Не смотри в омут

Не смотри в омут

Этим летом река забрала у Марфы сына. Был весёлый мальчик — смех словно звонкий колокольчик, и в один миг не стало его. Купался с ребятнёй, да заплыл слишком глубоко: тёмный омут утянул его на дно. Тела так и не нашли, как ни старались. Плавали на лодке вниз по течению, тыкали под воду багром — безрезультатно. С того дня мать потеряла покой.

Каждый вечер, едва солнце касалось кромки леса и окрашивало воду багрянцем и золотом, она брела к реке, что казалась такой умиротворяюще тихой. Садилась на песчаный берег и горько плакала.

Шли недели, Марфа совсем потеряла человеческий облик: волосы — спутанные космы, торчащие во все стороны; губы — сухие и потрескавшиеся; глаза — красные, вспухшие от слёз. Всё время носила она одно и то же платье. В деревне начали её сторониться. Одетая в чёрный траур, она тяжело волочила ноги, каждый вечер направляясь, как на работу, на реку — строго в одно и то же время.

Первые дни она просто плакала на берегу, шептала имя сына, будто могла дозваться сквозь толщу тёмной воды. Однако взгляд её всё чаще обращался к тёмному омуту. Казалось, там, в глубине, что‑то шевелится, отвечает тоненьким детским голосом. И она замолкала на время, прислушиваясь.

В один из дней нашла на неё особая тоска: зашла она в воду. Голос сына манил, хоть и понимала, что не может он звать её. Очнулась от дурмана, когда вода была аккурат по кончик носа. Вскрикнула, выплыла обратно на берег: холодная одежда облепила тело, грязный песок оставил на чёрном платье рыжие разводы.

— Ох ты ж, батюшки, да что же я творю?

Ушла домой в тот раз невредимая.

Наступил следующий вечер, когда туман лёг на воду, словно саван, а луна взошла полным кругом. Нашло наваждение на Марфу: зашла она в реку и скрылась с головой. А под водой увидела она неведомую крутящуюся мглу с горящими точками вместо глаз. Мгла скользнула к Марфе, обволокла её плечи, проникла в грудь вместе с громким детским плачем. Женщина вздрогнула, неестественно выпрямилась, выплыла на берег и пошла домой. Дома ждал её недовольный муж. Жена который неделю не вела хозяйство.

— Опять у реки шлялась? Ужин где?! — закричал негодующе он.

— Я принесла тебе дар, — прошептала она чужим, страшным голосом.

Пальцы, вдруг ставшие длинными, крючковатыми и когтистыми, вцепились ему в лицо. Он закричал, коротко, приглушённо, а потом затих, рухнув на пол. Глаза были выдавлены, лишь кровавые дорожки растеклись по щекам.

Наутро сосед, зашедший проведать друга, нашёл в открытой хате лежащий на кровати страшный труп. Лицо мужа Марфы было искажено неестественной улыбкой, а на стенах остались следы грязных капель, будто ил со дна реки.

С того самого времени стало в деревне всё неспокойно. В полночь приходила Марфа к чужим окнам, стучала в чужие двери. Кричала:

— Впустите, согреться! Мне так холодно!

А кто верил и открывал ей — к утру лежали в постели с окровавленными пустыми глазницами и улыбкой на губах, будто увидели что‑то запретное.

Деревню сковал страх. Двери запирали на засовы ещё засветло, окна закрывали плотно ставнями, собак не спускали с цепи: лаяли они беспрерывно, глядя в темноту. Люди крестились при каждом шорохе, а шорохи шли отовсюду, и голоса разные — когда детские, когда женские.

Лишь отец Илларион, местный священник, решился бросить вызов нечисти. Был он мужик крепкий, плечистый, не из пугливых.

— Довольно смертей, — сказал он. — Завтра придёт конец этому злу.

Готовился он весь день. Освятил сети святой водой, собрал трёх крепких мужиков — с вилами и с цепями. Взял с собою глиняный кувшин. Сказал:

— Нечисть в него войдёт, а наружу больше не выйдет. Глину молитвой и пробкой запечатаем.

Дождались мужики ночи.

Засада пришлась у пшеничного поля, меж дорогой и рекой. Знали они: Марфа каждый вечер бредёт мимо поля к омуту, не минует сего пути. Пшеница в тот год стояла высокая, по пояс, — колосья тяжёлые, налившиеся, в ночи казались серебряным морем. А посреди поля, на косогоре, стояло чучело из палок и соломы, с тыквой вместо головы. Тыква была крупная, рыжая, подсушенная за прошлую зиму, с вырезанной пастью и крестами вместо глаз: резали её, видно, дети, всё вкривь да вкось. Чучело наискось торчало на шесте, и в свете факелов тень его ползла по колосьям — длинная и ломаная.

Марфа пришла, когда туман уже лёг на поле. Босиком, в чёрном изорванном платье: шлёп, шлёп — и туман расступался перед нею, как масло перед горячим ножом. Мужики выскочили из засады и резко накинули сеть. Марфа завизжала нечеловечьим голосом и забилась, словно большая рыба, рвя путы. Освещённые цепи прижали её к земле. Мужики держали, побелев от страха и натуги. Илларион встал над ней и начал свой обряд.

Дым от ладана клубился, густел, завивался кольцами. Слова молитв гремели в тишине — древние, напевные. Марфа выла, дёргалась, хрипела. Изо рта её потекло чёрное, как дёготь, нечто. Илларион поднял глиняный сосуд, приставил к её рту.

— Изыди! В сосуд сей, именем Отца и Сына и Святого Духа!

И нечисть пошла — грязным серым облаком, как дым из трубы черновой бани: сгущаясь, вилась и заполняла собой кувшин. Но Марфа дёрнулась в последний раз звериным рывком, так что двое мужиков отлетели в стороны, и локтем ударила по руке Иллариона. Глиняный сосуд вывернулся из ладоней, ударился о землю — и рассыпался черепками. Чёрный поток взметнулся из осколков, как выпущенная из клетки птица, и стал виться над травой, кружась и ища дорогу к омуту.

Илларион вскрикнул. Кувшин был у него один. А демон — вот он, вьётся, клубится; сейчас нырнёт в траву — и не поймаешь его никогда. Тогда взгляд священника пал на чучело. На косогоре, в двух шагах: рыжая, пузатая, подсушенная и пустая внутри тыква вместо головы. Илларион бросился к нему, сдёрнул тыкву с палочной шеи и наклонил к тому месту, где клубилась тьма.

— Изыди! В тыкву сию! Именем Отца и Сына и Святого Духа — изыди!

И тьма послушалась. Впиталась в тыкву — вся, без остатка. С ней вылетел и детский голосок:

— Мама!

Тыква дрогнула в руках Иллариона, потяжелела, будто пуд железа. Бока её напитались тьмой. Изнутри проступил тусклый, нездешний свет и тут же погас, как свеча, потушенная сквозняком.

Илларион водрузил тыкву обратно на палочную шею, поверх соломенного тела. Закрепил верёвкой, перекрестил. Солью освящённой обсыпал по кругу — ровно, горсть за горстью, — сомкнул кольцо вокруг чучела без единого разрыва. А в центр круга, к ногам чучела, поставил пиалу и налил в неё святой воды доверху.

— Стоять тебе, — сказал он чучелу. — Пока соль цела и вода мокра — ни с места, ни двинуться.

Чучело стояло на косогоре, окольцованное солью, и с пиалой у ног. Тыква на палочной шее тускло мерцала изнутри гнилым светом, будто болотный огонёк. Кресты, вырезанные вместо глаз, временами расплывались. Но освящённая вода и соль удерживали демона.

Марфа лежала на земле, бледная и обессиленная. Разум вернулся к ней, и с ним тяжким грузом — память о содеянном. Она смотрела на Иллариона мутными глазами, и по щекам её текли слёзы.

— Батюшка… Что же я наделала? Как жить‑то теперь?

— Молись, Марфа. Молись и кайся. А с ним я управлюсь позже. Сейчас домой тебя понесём.

Мужики подняли старуху — лёгкая, как пёрышко, — и потащили к деревне. Илларион шёл рядом, поддерживал, шептал слова успокоения. Все ушли, а чучело осталось одно на поле.

Ночью шёл мимо бедняк. Бродяга, ободранный, с котомкой за плечами: ноги босы, лицо серое от засохшей грязи, щёки впалые. Шёл по тракту, да сбился с дороги, пошёл наискось через поле. Ночевал в стогу сена, проснулся от голода. В котомке у него был кусок мяса дикого кролика — добыл силком в лесу. Сырым жевать совсем неохота; хоть бы соли крупинку. Так и стала бы путная еда. Глаза привыкли к темноте: видит — на косогоре чучело, а у ног — пиала с водой, и круг какой‑то белый на земле. Бедняк сначала испугался — почудилось, будто тыквенная голова глядит на него пристально, — но голод притупил страх. Пошел он посмотреть, что насыпано вкруг чучела. Нагнулся, попробовал воду из пиалы: хлебнул — вода хорошая, чистая. Потом увидел соль, провёл пальцем, лизнул: соль как соль, крупная, белая. Обрадовался: вот и кролика посолить можно! Набрал щепоть, посолил мясо, сел прямо на землю и начал жадно жевать.

Нарушил он круг, разомкнул соль, выпил воду из пиалы.

Доел кролика, утирая рот рукавом, — и тут стало слишком тихо. Ни сверчков, ни лягушек. И ветер стих. Поднял голову, а чучело стоит ближе, чем было. Тыква на палочной шее, гнилая, с тусклым светом изнутри, глядит на него провалами вырезанных крестов‑глаз. Палочные руки протянуты вперёд, и солома в них шуршит, шевелится, будто живая.

Бедняк вскрикнул от ужаса, вскочил, кинулся бежать, но ноги путались, и земля скользила под ногами, чучело же шагало следом — ровно и мерно. Тыква покачивалась в такт, палочные руки скрипели. Настигло бедняка у самого края поля, где колосья кончались и начинался тракт. Палочные руки вцепились в плечи, солома впилась в горло, и последним, что услышал бедняк, был тоненький детский голосок из глубины тыквы:

— Мама.

К утру от бедняка осталась лишь котомка да обрывок рукава, зацепившийся за камень у дороги. Мужики, пришедшие на поле с топорами да вилами, нашли разомкнутый круг, пустую пиалу и глубокие следы палочных ног, уходившие прочь от деревни по тракту — в сторону соседних сёл.

А отец Илларион, когда увидел пустое место на косогоре, побледнел, перекрестился и сказал тихо:

— Ушёл. Господи, спаси и сохрани невинные души.

В деревне всё пошло на лад. Перестали людям слышаться голоса. Марфа же не пережила зиму: повесилась на вязе за сараем.

Но по соседним деревням, что были дальше по тракту, пошёл слух. Стали пропадать люди: то старики, то дитё малое, то одинокая баба. Уходили ночью на зов голосов и не возвращались. Находили их потом в полях с пустыми глазницами и страшной улыбкой на губах. А иные просто исчезали, как и не было их.

Те же, кто выживал, рассказывали одно и то же: видели на дороге, в тумане, рыжее пятно — будто тыква на палке. И слышали голос. Тоненький. Детский. Звал каждого по имени жалобно.

Отец Илларион в тот же вечер собрался в путь и пошёл по тракту искать чучело с тыквой вместо головы. Больше его в деревне не видели.

Омут теперь не тревожил деревню. Но по сей день, если в тёмную ночь подойти к реке, можно услышать далёкий плач — то ли ветер воет, то ли душа, не нашедшая покоя, всё ещё зовёт своего сына.

А где‑то на дорогах, в тумане, в ливне, в предрассветной мгле, бредёт чучело. Рыжая тыква вместо головы, соломенное тело, палочные руки. И тоненький голосок зовёт:

— Мама. Мама, где ты?