Не промочи туфельки, папарацци!

Глава 1

1. Катерина

В комнате притаился кто-то чужой. Горбатый, с длинными руками. Стоит у окна. Не двигается.

Катерина зажмурилась. Сон мигом скукожился, облетел с век. Посжимала под одеялом кулаки, словно тиская невидимый эспандер. Вдох – выдох, вдох – выдох.

Снова распахнула глаза – широко, как на приёме у офтальмолога. Свет фонаря мазал полутьму спальни в цвет жидкой заварки. И в этом грязноватом ночном мороке, спиной к кровати, стоял Игорь. Опирался кулаками на подоконник, сутулился, тянул шею вниз. Рассматривал что-то во дворе. Силуэт его и впрямь напоминал Горгулью с готических соборов. Но это был её Игорь, а не чудовище из кошмара.

Уф-ф-ф… Она откинула одеяло и скользнула Игорю за спину. Опустила руки на плечи, ткнулась носом в мякотку под ухом.

– Да, ё.., Кать!

Он отскочил от окна.

– Хер ли подкрадываешься?!

Единым движением бросил жилистое тело в кровать, укрылся с головой и повернулся спиной к её половине постели.

Нет, это не её Игорь.

Возвращаться под бок к чужому организму не хотелось, и Катерина уселась на подоконник. Внизу под фонарём дремал двор. Липы обступали деревянный стол с лавками, за которым утром резались в домино деды, а по вечерам, под проклятия баб с верхних этажей, гоготали нетрезвые компании. По другую сторону от подъезда – песочница, лошадка на пружинке и пара каруселек. От города этот пыльный мирок их девятиэтажки отсекала асфальтированная дорожка, по которой Катерина ходила к автобусной остановке.

Всё спало внизу. Спал летний Псков с липами, дворами и древними стенами. И не было в нём ничего особенного. Ничего, что стоило бы разглядывать безумными, как у бешенного коня, глазами. А у Игоря они были именно такими – Катерина видела это пару минут назад, перед тем как он почти оттолкнул её. Зрачок под прозрачной влажной сферой так и метался, туда-сюда, точно, пытаясь нашарить кого-то в полутьме двора, слетел с нерва, который отвечает за плавность движений.

Нет, это совсем не её Игорь. Совсем.

А ведь ещё в прошлые выходные был весел и заботлив. Во время прогулки по Дендропарку, например. Тогда начался мелкий дождь. Игорь накинул Катерине на плечи куртку. И когда они шли от речки к машине, так мило сказал:

– Не промочи туфельки, папарацци!

Туфельки… Что-то тогда остановило её, и она не прыснула. Тронули Катерину эти «туфельки» на контрасте с обычным его ментовским лексиконом, хотя и отдавали иронией. Но не ехидной, а завуалированно нежной. Семейной почти.

– О, еще кто-то месит здешнее говнище, – сказал Игорь, кивнув на распухшую, расплывшуюся водяными лунками тропку.

Увидев её удивленно поднятые брови, пояснил:

– Вон же следы…

Катерина следов не увидела, ну так она и не старший оперуполномоченный МВД.

Дождь ударил в полную силу, и они побежали к Игоревому внедорожнику.

А после – всё.

На звонки он отвечал редко, на вопросы – резко. И в конце этой трудной, неласковой недели вдруг пришло осознание очевидного, скрытого доселе за конфетно-букетным флёром. Она не любит Игоря. Ну да. Ведь, если подумать, он нравился ей только в хорошем настроении. Безбашенным, дерзким на публике. Со служебной корочкой, которая крышевала этот кураж и делала его безопасным для неё, Катерины. Плохое же настроение товарища майора будило в ней не сочувствие, не хрестоматийно-женское желание успокоить, накормить. А раздражение. Словом, совсем не те чувства, которые должна испытывать будущая жена полицейского к супругу. А что Игорь имеет на неё серьёзные планы, сомнений не было.

Катерина вздохнула на холодном подоконнике, соскользнула с его гладкого бока и шмыгнула в кровать, стараясь как можно ближе сдвинуться к краю.

Утром, когда она принимала душ, сквозь шум воды долетел глухой стук входной двери и пространство мелко вздрогнуло. Игорь ушёл не попрощавшись.

Да мать твою, что его так разворачивает-то? Проблемы на работе? Ну уж… Начальство Игоря любит, он же свой в доску: отец, дед – все менты. Если покопаться, наверняка выяснится, что и далёкий пращур наводил в местных палеолитовых пещерах порядок, устанавливая, куда исчезла ляжка убитого мамонта. Из последних замороченных дел, о которых Игорь рассказывал – в общих чертах, чтобы не искушать её журналистского гения (или демона), вспоминалась разве что драка алкашей пару недель назад. Один задушил другого и сидит сейчас в СИЗО. Что озадачивало Игоря и всю следственную группу, так это заключение экспертизы – мужика на пустыре задушил кто-то с маленькой рукой. А у задержанного была огромная лапища. Странно, да, но что б так психовать и линять, не прощаясь с любимой женщиной… Кто ж напугал тебя, майор? Тебя, у кого большая часть населения Пскова и области делилась на три группы: своих, знакомых и должников? Возможно, Мурад – смотрящий рынка и владелец чайханы «Караван»? В какую группу он попадал: знакомых или должников, Катерина не знала, но дела с Мурадом Игорь имел сто процентов, хотя никогда о том не распространялся. Может быть, на этот раз сам Игорь перешёл в разряд должников? Думать об этом было неприятно. Тут же и слова соседки по лестничной площадке вспомнились:

– Мужик у тебя, Катюха, завидный! И при погонах, и копеечкой всегда обеспечит.

Катерина сплюнула под струёй душа. Передёрнула плечами, поморщилась. Сбоку мелькнула тень – как дымок от костра пробежал, если бы дымок умел бегать. Сердце скакнуло в горло. Она дёрнула пластиковую занавеску вбок. Нет, блин, никого. Всю неделю ей что-то мерещилось на периферии обзора. Словно Игоревы нервяки передались и ей. И сны были стрёмные, мерзкие, как во время болезни или с похмелья – будто рядом ошивается кто-то невидимый, но осязаемый. Вот как сегодня ночью, когда её выбило из сна и причудился монстр у окна.

Нет, решено – адьос, Игорь. Надо не затягивать с материалом о турбизнесе в Псковской области для «Коммерсанта» – после сдачи обзора ей светило штатное место в Питерском отделении Коммерса. Трёх зайцев можно убить этой статьёй: переехать в любимый город, устроиться в самое крутое российское издание и естественным образом порвать с Игорем. Жаль, конечно, оставлять родной «Псковский вестник», но ребята поймут. Одно дело «Вестник», другое – Коммерс и Питер.

Она встряхнулась, отфыркнула струи в разные стороны и выдавила на мочалку гель.

Целый день Катерина крутилась: планёрка, срочная статья – для «Вестника» и тайная – для «Коммерса». Игорю не звонила – с чего бы? А вечером, идя от остановки, неприятно удивилась. Во дворе под липами стоял его джип. Ох, нет! Не сейчас. Не готова она к объяснениям, вздохам, объятиям…

Дверь машины распахнулась, наверное, Игорь увидел её в зеркало. Вышел, но навстречу не спешил. Посмотрел налево, направо, как дорогу переходил. Губы сжаты в бледную линию. Напился? Не по этой он части (что дополнительно восхищало соседку по лестничной клетке).

Вот чёрт!

В Игоря точно ядовитой змеюкой кинули. Он отшатнулся, костяшки руки, вцепившейся в дверцу, побелели. На лице застыл такой ужас, словно видел перед собой… кого? Да никого он не видел! Игорь смотрел на пустые стол и скамейки. Дневные деды-игруны отсутствовали: кто ссорился с супругой, кого отослали в магазин или за внуками в садик, а вечерние певуны и пивуны ещё не выползли. Поражённая Катерина открыла было рот, но Игорь пригнулся, зашарил дрожащей рукой по рулю, не отрывая взгляда от стола под липами, втащил себя внутрь салона, захлопнул дверь. Авто рыкнуло, высекло землю из-под колёс и рвануло прочь.

Ну и дела… Это, судари мои, уже клиника. Это… Она выхватила из сумки телефон, мотнула список недавних вызовов и клацнула по имени «МАКС». Возможно, он в курсе, что ест мозг лучшего друга и коллеги. Макс ответил сразу. Как обычно от звука его голоса в мире стало теплее.

Выслушав её, сказал:

– Ок. Перезвоню, Катэ.

Пусть ответ телеграфный, но внутри всё равно приятно, как от глотка мятного чая. А ещё это прозвище – Катэ, давным-давно данное друзьями и ставшее привычным, в устах Макса неизменно чудилось ей ласкательным. Она втайне млела, когда он так её называл, словно при этом сокращалось не только имя, но дистанция между ними.

Благостный настрой продержался, впрочем, недолго. Вечером она обнаружила, что подобно Игорю, таращится в окно в поисках непонятно чего. То ей казалось, что кто-то смотрит на неё со двора или даже из её собственной прихожей, и достаточно быстро скосить глаза, чтобы засечь паршивца. Она и косилась, и разворачивалась – резко всем телом. Увидеть никого, к счастью, не увидела. Только добавила к зудящей тревоге перед невидимым сталкером мерзкий и цепкий корешок сомнений в собственной вменяемости. Звонила несколько раз Игорю, но и тут безрезультатно – он не отвечал. В конец измотанная и злая легла спать. И провалилась в привычный, дёрганный сон, где за ней снова подсматривали.

Утром зазвонил мобильный.

– Катя, – сказал Макс, – Игорь погиб. Прости, что по телефону.

Дни до похорон были странными, неладным. В отделении, куда Катерину вызывали несколько раз, царила не бодрая злость, как случалось, когда кто-то из своих хватал по службе пулю или удар ножом, не азарт профессионалов, вставших на тропу войны. А растерянность. Кому войну-то объявлять? Вот это и было не ясно.

Разговоры с коллегами Игоря и следователем прояснили мало. Ничего, кроме того, что сообщил как-то вечером по телефону Макс. Оказалось, что это он нашёл Игоря возле дачи. Задушенным.

– След от руки очень чёткий. И очень маленький, – сказал Макс. – Меньше твоей. Как подросток душил. Других повреждений на нём нет. И палил Игорян куда-то в воздух. Все пули почти в одну линию.

Самого Макса она увидела уже на похоронах. Был он осунувшийся и выцветший. Круглые глаза глядели не насмешливо, как обычно, а устало. Широкое, сильное тело, поросшее на руках рыжеватой шерстью, ссутулилось. Левая рука висела на перевязи – повредил накануне в спортивном зале, коротко пояснил Макс. Остальные собравшиеся были напряжённые, молчаливые. Точно прислушивались не раздастся ли некий шёпот, глас или чёрт его знает какая ещё неведомая сивилла разомкнёт уста и поведает наконец, почему здоровый, опытный, абсолютно трезвый опер принялся палить не пойми в кого и дал задушить себя какой-то мелочи.

Хоронили Игоря в старой части кладбища, рядом с могилами родителей. Макс стоял возле Катерины на дорожке. Смотрел, как сослуживцы несут гроб к распахнутой пасти могилы. Катерина скосила глаза. Макс вглядывался в лица шестерых участников траурной процессии. Что он пытался на них разглядеть? Скорбь? Или… вину? Полковник, их с Игорем шеф, положил руку Максу на плечо, но он, кажется, этого даже не заметил. По-прежнему исподлобья рыскал взглядом по собравшимся.

На Катерину поглядывали – был её черёд прощаться. Она подошла к могиле. Острый коготь совести зашерудил под рёбрами. Черт возьми, единственным чувством, которое она испытывала, когда видела Игоря в последний раз, было раздражение… Катерина вздохнула, зачерпнула плотной глины и на секунду застыла: среди отпечатков рифлёных подошв на земле отчётливо виднелись маленькие следы босых ног. Откуда тут ребёнок? И почему босой? Оглядела присутствующих, толпившихся у могилы, но детей не обнаружила. Кинула жирный ком на крышку гроба, и вся подобралась от глухого стука. Отошла на дорожку, оттаптывая с туфель налипшую грязь.

На поминках в небольшом ресторанчике Макс спросил:

– Кать, всё норм?

Она лишь плечами пожала. Какой уж тут норм.

Макс бросил на неё взгляд, который Катерина видела нечасто… надо полагать, в отличии от задержанных: когда обычное лукавство исчезало, оставляя на своём месте пару острых гвоздей и они впивались собеседнику меж бровей и глазных яблок – в нежную, потайную ямку, очень болючую. Катерина поёжилась. Но Макс кивнул, отошёл и весь вечер держался от неё подальше, практически избегал. Остальные тоже были тугие, малословные, будто не хотели при чужих обсуждать смерть Игоря. Чужой была здесь она – Катерина. Игорю не жена, а любовница, или как говорят псковские бабки – пасёстра. Ни с кем из его коллег, кроме Макса, не близка, да ещё журналистка. Это всё ясно, ей на них тоже по хер, но вот Макс… Домой она уехала подавленная. Выпила снотворного, натянула до ушей одеяло и отрубилась.

Утром её разбудил телефонный звонок. «МАКС» светилось на экране мобильного.

– Катэ, привет, – голос был уставший. – Пересечемся сегодня? Часа через два в нашем кафе. Смогёшь?

– Смогёшь.

«Нашим» они ещё при жизни Игоря называли кафе на Октябрьском проспекте напротив Детского парка, где любили сидеть втроём или компанией.

У подъезда ей встретилась соседка. Та самая баба, что нахваливала Игоря-кормильца. Откуда-то она уже знала о его смерти и натурально вцепилась в Катерину, качая головой, кривя губы, и азартно высверкивая жадными до сплетен глазюками.

– Несчастный случай, – сухо ответила Катерина, вынула локоть из крючковатых соседкиных пальцев и пошла к дорожке сквозь малышню, носившуюся вокруг детской площадки.

Она закашлялась от пыли, поднятой их молодыми, бойкими копытцами. И в мелькании ног снова разглядела на земле цепочку маленьких босых следов. Машинально оглядела ребятню перед собой – нет, все в сандалиях. Обернулась. И увидела его.

Возле подъезда стоял белоголовый паренёк лет шести. В серой длинной рубашонке и серых же широких штанах… Холщовых, что ли? Ну или из какого-то такого материала, одежду из которого носят герои чёрно-белых фильмов. И сам он весь был как привет из прошлого. С взъерошенными, нестриженными волосами. Кто в таком виде детей сейчас держит? Под носом корка от застывших соплей. Это вообще как?

Зародившееся возмущение родителями пацанёнка сменилось тревогой. Из нутра поднималось нечто, воющее пожарной сигнализацией, требующее немедленного отступления. На детском лице, с розовыми заедами в уголках губ, горели исступлённой ненавистью глаза. Как будто их пересадили с другого лица – взрослого, не совсем человеческого. Их взгляд был прикован к Катерине.

За спиной мальчика открылась дверь. Вышел мужик, никак не среагировав на босого сопляка. Дети носились, не обращая на него внимания, так же как он не глядел на них.

Катерина развернулась, в пару крупных шагов, почти прыжков, достигла асфальтовой дорожки, ведущей к автобусной остановке, обернулась. Пацан исчез.

До кафе она добралась практически сложившимся параноиком. В автобусе, вытянув шею, таращилась на уносящиеся прочь тротуары, напряжённо следила за входящими пассажирами, поругалась с какой-то тёткой, несильно задевшей её сумкой.

В кафе обессиленно упала за столик напротив Макса. Схватила стакан минералки с лимоном и прикончила её в три глотка. И хотя изнутри страх остёгивал жилы огненным кнутом, на плечи как пушистое облако осело – Макс помнил напиток, который она заказывал всегда, когда остальные тянули свои капучино, латте и американо.

Катерина уставилась в окно. Обычная субботняя публика. Никаких босых шкетов с жуткими глазищами.

– Кого видишь? – хрипло спросил Макс.

Катерина замерла. Его вопрос не походил на праздное любопытство.

– Игорян говорил, что видит девку лет шестнадцати. – Макс вынул из пачки сигарету, покрутил её, положил на стол. – В рванине какой-то. Я ещё ржал, мол тебе Катьки не хватает, призрачных оборвашек видишь? Пока… Пока не увидел старика.

– Какого старика?

– В такой типа косоворотке, подвязанной верёвкой. Сапогах и картузе.

– И что делал ретро-дед?

– Первый и второй раз ничего – стоял, пялился шакалом. А на третий пошёл ко мне. Ну? Так кого?

Сбиваясь и заикаясь, она кое-как рассказала про холщового мальчика.

Макс негромко посвистел сквозь зубы и сказал:

– Маленький мальчик с маленькой ножкой, но не Антошка и не Сережка… Ясно. Скажи… Было такое, чтоб ты следом за Игорем шла? По земле, не по асфальту?

Катерина задумалась и тут же щёлкнуло. Ну конечно!

– Не промочи туфельки.., – пробормотала она.

– Не понял.

– Так Игорь сказал, когда мы в парке гуляли. И велел ступать за ним след в след… дождь начинался.

– Когда?

– Пару недель назад.

Макс невесело усмехнулся. Кивнул, видимо, каким-то своим расчётам и заговорил, глядя в окно.

– Мы не сразу всосали, что каждый видит своего. И только стоя на земле. Шагнёшь на асфальт – долбанное пугало исчезает. Причём. Пугало твоё личное, никто кроме тебя его не видит. Когда Игоряха к тебе последний раз приезжал, ты ж решила, он кукухой поехал? Пялится на что-то нереальное. Так? А оно реальное. Но видимое только жертве. Игорян вообще поначалу не верил. Запара, думал, нервы, то-сё. Потом решил, что розыгрыш. Хотел к девке своей чумазой подойти, спросить с пристрастием. Но тянул… Ясен хрен, боялся до усрачки. А тут и я старика стал видеть.

– Стоп, стоп, – Катерина вытянула вперёд руки. – Кого видеть-то?! Кто они?

– Да хер их знает. Думаю, мы подцепили что-то типа вируса. Рассказывал тебе Игорян про двух алкашей на пустыре, где один вроде как задушил другого?

Катерина кивнула.

– Один из хануриков, по кличке Дроля, клялся, что, когда он уходил, товарищ его живой был. А подрались они, типа, из-за бабы. Да не простой, а невидимой. Ходила-де такая за Птичкиным… это за убиенным, то бишь. Дроля дружка на смех поднял – мол, никакой бабе, видимой, аль невидимой, ты, козёл старый, на хрен не сдался. Дроля экспертом себя в вопросах прекрасного пола почитал, за что и кликуху свою заслужил, больно до того дела охочий. Птичкин вспылил. Ну потолкались маленько. А потом Птичкин как заорёт: «Идёт! Она идёт!» Дроля плюнул, решил, дружбан на старости лет белку словил. И потопал восвояси. Обернулся, а кореш его типа сам себя душит. Ну, мы поржали – сам себя, ага. Покруче выдумать смекалки не хватило? Но после смерти Игоряхи, я задумался... Пришёл в СИЗО и спрашиваю: покажи, как дружок твой себя душил.

Макс скрестил руки перед шеей и оттянул ворот невидимой рубашки.

– Не душил, то есть. Наоборот. Отдирал от себя руки душителя. И хрипел что-то вроде: «Оставь меня, падла!».

Катерина помолчала, переваривая.

– И ты думаешь, вы на том пустыре подцепили… нечто… от убитого Птичкина?

Макс согласно моргнул.

– Но как же остальная опергруппа! Эксперты там всякие. Они-то не заразились?

– А мы, Катичка, – медленно беря в рот сигарету, ответил Макс, – первыми на место прибыли. А остальная группа, эксперты там всякие, приехали позже… под проливным дождём. Все следы уже смыло. Из чего делаю следующий вывод. Раз мы видим эту херню, только стоя на земле, значит зараза передаётся непосредственно через отпечатки следов. По асфальту там, или паркету если кто за тобой протопает, по фиг. А вот если на твой след в земле наступит… Всё, кабзда. Никто из наших это больше не подцепил. Даже судмедэксперт, а он, считай, в убиенного по самые кишки залез.

– Ерунда какая-то!

– От ерунды ты вся белая сюда прибёгла?

– Прибежала, – машинально поправила Катерина. – А уверен, что никто из ваших не подцепил?

– Уверен. На кладбище все спокойно по земле шарились. И на поминках я аккуратно поспрошал... Не. Тихо всё.

Катерина кивнула на его перевязанную руку.

– Так это бутафория?

– Типа того. Нельзя мне на сырую мать-землю. Если только в мать-землю, – он мрачно хохотнул. – И следы оставлять на ней тоже. Как и тебе. Мы теперь заразные, люба моя учёная.

– А Дроля как же? Никого не видит?

– Да откуда? Великий трахальщик в камере сидит.

Катерина покусала губу.

– Если честно, мне всё равно это кажется бредом…

Макс усмехнулся и отвернулся к окну. За стойкой напротив вытянулся официант, с тревогой наблюдавший, как Макс гоняет меж уголков рта незажженную сигарету.

– Зачем Игорь поехал на дачу? – тихо спросила Катерина.

– Сальто-мортале исполнить, мать его, без зрителей. Исполнил, на..

– А экспертиза? Материл генетический? Под ногтями…

– Да по нулям всё, Кать! И вокруг только мудаком этим всё истоптано. И никаких больше, сука, следов!

Злится. Злится, что Игорь без него поехал сводить счеты с фантомной девкой. Вон аж губы побелели, а ноздри, поди, из-за ушей торчат.

Катерина закрыла глаза. Тогда в парке Игорь, ведь, показывал ей следы. Но она их не увидела. А почему? На влажной, топкой земле отпечатки подошв чёткие, должна была заметить. Если они человеческие. А если нечеловеческие… То есть, прав Макс?

Нет! Не прав. Невозможно это.

Несколько секунду Катерина сидела во внутреннем вакууме – не дыша, без мыслей и чувств. Потом глубоко, шумно вдохнула.

Нет. И баста! Не бывает так.

Учитывая гибель Игоря, разыгрывать её со всей этой потусторонней фигнёй Макс не мог. Значит, реально в неё верит. Верит, со своим переломанным боксёрским носом и немного иезуитским складом ума тёртого опера. Может быть, это смерть лучшего друга на него того… так повлияла?

Необходимо сейчас же всё это проверить. И опровергнуть. Иначе она тоже свихнётся.

Катерина вскочила и помчалась к выходу. Макс закричал ей вслед:

– Стой! Куда, дура?! Да что вы здесь на хер понаставили?!

Сзади долетел звук упавшего стула.

Пока в зале ещё что-то падало и грохотало, она выскочила на солнечную июньскую улицу. Перебежала по переходу. На секунду обернулась. Утро намешало цвета так нарядно, как это бывает только в начале лета. На серой каменной стене алый навес обмахивал окна кафе. Ехал по проспекту бело-зеленый автобус. Катерина заспешила дальше – туда, где на небольшой площади стояли пони в малиновых сбруях, и дети осаждали деревянные теремки с мороженным. Из динамиков неслось: «Кто с новой сказкой входит в дом, кто с детства каждому знаком?». Ребятня кричала и смеялась. В пику общему веселью какой-то младенец в коляске заливался плачем, а пожилая дама в цветастом платье зычно и властно обращалась, видимо, к внуку: «Михаил, немедленно отойди от кота!».

Да. Вот тут. В центре магического круга из сладкой ваты, сопливых носов и мамских окриков, силы зла (если они существуют) ей не страшны. Катерина остановилась. Парковые дорожки были вымощены плиткой. А между ними лежали зелёные островки, поросшие травой, липами и голубыми елями. Она встала на низкий бордюр, отделяющий дорожку от лужайки. Левой ногой скользнула вперёд. Под подошвой балетки упруго спружинила трава. Тем же текучим движением подтянула правую ногу. Она стояла на самом пограничье, пятками упираясь в бордюр. Если вдруг кто-то схватит её за шею, успеет сделать спасительный шаг. Сердце колотилось. Краем глаза поймала быстрое движение и резко повернула голову.

Сквозь пёструю толпу детей и взрослых к ней бежал рыжий силач с перебитым носом и забинтованной рукой – Макс махал ей, призывая вернуться на дорожку.

Облегчённо выдохнув, Катерина огляделась. Блики плясали в траве под сенью крон. Импрессионисты любили рисовать такое. За огромной елью проглядывала параллельная дорожка, ведущая к памятнику Княгине Ольге. Чёрный дрозд скакал меж стволов, нырял головой в траву, пока в густой листвяной тени его жёлтый клюв не опустился рядом с босой ступнёй под серой штаниной с торчащими нитками. Дрозд вспорхнул, босые ступни сделали шаг. Катерина всхрипнула, зажмурилась, и, отпрянула, споткнувшись о бордюр. Вовремя подоспевший Макс подхватил её и втащил на дорожку.

Дама в цветастом платье, отвоевавшая внука-Михаила у бездомного кота, вела за руку пятилетнюю отраду своей жизни и в красках описывала обожаемому негоднику гнойную коросту, волдыри и кровавый понос, настигающие детей, которые трогают чужих котов, собак и птиц. Поймав мрачное вдохновение, дама уже перешла было ко рвоте со слизью, как вдруг остановилась и на секунду выпустила ладошку Михаила. Никогда, никогда в жизни не видела она такого откровенного, почти неприличного ужаса, как на лице у девицы впереди. Оно выглядывало из-за плеча верзилы с рукой на перевязи. Худое лицо было точно нарисовано ребёнком – белый треугольник с тремя чёрными кругами: глазами и ртом. Вцепившись в плечо спутника, девушка обернулась к деревьям за дорожкой и замерла, глядя в их крапчатую полутень. Дама тоже присмотрелась. Ничего, кроме скачущих дроздов, не увидела. «Наркоманка, наверное» – привычно объяснила она себе непривычное. Вновь сжала лапку внука и повела его скорее прочь, потому что даже не смотря на логичное объяснение, пространство вокруг этих двоих, сцепившихся на дорожке, было нечеловеческим – как запах формалина в морге.

– Он теперь ближе.., – сказала Катерина.

– Ближе и двигался, – подумав, добавила она, изучая синие нитяные рубчики на футболке Макса.

– Он с каждым разом будет ближе, – сказал Макс. – В первый раз мой старик тоже стоял и смотрел. Будто самонаводился.

– Ты говорил об… этом ещё кому-нибудь? – прошептала она.

Он усмехнулся:

– Даже ты, лебедь моя, ещё пять минут назад меня за Иванушку-дурачка держала. Какие на… остальные?

– Что же нам делать?

– Не наступать на землю. Ты в детстве перешагивала трещины на асфальте? Ну типа игра такая. Вот и сейчас. Только вместо трещин – земля.

Макс опустил руку, которой обнимал её за плечи. Веткой разравнял траву и землю, размётанную Катериниными балетками.

– Кать, – сказал он, откидывая ветку. – Переезжай ко мне. Твоя девятиэтажка на земле стоит. А у меня возле дома земля только под ногтями дворников.

Сперва они заехали к ней за вещами. На стройке рядом с домом Макс, помахав удостоверением перед прорабом смуглоликих рабочих, подхватил пару деревянных мостков. Он перекинул их от дорожки до Катерининого подъезда, закрыв ими землю. На возмущение старушки с первого этажа строго заметил:

– Это для вашего же блага, гражданка.

И ведь не поспоришь…

Дома у Катерины Макс помог ей собраться. Сама-то она тупила, застывая у распахнутых створок шкафа. Макс возвращал её в реальность практическими вопросами, не торопил, не ругал. И спустя минут двадцать, подхватив кое-как собранный чемодан, мягко подтолкнул Катерину перевязанной рукой к двери.

Жил Макс в новом ЖК. Всё пространство вокруг человейника было укатано в благословенный бетон.

Макс поселил гостью в своей комнате, сам же переехал в большую с раскладным диваном, на котором обычно ночевали друзья после посиделок.

Перед сном Катерина накапала себе настойку пиона. Несколько глотков остропахнущей жидкости, а главное, присутствие Макса за стенкой, позволили заснуть без вскриков, мокрой от пота наволочки и перекрученной простыни.

2. Макс

Рынок шумел. Пахло рыбой.

Макс стоял в тесной подсобке между холодильником и занавеской, отгораживающей рабочее нутро палатки от рыбного прилавка. Тело исходило солёным соком. Капли пота стекали с загривка в ложбинку над резинкой трусов. Допрос Чувырлы доконал его. Остроносая торговка, пять лет отсидевшая за убийство своего благоверного, в нынешней ипостаси регулярно подбухивала, а кликуху заслужила благодаря любимому ругательству. Норов имела строптивый, ухватистый.

На рынок Макса с опером Димоном отрядил следак, ведущий дело об убийстве Игоря, чтобы в очередной раз проверить контакты погибшего. Надежд на успех никто не питал. Все, включая следака, понимали, – это глушняк, и они бьются мордами об стену. Но надо же было что-то делать, изображать какую-то активность… Идею потрясти Чувырлу Макс сам подкинул следователю. Мол, Игорь часто наведывался к ней – бывшая зэчка была в курсе последних новостей из жизни маргинального общества Пскова по эту сторону реки Великой. Может, вспомнит чего из последних разговоров с Игорем. Какая-никакая, а зацепка. И следак вяло, без энтузиазма, кивнул.

На рынке Димон пошёл разговаривать с Мурадом, хозяином чайханы «Караван», а Макс – к Чувырле. То, что мадам знала за криминальное подполье, Макса на самом деле не интересовало. Гораздо более значимым представлялось воспоминание, всплывшее вчера вечером, когда Катька затихла в соседней комнате, а сам он готов был провалиться в сон. Воспоминание, почти потонувшее в дерьмище последних дней. Незадолго до гибели Игорян, описывая девку, что являлась ему тайно ото всех, как жена начальника гарнизона – молодому старлею, сказал, что призрачная замухрышка смахивает на Чуврылу. Если представить ту лет на сорок моложе, со всеми зубами и злющими зенками.

Зенки у Чувырлы сейчас были как раз злющие, и несло от неё кислятиной перегара.

– Чё ты докапался?! Здесь я была в день, когда майора пришили, а после не одна. С мужиком! – гордо бросила Чувырла.

– Я не о том, тигрица моя, спрашиваю, – ласково проговорил Макс. – С кем была несравненная мне насрать. Про семью свою давай. Откуда родом? Бабки, тётки имеются?

– Чё ты мне мажешь?! Знамо дело, и тётки, и бабки были. Поумирамши все тока. Местные мы, с Издоров.

– Фотки семейные есть? Фотоальбом?

– Фоток у меня не шибко. Мамка с батьком да и всё. Как с Издоров в Псков съехали, так хлам повыбрасывали. У сеструхи двоюродной мож есть чё. Да не знаюсь я с шалашовкой ентой.

– Как фамилия матери?

– Во заладил! Мамка-покойница на кой тебе?

Терпение кончилось, Макс шагнул к Чувырле. Она резво отпрыгнула в угол и выплюнула:

– Конопатова!

Записав прежний адрес Чувырлиной родни в селе Издоры, Макс откинул полог, протолкнулся сквозь покупателей и застыл на пороге палатки. Спина снова засочилась липким. Меж торговыми рядами была утоптанная, плотная земля. Чтобы добраться до асфальтированного пятачка перед входом на рынок, предстояло сделать от рыбной палатки девять шагов по боковому ряду и ещё девятнадцать по центральному проходу … Он считал, когда шёл сюда. Тогда-то по спине и потекли первые струйки. Хотя его Макс по пути к Чувырле не видел.

Мимо сновала горластая публика. Бабки с сумками на колёсиках, тётки с авоськами, отцы с детьми. Так. Хорошо. Идти рядом с павильонами, не посредине. Быстро. До центрального прохода от рыбной палатки ещё две: с конфетами и с орехами. Готов.

Глубокий вдох, как перед нырком, и…

Раз, шаг. Два, шаг. Три, выдох. В витрине с конфетами отразилась голова с развивающимися седыми патлами. Дыхание сбилось, Макс глянул через плечо. До него не больше метра! Рубаха с засаленным воротом, над ней худое лицо и глаза… Безумные, лютые.

Макс отскочил, едва не сшибив дядьку с малышом.

– Куда прёшь, тут ребёнок!

Не оглядываясь, вломил к центральному проходу. Влетел в широкий ряд и с размаху впечатался в двух молодых кавказцев, стоящих посредине.

– Э, брат, глаза разуй!

Макс нетерпеливо дёрнул локтем, угодил одному из них в живот и тут же словил удар под дых. Тот кавказец, что был повыше, с золотой печаткой на мизинце и острой бородкой, толкнул его к мелкому, такому же бородатому. И щас же из-за плеча коротышки глянули на Макса два бешенных глаза. Дед в перетянутой верёвкой косоворотке стоял за спиной бородача.

Вот что, карапузики, кончилися танцы! Макс скинул через голову петлю фальшивой повязки. Распрямился. Бросок к златопалому, в челюсть – раз! Уход, разворот, хук коротышке – два. Выдох, три. Крутанулся на пятках. Бежать!

– С дороги, сука! – рыкнул он сразу всем.

Плюс в том, что на дороге теперь никого. Народ жмётся к палаткам, противники, кашляя и матерясь, пытаются разогнуться. Макс припустил вперёд. Вон уже спасительный асфальт перед входом. Вон Димон с Мурадом возле чайханы «Караван», где обычно кормится весь личный состав ближайшего ОВД. Ещё немного… Димон, заметив напарника в центре суеты, жестом останавливает Мурада и идёт к палаткам.

Из павильона со шмотьем выступила жирная тётка. Еле тащится, тварь толстомясая! Перегородила проход, смотрит как на навоз, всё ей по хер. Лёгкий тычок в мягкую грудь, и визжа баба заваливается на складной стол с футболками. Коленки растопырила, дёргает колбасными руками. От ужаса, адреналина и злорадства вены внутри Макса вспучились, кровяные тельца лупили по барабанным перепонкам как по ударникам. А, твою ж мать! Коленка подгибается, и он летит на землю. Это слонобаба стебанула его своей ножищей. Стоя на четвереньках, Макс по-звериному дёргает головой к плечу, скалит зубы и косится за спину. Сзади наплывают разозлённые кавказцы; народ, привлечённый скандалом, стягивается от палаток к центру. А впереди этой людской мешанины, как поп Гапон, движется дед. Быстро движется, лохмы взвились белым пламенем вокруг башки. Жёлтые глазища вызверились на Макса.

Воздуха не хватает. Но вдохнуть не получается, как на высокогорье. Мир заволакивает тьма, остался только маленький белый пятачок и прямо из него, охваченный тёмной виньеткой, дед тянет к Максу корявые пальцы. И так тихо вокруг, ни звука. В эту гиблую секунду вместе с последним застрявшим в горле воздухом Макс выблевал хриплый вопль. Зажмурился, по-обезьяньи перебирая руками и ногами прыгнул вперёд и вкатился на асфальт. Встал, покачнулся. Вот уже и Димон кинулся к нему. Макс придержал товарища, откинул голову и саданул лбом по переносице застывшего рядом Мурада. Скосил глаза – дед исчез. Лёгкие разжались, пропуская воздух.

Тишина отступала. Набирая децибелы, в уши вливались мат и крики. Макс сел на асфальт, погладил его и улыбнулся.

Вечером Катэ спросила:

– Мурада-то зачем ударил?

– Чтоб налоги платил.

Катька уставилась на него, покусала губу:

– Начальство решило, что ты слетел с катушек из-за смерти Игоря?

– Именно. Отстранили до дальнейших… А за Мурада не переживай. Ему по-любому есть за что.

Они сидели на кухне. На Катьке болталась просторная хламида, которая только подчёркивала её худобу. Вообще во внешности Катэ была какая-то мультяшность. Тёмные крупные глаза, вздёрнутый нос и широкий рот с тонкими губами, удивительно четко выписанными: верхняя губа как буква М с широко разъехавшимися ножками. И чуть осипший голос, как у ребёнка, переевшего мороженного. Как говорил один знакомый грузин: в настоящей женщине должно быть много костей и много лукавства. Это прям про Катьку. Игорян, вон, голову натурально потерял, жениться думал, хотя от баб сроду отбоя не было. Интересно, какой она будет лет в пятьдесят?

– Так ты говоришь, был утром в СИЗО у Дроли?

Макс кивнул. Вынул из ящика над столом бутылку коньяка. Разлил по чашкам.

– Дроля говорит, убиенный Птичкин иногда шарашил по стройкам. Неофициально, чтоб не провафлить надбавку к пенсии. И весь апрель-май Дроля соседушку не видал, тот где-то халтурил.

– То есть, надо найти, где Птичкин работал и подцепил эту хрень?

– Не, – Макс с наслаждением сделал крупный глоток. – Мы ж не знаем, где он её словил. Мог и через чей-то след во дворе. Искать надо задушенных. Я утром покопался. И нашёл. Так-то у нас по области в основном пролетарская классика: ножом пырнут или пристукнут чем. А вот чтоб задушили… Не считая Птичкина и Игоряна, за последний год я нарыл только один случай. И угадай где?

Катэ отпила глоточек:

– В Пскове?

– Рядом с селом Издоры, откуда родом почтенная Чувырла. Два тринадцатилетних пацана были найдены в апреле задушенными. Оба перед тем упились до кондиции сова в дрова.

– А можно узнать.., – начала Катэ.

– Можно. Сейчас позвоню корешу моему, Борисычу. Он следак в областном управлении.

Катька тряхнула волосами и блестя глазищами сообщила:

– А я проверю Чувырлиных родственниц… этих, как бишь их...

– Конопатовых. Как проверишь?

Катэ глядела победно, явно, внутренне торжествуя:

– Есть такая штука – Народный архив Псковской области. Не слышал?

Макс отрицательно мотнул головой.

– Ну разумеется, где тебе. Не сериал же про ментов.

Катька улыбнулась, отчего на щеках пролегли две длинные ямки. Быстро она очухалась. Вчера ни бе, ни кукареку, а сегодня уже огурцом. Молодца. Видать, реально у баб психика гибче, чем у мужиков.

– Так вот, – продолжала Катэ. – В девяностых на кафедре истории Псковского универа стали собирать Народный архив – по примеру московского Народного архива. То есть, письма, дневники и семейные фотографии обычных людей. Даже грант получили под это дело. Было много писем от репрессированных, в девяностых это ж топ тема была. Часть архива публиковалась в нашем «Вестнике». Мы делали подборки: скажем, выдержка из письма или дневника репрессированного и за это же число – цитата из газеты «Правда». Такое противопоставление реально происходившей жути и официоза.

– Ну, ну, ближе к делу давай.

– Терпение, амиго. Часть архива была оцифрована и залита на сайт. Собирали архив преподы и студенты кафедры во время фольклорных практик по окрестным деревням. Короче, нарисуй мне портрет своего винтажного деда. Я не только по фамилиям, но и по фоткам отсканированным посмотрю.

Катька явно гордилась, что удалось его впечатлить. Неровно она к нему дышит всё же. Добро это не стало проблемой, пока Игорян был живой. А сейчас и лучше – сподручней держать её при себе, пока она не натворила делов почище тех, что вчера, в парке.

Макс вытащил из принтера бумагу и как мог набросал фоторобот своего преследователя.

– Так-то, художник из меня не ахти, – проговорил он, протягивая лист.

– Они с моим как из одного ларца. Точнее, довоенного сундука, – задумчиво разглядывая рисунок, сказала Катэ и открыла ноут.

Взяв сигарету и мобильник, Макс вышел на балкон.

Первые пять минут говорили о пустом – Борисыч хотел знать, как продвигается расследование смерти Игоря и что за бучу устроил Макс сегодня на рынке – слухи достигли и областного управления СК. Кое-как удовлетворив интерес товарища, Макс перешёл к главному.

– Вот как раз за помощью к тебе, Борисыч. У вас, помню, тоже были задушенные? В апреле. Два пацана.

Борисыч на том конце нецензурно выругался.

– Два ушлепка. Туда им и дорога, жаль раньше не сдохли.

– Что так?

– Они до смерти забили бабульку. И снимали это на камеру, как у малолетних долбоящеров сейчас принято. Прямой эфир вели в Тиктоке. – Борисыч снова выругался.

– А после не особо и ховались. Знали, что по малолетке уголовка им не светит. Набрали бухла и завалились на хату к одному из них в соседней деревне Стрёмы. Там через пару дней их и нашли. Передушили друг друга под алкашкой. Рядышком у крыльца в блевотине лежали, сучата.

– А точно это они – друг друга?

– Ну а кто? Не было там никого, окромя них. На всю деревню коза да три полуслепых бабки. Ну и экспертиза не дала сторонних образцов.

– А следы только их были?

– Не было следов. Снега накануне нахерачило, развезло всё, когда мы приехали. Но и так картина ясная.

– Похоже, повезло тебе.

– В смысле?

– В смысле, что сразу всё ясно. А где старуху убили?

– Рядом с Издорами. Оба оттуда родом. Старушка эта – местная юродивая, безобидная такая. Всех кошек, собак в округе привечала. У ней брат-близнец остался, сторож на местном кладбище.

– А как их зовут? Бабусю с братом?

– Васильевы. Иван да Марья… остался один Иван. Иван Платоныч, если не ошибаюсь. Трогательный такой старикашка. Жаль его.

– Он рядом с кладбищем живёт?

– Прям там и живёт. Да на кой тебе?

– Ну так, варианты кручу разные.

Распрощавшись с Борисовичем, Макс зашёл в комнату.

– Макс! Иди скорей! – в голосе Катьки проскакивали истеричные нотки.

Он вошёл на кухню и склонился над Катэ с ноутом. На экране поверх нескольких вкладок была открыта фотография.

– А. Конопатова – похожа, ведь, на Чувырлу? Я видела Чувырлу на рынке, когда с Игорем заезжали.

С фотографии смотрела девушка с перекинутой через плечо косой. В её чертах, действительно, было сходство с Чуврлиными – тот же длинный унылый нос, те же близко посаженные глаза.

– Что за год?

– Сороковой. Это папка с довоенными снимками жителей Издоров.

– Бабка или тётка Чувырлы, – пробормотал Макс.

Не её-ли видел Игорь? Не её-ли ручонка отпечаталась на его шее?

– Но, это не всё, гляди.

Катэ щёлкнула по другой вкладке.

На чёрно-белой фотографии была запечатлена большая деревенская семья. Бабы сидят с детьми на руках. За ними стоят мужики. В центре – он: даже подпоясанная косоворотка та же. Только глаза глядят твёрдо и спокойно. Без тени знакомой жадной ярости.

Макс протолкнул через горло солёный поршень и молча стукнул по деду пальцем.

– А это – мой, – хрипло сказала Катька, ткнув в пацана на коленях у крупной бабы в платке.

Худенький такой живодристик. Глаза озорные. Видать, долго утихомиривали, чтоб сидел смирно.

– Семья Дмитриевых, – сказала Катэ.

– Есть ещё про них что?

– Нет. Только эта фотка.

– Ладно. Дмитриевых и так найдем. А мы давай-ка покамест прокатимся завтра до Издоров. Побеседуем с кладбищенским сторожем.

И пересказал Катэ, что узнал от Борисыча.

Утро выдалось сырым и ветренным. Солнце, кажется, передумало подниматься к зениту и затаилось где-то над мутным горизонтом. Болезненное небо, беременное дождём, покрывали желтушные пятна облаков. Пока ехали до Издоров, ушёл и этот нездоровый свет. Ветер сминал облака в серые комья, выжимая на лобовое стекло изморось.

Макс припарковал Солярис у решётки Издорского кладбища. За ней, на забетонированной площадке помещались небольшая церковка и длинный одноэтажный дом. Дальше, под сень могучих елей и осин уходила центральная кладбищенская аллея с крестами по обе стороны.

Дом имел два крыльца. Возле ближнего стояла тележка с граблями и мётлами, а на двери висела табличка «Контора». Второе крыльцо, ближнее к кладбищу, было поменьше, без всяких указательных надписей. Вокруг ни души.

По щербатой дорожке они подошли к дальнему крыльцу. И едва Макс занёс руку, дверь отворилась. В полутьме сеней он не разглядел стоявшего, услышал только старческий голос:

– А, приехамши! Заходьте, гостики.

В сенях пахло берёзовыми вениками.

Переступив порог, они очутились в комнате. Не особо светлой из-за мутных окон.

Возле двери стоял старичок. Лесовичок, сразу пришло на ум. Весь сморщенный, с розовыми лужицами кожи, проступающими сквозь белый пух на черепушке. А всего примечательней были глаза – очень светлые, прозрачные.

Странная у него манера приветствия, будто ждал. Но, чёрт его знает, может, он всех так встречает.

Однако стол накрыт на троих: самовар, вазочка с конфетами и три чашки. Или, реально ждал кого, а тут они с Катькой? Ладно, разберемся.

– Иван Платоныч, – начал Макс. – Мы приехали по поводу кончины вашей сестры. Примите наши соболезнования. Есть у вас ещё родственники? Дети?

При последних словах он махнул перед носом старика удостоверением.

– Нетуть. Одни мы с Маруськой друг у дружки всю жисть, – тоненько проговорил Иван Платоныч, усаживаясь за стол напротив Катэ.

– Нёмцы её не добили, так свои ж убили.

– Немцы?

Сторож кивнул и разлил по чашкам пахнущий травами чай.

– Мы ж с Маруськой моей в той яме были, кудыть наши землячки расстрелянные попадали. Два годика нам сравнялось, близнецы мы с Маруськой-то. Так матка и закрымши нас от пуль собою. Партизанчики нас потом вытащили.

– Это когда было? – спросила Катэ.

– Так в сорок втором. Тут деревня была, Издоры. Мужички в партизаны попёрли. А бабы, старики да детки малые остались. Ну и как партизан обоз нёмцефский пострелял, вывел фашист жителей в чисто поле за окраину, да и угондошил над ямою. Там памятник сейчас. Нешто не знаете?

Иван Платоныч хитро смотрел на них, как загадку детям загадывал.

– Что, – спросил он, – страшно? Ходють оне за вами-то?

Катэ вздрогнула и выронила чайную ложку.

– Откуда вы знаете? – прошептала она.

– И-и-и-, милая. Дык вижу…

– За вами они тоже ходят? – спросила Катька.

– Кто – они? – спросил Макс.

Старичок пожевал губами, точно примеряясь, кому первому отвечать.

– За нами с Маруськой не ходють. Мы сами с той ямы вышедши. Но землица-матушка так и стонат, так и стонат. Не могёт в себя боле горе, страх и злобу вмещать. Вот и выплёскивает. Не бездонная, чай.

– Так и когда… землица перестала вмещать? – спросил Макс, чувствуя, что говорит сейчас как псих.

– Дык опосля убийства Маруськи и началось. Ея ж сгубили на бугре, где яма с пострелянными была. Там крест стоял. Там и сгубили. И переполнилась земля. Болью и злом переполнилась.

– То есть, тех двух… убивших вашу сестру, тоже это… они настигли? – спросила Катька.

Старичок кивнул, не переставая улыбаться.

– Оне, оне.

– Да кто оне, тьфу, они? – не выдержал Макс.

– Оне – это оне, – ответил старичок безмятежно.

Потом закручинился, сдвинул бровки и добавил:

– Там, на поле, место всегда нехорошим почиталось. В Гражданку отряд белых офицерчиков порубали. А потом наших ищо постреляли… И Маруську мою вот таперича.

– Нет, ну знаете, – дёрнула головой Катэ, – по всей земле народ испокон веков друг дружку резал.

– Дык сколько верёвочке не виться… Всё. Переполнена земля-почвушка. Ты думаешь, милая, это токмо здеся? Вот мужичок один мой знакомец рассказыват, в Крыму место такое ж есть. Они пока небольшие те места. Как наше, размером с яму. Но множатся, множатся. Копит землица, да накопляет. И особая она в таких местах, чёрная. Вот Издоры – деревня, то бишь. Её ж забросили после войны. Не хотели люди тута жить, чуяли что-то. Потому и нынешнее село Издоры с двух километров, почитай, от деревни отстроили.

– И что? Кто ступит рядом с ямой – тот всё? – недоверчиво спросила Катэ.

– Да уж не ступит. Как Маруську мою заглушили, так председатель Издор и взгоношился. Велел на месте холма с крестом памятник сготовить и всё в бетон заделать. Ко Дню Победы, значит. Стройщиков понагнал, у меня тут почитай с неделю живали. А мне что? Места в изёбке много, пущай живут. Да в живых из них токмо один остался.

– Погодь, дед.

Макс достал телефон, прокрутил пальцем фотки и показал снимок Птичкина.

– Этот тут не живал часом?

– А какжеть. Живал. Он, три таджикистанца, белорус и прораб. Он-то, прораб, тока и не помер до сейчас. Таджикистанцы в свою Таджикию уехамши, там и сгинули. Белорус и этот ваш тут сгибли. А прораб упал, ногу сломавши – в больничке лежит. Потому и живой.

– Ну ты-то откуда это всё знаешь? – спросил Макс. – За таджиков особенно.

– А знаю, – ответил Иван Платоныч. – Вижу я её сызмальства и слышу.

– Кого?

– Землицу.

– То есть, получается, – произнесла Котэ, – земля не выдержала после убийства вашей сестры… Переполнилась, как вы сказали, болью. И выпустила нечто, настигнувшее двух малолетних утырков. Потом по этой земле потопталась бригада рабочих. И хотя землю забетонировали, сами они успели подцепить эту заразу и разнесли её по городам и весям со своими следами?

Старичок молчал и хитро улыбался.

– Как это остановить? – почти выкрикнула Катька.

– А никак, воробелька. Да ты не пужайся. Нат-ко вот.

Иван Платоныч снял с подоконника бутыль с белёсой жидкостью.

– Выпей горчины, в поле выйди, да шейку подставь. Так и не страшно будит.

Катэ замерла, глядя круглыми глазами на деда. Макс едва не опрокинул стул.

– Ну с шейкой мы повременим, – процедил он сквозь зубы. – Поедем, Кать, поглядим на памятник. А к тебе, Платоныч, ещё вернёмся.

Дед поглядел в немытое окошко:

– Кудыть? Вона как замуливает, градобой щас начнётся.

Не ответив, Макс почти силой выволок онемевшую Катэ на улицу.

Встряхнул.

– Катька, очнись!

Она села в машину. Когда хендай вырулил на просёлок, ведущий от кладбища к полю, спросила:

– Ты веришь? Что земля накапливает человеческие боль и страдания, типа как тяжёлые металлы, и… выпускает из себя какую-то херню, которая передаётся через следы людям и мочит всех без разбору как радиация?

– Не знаю, Катюш.

Просёлок свернул в поле. Заросшее бурьяном, ничем не засеянное. Сквозь косматые кусты тут и там проглядывали остовы домов покинутой деревни. Нынешнее село Издоры вставало слева за речкой, словно отгородившись водой и полем от страшного соседства.

Они подрули к брусчатой дорожке, ширины которой как раз хватило, чтобы идти бок о бок. Красные кирпичики упирались в темный гладкий мрамор мемориала: полукруглая стена охватывала лежащую на земле плиту с высеченной звездой. По её бокам высились искусственные венки. А на стене были выбиты столбиками фамилии и имена погибших.

Вот и пять Конопатовых, и девять Дмитриевых.

Катька всхлипнула, закопошилась под воротом блузки, подошла к памятнику и опустилась на колени. В руках блеснул крестик. Вместе с золотой цепочкой она положила его на плиту.

– Миленькие, – забормотала Катэ, – родненькие. Наши деды бились с немцами. Мой погиб на Курской дуге. Максова бабка медсестра, без ног с фронта вернулась.

Ну да. Это он ей вчера рассказал.

– Мы свои. Пощадите нас! Не мы принесли вам зло.

– Аминь, – пробормотал Макс.

Да только вряд ли подействуют мольбы Катькины. Если правда всё, что сторож наплёл, то нечисть, за ними бродящая, не имеет к лежащим тут отношения. Просто принимает их образ, а вылазит оттуда уже нечто иное.

Вдали громыхнуло, зарокотало раскатисто. Словно где-то над тучами потерпел крушение огромный паровоз, разметав в стороны тяжёлые рельсы. Из пробитого неба посыпался град, как и предсказывал дед. Вжав головы в плечи, они с Катэ запрыгнули в машину. Макс сдал назад и по стремительно киснувшему просёлку авто помчалась обратно к кладбищу.

– Надо допросить деда, – процедил Макс. – Что он там бормотал про такое же в Крыму.

Машина дёрнулась и влетела передними колёсами в рытвину. Мотор захрипел, и Солярис крепко впечатался в грязь.

Несколько минут рывков, мата и переключения передач результата не принесли.

– Я идиот, – сказал Макс. – Надо было захватить доски какие-нить. Ну что-нибудь!

За окнами град сменился густо-серым дождём, сквозь который метрах в ста впереди маячила ограда кладбища, а значит рядом и бетонка не видная сейчас за ливнем.

Так. Телефон. Ни одной штрипки. Не ловит здесь, дери его за ногу. А ведь в домике сторожа связь была – когда Макс показывал фотку убиенного, вверху экрана светились три полоски.

Нет, ну ё-мое, даже автомобильных ковриков нет. Старые выкинул, новые положить не успел. И ведь, двух хватило бы: на один встал, другой перед ним кинул и так до бетонки. А сейчас… Болван гребанный!

Посидели молча.

– А я вчера перед сном, знаешь, ещё подумала: никогда больше не поваляюсь на пляже. Купаться теперь только с понтона и лестниц.

Катька достала фиолетовый айкос и закурила. Макс тоже потянул из кармана пачку сигарет.

– Пляж, – хмыкнул он. – Пока мы не разберёмся с этой хренью, мне работы моей не видать. Что за мент, который по земле не ходит? Паркетник – это модель автомобиля, а не опера.

– Чем займёшься?

– В программисты подамся, наверное. В компах я шарю немного…

– Давай в Питер переедем? Там везде асфальт и камень. Я допишу обзор для Коммерса.., – она запнулась. – Совсем забыла о нём. Но знаешь, чего я хочу больше всего? Не Коммерса там, или пляжа. Детей! Я сейчас это поняла. А мы же не сможем! Ни ты, ни я…

– Кать, стоп истерику! Есть три задачи. Вытрясти из старого хрыча всё, что знает. Раскопать похожие случаи. И третье, понять, как это остановить. Всё. Остальное нам с тобой пока фиолетово. Понятно?

Она сжалась, ощетинилась бедой, как ёж - иглами, и притихла.

Пространство вокруг Соляриса потемнело. Между струями дождя кто-то ходил. Или показалось? Не зря жители Издоров перебрались на новое место. Не зря.

Ощущение, что смотрят со всех сторон, усиливалось. Нет, теперь точно. Их обступала толпа, едва угадываемая за пеленой. Катька нервно озиралась. Он тоже крутил головой налево-направо. Сердце толкалось где-то под кадыком, будто хотело вылезти из горла и бросится наутек. Вроде присмотришься – ничего и никого, а отведёшь глаза, – длинные серые фигуры мельтешат по краю обзора.

– Так, Катэ, я быстро. Добегу до дорожки и вызову эвакуатор. Или может трактор какой у деда есть.

Не слушая истеричных выкриков, он стряхнул с локтя её пальцы, распахнул дверь и выпрыгнул под холодные, острые струи.

3. Иван Платоныч

Когда градобойник поутих и тучина уползла ко Пскову, Иван Платоныч вышел на бетонную дорожку. Под серой моросичкой бежал пацанчик давешний, что махал книжицей у него в изёбке. Оборотился, да гмазданулся прям о землю. И пополз, пополз, на жопе-то. Из машины прыгнула девонька. Бросилась к нему, сердешная. А так струхала, сидючи у него, так струхала. Куда больше скорохвата свово. А вона как бегёт. Люб он ей. Рядом с ним жохнулась и в глыботе увязла. А оне уж склонились над ними. Парень кулаками машет, и она отбивается. Эх, милая. Надоть было горчины выпить, легче вышло бы... Хорошая была девка. Глядёлки огромны, отсюда видать.

Скоро оба затихли.

А оне над ними постоямши-постоямши да и сгинули… Два трупика токмо осталися. И чёрные следки окрест них. Скоро вся земля почернеет и покроется тёмными стежками. И в Издорах, и во Пскове, и в Таджикии, и в Крыму… везде.

Ребятушки эти наивные. Остановить, вишь, хотели. Глупыши. Как остановишь? Никак. Потому что человеки не изменятся.

И поделом им, нелюдям.