Не приходи сюда.

Глава 1

2002 г.

Каждый шаг давался всё тяжелее. На лбу выступил пот, и он тотчас стёр его левой рукой. Тяжёлое дыхание с каждой секундой всё отчётливее выдавало усталость, но он продолжал свой путь, чего бы это ему ни стоило. В ушах шумело, и сквозь этот шум пробивался ровный и нудный стрекот кузнечиков в траве, будто кто-то водил по натянутой струне.

За спиной висел дряхлый коричневый рюкзак, не раз выручавший его в подобных передрягах и ставший верным другом. Но, кажется, его жизнь медленно подходила к концу. Лямка резала правое плечо, и он то и дело подтягивал её.

Иван остановился посреди поля, чтобы перевести дух. Во рту пересохло, и он провёл языком по шершавому нёбу, ощутив горьковатый металлический привкус усталости. На долю секунды он оглянулся, и, хоть зрение его давно уже было никуда не годным, он знал, что деревня осталась далеко позади, смутные силуэты домиков ещё угадывались вдали. Оттуда, с той стороны, донёсся слабый, будто сквозь вату, лай собаки.

«Опять Саломатовские… Когда же вы все подохните уже…», — передёрнуло Ивана от одного упоминания этих наглых щенков, что не дают прохода в гости к их хозяевам.

Взгляд его упал вперёд, и тут же он заметил узкую тропинку, продавленную в траве, кажется, колеёй от телеги. Трава по краям по замечанию Ивана была примята совсем недавно: кто-то прошёл здесь до обеда. Тропинка, как он знал, вела далеко в лес… Туда, куда до солнцеворота не всякий совался. Пахло нагретой пылью и сухой травой, особым летним запахом, от которого ещё сильнее хочется пить.

Само поле было не сказать, чтобы большим. Здесь, за пределами деревни, поля и побольше встречались. А это поле примерно полтора гектара.

Отдохнув ещё пару секунд и набрав полной грудью воздуха, Иван собрался с мыслями и успокоил себя тем, что после успешно выполненного дела сможет наградить себя ухой из той самой рыбы, которую поймал во вторник, спустившись к пруду.

Ноги сами зашагали вперёд, а живот тихо проурчал, словно подавая команду: «Полный вперёд!». Невысокие стебли били по голеням, и он машинально отводил их своей дряблой рукой, ощущая колючую боль.

Летний день заметно припекал, и за то время, пока Иван отдыхал, стоя посреди поля, по нему прокатилось ещё около трёх волн пота. Красная рубаха прилипла к спине, и он чувствовал, как при каждом шаге ткань неприятно тянула кожу.

«Чёрт… Забыл панамку, вот же голова дырявая…», — опустив голову, тихо проговорил Иван.

По привычке он рукой прикрыл голову и ускорил шаги. Сегодня его интересовало лишь одно дерево.

Бросив рюкзак на траву, Иван обеими руками дотронулся до самого высокого дерева, что стояло рядом с другими, чуть меньшими по росту. Ладони легли на твёрдую кору, тёплую от солнца, шершавую, с налипшими чешуйками. Вдохнул свежий запах смолы и нагретой хвои, и в носу защипало.

Он слегка отдышался, наклонившись. Взгляд вернулся к рюкзаку, и Иван вспомнил про флягу с водой. Неуклюже повернулся и плюхнулся всем телом на траву, прижавшись к дереву. Трава была жёсткой и колючей, сквозь рубашку кололо лопатки; кора царапнула затылок. Левой ногой он пододвинул рюкзак к себе и резко схватил его руками за лямку, ткань была шершавой и влажной от пота. Одышка стала чуть тише. Медленными движениями он открыл рюкзак и вынул оттуда своё спасение. Металл фляги обжёг холодом пальцы. Отвинтил крышку и стал пить. Вода отдавала жестью и была тёплой, но казалась слаще всего на свете: она стекала по горлу, исчезая под рубашкой, и внутри он почувствовал полное удовлетворение. Где-то над головой, в кроне, возилась птица, и листья шумели сухо, по-летнему.

После привала Иван вытащил из рюкзака верёвку и металлическую палочку, подаренную ему племянником в прошлом году. Верёвка была пыльной, палочка гладкой и отполированной ладонью до блеска. А сам рюкзак он полностью раскрыл и поставил поодаль от дерева; из него потянуло сыростью и старой тканью.

Вернувшись к стволу и обвязавшись верёвкой, тяжело вдохнул, как перед сложным боем, и стал подниматься. Верёвка впилась в ладони, кора царапала щёку и предплечья, а смола липла к пальцам, оставляя липкие следы. Он слышал собственное дыхание, хриплое, со свистом, и как под подошвами осыпается труха.

В голове мелькнуло: даже если бы он потерял память, то всё равно смог бы в любой момент начать собирать шишки. Ведь это было его любимым занятием на всю жизнь.

Спустя пару секунд сверху посыпались шишки. Иван старался попадать в раскрытый рюкзак, но шишки, будто назло, падали всегда в разные места. Иногда радиус разлёта вырастал до невообразимых размеров: одна угодила в куст, другая отскочила от ствола и покатилась по траве, третья и вовсе улетела куда-то за спину. Слышно было, как они глухо стукаются о землю, с сухим треском, и как шелестит потревоженная хвоя. Но наверху Ивану было не до этого.

Ещё взмах палочкой, и очередная часть шишек ринулась вниз, спустя пару секунд послышался знакомый гулкий стук.

Собирание шишек для Ивана словно было особым ритуалом. В нём не было ничего суетливого, наоборот, всё делалось неспешно, с толком, будто каждый раз он заново повторял давно заученное движение. Сначала, найти дерево получше, где шишки крупные и раскрытые. Причём Иван искренне верил, что не ты выбираешь дерево, а оно тебя. Потом обвязаться верёвкой, проверить узел, вдохнуть поглубже. И только тогда вверх, к самому солнцу, туда, где ветки качаются под тяжестью и пахнет смолой так, что кружится голова.

Сами шишки он брал не как попало: сначала ощупывал, проверял, не пустая ли, не тронута ли жуком, и лишь потом опускал в рюкзак. Пальцы привыкли к их колючей чешуе, к липкой смоле, что оставалась на коже и пахла потом весь день. Было в этом что-то от старой привычки, от тех времён, когда он ещё мальчишкой лазил по этим же деревьям, только деревья тогда казались выше, а шишки крупнее.

И сейчас, наверху, среди веток, он на минуту забыл и про усталость, и про уху, и про всё на свете. Остались только шершавая кора под ладонями, сухой шелест хвои да ровный стук шишек, падающих вниз.

Солнце постепенно клонилось к закату, когда Иван вернулся домой. Деревня была небольшой, и вытянулась всего одной линией, где по обе стороны стояли дома.

Слева, позади дворов, ютились пустые поля, изредка заросшие травой, и то лишь там, куда давно не ступала нога обычного жителя. Справа было интереснее. За всеми домами располагалась старая ферма, давно заброшенная: крыша просела, ворота покосились, и ветер гулял в пустых стойлах. Где всё ещё бродили разные животные: от коров до коней. Из-под навеса тянуло сыростью и гнилым деревом, а в бурьяне у забора что-то шуршало.

Чуть ближе к лесу стояла лесопилка, которая только набирала силы. Сейчас там шло строительство, по утрам слышался стук топоров и скрип свежих досок. Пахло от этого места смолой и опилками.

Дом Ивана стоял почти в самом конце деревни, рядом с клубом, если не считать ещё трёх домов, один из которых был заброшен. По легенде, житель этого дома повесился, но точных деталей Иван уже не помнил, слишком уж тёмная получилась история. Говорили разное: одни, что из-за долгов, другие, что из-за женщины, третьи вовсе молчали и крестились. С тех пор дом и стоял с заколоченными окнами, а ребятня обходила его стороной, благо он прятался за высоким бурьяном, будто сам хотел, чтобы его забыли.

Интерьер в доме Ивана был довольно мрачным и дряхлым. Дом был небольшим, всего две комнаты, и казалось, что он давно смирился со своей старостью и не ждал уже ни ремонта, ни хозяйской руки.

В первой комнате, служившей и кухней, и спальней, стояла старая кровать с железной спинкой, чьи шишечки давно покрылись ржавчиной. Матрас был тощий, продавленный посередине, и одеяло, серое от времени, лежало на нём неопрятной кучей. Иван редко утруждал себя его складывать. Рядом с кроватью табурет, на нём огарок свечи и жестяная кружка.

В углу громоздилась старая печка, сложенная из кирпича, что кормила его и грела зимой. Извёстка на ней отваливалась кусками, обнажая тёмную кладку, и в трещинах поселилась копоть. Труба уходила под потолок, и на ней, как всегда, висела паутина, которую Иван не трогал: то ли не замечал, то ли не хотел трогать.

У окна, выходящего во двор, примостился старый, жестяной умывальник, с двумя кранами, из которых один давно не работал. Над ним мутное зеркало в деревянной раме, в котором Иван видел себя лишь смутно, будто сквозь воду. Вода из умывальника капала медленно, с глухим стуком, и этот звук в тишине дома казался самым громким.

Половые доски скрипели под ногами, как старые кости, а по углам пахло сыростью, пылью и чем-то ещё. Тем застоявшимся запахом, который бывает в домах, где давно не бывало женщины. Окна были маленькие, подслеповатые, и даже в солнечный день в комнате стоял полумрак, от которого стены казались ещё темнее.

Рюкзак, наполненный шишками, одиноко лежал в углу, рядом с кроватью, ожидая своей участи. Бока его раздулись, лямки обмякли, и от него тянуло лесной пылью. В полумраке комнаты он казался живым существом, которое устало и прилегло отдохнуть.

Иван стоял у окна, пытаясь разглядеть что-либо в сгущавшихся сумерках, но безуспешно. Стекло было мутным, да и глаза давно уже подводили. Зато он прекрасно помнил свой двор: беспорядочный, весь заросший травой, где давно сгнили доски. Помнил, как трава пробивается сквозь щели в настиле, как покосился забор и как в углу двора до сих пор стоит старая бочка, в которой дождевая вода застоялась и позеленела. Всё это он видел памятью, и от этого становилось только тоскливее.

Крыльцо просело, ступени подгнили и покрылись мхом, а перила держались на честном слове. Иван давно уже обходил их стороной, боясь, что однажды они рухнут под рукой. Калитка, когда-то выкрашенная в синий, облупилась до серого дерева и висела криво, и ветер хлопал ею по ночам, будто кто-то чужой пытался войти. В дальнем углу, у самого забора, торчала поленница, но дров в ней почти не осталось, лишь труха и несколько почерневших поленьев, из которых давно вылезли мокрицы. Над всем этим нависала старая яблоня, кривая, с дуплом посередине ствола; она уже не плодоносила, но каждую осень упрямо роняла на землю мелкие, кислые яблоки, и они гнили под ногами, источая сладковатый, тошнотворный запах.

Тяжело вздохнув и медленно проведя рукой по мутному стеклу, Иван поковылял к умывальнику. В зеркале он едва различил свои черты: седые волосы, давно потерявшие цвет и висевшие неровными прядями, глубокие морщины, избороздившие лоб и щёки, запавшие глаза с тяжёлыми мешками под ними. Кожа была серой, будто припудренной пылью, а на подбородке топорщилась седая щетина, которую он давно не брил. Губы потрескались и обветрились, нос заострился, а худая шея, с выступающими жилами, казалась слишком тонкой для такой тяжёлой головы. Лицо в мутной раме казалось чужим, будто смотрел на него не он сам, а кто-то постаревший и уставший, кто прожил эту жизнь вместо него.

Взгляд сам собой упал вниз, на двух щук, что лежали в глубине умывальника и источали запах рыбы. Запах был резкий, тяжёлый, с примесью тины и сырости, и он перебивал даже затхлый дух самого дома. Иван поморщился, но тут же в голове мелькнули мысли об ухе, и с ними он открыл кран. Потекла вода, которая не менялась уже неделю: мутная, с ржавым оттенком, она пахла железом, и он помыл руки, чувствуя, как холод проникает под кожу. Рыбья чешуя, прилипшая к пальцам, смывалась неохотно, и вода в раковине пошла кругами, унося с собой серебристые чешуйки.

На столе лежал небольшой тазик. Иван схватил его обеими руками, наполнил водой и уже собирался взять рыбу, как где-то на улице послышался шум двигателя.

«Хм», — буркнул Иван и опустил в тазик первую рыбу.

Машины здесь бывали нечасто, и то только местные. Деревня была настолько глухая, что тут даже гостей особенно не водилось. Разве что из соседних деревень: Широкого или Новотроиво. Всё.

Когда Иван бросил вторую щуку и та булькнула, погружаясь в воду, двигатель заглох. Причём, как показалось Ивану, заглох рядом с его домом. Это слегка насторожило его, но он не придал этому особого значения и пошёл к печи.

В это время он услышал чьи-то шаги по траве. Секунда, и стук по воротам, с такой силой, что, казалось, они вот-вот отвалятся.

Иван даже не дёрнулся. Спокойно поставил тазик на печь и вышел из дома; сгнившие доски вели его к воротам. Он толкнул створку, и снаружи появилась довольно необычная фигура, которая вносила контраст в эту деревню.

Рядом с Иваном стоял мужчина лет тридцати, в хорошо отглаженном чёрном пиджаке, из-под которого виднелась белоснежная, словно только что из-под утюга, рубашка, в таких же чёрных деловых брюках со стрелками и коричневых, на удивление чистых туфлях, начищенных до блеска. На нём не было ни пылинки, ни пятнышка, и это в деревне, где дороги размывало дождём, а пыль стояла столбом. Иван невольно глянул на свои собственные сапоги, покрытые серой коркой, и ему стало как-то не по себе.

Иван высунулся из калитки и осмотрел задний план незнакомца: чёрная машина, напоминавшая «мерседес», длинная, лакированная, с тёмными стёклами, в которых отражалось угасающее небо, и больше ничего. Повсюду было пусто, и это понятно: сумерки сгущались, тени выползали из-под заборов и растягивались по земле, и вечером никто особенно не горел желанием выходить из дому. Особенно когда всё подходило ко сну. В окнах уже гасили свет, и только где-то далеко, за три дома отсюда, ещё желтел одинокий огонёк.

— Вы ко мне? — недовольно спросил Иван, не желавший видеть гостей. Голос его прозвучал хрипло, будто он давно не говорил вслух.

— К вам… Кажется, к вам. Я зайду? — Незнакомец достал из кармана пиджака сигарету и зажигалку, щёлкнул, и огонёк на миг осветил его лицо. Закурив, он выпустил дым в сторону, и дым поплыл в неподвижном вечернем воздухе, не рассеиваясь, будто нехотя.

Он обнажил зубы, стараясь странно улыбаться, словно гипнотизируя его. Улыбка выходила неестественной, слишком широкой, слишком ровной, будто он репетировал её перед зеркалом. И ещё кое-что Иван заметил в нём странное. Он был бледен. Достаточно бледен, чтобы показаться похожим на графа Дракулу, если бы не был настолько молодым. Кожа его казалась почти прозрачной, и на виске тоненько, как у птицы, билась жилка. Пахло от него не только табаком, но и чем-то ещё сладковатым, приторным, будто увядшими цветами, и этот запах неприятно щекотал ноздри.

— Хорошо. Вы тут нечастый гость, раньше я вас не видел, — заходя в дом, продолжил диалог Иван. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Можно сказать, я тут впервые, — дым сигареты, казалось, был повсюду: он вился под потолком, заползал в углы, цеплялся за занавески. — Но по очень важному делу. Скажем так: езжу повсюду, знакомлюсь с людьми. Всякое бывает.

Иван попытался улыбнуться, но вышло слабо, уголки губ дёрнулись и опустились, будто нехотя.

Они вошли внутрь. Было очень темно, хоть глаз выколи; только смутно белели оконные рамы да в углу угадывалась печь. Иван зажёг свечу, и жёлтый огонёк заплясал на стенах, выхватывая из мрака то стол, то кровать, то лицо гостя, которое в этом свете казалось ещё бледнее. Он поставил свечу на стол и усадил за этот стол своего гостя.

— Так зачем я вам нужен? — Иван встал у печки, совсем забыв про уху.

— Шишки? — заметил в углу комнаты незнакомец.

— Э-э, да, — замешкался Иван, почувствовав что-то странное внутри, будто жжение.

— Раньше я занимался шишками, — докуривая сигарету и дымя на весь дом, ностальгировал странный гость. — Лет в семнадцать с товарищем, бывало, насобираем их и на трассу, рядом с Большой Муртой. Эх, воспоминания.

— И у меня так же было. Ну, не только в Большой Мурте. Дед нас и в Мокрушино возил, там продавали.

— Да, у меня там тётя раньше жила, — щёлкнул пальцами незнакомец, направляя на Ивана.

— Тоже, — ответил Иван, опустив голову.

— И товарищ в озере одном утонул.

— Ага, и такое было.

— А знаете что? — оживился незнакомец, поставив ногу на ногу. — Знаете, где шишки вкуснее всего получаются?

— Где?

— На кладбище. Говорю вам, там такие замечательные шишки, просто ух. Не поверите, — театрально кивая головой, рассказывал незнакомец, добавляя к словам ещё и жесты.

— На кладбище? По-моему, это как-то странно что ли. Не по-христиански что ли…

— Да ладно вам. Мёртвые никогда не обидятся. Никогда… Они же спят… Спят вечным сном. А мёртвые души, знаете, неплохо подпитывают разного рода урожай там энергией. За счёт чего и выходит такой прекрасный вкус. Попробуйте.

В этот момент свеча на столе мигнула, раз, другой, будто по комнате прошёл сквозняк, хотя окна были закрыты. Пламя пригнулось, затрепетало и на миг погасло почти до фитиля, а тени на стенах дёрнулись и поползли в стороны, словно отшатываясь от гостя. Иван невольно покосился на свечу, потом на незнакомца, но тот лишь улыбался, будто ничего не заметил. А может, и заметил, да только ждал, что скажет Иван.

Попробуйте.

Прозвучало как вызов, но тем не менее настолько маняще, что любой, кто услышал бы это, сразу схватился бы за верёвку и палочку и побежал бы искать ближайшее кладбище. Но не в случае Ивана. Кладбище в деревне было на другом её конце, у спуска, рядом с выходом.

— Так какими вы тут судьбами? — попытался сменить тему Иван, но это не выходило у него из головы

— Я из одного серьёзного агентства. Значит, езжу по разным населённым пунктам, спрашиваю у обычных жителей, как им живётся, записываю на листочек. Ничего необычного.

— А, понял. Вы из правительства, да?

— В целом почти да. Но я бы так не сказал. Мы частная и абсолютно независимая организация. К кому мне тут зайти можно будет?

— А кто вам нужен?

— Хм, да пусть хотя бы лет сорока, может, тридцати пяти.

— Есть такие тут. И немало. К Фёдору заходили? Первый дом, синий забор такой, с правой стороны. Правда, он не в себе сейчас.

— Первый, к кому заехал. И да, странностей в нём, пожалуй, навалом. На скамейке у дома ещё старушка сидела, а рядом с ней двое детей бегали: полный такой мальчуган и одна девочка, худая.

— А-а, понял. Дети Саломатовых. Они часто там играют: пацана Васькой зовут, а девчонку Мариной. А внутрь заходили?

— Как я понял, на скамейке мать его сидела. Сказала, лучше потом зайти. Я в окне мельком увидел, что тот спит, ну и не стал тревожить, выглядел так, будто ещё неделю пить будет, дальше поехал.

Иван замолчал, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи. Он вдруг поймал себя на мысли, что гость слишком много знает о деревне для человека, который «тут впервые». И откуда он узнал про Фёдора. Про то, что тот пьёт? Это, конечно, знала вся деревня: Фёдор запил, не просыхая, после смерти жены. Но откуда знать это ему? Он будто не спрашивал, а проверял, что Иван ответит.

Иван покосился на него. Гость сидел всё так же: нога на ногу, сигарета почти дотлела, и улыбался своей ровной, неестественной улыбкой.

Жжение внутри снова шевельнулось, будто кто-то тронул угли в печи.

— Значит, думаете о благоустройстве деревни? — спросил Иван, и голос его прозвучал суше, чем он хотел.

Незнакомец ещё шире улыбнулся.

— По типу того. Ладно, поеду я, пожалуй, а то поздно. Вот вам яблоко, гостинец.

Незнакомец достал из кармана пиджака яблоко и вложил его в руки Ивану. Затем кивнул головой и вышел.

— Можете не провожать. Я дорогу тут найду, — засмеялся он и хлопнул дверью.

Свеча погасла.

Спустя несколько секунд Иван услышал, как открылась дверь машины, спустя ещё две — как завелась машина и куда-то уехала.

Иван взглянул на свои руки и увидел гнилое яблоко, полностью пожелтевшее, с морщинистой, будто пергамент, кожурой и тёмным пятном сбоку, от которого тянуло сладковатой гнильцой.

— Ай, — крикнул Иван и выкинул яблоко. Оно стукнулось глухим ударом о половицу, как об крышку гроба и покатилось за кровать.

Всю ночь Иван не мог уснуть. Он постоянно ворочался, бесконечно ощущая дискомфорт, то подушка казалась каменной, то одеяло душило, то в углу будто кто-то стоял и смотрел. Будто неведомая сила мешала ему спать: стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывало то гнилое яблоко, то ровная, неестественная улыбка гостя, то его слова о кладбище, сказанные так спокойно, будто он говорил о чём-то обыденном. Иван переворачивался с боку на бок, и кровать под ним скрипела, отзываясь на каждое движение, а за окном стояла такая тишина, что слышно было, как где-то далеко, на другом конце деревни, брешет собака, и тут же умолкает, будто ей заткнули рот.

К часу ночи он резко вскочил с кровати, та жалобно скрипнула, взял свой рюкзак и резко вытряхнул из него шишки. Они покатились по полу, стукаясь о половицы, и одна закатилась под кровать, но Иван даже не обернулся. Кинул туда верёвку, палочку и флягу с наполненной водой, и, не осознавая своих действий, вышел на улицу.

Ночной воздух ударил в лицо холодом и сыростью. Деревня спала, и в темноте дома казались приземистыми, будто вросшими в землю. Где-то скрипнула ставня, где-то прошуршало в траве, Иван не обратил внимания. Ноги сами несли его вперёд, к другому концу деревни, к спуску, туда, где за последними домами темнело кладбище. Он шёл, не разбирая дороги, и в голове у него было пусто и вместе с тем так тревожно, как бывает перед чем-то, чего не можешь ни назвать, ни остановить.

Путь до конца деревни занял у него пятнадцать минут. В темноте он ничего не видел, старый дурак, даже фонарь не взял, но шёл, будто по зову. Дома проплывали мимо чёрными силуэтами, заборы цепляли за одежду, а он всё шёл, не останавливаясь, не оглядываясь, будто кто-то тянул его за невидимую нить.

Он подошёл к спуску и стал спускаться вниз. На полпути запнулся, нога попала в какую-то яму или корень, и полетел вперёд, выставив руки. Ветки хлестнули по лицу и рукам, оцарапали щёку, и он глухо вскрикнул, но тут же поднялся и направился дальше, даже не посмотрев на свои раны. Времени не было. Или было что-то другое, что не давало ему остановиться.

Иван чувствовал, как по руке стекают тёплые капли крови, но ему было всё равно. Он почти дошёл до своей цели. Впереди, за последними деревьями, уже угадывалась тёмная полоса кладбищенской ограды, и в этой черноте не было ни огонька, ни звука, только его собственное дыхание и хруст веток под ногами.

Вход на кладбище напоминал проход в потусторонний мир. Стояло много тёмных, разросшихся деревьев, с переплетёнными ветвями, а в центре, между ними, темнела калитка из дерева, кривая и старая, с перекошенными петлями, покрытыми ржавчиной. Казалось, она стояла здесь столько же, сколько и само кладбище, и никто не трогал её десятилетиями.

Он подошёл к ней, приоткрыл, и она скрипнула, протяжно, будто нехотя, будто её давно не открывали. Тут он почувствовал что-то странное внутри, колкое, острое, словно заноза под рёбрами, и это ощущение медленно поползло вверх, к горлу. Но времени не было.

Кругом были могилы, причём разные. Где-то почерневшая деревянная оградка, уже почерневшей от времени и мха, где-то из мрамора, холодно белевшего в темноте, где-то её не было вовсе, только холмик и покосившийся крест, вросший в землю. Кое-где на памятниках угадывались выцветшие венки, с осыпавшимися лепестками. Пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё сладковатым, тягучим, от чего першило в горле. Но сейчас это было не важно. Иван шёл дальше, пробираясь между могилами, рядом с ними, но не в состоянии даже прочесть, кто там покоится: буквы расплывались, сливались в тёмные пятна, и казалось, что надгробия шепчут что-то на непонятном языке. Он сжал лямку рюкзака сильнее так, что побелели костяшки, и ускорил шаг.

Наконец, найдя самое высокое дерево здесь, оно возвышалось над остальными, чёрное и разлапистое, с дуплом у самого основания. Он подошёл к нему, пощупал кору. Она была холодной, влажной, шершавой, и под пальцами оставалась труха. Иван стал повторять свой ритуал. Бросил рюкзак на землю, достал оттуда инструменты, обвязался и стал подниматься. Кора царапала ладони, верёвка впивалась в бока, ветки хлестали по лицу, но он лез, лез, не обращая внимания ни на боль, ни на холод. Где-то внизу ухнула сова, и этот звук в ночной тишине показался ему оглушительным.

Но когда он почти достиг самого верха, он слегка запнулся, нога соскользнула по мокрой коре, и вся его конструкция с верёвкой рухнула. Он рухнул сам, сильно ударившись головой об землю. В глазах вспыхнуло белое, потом потемнело, и наступила тишина. Только где-то далеко, на другом конце кладбища, всё так же протяжно скрипнула калитка, будто кто-то ещё вошёл.

Иван лежал, глядя на ночное небо, не в силах даже пошевелиться. Голова гудела, во рту стоял привкус крови и земли, а тело казалось чужим, налитым свинцом. Небо над ним было чёрным, беззвёздным, и только где-то в вышине, за верхушками деревьев, угадывался тусклый, будто подёрнутый пеплом, свет луны.

Тут из одной могилы он услышал какое-то тихое, скребущее шевеление, будто кто-то царапал землю изнутри. Иван скосил глаза туда. Земля на холмике вспучилась, пошла трещинами, и из неё стало выходить что-то медленно, тяжело, осыпая комья сырой глины.

Из треснувшей земли медленно, словно выталкиваемая изнутри, поднялась старушка. Сгорбленная, в тёмном, истлевшем платье, с седыми волосами, свисавшими космами, и длинными жёлтыми ногтями, которые, казалось, могли вскрыть брюхо Ивану одним движением. Лицо у неё было серое, будто из пергамента, глаза мутные, без зрачков, а изо рта тянулась тонкая струйка земли. Но сейчас он об этом не думал: ни о ногтях, ни о лице, просто смотрел, не в силах отвести взгляд.

Она приблизилась к нему, будто плыла над землёй, и Иван почувствовал запах мертвеца: сырой земли, гниющей плоти, старой ткани и чего-то ещё, сладковатого, тошнотворного, от чего сводило желудок. Она наклонилась над ним, и её волосы почти коснулись его лица.

Она сказала лишь:

— Не приходи сюда больше. А то живым не вернёшься.

И, не дожидаясь ответа, она выпрямилась, повернулась и пошла обратно к своей могиле. Земля на холмике разошлась, приняла её, и сомкнулась, будто ничего и не было. Только комья глины ещё осыпались по склону, и в воздухе висел тот самый сладковатый запах.

После этого Иван не ходил на кладбище ещё неделю, пытаясь бороться с собой. Но с каждым днём чувствовал, как его энергия угасает: руки тяжелели, глаза слипались, еда не лезла в горло, а по ночам он просыпался в холодном поту, будто кто-то настойчиво, но тихо звал его, из темноты за окном. Он ещё держался, ещё говорил себе «нет», но силы таяли, как воск на свече.

Он сорвался. И вновь глубокой ночью пошёл туда, той же дорогой, мимо тех же домов, к тому же спуску, и ветки снова хлестали его по лицу, но теперь он даже не вскрикивал.

Его нашли спустя две недели мёртвым. Какая-то бабушка, которая пришла проверить могилу своего мужа. Он лежал в странной позе, скрючившись, будто пытался закрыться от чего-то руками, а его лицо искажала гримаса ужаса: глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, будто он хотел закричать, но не успел. Вокруг не было ни следов борьбы, ни крови. Только осыпавшаяся земля на одном из холмиков, три шишки и сухие листья, принесённые ветром.