьем воду. Я с изумлением поняла, что Витя плачет.

— Правда? Старая кони двинула? — Николай вскинул брови с вялым удивлением, точно услышал забавную сплетню, а не лишился единственной родственницы.

— Это ты ее довел! — запальчиво выкрикнула я, — все думают, кошка ваша сбежала, но я знаю, что ты сделал.

— Не зли его, — встревоженно предупредил Витя, — а то он и тебя на тот свет отправит.

Судя по перекошенной физиономии Николая, мне и правда стоило держать язык за зубами. Я вдруг ясно осознала, что в такой глуши можно не просто поколотить кого-то, а зарезать, и никто не услышит криков. Мне и без Витиной болтовни было уже до чертиков страшно, но он говорил все более странные вещи, и я с трудом узнавала его озлобленный голос:

— Семейное это у них, что ли? — шипел Витя, — твари кровожадные. Яблоко от яблони не далеко падает… Жаль, что его отец своей смертью помер — спился себе тихонько. Посмотреть бы хоть, как этот щенок тут подохнет.

Так называемый «Щенок» глядел на меня с высоты своего внушительного роста, прикидывая, что я могла видеть, и какие разговоры теперь пойдут о нем в поселке. Того и гляди местные мужики соберутся, да проучат его за такие дела.

— Сейчас побежишь и всем растреплешь, да? — Николай прищурился и сплюнул.

— Нет, — я замотала головой, — обещаю, что никому не скажу, — прозвучало это испуганно и фальшиво.

— Ой, да ладно, — раздраженно фыркнул Витя, — он, конечно, дурак, но не настолько. Придумай что-нибудь получше.

— Слушай, малая… — c притворной мягкостью сказал Николай, и глаза его как-то нехорошо заблестели, — ты не бойся. Иди ка сюда…

Он быстро огляделся по сторонам, высматривая, нет ли кого поблизости, и двинулся в мою сторону.

— Лена… — в голосе Вити звучал неподдельный страх, — не подходи к нему!

Мне не верилось, что все это происходит на самом деле, но Коля взмахнул лопатой, заставив меня с визгом отскочить. Острое стальное полотно рассекло воздух в сантиметре от моей головы.

— Беги, — прошептал Витя, и я рванула с места, как спринтер после стартового выстрела.

Николай бросился за мной. Мы понеслись через лес, и это было все равно что дразнить разъяренного быка: чем дальше я убегала, тем сильнее раззадоривала в нем охотничий инстинкт. Скоро стало понятно, что удрать будет не так то просто — он был старше и намного крупнее, но ежедневные пробежки не прошли для меня даром.

Мое тренированное тело помнило каждую кочку. Я летела вперед, с дьявольской точностью уворачиваясь от веток, а взмыленный, как загнанная лошадь, Николай спотыкался и ругал меня последними словами.

В пылу погони он выбросил лопату. Это дало ему преимущество, и тяжелое дыхание послышалось в опасной близости от моего затылка. Его рука скользнула по моим волосам, но я нырнула вниз, проскочив под еловыми ветками. Вместо добычи он получил хлесткую колючую пощечину и заревел как взбешенное животное.

Лес был со мной за одно. Я знала эту тропу наизусть и могла бы пройти по ней с закрытыми глазами. Вот уже и знакомое дерево-великан выпрастало кривые корни. Почему-то теперь они были выше над землей, чем раньше. Или мне только так показалось? Я с привычной легкостью преодолела препятствие и уже в прыжке подумала: «ни за что ему не проскочить — сейчас запнется. Куда я его заманила? Что же теперь будет?»

За спиной послышался глухой удар и короткий надломленный крик. Я остановилась, втянула голову в плечи, и медленно повернулась.

Николай лежал на земле. Его ноги запутались в могучих корнях, и падая, он размозжил себе череп о торчащий тут же старый пень. Неловко вывернутая набок голова глядела теперь широко раскрытыми стеклянными глазами. Он был мертв.

Несколько секунд торжественной тишины сменились наползающими отовсюду звуками. Мертвое тело начало издавать тихий, еще плохо различимый звон. Деревья злорадно зашелестели, и я почувствовала себя соучастницей преступления. Мне даже послышалось, будто с поляны доносится радостный голос Вити. «Ушатали Коленьку,» — пропел он. Меня передернуло, но я тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Ленка, — растерянно позвал Николай, — Ленка, дура… Чо со мной?..

Меня била мелкая дрожь. Язык напрочь отказывался слушаться, но испуганный голос мертвеца все звал и звал, выкрикивал мое имя и в ужасе срывался на визг. Наконец, я взяла себя в руки и как могла объяснила, что он только что умер.

Николай впал в ярость. Он выкрикивал проклятия, и в бессильной злобе расписывал, что бы сотворил со мной, если бы смог подняться. Ко мне понемногу возвращалось самообладание, тогда как Коля все больше впадал в неистовство. Скоро стало невозможно слушать этот отвратительный поток брани и садистских фантазий. Я прервала его, заговорив вкрадчиво, едва сдерживая презрение:

— Ты, Коленька, очень огорчил свою тетю. Так огорчил, что она и после смерти не может успокоиться. Кошку надо вернуть, а то Нина и в могиле будет по ней плакать.

— Сдохла кошка, — буркнул Николай.

— Я видела тебя с ящиком и думаю, что там была Маруся. Просто скажи, где она.

— Она была дохлая, — угрюмо повторил Николай в упрямом желании настоять на своем, — я ее похоронил.

— Нет, не была, — мой голос зазвенел от злости, — у мертвой бы кости пели — у всех животных поют, пока их не закопают. Ты ее в ящик еще живую засунул.

Николай молчал. Его неповоротливый ум силился осознать реальность, в которой ему теперь предстояло существовать: вечная неподвижность, поющие кости. И пока он размышлял, драгоценное время утекало.

«Так мы ничего не добьемся», — подумала я и произнесла с неожиданной жестокостью:

— Тебя ведь могут и не найти. Вот оттащу твой труп подальше с тропы, прикрою ветками, и будешь лежать здесь до скончания веков. Если тебя не похоронят, ты не обретешь покоя. Хочешь вечно тут ныть в одиночестве? — мне самой не верилось, что я говорю такие вещи умершему человеку, напираю на него, — признавайся, где закопал!

— Возле оврага, — наконец сломался Коля, — у поваленного дерева. Эй! — это уже было адресовано моей удаляющейся спине, — ты же расскажешь про меня? Ты вернешься?

Я уходила, не оборачиваясь. Не дождавшись моего ответа, Николай заскулил как придушенная собака. Оказывается, я могла быть безжалостной.

Место, о котором он говорил, было мне знакомо. Небольшой овраг скрывался в зарослях орешника почти на самой опушке — оттуда до поселка было рукой подать. Я подобрала лопату и бросилась в том направлении.

Время уже близилось к полудню. Пот струился по моему лицу, но я спешила, не обращая внимание на боль в измотанном теле. Этим страшным, бесконечно долгим утром мне хотелось предотвратить хотя бы одну трагедию. Зачем слышать голоса мертвых, если не можешь ничего исправить?

Чем ближе я была к цели, тем стремительнее таяла моя уверенность. Откуда мне знать, что Николай закопал кошку живьем, а не придушил ее здесь же, в лесу? А если и нет, то сколько времени можно продержаться в душном ящике? Она вполне уже могла задохнуться.

Я остановилась у поваленного дерева и зорко осмотрелась. В свежей траве чернела заплатка вскопанной земли.

— Сейчас, Марусенька… — я воткнула лопату в мягкую почву, молясь, чтобы Николай не переусердствовал в своей садистской затее, и яма оказалась не слишком глубокой.

Руки дрожали от напряжения. Скорее бы добраться до ящика, достать кошку. Пусть перепуганную, взмыленную от ужаса и духоты, но живую. Тогда можно будет отнести ее к Нине, и та упокоится с миром.

Но с каждым комком рыхлого чернозема, что я вытаскивала из земляной пасти, надежда становилась все призрачнее. Я уже ревела в голос, когда лопата уперлась в твердое. Вот она, Колина коробочка с секретом.

Ящик не издавал ни звука, но отсутствие звона ничего не значило. Человеческие кости могли петь даже в могиле, печалясь о чем-то, или требуя отмщения. Животные же, какой бы смертью они не погибали, всегда тихо засыпали, как только оказывались в объятиях матушки земли.

«Все это бесполезно», — подумала я и сдернула крышку.

Мне чудом удалось увернуться и уберечь лицо. Из ящика метнулся пушистый серый вихрь, оставил алую полосу на моем запястье и кубарем покатился по траве. Всклокоченная Маруся вскочила на лапы, выгнула дугой спину и яростно зашипела.

Секунду мы растерянно смотрели друг на друга, а затем она развернулась и припустила в сторону поселка. Я проводила ее ошарашенным взглядом и обессиленно сползла на землю.

Получилось. В тот момент мне казалось, что на свете нет ничего прекраснее мелькающей среди деревьев Маруси и ее раздраженно дергающегося хвоста. Захотелось прикрыть глаза и отдохнуть. Я улыбнулась, представив, как расскажу все это Вите, и тут же подскочила.

Витя. Нужно было поговорить с ним — пусть объяснит, черт возьми, что означали его странные слова. Я отправилась к нему, решив во что бы то ни стало вытрясти правду. Теперь ему не отделаться от меня детскими сказками.

Еще на подходе я почувствовала странную, еле уловимую перемену. Что-то было не так, и добравшись до поляны, я поняла, что предчувствие меня не обмануло.

Я больше не узнавала это место. Раньше земля здесь пела, воздух звенел от тоски и был наполнен потусторонним присутствием. Теперь вязкая мелодия оборвалась тишиной и стало пусто.

— Витя?… — беспомощно позвала я, заранее зная, что не услышу ответа. Вити здесь больше не было.

Можно было сколько угодно бродить кругами и топтать старую могилу, но кости, что лежали в ней, успокоились и навсегда умолкли.

Я почувствовала себя обманутой и несчастной. Витя исчез, не ответив ни на один вопрос. Кем он был при жизни и как погиб? Почему ушел именно сейчас? Наверное, он был злым духом и использовал меня, чтобы отомстить. Хотел добраться до потомка своего врага, и успокоился, когда тот вышиб себе мозги.

Одно было понятно точно — друга у меня больше нет, и я упала в траву, чтобы бесконечно долго там плакать.

Вернувшись в поселок, я первым делом заглянула к Нине. Тело еще не забрали, и я с облегчением убедилась, что ее кости больше не поют. Маруся отыскала дорогу домой и теперь взволнованно мяукала в комнате своей тихой, как ангел, хозяйки. Кошка то путалась под ногами снующих туда сюда людей, то сиротливо сидела у стены. Я подхватила ее на руки, и она благодарно прижалась ко мне. Нужно было забрать ее раньше, но лучше поздно, чем никогда.

Николая нашли тем же вечером. Местный житель гулял в лесу с собакой и случайно набрел на его останки. Пес пришел в восторг от находки. Он радостным козлом прыгал вокруг трупа и заливался счастливым лаем, чем немало смутил хозяина.

Потом говорили, что такой несчастный случай — это, конечно, кара небесная за измывательства над Ниной. Где такое видано: здоровый сильный парень средь бела дня споткнулся и отправился на тот свет одновременно с пожилой родственницей. Как бы там ни было, кости Коли тоже успокоились. В следующий раз я увидела его уже на кладбище, в гробу — тихого и безучастного.

В последний путь их с теткой провожал весь поселок, а накануне похорон я снова побывала у них дома. Нужно было найти фото для памятников, и мне поручили отыскать в старом альбоме красивый портрет Нины.

Альбом я пролистывала в обратном порядке. С каждой страницей знакомое лицо соседки становилось моложе и счастливее, и наконец, с черно-белых снимков мне заулыбалась маленькая Ниночка.

Одна пожилая женщина, давно жившая в наших местах и с детства знавшая покойную, взялась организовывать поминки. Она суетилась здесь же, на кухне, то и дело бросая взгляд на фотографии и делясь воспоминаниями.

— А это брат Нины, — сказала она, показав на хмурого парнишку, исподлобья глядящего в камеру.

Я внимательно всмотрелась в недоброе лицо. Люди не врали — Николай и правда был копией отца. Мои пальцы нервно перевернули страницу.

— А это кто? — мое внимание привлек снимок, на котором Нина позировала с улыбчивым мальчиком. Что-то в его облике встревожило меня, и я вынула фотографию, чтобы рассмотреть поближе.

— А, это… — женщина тепло улыбнулась, — это друг Ниночкин. Первая любовь, можно сказать. Тут неподалеку пионерский лагерь был. Так этот поцаненок оттуда к ней в поселок через лес бегал. Ох, веселый был мальчишка! Фантазер такой, что заслушаешься. Нинкин брат грозился наподдавать ему, если будет к сестре шастать. Не то чтобы ему дело было да их дружбы, но вот человек такой — из вредности к людям цеплялся. Мальчик оказался не робкого десятка, и все равно ходил, да не долго. Знаешь, в конце смены он пропал. Куда подевался, никто не знает. Может, надоело ему в лагере. Непоседа ведь был и часто сбегал — вот куда-то за приключениями и удрал. Не помню, как же его звали?..

— Витя, — прочла я побелевшими губами надпись на обратной стороне снимка, — его звали Витя.

На снимке девочка улыбалась камере, а мальчик улыбался девочке. И то, как он на нее смотрел, навело меня на мысль. Мне пришло в голову, что Витя так долго не мог покинуть наш мир не из-за мести. Или не только из-за нее. Может быть, он хотел дождаться Нину.

Зеркало

Павел переступил порог и невольно поежился. Темный коридор встретил его настороженной тишиной. Дом теперь принадлежал ему, и дверь он отпирал по-хозяйски уверенно, но едва оказался в прихожей — сразу сник. Все здесь напоминало о бывшей владелице и вызывало чувство неловкости.

Нехорошо вышло со старухой. Это понимали даже соседи, приходившие недавно на поминки. Каждый знал, что Бабу Дашу давно никто не навещал и умерла она в одиночестве. Конечно, Пашка ей — седьмая вода на киселе, но другой родни не было, да и статус наследника кое к чему обязывал. Жил он всего в часе езды от ее поселка, но за последние несколько месяцев так ни разу и не проведал. Оттого и косились на него немногочисленные гости, а сам поминальный обед вышел тихим и неприлично быстро закончился.

«Да и черт с вами,» — отмахнулся Павел от вспыхнувших в памяти укоризненных взглядов. Все неприятные формальности были улажены, и теперь ему хотелось оглядеть свои владения. Он еще ни разу не бывал тут один. Когда-то чаевничал здесь с бабкой, а на днях, уже как хозяин, накрывал стол для чужих угрюмых людей. И вот, наконец, приехал с ночевкой, чтобы остаться тет-а-тет со своим наследством: только он и дом, что ему достался.

К дому также прилагался кот. Бесноватое существо с иссиня-черными бакенбардами называлось Бандитом и, как говорили, не было ни подарено, ни куплено, а завелось у старухи само по себе — просто явилось к ней во двор лет десять назад и осталось жить. Те немногие слова, что нашлись у гостей для Паши, по большей части касались Бандита: «ты уж не бросай котика, — увещевали соседи, — бабка его любила.» Наследник послушно кивал в ответ.

Кота он вышвырнул в тот же день. Теперь Павел собирался окончательно изгнать и покойную Дарью — избавиться от старушечьего запаха и барахла. Первым делом открыл все окна, впуская в душные комнаты свежий весенний воздух, а затем осмотрелся.

Сердобольные соседки, помогавшие с похоронами и поминками, занавесили все зеркала плотной темной тканью, и Пашка брезгливо срывал траурные покровы. Не укутали только высокий трельяж в прихожей — ограничились тем, что прикрыли центральное полотно боковыми. Павел распахнул зеркальные створки и пригляделся.

Вещь старинная и, скорее всего, довольно ценная. Недаром одна из соседских грымз положила на нее глаз. Хитрая старуха представилась Верой Ивановной и теплее остальных отнеслась к Паше. Как потом выяснилось, для того, чтобы он уступил ей за бесценок это самое зеркало.

«Ну уж нет, — подумал Павел, проводя рукой по тумбочке из массивного дерева, — меня не проведешь. Продам кому-нибудь подороже.»

Насколько он знал, трельяж достался бабе Даше в качестве подарка на свадьбу, а до того принадлежал другим родственникам. Как бы там ни было, сохранять семейную реликвию Паша не собирался. Продаст вместе с домом — уж больно гадливое чувство вызывала у него эта вещь.

Он помнил, как еще мальчишкой приезжал сюда с родителями. Баба Даша к тому времени уже овдовела и, кажется, немного тронулась умом. Иногда, по вечерам ее можно было застать у этого зеркала. Она подолгу пялилась в него, мечтательно разглядывая свое отражение, точно какая-нибудь тщеславная нимфетка. Вот только было ей не пятнадцать, а хорошо за восемьдесят, и уродливый морщинистый рот кривился в мягкой беззубой улыбке. Паша находил это отвратительным.

Когда родители умерли, уже никто не мог заставить его наведываться в поселок регулярно — делал он это редко и только потому, что дом должен был в итоге отойти ему. Теперь в зеркале отражалось его собственное лицо, и Паша с досадой отметил, каким отталкивающим его сделал новый неприятный блеск в глазах. Кажется, именно такой взгляд называют алчным.

— Вот дерьмо, — раздраженно пробормотал он и отвернулся.

Именно в этот момент в окно влетела жирная муха. Она покружила немного и уселась на Пашкино плечо, будто подтверждая сказанное.

— Да иди ты! — рявкнул он и припечатал ее кулаком. Муха упала на пол раздавленным изюмом.

Вскоре пожаловал и старухин любимец. Кот проник в дом через то же окно, что и противное насекомое, мягко спрыгнул с подоконника и важно прошелся по комнате. В зубах он сжимал испускавшую дух мышь, которую, видимо, следовало принять как плату за проживание.

— Пошел вон! — возмущенно заорал Павел.

Бандит ловко увернулся от пинка и метнулся обратно, оставив добычу у Пашкиных ног. Трехстворчатое зеркало, наблюдавшее за ними их прихожей, напоминало в ту минуту мрачный триптих, где Павел с перекошенной физиономией растерянно стоял над дохлой полевкой.

Кот одарил неблагодарного человека испепеляющим взглядом и убрался восвояси.

«Травануть тебя, что ли? Чтобы не шастал сюда…» — размышлял Павел, убирая мертвую мышь. Кривясь от отвращения, он аккуратно завернул грызуна в тряпку и вынес на улицу.

Только Пашка избавился от мерзкого свертка, как заметил неподалеку новую проблему. В его сторону бодро шагала надоедливая соседка.

— Добрый день! — широко улыбаясь, поздоровалась Вера Ивановна, — а я к вам по поводу трельяжа.

Павел буркнул в ответ что-то невразумительное и попытался ретироваться, но старуха бесцеремонно шмыгнула за ним в приоткрытую дверь. В прихожей она осмотрелась и ахнула.

— Что же вы, молодой человек, зеркало то открыли? — помимо осуждения в ее голосе чувствовался страх, — рано еще. Покойницу только из дома вынесли, а вы… Ну да ладно, — незваная гостья вздохнула и перешла к делу, — мы с вами в прошлый раз не договорились, но теперь я готова заплатить в два раза больше. Не обессудьте, Павел, это все мои сбережения. Ну так что, продадите?

Паша скептически приподнял бровь и отчеканил холодное «нет». Жалкие старушечьи копейки его не интересовали, и чем больше Вера Ивановна настаивала, тем сильнее он укреплялся в мысли, что трельяж и впрямь ценный. Может быть ему удастся выручить за него действительно неплохие деньги.

Соседка нахмурилась и как-то странно на него посмотрела.

— Послушайте, — голос ее понизился до шепота, — вы можете считать меня выжившей из ума, но я все равно скажу. Зеркало это нехорошее. С ним надо уметь обращаться, а вы, как я погляжу, в этом ничего не смыслите. Лучше продайте его мне, чтобы в беду не попасть.

Павел начал терять терпение. Он распахнул входную дверь и многозначительно уставился на старуху. Но та и не думала уходить, напротив — вцепилась в его руку и жарко заговорила, в самом деле напоминая сумасшедшую:

— Глупый ты. В этом зеркале призраки обитают. Если в нем отражается умирающий, то его дух попадает в зазеркалье. И Дарья покойная, и муж ее — оба теперь там. Знаешь, где старик помер? Вон на том диване в гостиной. А Дашка у окна замертво упала. Зеркало их смерть видело, и теперь они в нем заперты.

Паша сначала опешил от ее слов, но потом понял: запугивает, старая ведьма. Не может нормальную цену предложить, так решила глупыми страшилками выцыганить у него этот трельяж. Он схватил наглую визитершу за тощие плечи и силой потащил к выходу.

— Они вечером появляются, — не унималась старуха, — как солнце сядет, так сам увидишь. Отдай зеркало, засранец!

Пашка вытолкал Веру Ивановну и запер дверь. С неприятным чувством, что ему достался не дом, а осажденная крепость, он принялся закрывать все окна. Надо же было такое выдумать: «призраки, обитающие в зеркале». Павел усмехнулся и снова оглядел трельяж. Следовать суевериям и закрывать створки он не стал, напротив — стер с них пыль и подмигнул своему отражению.

Когда солнце опустилось к горизонту, набежали тучи, сгущая мягкие весенние сумерки. К тому моменту Паша перебрал все барахло в доме и убедился, что ничего стоящего здесь больше нет. Старое тряпье, прохудившаяся посуда, да пыльные альбомы с фотографиями. Один такой он пролистывал, устроившись за круглым столом в гостиной.

Бабка Дарья и в молодости не отличалась красотой, а с поздних снимков на Пашу и вовсе глядело угрюмое отталкивающее существо. После смерти мужа она как-то резко постарела и почти перестала улыбаться.

Старика Павел совсем не знал, и теперь с вялым любопытством разглядывал его лицо. На последнем фото перед смертью тот сидел в этой самой гостиной, и было уже заметно, как сильно истощила его болезнь. «А ведь соседка права, — вдруг подумал Пашка, — дед в самом деле умер в этой комнате.»

Он вспомнил рассказы родителей о тех событиях и покосился на диван. Неожиданно для себя самого Павел бросил испуганный взгляд на зеркало в прихожей. Гостиная просматривалась там как на ладони, но никаких призраков, конечно, не было. Пашка отругал себя за малодушие и развернулся в сторону окна, чтобы не пялиться на трельяж, как глупый напуганный ребенок.

Уже почти стемнело и закрапал дождь, когда снова явился Бандит. Вид у него был жалкий: мокрая шерсть слиплась, и роскошные черные бакенбарды превратились в сосульки. Он мяукал, заглядывая в дом, но оконное стекло и ветер заглушали эти звуки. Павел посмотрел на него, равнодушно отхлебнул чай и вернулся к фотографиям.

Его начало клонить в сон, но он все же включил лампу, чтобы долистать альбом. Последние снимки были ему уже знакомы — на одном он даже увидел себя маленького в компании мамы и папы. Павел помнил тот день — в конце новогодних каникул родители решили навестить дальнюю родственницу. Они приехали в поселок ближе к вечеру и провели в гостях пару часов. Фото вышло слегка размытым — особенно та часть, куда попал трельяж, но Паша заметил нечто странное.

«Интересно, что это», — подумал он, подперев рукой отяжелевшую от усталости голову. Странной ему показалась тень в углу зеркала. Будто чье-то отражение притаилось и робко выглядывает из зазеркалья. Если присмотреться, то можно различить очертания головы и плеч…

«А если верить сумасшедшим старухам, — одернул себя Павел, — то ты и черта с рогами там разглядишь.»

Глаза у него слипались. Паша вдруг вспомнил, когда ему доводилось видеть бабку Дарью улыбающейся: только в те странные моменты, когда она стояла перед зеркалом в прихожей. Уже засыпая, он успел подумать: «может быть старая ведьма не на себя любовалась, а высматривала своего старика?»

Павел не знал, как долго проспал в скрюченной позе, но очнувшись, поморщился от боли в затекшей шее. Первое, что он увидел, это мрачную фигуру Бандита в окне. Кот упрямо сидел на том же месте, только смотрел теперь не на Пашку, а на что-то за его спиной. От вида настороженных кошачьих зрачков стало не по себе, и Паша испуганно обернулся.

В комнате никого не было. Только по зеркалу в прихожей ползала муха. Она двигалась, выписывая круг за кругом, и что-то в ее поведении настораживало, казалось неправильным.

Павел встал и медленно направился к трельяжу. Чем ближе он подходил, тем сильнее его охватывал необъяснимый ужас. Вроде муха как муха. Тонкие лапки, темное брюшко. Прозрачные крылья подрагивают, пока она бьется в стекло с той стороны зеркала. Конечно, она с той стороны, а не с этой. Ведь он еще днем прибил ее кулаком.

Павел, наконец, осознал, что видит, и отпрянул. Насекомое в зеркале устремилось к его отражению, село прямо на перекошенное от страха лицо, и он тут же ощутил как что-то защекотало щеку.

Пашка заорал и замахал руками, отступая вглубь гостиной. Озираясь, он понимал, что комната по-прежнему пуста, однако зеркало показывало снующую по столу мышь. Можно было не сомневаться, что это именно та полевка, которую днем придушил Бандит.

Но все это было пустяком в сравнении с тем, что случилось дальше. В проклятом зеркале появилась покойная старуха. Дарья вынырнула из темного угла комнаты и подошла к окну. Она распахнула его, и настоящее окно отворилось тоже, впуская в комнату порыв ветра.

Павел обернулся и с ужасом уставился на кота, который уже спрыгнул на пол и теперь жмурился, подставляя спину невидимой ласковой руке.

«Бежать,» — вспыхнула в мозгу простая и очевидная мысль. Пашка с тоской посмотрел в прихожую и понял, что к выходу придется идти мимо трельяжа. Мимо массивной тумбы с тремя зеркальными створками, где роятся зловещие призраки.

Они смотрели прямо на него. Баба Даша стояла за его плечом и глядела исподлобья. Тощий старик поднялся с дивана и встал на пороге гостиной.

«В окно, или в дверь?» — Павел отчаянно метался между двумя вариантами, но не мог ни на что решиться. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, и выбирать уже не придется, но вдруг увидел, что старик направился в прихожую. Через секунду послышался звук открывающегося замка.

«Они отпускают меня», — понял Пашка. Он обидел их кота, почти не навещал бедную Дарью, но призраки простили его и отпускают. Павел бросился в коридор.

Он не смотрел в зеркало, стремясь поскорее выскочить в открытую дверь. Преодолеть расстояние до заветного порога удалось в два прыжка, и оставалось сделать последний рывок, как вдруг нога его за что-то зацепилась. Павел потерял равновесие и полетел вниз. Падая, он догадался: ему поставили подножку. Его лоб стукнулся об пол, а в затылок прилетело что-то тяжелое, отчего все вокруг почернело, как будто выключили свет.

Паша пришел в себя, когда услышал знакомый голос. Вера Ивановна звала его по имени, и он открыл глаза.

— Павел, вы дома? — спросила соседка, — у вас дверь не заперта.

Пашка поднялся на ноги и огляделся. Наступило утро, но понять это можно было лишь по бьющему из трельяжа свету. Вокруг Павла все было окутано мраком, а там, в зеркале он видел яркую гостиную и прихожую, пронизанную солнечными лучами. А еще себя самого. Его тело неподвижно лежало на полу в коридоре. Рядом валялся табурет, испачканный кровью, которая явно натекла из раны на его затылке.

— Эк они тебя уделали, — пробормотала Вера Ивановна. Соседка тоже, как и солнечный свет, существовала только там, за стеклом. Она осторожно подошла к бездыханному телу и покачала головой.

— Дурачок ты, Паша. Надо было зеркало отдать. Уперся, как баран, вот и сиди теперь с ними.

«С кем — с ними? — заорал Пашка, — где я?»

Вера Ивановна его не слышала. Она чесала за ухом только что проснувшегося и льнущего к ее ногам Бандита. Наконец, старуха сказала, обращаясь к зеркалу:

— Солнце сядет, выйдешь ненадолго погулять.

Пашка хотел еще что-то закричать, но тонкие морщинистые руки ловко захлопнули створки. И тогда стало совсем темно.

Тук-тук

— Хочешь, что-то покажу? — заговорщический шепот Макса не сулил ничего хорошего.

Артем заглянул в хитрые глаза и понял, что случится дальше. Именно с такого взгляда и подобной фразы у них обычно начинались неприятности. Сейчас Максим попытается втянуть его в какую-нибудь увлекательную авантюру из разряда «строго-настрого», а Тема поломается-поломается, да и согласится. Потому что хоть и влетит потом от родителей, зато будет весело. Мама, наверное, давно бы уже запретила им общаться, если бы пройдоха Макс не приходился ей племянником.

— Что покажешь? — спросил Артем с напускным равнодушием.

— Дом с привидением, — ответил Максим, — у тебя сколько еще уроков? Физра, а потом домой?

Тема кивнул и принялся выяснять подробности: что за дом такой и не стукнулся ли приятель головой, раз ему мерещатся призраки. Двоюродный брат ничего объяснять не стал. Интерес он умел подогревать не хуже взрослого манипулятора, поэтому решил, что мысль о таинственном полтергейсте должна хорошенько настояться в Темином мозгу. Прозвенел звонок, и Максим побежал в класс, бросив через плечо, что все расскажет после занятий.

Расчет был правильным. Заинтригованный Артем с трудом дождался окончания урока и через сорок минут, не переодеваясь, прямо в спортивной форме выскочил на школьный двор. К тому моменту он уже без всяких пререканий готов был идти за Максом куда угодно.

— Это заброшка какая-то, да? — спросил Тема, когда они почти бегом устремились в сторону частного сектора. То, что брат ведет его именно туда, сомнений не вызывало: где еще обитать призракам, как не на мрачной окраине города. К тому же это было недалеко — в десяти минутах ходьбы, а значит они смогут обследовать полуразрушенную развалюху, напугать друг друга до чертиков и успеть домой к обеду.

— Нет, — отрывисто бросил Макс, — это не заброшка. Просто запертый дом. После смерти хозяйки он большую часть времени пустует, но иногда кто-то из ее родни приезжает.

Артем удивленно покосился на Максима. Как же проникнуть в обитель теней, если там заперто — не выламывать же дверь? Страх перед проблемами, которые могут устроить живые владельцы, был куда ощутимее трепета перед полтергейстом.

Наконец, Тема услышал торжественное «пришли» и едва сдержал вздох разочарования. Они стояли перед самым обыкновенным деревянным домом, который ни капли не тянул на декорацию к фильму ужасов, а скорее напоминал картинку из рекламы натурального молока. Светлые стены, приветливые окна с чистенькими наличниками — словом, совсем не то, ради чего стоило носиться по захолустному району, пачкая кроссовки в весенней каше.

— В прошлом году здесь убили старуху, — сказал Макс, — даже в местных новостях про это рассказывали. Она одна жила. Однажды вечером кто-то пришел, ограбил ее и задушил. Причем дверь не взламывали. Бабка сама открыла.

— И теперь по дому бродит ее призрак, — нетерпеливо перебил Артем, — я понял. Но только на что тут смотреть? Дом то заперт.

— Конечно заперт, — с готовностью подтвердил Максим и отчего-то расплылся в широкой улыбке, — пойди, подергай дверь. Нет, ты убедись, — настаивал он, подталкивая упирающегося брата к крыльцу.

Тема нехотя потянул на себя ручку, и когда дверь не поддалась, вопросительно уставился на Макса.

— А теперь слушай, — со зловещей интонацией произнес тот, — есть такая игра, «постучись к призраку» называется. Не знаю, кто и как впервые до такого додумался, но это точно работает. С бабкой что было? Убийца к ней постучался, а она сдуру открыла. Ну так вот, — Максим выдержал театральную паузу и продолжил, — ее дух и сейчас откроет, если правильно постучать.

— Как это? — недоверчиво сощурился Артем, подозревая, что его разыгрывают.

— Тук-тук, — прошептал Макс, — потом ждешь пару секунд, и опять: тук-тук. Вот так надо. После этого дверь откроется.

— И что будет? — Сначала ничего. Просто окажется, что больше не заперто. А это, согласись, само по себе удивительно. Ну а потом… — Максим непроизвольно поежился, — старушка нанесет тебе ответный визит.

— Неужели? — Артем попытался выдавить улыбку, но в голосе брата было что-то такое, отчего веселье моментально улетучилось, а говорить захотелось шепотом.

— Да, — продолжал Максим, — она придет в полночь. Будет стучать в дверь твоей квартиры, но услышишь это только ты. Родители ничего не заметят — мои, например, даже не проснулись.

— Ты уже делал так? — брови Темы поползли на лоб, — играл в эту игру?

— У нас за месяц уже половина класса сыграла, — спокойно ответил Макс, — а я вчера попробовал. Как только убедился, что все правда, и старуха приходит ночью, сразу тебе рассказал. Говорят, именно так к ней стучался убийца. Вот она и ходит — ищет его, хочет отомстить. Да ты не бойся. Ничего не будет, если не открывать. Она к утру уйдет и больше никогда не вернется.

— А если открыть? — одними губами спросил Тема.

— Я не знаю, правда, или нет, — Максим подался вперед и заговорил еще тише, — но рассказывают, что одна девчонка открыла. Ей было примерно как нам с тобой — лет десять, или одиннадцать. Открыла, и на утро ее нашли мертвой. Но мы то не дураки, чтобы открывать.

Во рту у Артема пересохло. Страх боролся с любопытством, и когда последнее победило, он постучал в дверь. Два легких удара костяшками пальцев, потом пауза и снова два удара. Дело было сделано. Неожиданно ему захотелось, чтобы все это оказалось розыгрышем. Братец вполне мог такое устроить — наверное, тут живут его одноклассники, с которыми он сговорился. Сейчас они выскочат с устрашающим завыванием, чтобы напугать Тему, а потом они все вместе покатятся со смеху.

Но секунда утекала за секундой, а из дома не доносилось ни звука. Ни голосов, ни шагов — вообще ничего. Тишину нарушил Максим. Он велел еще раз потянуть за ручку, и Артем послушался.

Дверь подалась с пугающей легкостью. Она отворилась, демонстрируя темную, абсолютно пустую прихожую, и Темины глаза полезли из орбит. Он завороженно смотрел на зловещее НИЧТО прямо перед собой и понимал, что с ним не шутят — людей тут нет. Но кто-то ему открыл.

— Видел? — торжествующе воскликнул Максим.

— О, черт… — Артем вздрогнул и попятился, — я туда не полезу.

— И не надо, — успокоил брат, — ты уже все сделал. Теперь жди бабулю.

Ах, да, — спохватился Тема, — впереди еще главный приз — сомнительная награда для крепких духом пацанчиков, которые не побоялись сыграть в игру — придет бабуля. От этой мысли в животе похолодело, и отчаянно захотелось повернуть время вспять. Сейчас Артем предпочел бы прослыть ссыклом, чем связываться с привидением. Но сделанного не воротишь, поэтому он нацепил на физиономию легкую полуулыбку и постарался скрыть истинные эмоции.

Назад возвращались бегом. Тема соврал, что торопится, потому что проголодался. Он пообещал на следующий день рассказать, как прошла ночь, и на том они с Максом распрощались.

Дома ему стало легче. В безопасности, рядом с родителями и посреди привычных вещей пугающая игра вдруг показалась глупой. Запах маминой стряпни доносился из кухни, растворяя страх, которым веяло с окраины города. «В конце концов, — решил Артем, — может та дверь изначально была не заперта. Просто я недостаточно сильно потянул ручку, когда пытался открыть ее в первый раз.»

Сначала он отвлекся на уроки, а потом на общение с домашними. Они пили чай, смотрели какую-то комедию и много смеялись. Мать не смогла отказать себе в удовольствии отпустить пару шуток в адрес отца. Тот в очередной раз пытался бросить курить. Всем вокруг было понятно: хватит его самое большее на неделю, но он упорно изображал из себя кремень, хотя Тема с мамой знали, что папа покуривает втихаря, прячась, как школьник.

В одиннадцать вечера Артем улегся в постель, уже не боясь прихода мертвой старухи. «А если она и явится, то к тому моменту я уже буду спать и не услышу ее гребанное «тук-тук.» Сон, что пришел вслед за этой мыслью был крепким, но недолгим.

Тук-тук. Тема распахнул глаза и прислушался. Стучали в дверь их квартиры. С электронных часов четырьмя светящимися нулями таращилась полночь. «Вовремя, — подумал Артем и едва не подскочил от нового «тук-тук». Звуки были тихими, но в них чудилась пугающая настойчивость, и раздавались они с одинаковыми интервалами. Как будто стучался не человек, и даже не призрак, а неумолимый механизм.

Тема вжал голову в подушку и судорожно вцепился в одеяло. «Ничего не будет, — напоминал он себе, — если не открывать, то ничего не будет. К утру она уйдет и больше не вернется.»

Он как раз соображал, чем бы заткнуть уши, когда в коридоре послышались шаги. Артем насторожился. Кто-то вышел из родительской спальни, подкрался к входной двери и завозился у вешалки. Это папа, — понял Тема, — ищет сигареты в кармане куртки, чтобы потом тихонько выскользнуть на площадку. Больше некуда: мама запрещала курить в квартире, а на балкон пришлось бы идти через комнату сына.

Артема бросило в жар. Он хотел закричать и остановить отца, но услышал, как повернулся дверной замок. Ничего не подозревающий папа вышел из квартиры и, наверное, уже щелкнул зажигалкой. Надо полагать, никаких стуков его родитель не слышал — все было, как говорил Максим. «Это услышишь только ты» — вот как он сказал.

Проник ли призрак в дом, когда отец выходил? Задаваясь этим вопросом, Тема покрылся испариной, и тут же услышал ответ: в дверь его спальни постучали. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.

Артем оцепенел от новой страшной мысли: его комната не заперта. Даже небольшой сквозняк может распахнуть дверь, и тогда… «Она ищет своего убийцу, — снова вспомнились слова Макса, — хочет отомстить.»

Теме стало дурно. Дверь действительно подвела. После очередного «тук-тук» она скрипнула и приоткрылась, как от дуновения легкого ветерка. Через секунду из темноты выступила высокая фигура и склонилась над кроватью. Морщинистое лицо обратилось к Теме, буравя его темными глазами.

С секунду они смотрели друг на друга, а затем послышался скрипучий голос, который разочарованно произнес: «это не ты.» Лицо нахмурилось, еще немного повисело в воздухе и медленно растаяло.

«Все правда, — подумал перепуганный Артем, отправляясь в глубокий обморок, — и про призрака, и про стуки. Кроме одного: она убийцу своего ищет, так что не трогала никакую девчонку — про это наврали.»

Где-то через неделю после случившегося Тема сидел в гостях у бабушки. Та поила его чаем, обеспокоенно спрашивая, отчего у внука появился нервный тик. Артем набивал рот горячими пирожками и бубнил что-то про бессонницу, да про необъятные домашние задания, которые портят ему жизнь. Внезапно он резко выпрямился и замер, уставившись на дверь в прихожей.

«Тут-тук, — раздался знакомый звук, преследовавший его в ночных кошмарах — тук-тук.» Ошибки быть не могло — это был тот самый особенный стук.

Артем поперхнулся, а радостная бабушка подскочила, как молодая коза, и со словами «ну, наконец-то» бросилась открывать.

На пороге стоял почтальон. Артем знал его. Это был дядя Рома. Приветливый пожилой мужчина приносил пенсии местным старикам, а его внук учился в той же школе, что и Тема. Дядя Рома подмигнул Артему, рассчитал бабушку и отправился к следующей старушке, которая наверняка ждала его с тем же нетерпением.

— А чего открываешь, не спрашивая, кто? — угрюмо поинтересовался внук, когда бабушка вернулась на кухню.

— Да зачем? — отмахнулась та, — мы его фирменный стук уже знаем. И так понятно, что Ромка пришел — пенсию принес, или письмо.

На следующий день Артем узнал, что почтальон умер. Максим с круглыми от ужаса глазами рассказал ему следующее. Внук дяди Ромы накануне тоже побывал у дома покойной старухи и сыграл в игру. Мальчишке все объяснили про призрака, и тот приготовился к тревожной ночи. Однако на этот раз что-то пошло не так. Пацан потом со слезами рассказывал, что стуки в дверь слышал не только он, но и его дед. Пока мальчишка прятался в своей комнате, дядя Рома открыл дверь. Дальше случилось что-то страшное. Почтальон закричал, заметался по квартире и стал задыхаться. Говорят, он умер от удушья.

— Я думаю, призрак становится все злее, — испуганно подытожил Максим, — пора заканчивать с этой дурацкой игрой.

— А я думаю, — задумчиво ответил Артем, — что и так все закончилось. По-моему она нашла того, кого искала.