Не корову в голодный год...

Глава 1

- Ты уж найди её, милай. Стельная она, боюсь, что случится. – Напевно попросила в который раз Петровишна, поглаживая его по плечу. Пашке казалось, что ещё немного, и бабка его, вместо коровы, в стойло заведет и будет обхаживать. Мягко вырвав рукав из на диво цепкой длани, Пашка козырнул, белозубо улыбаясь.

- Всё сделаем как надо, гражданочка! Обязательно отыщем вашу собственность.

Бабка улыбнулась, ловко цапнула его за щёку в приступе умиления, и, прошамкав что-то одобрительное, покосолапила к себе.

Ойкнувший Пашка оглянулся на невозмутимо курящего у калитки Глазко. Тот, взгляд почуяв, кивнул, перестав подпирать собой один из столбиков, и, потушив папиросу об крашенный в ядерную зелень почтовый ящик, поманил за собой рукой.

- Ну, пошли искать, стажёр…

***

- Может, сначала оформим? – догоняя, предложил Паша. Вот уж что в него вбили крепко, так это то, что без бумажки ты букашка, а с бумажкой дело ещё иметь можно. Глазко, скосив на него единственный видимый ему глаз, махнул рукой.

- Всю бумагу переведём, каждый раз оформляя. Закатка, корова Петровишны, регулярно сбегает, хоть расписание составляй.

- Бабка что, за одной коровой уследить не может? – фыркнул Павел, но Илья Иваныч только цыкнул в ответ:

- Попробуй уследи, в ней семьсот кило веса. Сам раз видел, как она, от зоотехников сбегая, ворота снесла.

- От зоотехников? – удивился Паша. Глазко, отмахнувшись от гнуса, пояснил:

- Закатка – гордость Мудьюги. Рекордсменка по жирности молока, на неё специальный грант даже выдаётся, на содержание. Но характер… - Илья аж сплюнул. Слюна была черной от очередной мошки.

- Не корова, а кошка, только хозяйке своей и даётся в руки, иначе бы давно прибрали. И телят даёт регулярно, их на три помёта вперёд выкупают, и тёлок, и бычков. Знаешь, сколько стоят?

Пашка помотал головой, и Глазко, пакостливо улыбнувшись, назвал цену.

- Ух, нихрена се!

- Ага. Так что, корову найти надо край. – он скосил взгляд вниз, с тоской смотря на свои ботинки да чужие кроссовки. – Придётся обход делать.

Пашка вздохнул, но послушно пошёл за ним в отделение, за сапогами.

***

Сапоги ему, как и форму, и жилье, выделили на месте. Здоровущие, размера пятидесятого, до самой талии, на ногах держались только крепко, намертво пришитым подтяжкам на плечи. Без них Пашка рисковал утонуть, до болот не добравшись.

Не, в центре Мудьюги всё было хорошо, простенько, но чисто, асфальт, все дела. Но Пашка что-то сомневался, что корова попрётся в центр. Из всей зелени там – камуфляжная форма солдат из соседней, притаившейся в лесу части, выпущенных на очередную увольнительную.

При виде солдатни, заполонившей единственный на весь посёлок «Магнит», Глазко цыкнул. Ранее бывший единственным стражем закона, военных он не любил, совершенно справедливо и взаимно: те, даже в свои немногочисленные выходные, умудрялись наделать бед, которые разгребать приходилось до следующего.

Пашка, только отслуживший по контракту год, им и сочувствовал, зная, что такое служба, и… остерегался. Он помнил, как было хорошо выйти в город, стать почти нормальным человеком, прикупить вкусненького, но эти…

Эти были какие-то совсем дурные. Озверевшие.

Глазко кинул в корзину пару булок, нарезку, сыр треугольничками. Воду они имели свою, набрали в отделении в пару полторушек. Обход грозил затянуться до вечера, и Пашка невольно улыбнулся, подумав о том, что выйдет этакий пикник на ходу. Заодно и все окрестности в кои-то веки осмотрит, а то почти месяц работает, но никак не мог себя уговорить обойти весь посёлок. Лень.

Миловидная блондинка на кассе, вся в кудряшках, улыбнулась им, едва увидев:

- Привет, Паш.

-Привет, Лана. – сделав морду как можно суровее, ответил Павел. Не, Ланка-то была симпатичной девчонкой, но он отлично видел, что глаз она положила не только на него, флиртуя со всеми, кто выглядел старше пятнадцати и моложе пятидесяти. Исключением был разве что Глазко, но оно и понятно – тот умел одним взглядом укрощать любого. Но сейчас он сверлил камуфляжную кучку солдатни, столпившихся у алкоголя, и приходилось держать оборону самому.

- Светлана, успокойся. – послышалось сбоку, и Пашка поневоле расслабился. Улыбнулся, повернувшись и кивнув.

- Привет, Марья.

- И ты будь здрав, Паш. – понятливо улыбнувшись в ответ, поздоровалась Марьяна. Лана, фыркнула, тряхнув кудряшками, начала пикать продукты.

Осмотрев чужие покупки, Марьяна спросила:

- Задержишься сегодня?

- Ага, в обход пойдём.

- Закатка пропала. – добавил за него Глазко.

Писк прекратился. Надолго так. Лана, переведя взгляд с одного на другого, внезапно схватила Пашку за руку, торопливо произнося:

- Паша, Пашенька, ты же найдёшь её, да? Правда-правда? Ай! –Глазко коротко рубанул ладонью по её запястью. Ланка зашипела, отшатываясь, но замерла.

- Лана, отстань от человека. Если из-за тебя от меня сбежит стажер, отрабатывать будешь. – мурлыча, хмыкнул Илья, широко щерясь. Для курильщика у него были слишком белые и крепкие зубы, с чуть большими, чем следовало, клыкам, так что, смотрелось это внушительно. Клацнув ими, натянул поглубже фуражку, уже мягче добавляя. – Найдём мы её, не боись. Служба такая.

Лана моргнула, кивнула машинально, снова взявшись за продукты. Пашка нахмурился, но его быстро отвлекла Марьяна, произнося:

- Значит, будете её искать... Как понимаю, на обед тебя не ждать? – Пашка пожал плечами, покосился на Илью и тот уже тверже помотал головой. Марьяна улыбнулась. - Хорошо. Тогда сделаю ужин посытнее и оставлю у тебя, потом разогреешь. Ну, и скажу Лизе, чтобы не беспокоилась.

- Ты – чудо. – совершенно искренне поблагодарил Паша. – Точно не в тягость?

- Не-а. Я в ночную, так что, сейчас закуплюсь, приду, позвоню Лизе, посплю, а там приготовлю на двоих. А ты, как придешь, просто перекуси и спать ложись, утром пообщаетесь.

Пашка кивнул, соглашаясь с ней. Со связью мобильной в Мудьюге была беда(Глазко и в этом обвинял военных, вернее, их сверхсекретную часть), а вот обычный интернет, наоборот, был неплохим. Илья ему в первые дни рассказывал, вроде бы, проводили одному айтишнику оптоволокно чуть ли не с самого Архангельска, вот до них благо цивилизации дошло.

- Бабок и дедов у подъездов как не бывало по вечерам. Кто в доту, кто в линягу, кто ещё во что рубится. – хохотал тот. Пашка только брови поднимал, понимая, что на одного дедка, чем ему казалось, в Мудьюге больше.

Но с Марьяной ему повезло, да. Та была его соседкой, и, когда она в первый раз предложила ему помощь, Паша неловко и смущенно начал пояснять, что у него есть девушка и вообще. Марьяна, мягко его прервав, сказала, что действительно просто хочет помочь, мол, отлично знает, как мужчины в одиночку выживают, да и на двоих готовить легче, а парни её вообще не интересуют. Пашка попытался незаметно подпихнуть носок под диван ногой, облегченно выдохнул и согласился.

И даже не смущался почти, когда Марьяна приводила его квартиру в порядок. После неё действительно было как-то уютнее, не говоря о том, что чище, хотя подозрения полностью не исчезли. Ну, пока он их с Лизой не познакомил, которая немножко ревновала.

Как будто Пашка не ревновал! Она там, на своих курсах, в Москве, а он тут… в Мудьюге. Кто ещё кого ревновать должен.

От двери раздался свист. Пашка, оборвав разговор, поспешил к уже выходящему Глазко, стараясь не косится на механически пикающую чужие покупки Лану.

***

Выйдя из треугольника пятиэтажек, образующих центр посёлка, Пашка уточнил:

- Куда мы? Тьфу! – он хлопнул по щеке, посмотрел на ладонь и начал брезгливо оттирать кровь и комариные остатки. Из-за близости лесов и болот, мошек была куча, и летом иногда казалось, что остановись на минуту, они облепят тебя единым живым, шевелящимся и трескучим коконом. Ну, или как комары, выпьют досуха.

Глазко ловким, подсмотренным у МакФлая, подсмотревшего это у Иствуда, движением вытащил брызгалку, и Пашка еле успел зажмурится. Лицо закололи брызги, оседая на губах горьковатой сладостью. Пашка потер лицо руками, выдыхая через нос. Густо запахло гвоздикой и лимонником, знаменуя, что на час-другой смерть от сжирания насекомыми заживо ему не грозит.

С удовольствием размазав репеллент по шее, жмурясь, тот махнул рукой.

- Сначала к Чумикам, у них по всему поселку датчики, может, что и заметили, а там посмотрим.

Пашка кивнул, и они вместе зашагали к двухэтажному ДК. Оплот культуры их поселковой цивилизации встретил их идущим сквозь стены электрическим гулом и людским гомоном. Коротко постучавшись в табличку «Очумелые ручки», Глазко первым скользнул в отведенную кружку комнату.

Пашке в ней всегда было немного неуютно, черт знает, почему. То ли от статики, от которой волосы вставали дыбом и хотелось чесаться, то ли от канифольного душка, то ли от ощущения, что ещё немного и свисающие отовсюду провода оживут и устроят на нём хентай с тентаклями. Анимешные плакаты с персонажами неопределённого пола, обклеившие стены вместо обоев, выглядывая из завалов техники, лупоглазо и немо уверяли, что это будет не так уж плохо, но проверять не хотелось.

- Чук, Гек! – Свистнул Илья. От погребенного под запчастями стола вскинулись две одинаково лохматые макушки – светлая и темная, бликуя стеклами защитных очков.

- Чё? – В неприятный, противоестественный из-за своей легкости унисон отозвались они. Глазко клацнул зубами, но ближе подходить не стал, да и не смог – провода проход перетянули намертво.

- Ничё. Закатка пропала, не видели?

Чук почесал Геку затылок тупой стороной паяльника, пока тот, неловко, механически повернулся к одному из десятка включенных мониторов. Подслеповато моргнул раз, другой, одновременно щелкая пальцами в опутанной проводами перчатке. Экраны послушно мигали согласно ритму, меняя картинку. На одном из них Пашка заметил всех их, откуда-то сбоку и сверху, фокус медленно, но верно приближался, и затылок тут же засвербило от взгляда.

Ещё один показал домик Зой Петровны, коровьей владелицы. Чук, зевнув до хруста, вкусно так, от бессонной ночи, подвел итог.

- Не зафиксировано. По слепым зонам ушла, видимо, опять стенку перепрыгнула.

Пашка дернул плечом, руку протянул его почесать и замер: крохотные, приятно-прохладные коготки уже делали это, царапая сквозь форму кожу, посылая по хребту мурашки от мягкого металлического клацанья и тиканья.

- ЁПТ! – рука сама схватила жуть. Ладонь кольнуло возмущенным укусом и Пашка поспешно отбросил дрянь подальше, на стол к Чуку и Геку.

- Френни! Сколько раз тебе говорить, своих не жрать! – с обидой отозвался Гек, укоряя пальцем. Чук, пригладив искусственные волосы на кукольной голове, схватил приблуду за перемычку, где пластиковое тело сменялось механическими культяпками, похожими на паучьи лапки, уложил дрона на спину, открывая возмущенно дергающее брюшко, и, взяв из-за уха отвертку, начал увлеченно ковыряться внутри.

- Нахрена вы её опять выпустили? – зашипел Пашка, отступая на шаг и потирая шею, где ещё чувствовались крохотные жвальца. Френни его ещё в первый раз чуть до уссыкивания не довела, но Чумики обещали держать свою «красотку» от него подальше, и до этого дня успешно с этим справлялись.

- Проверяли прогу-ИИ для бота-охотника в игре, но тот, видимо, оказался слишком эффективен, наложился на базовый софт. – пробурчал Гек, передавая Чуку что-то. Илья беззлобно выдохнул матерок под нос, уточняя:

- То есть, совсем не видели? И где может быть, не знаете?

Те, не глядя, синхронно пожали плечами. Гек, стянув перчатку, поднял вверх обгрызенный палец в розоватых и белых пятнышках ожогов и витилиго, точно проверял направление ветра. Чук кивнул, поясняя:

- Вахта не закончилась, в центре чужие, куда ей деваться? К ночи объявится.

Пашка помотал головой, то ли осуждающе, то ли пытаясь избавится от мерзопакостного ощущения, и Глазко, кивком поблагодарив ребят, вытащил его наружу, в коридор.

***

Парой секунд спустя, мимо них со смехом и улыбками пробежала стайка «асолек» - ребят из здешнего хорового кружка. Пашка поневоле улыбнулся и задышал глубже, успокаиваясь. Эти программисты-рукоблудники, в смысле, роботехники, когда-нибудь его своими шуточками доведут.

- А вот и бааатюшка. – с невнятной, но веселой интонацией протянул Глазко, отступая к стене, всем своим видом выражая, что собирается наслаждаться зрелищем. Пашка дернулся, но не успел, когда услышал голос:

- Здравствуй, Илья. Павел. – подойдя к ним ближе, поздоровался мужчина. – Что-то произошло?

Пашка потоптался с ноги на ногу, вытирая мельком влажные ладони о штаны. Это вам не это. С отцом Дмитрием справится было куда тяжелее, чем с Ланкой. Уже потому, что тот был оной Пашке симпатичнее, что объективно, чисто визуально, что лично.

Отец Дмитрий вообще всем нравился: не моложавый, а именно молоденький, моложе половины певчих из собственного хора, только-только с пастырского факультета, по распределению направленный в местную церковь. Светловолосый до белёсости, безбородый в силу молодости, с аккуратными квадратными очками, придававшими ему вид то ли студента, то ли экзорциста, всегда в темном подряснике, он не мог не выделяться из людей. А чистое, светлое лицо, с умным, но мягким взглядом и вовсе не оставляло ни шанса остаться равнодушным.

- У нас, это, корова пропала… - промямлил кое-как Пашка. Дмитрий моргнул, светлые, но четкие брови нахмурились, но почти сразу разгладились от догадки.

- А, Закатка снова сбежала? Ясно… - оглядев их с улыбкой, он сам себе кивнул. – Церковь ближе всего к лесу, так что, обход удобнее всего начинать там. Подождете немного? Мне надо только кое-что забрать.

Пашка послушно мнётся на выходе, пока Глазко каверзно ухмыляясь, спешно курит. Батюшка ласточкой вылетает из ДК с папкой под мышку на последней трети папиросы. Хмурится, отбирает у Ильи курево, тушит о кожзам папки, тут же выкидывая окурок в кривобокую мусорку. Илья лишь фыркает, покорно прикрывая глаза и отступая назад, туда, откуда будет лучше видно.

Гад.

- Эх… Давно хотел спросить, батюшка, а откуда вы?

- С Лысой горы. – с легкой улыбкой отвечает тот. Пашка улыбается в ответ, пытается вспомнить, где это, но лишь тянет:

- Так там же… Ведьмы, черти, прочие…

- Ага. – лишь кивает Дмитрий. А после смотрит искоса в растерянное лицо Пашки и смеётся:

- Простите, Павел, не удержался. Из Воронежа я. Лысая гора – небольшая местная достопримечательность, я родился неподалёку. И поступил же в Воронежскую Духовную Семинарию, и уж оттуда, по окончанию и по распределению, попал сюда.

Пашка фыркает, кивает головой в ответ, улыбаясь, показывая, что не обиделся. На отца Дмитрия не получалось. Да и шутки его были беззлобны, всё же, святой человек!

До небольшой церквушки, слитой с колокольней, старенькой, но неплохо отремонтированной, добираются быстро. Он с Глазко уже готовы распрощаться, но тут Пашка замечает:

- Ага! Илья, смотри, кажется, Закатка сюда ушла! – на пороге отчетливо виднеются следы копыт. Темные, словно сажей нарисованные. Батюшка на глазах краснеет, цветом лица сравниваясь с варёным буряком. – Значит, в церкви спряталась!

- Не она это. – наконец-то включается в беседу Глазко. Мельком оглядев, замечает: - Размер меньше, да и Закатка – корова большая. Даже открой одну створку полностью, не просунулась бы.

Отец Дмитрий выдыхает, всё ещё ярко-розовый, но пытается найти пояснение:

- Скорее всего, у кого-то из соседей коза сбежала. Так уже случалось пару раз.

- Козел. – тут же поправляет его Илья и батюшка прожигает его взглядом. Но будь он даже Кэрри, Пашка был уверен, с Глазко сталось невозмутимо снять полыхающую фуражку, сбить рукой пламя и надеть обратно.

- Помочь поймать?

Батюшка мгновенно смягчается от предложения, качает головой:

- Нет-нет, сам справлюсь! – он выдыхает, приглаживает волосы, искренне желая: - Удачи вам с Закаткой. Не найдете, так к ночи вернуться должна, она умная.

Пашка кивает, про себя замечая, что Дмитрий тоже уверен в том, что корова вернётся к ночи. Глазко на секунду задерживается, переглядываясь с батюшкой, стучит многозначительно кулаком по лбу.

Дмитрий лишь растерянно улыбается, разводя руками.

***

Как эти мелкие твари умудряются забраться даже под маску, Пашка откровенно не понимает. Но уже покорно стягивает ту к подбородку, сплёвывая мошкару. Репеллентом от них обоих несёт, как от булочной, но если в посёлке и на окраине это спасало, то в лесу хитиновые гады одичали окончательно, чуть ли не залетая в рот суицидальной пискливой массой.

Выбравшись из пролеска к дороге, Пашка упирается о покосившийся столбик с надписью «Топи», снимает фуражку, вытирая взмокший лоб под ней.

- Если эта корова действительно такая умная, то она в эти дебри точно не полезла бы. Я чуть не сдох!

- Рано, стажёр, тебе помирать. Нельзя. Кто служить будет?

Пашка махнул рукой, продолжая нависать на указателе.

- Ну умру я… И что? Что ты мне сделаешь?

- Подниму, и капитану отправлю.

Пашка, вздрогнув, тут же поднимается и оправляет форму. Глазко, гад, знал, чем стращать: капитана Пашка видел редко, но метко, ни у того, ни у другого, приятного впечатления не возникло. Старший был той ещё гнидой, захапал служебную машину, сутками где-то пропадая, а если и появлялся, то пах как цистерна со спиртом, надравшись в зюзю. Как стажёр подозревал, держали его исключительно потому, что рапорты на него Глазко не писал, считая себя выше этого, да и дураков больше не было – даже Пашка на службу согласился, соблазнившись полным соцпакетом и тройным окладом.

Глазко хмыкнул, моргнул единственным нормальным глазом. Его, темного, между карим и черным, хватало, чтобы держать в оба не только самого Илью, но и всю Мудьюгу и самого Пашку. Второй, вечно почти прикрытый сползшим веком, косил так усердно, что Павел и не знал, есть ли он, или только выкрашенное в молочно-белое стекло, что было бы логичнее, учитывая рваные язычки белёсого шрама в сторонах от глазницы, тянущиеся к виску и к переносице, заползая узкими впуклыми полосами на них.

В первый раз, заметив это, Пашка хотел было спросить, но так и не решился. Боязно. А потом привык. Человек ко всему привыкает.

- Пошли к станции. Полдничать пора.

До перрона добираться не стали, засели на пригорке, подстелив плед из сумки. В ней у Глазко, как в дамском ридикюле, чего только не было, и Пашка удивляться этому устал, приняв как данность, как и мошкару, слякоть и прохладное, знобкое лето.

На солнышке было хорошо, но не жарко. Пашка подставил лучам лицо, чихнул на солнце, моргая. Издалека, протяжно и гулко, пронзительно, запел поезд. Не снижая скорости, промчался мимо, а Пашка вздрогнул, отводя взгляд – в размытых полосах вагонов, ему привиделось миловидное девичье лицо, застывшее в гримасе равнодушного отвращения.

По взмокшей спине заплясали мурашки, отдаваясь щекоткой в шее. Пашка потер её, вздыхая.

В нос почти сразу что-то ткнулось. Что-то ароматное, до разом возникшей слюны. Пашка открыл глаза, с удовольствием вгрызаясь в протянутый Глазко бутерброд, перехватывая его вместе с бутылкой.

Вода была тёплой, но вкусной, хоть и отдавала слегка тиной на запах в первые пару секунд. Затем запах исчезал, сменяясь запахом трав вокруг и мазутными нотами от поезда.

Пашка утер губы рукой, смотря на доску, обклеенную в три ряда спросил тихо:

- Илья?

- М? – Глазко мерно жевал, но глаз скосил. Пашка, бултыхнув бутылкой, кивнул в сторону перрона.

- А чё мы их не ищем?

Лейтенант, дожевав, вздохнул и ответил:

- Почему же, ищем. Сам помнишь, как мы пару раз всем селом выходили, с добровольцами искать.

Пашка помнил, помнил, как люди, как один, вставали, чтобы помочь кому-то, найти, но…

- Но…

- Паш. Если бы кто из них был в Мудьюге, их бы быстро отыскали. Но до нас они зачастую даже не добираются. Ничего удивительного, в этих дебрях черт ногу сломит, не то, что зазевавшийся турист. Не говоря о том, что топей, что волков здесь полно.

Пашка передёрнул плечами, отводя взгляд. Вот тебе и цивилизация, отойди полшага от интернета и магазинов, как природа тебя сожрет.

Глазко, доев и спрятав остатки, как и плед, в сумку, стряхнул крошки с кителя и брюк.

- Пойдем. До вечера ещё время есть, проверим вторую сторону.

Пашка кивнул, следуя за ним. Спину жгло багровое, нависшее над верхушками леса, зарево комбината.

***

Из отделения Пашка выбрался уже затемно. После полдника солнце скрылось, даже просто идти по пролеску стало неуютно и неудобно. Он один раз умудрился чуть не упасть в волчью яму, во второй всё же свалился в небольшой очажок трясины, прикрытый мхом, Глазко еле его вытянул.

Когда они, плечом к плечу, дочапали до места службы, то ещё с час приводили себя в порядок. Отмывались в душевой, а потом, в одних трусах и майках осматривали друг-друга на предмет клещей, да замазывали укусы от гнуса. Под формой, да в болотниках, те не ощущались, но стоило расслабится, как последние стали немилосердно чесаться, пока их не прижгли ментолом. У Пашки уже глаза резало от всей этой ароматерапии, но и укусов было совсем немного.

Зато и спать не хотелось. Только рухнуть на кровать и лежать до утра. Даже желудок приутих, хотя думать об оставленной Марьяной ужине было приятно.

- Пожалуйста, оставьте меня в покое. – произнесла тихо та вслух. Пашка кивнул, и тут же дернул головой, выходя из оцепенения.

Он всё ещё на улице, а не дома.

Нахмурившись, Пашка пошёл на девичий голос, продолжавший уговаривать кого-то отпустить её.

За углом обнаружилось, не считая прижавшейся к стене Марьи, четверо в форме. Плохо, очень плохо, обычно солдаты ходили либо по трое, либо по пятеро. С тремя Пашка бы ещё попытался побороться, пятерых – вразумить, но…

Пятый обнаружился сзади, но слишком поздно, чтобы он смог уклониться от его удара полностью. Пашка ухватился за кирпичи, ощущая, как в голове становится слишком громко от крика, а во рту – солоно. Пальцы беспомощно заскребли по кладке, когда он попытался встать, но ему тут же прилетело в «солнышко» и он начал отрубаться.

Последним, что он запомнил, уже стёсывая щёку об асфальт, был лепет рванувшей к нему Марьяны и тонкий, пищащий в ушах звон коровьего колокольчика.

***

- Как он?

- Живой. Ну всё, хватит, ничего ему не будет. Марьяна немного отдохнёт, подлечит до конца, а пока и так есть чем заняться. За работу.

Пашка вздрогнул от крика. Кажется, дыбом встали даже брови и волосы в носу, потому что жутко хотелось чихать. Зуд был такой сильный, что когда он это сделал, отдалось даже в горло, а звуки на пару секунд стихли, как в испуге.

Дернув носом, Пашка привстал, оглядываясь. Едкий, но притихший запах табака, диванчик, покрытый потёртой искусственной кожей, на котором он обнаружился, и пара вытянутых темных урн с хромированными поддонами, выдавал в небольшой комнатке типичную курилку с намёком на интерьер.

Придерживая ноющую, но не так сильно, как могла бы, голову, Пашка привстал. Дернулся от ещё одного крика, перешедшего в бульк, дернувшись в сторону, но, выматерившись, встал, и, двигаясь по стеночке, пошёл на звук и свет.

Первым обнаружился санузел с выбитой, повисшей на одной петле двери, из проёма которой раздавался заразительный женский смех и торчали ноги в кирзовых сапогах. Прямо в воздухе торчали.

Полностью нагая, голозадая и встрёпанная Ланка скакала на бёдрах выгнувшегося в воздухе, воющего от страха солдата, уперев ладони в низкий потолок, безумно хохоча. Титьки с темными, чернильно-черными сосками так и дрыгали в отражении пластикового зеркала, трясущегося о стенку при каждом толчке.

Видневшийся меж молочных бедер стручок, всего за пару мгновений успел налиться силой, краснотой, чуть не взрываясь от крови, а после начал стремительно синеть до черноты, но Ланка лишь пришпорила солдата пятками в зад, сжимая крепче, так, что ноги дернулись, и сапоги свалились вниз вместе со струйками серого песка, оставляя в воздухе лишь высыхающие на глазах культи.

Лана ласково обхватила разевающий в крике рот обтянутый черными жилами и кожей облысевший череп, жадно целуя, и в следующую секунду рухнула прямо на унитаз, укрытый формой. Череп, от удара о бачок, раскололся, осыпая ту сероватым пеплом, и Ланка, хохоча, начала втирать его в кожу, чуть ли не облизываясь.

Пашка, глухо пискнув, поспешил по стеночке отползти от ведьмы подальше. Да ну нахрен, чтобы он ещё хоть раз…

Второй была кухня. На неё, к счастью, ему не надо было, Пашке хватило и того, что он успел заметить, пока шел мимо проёма в неё:

На одном из ярко освещенных столов в центре лежал ещё один солдат. Кажется, тот самый, что и ударил его в живот. Гнев сначала вскипел в Пашке, так и захотелось самому набить ему морду, но потом он заметил, что и так получит сполна.

Этим занимались Чумики. С чувством, с толком, с расстановкой, буквально, расположив на других столах кучу своих прибамбасов. Бедная Френни еле успевала цокать от одного набора инструментов к другому, передавая им нужное.

Кажется, разбудивший Пашку крик звучал именно отсюда, потому что, когда солдат снова набрал воздуха в грудь, Гек, сердито цокнув, оттянул его язык, поймав в пальцы. Прицепил на кончик клипсу от аккумулятора, хорошенько прижав, до крови. Крик стал тише, но ненамного, и Чук, оторвавшись на время от паяльника, что-то выжигавшего на обнаженных от мяса костях предплечья, привстав со стула разрезал кожу на горле, подковырнул ту пальцами заползая внутрь. Поддел что-то, подцепил, отбросил в сторону, просто и легко, словно рубильник громкости в радио подкрутил.

Крик тут же сменился бульканьем, а Френни, пока создатели не заметили, процокала к кровавому мазку, заскребла жвалами по плитке, собирая пакость на кончики куда-то под чавкающие хелицеры.

- Френни, тише! – шикнул Чук. – Отвлечёшь Глазко – хрен он нам позволит ещё раз запчасти сразу забрать! – видимо, крики он считал не шумом, а досадливым фоном.

- Чук, не кипишуй. – мягко отозвался Гек, деловито вертя голову в ладонях, прикидывая, с чего начать. Высунув кончик языка, зажав в губах головку от маркера, открыл его, аккуратно, с детским усердием, начал выводить контурный рисунок на коже, помечая. Сплюнул колпачок в сторону, продолжил говорить, не отвлекаясь:

- У нас ещё второй есть, если что, утащим к себе, разберём там. Этого тоже, в принципе, можно было, но…

- Лень. – согласился с ним второй Чумик. Запыхтел, подумал, почесал в затылке, а после снова приложил чужую руку об край стола, полностью выбивая кости из сустава, так, что рука повисла на одних мускулах и коже. Видимо, остальные тоже были так перебиты, потому что тело, хоть и вздрагивало, но отпор дать им не могло.

Обтерев розовато-голубую округлую головку салфеткой со спиртом, вычищая и осушая, Гек огляделся в поиске нужной запчасти и наткнулся взглядом на зеленого от одури Пашку.

- О. – вытянули в одни голос Чумики одновременно, а после они зачастили на два голоса:

- Пашка..

- Ты не думай, мы это!

- Уговор помним, правила знаем!

- И за собой уберем, чес-слово!

- Только… это.. Ильюхе не сдавай, а?

- Пожалуйста!

Пашка, хлопнув одной ладонью по груди, второй кое-как собрал пальцы в «Ок», успокаивая их. А после рванул вбок, чувствуя, как желудок стучится в кадык.

***

Вырвало его в мусорную корзину под барной стойкой. Блевать на глазах у Чудиков Пашка, даже после всего увиденного, считал слабостью, поэтому сейчас его почти с удовольствием выворачивало в небольшое легкое ведёрко.

Пищевод всё ещё дергался, сотрясая нутро зачатком икоты, а он уже утирал губы рукавом, пытаясь думать.

Что за хрень здесь происходит?

- Мууу…

Пашка моргнул, прямо по стойке, по полочкам и изгибам, поднимаясь на ноги.

Помещение он узнал по остаткам разбитой витрины: кафе, неподалёку от дома, чей хозяин разорился ещё до его приезда сюда. Так и стояло, ветшало, особо никому не нужное и не интересное.

До сегодняшнего дня. Ночи, вернее.

Столики были придвинуты к стенам, фонарный свет заливал половину зала, а потому главное действующее лицо Пашка различил сразу и не сдержался от улыбки, подходя ближе.

- А вот и ты, пропажа…

Теперь-то он понимал, отчего у коровы была такая странная кличка: Закатка была огненно-рыжей, даже красной, как солнце на закате, выделяясь ярким багровым пятном в полумраке зала.

Корова приветливо махнула хвостом с большой, пушистой кисточкой, кивнула ему, заставляя колокольчик на шее зазвенеть, знакомым до боли перезвоном. Но не замычала, мерно дергая челюстями, что-то пережевывая. Пашка пригляделся и обмер: широкий, в темных пятнах язык, как раз забирал застрявшую меж губ кисть с тремя целыми и одним оборванным пальцем с ошметком пятнистого рукава.

Парень словно увидел, как пальцы, уже откусанные, тут же перемалываются зубами, разрывающие и кожу, и тонкие косточки фаланг, и ткань, одинаково легко в единую темно-бурую жвачку.

В висках закололо, желудок снова прижался к горлу, топко затапливая язык горько-кислым привкусом желчи. Пашка отшатнулся, тут же упираясь во что-то каменно-твердое и одновременно тепло-живое.

Поворачиваться не хотелось. Очень. И он попытался рвануть в сторону двери, да только его схватили за руку, поворачивая.

Над ним стоял Глазко. Полностью в форме, с недвижимым, омертвевшим лицом, на котором только глаза горели. Оба глаза.

Пашка замер, утопая в свечении второго. Сначала жгучего, до боли в потекших костях, а после – мягко-бережного, утягивающего его душу за собой, в свет…

***

Нос чесался снова. Явно не сам по себе, причудливо так, с выдумкой. Но всё равно щекотно. Пашка вслепую махнул рукой, отгоняя, нехотя разлепляя глаза.

Первой увидел Закатку, наклонившей к нему голову вплотную. Корова кокетливо махнула огромными, в треть его ладони ресницами, прикрывая выразительные темно-карие, с вишневым оттенком, глаза, коротко вопросительно мыкнув. Пашка, чуть отползя назад, мягко отвел её морду от себя ладонью, одновременно оглядываясь.

Он лежал на пригорке неподалёку от домика бабы Зои и местного водоёма – то ли пруда, то ли слишком ленивой речушки. С одного бока, на уже знакомом пледе притулился Глазко, с другого – отец Дмитрий, с мягкой улыбкой грызущий сладкий колосок, подставив веснушчатый от тепла нос солнцу.

- С добрым утром, Павел. – первым начал беседу он. Пашка хмыкнул, потер глаза от песка, и, сопя, повернулся к напарнику. Илья, в кои-то веки, сподобился, смутился, смущенно почесал щёку под глазом.

- Ну? – попытался вынудить его Пашка, но Глазко лишь махнул рукой, вставая. Отец Дмитрий покачал головой, тоже встал, мягко привлек себе за ленту на шее Закатку, примирительно вздыхая:

- Пойдемте к бабе Зое. Закатку вернём, заодно чаю с молоком попьём… Разговор будет долгим.

Не сговариваясь, они собрались. Пашка ещё косился на лейтенанта, но тот отводил от него взгляд старательнее обычного. За что потом и получил локтём в бок, и сердитое:

- Марья как?

- Дома, в порядке, хоть и устала. – Выдохнул Илья, прижав локоть к боку. – Полночи тебе череп склеивала, отсыпается наша берегиня.

Пашка кивнул, отступая от него на шаг. Он всё ещё дулся, шел чуть дальше обычного, но ближе, чем был готов признать сам. Главное, что с Марьяной всё хорошо, а остальное…

Воспоминания о ночи испуганно выскочили из головы от цокота копыт – они уже вышли на дорогу. Пашка подумал-подумал, прикинул, прислушался, а после, нагнувшись, приподнял щёпотью подол подрясника.

Копыта были аккуратные, меньше Закатнкиных, но и на козлиные не совсем похожие, хоть и тоже раздвоенные, больше напоминавшие оленьи. Аккуратные, прикрытые темными то ли гелевыми, то ли силиконовыми насадками, в небольших белых носочках с вырезами, сквозь которые и кромку между стопами и джинсами, можно было разглядеть светлую, даже на вид мягкую, шерсть.

Юркий хвост с пушистой сердцеобразной кисточкой мягко ударил по пальцам, вынимая ткань, и снова скрылся. Отец Дмитрий смущенно откашлялся, смотря на него с мягким укором сверху вниз, но Пашка лишь пробасил, вставая:

- Из Воронежа, да?

- А это ты зря… - встрял Илья. – Димка тебе ни словом не солгал. И ему нельзя, и я проверял, каким это чертом батюшку, да ещё такого молодого, к нам занесло. Оказалось, собственным.

- И что, даже родился там? Прям на Лысой горе?

- Ну, почти. – снова закашлялся Димка. Теперь, после Ильи, после копыт с хвостами, мысленно называть его иначе не получалось. Димка и Димка. Правда, даже все обнаруженное симпатичности ему не убавляло, скорее, тот стал понятнее Пашке. – В паре сотен километров от неё.

- На север, юг?

- Вниз. – отрубил священник, и Пашка поневоле прыснул, но тут же нахмурился, задавая вопрос:

- А… как это? Ну, вы и…

Димка пожал плечами, поглаживая Закатку по шее.

- А так. Не зря же говорят, что Бог нас на службу призывает. Вот и меня… призвал. Хотя, скандал был жуткий, это да… - ответил он, запуская руку в волосы и выдыхая. Пашка снова моргнул и уточнил:

- А рога?

- Выжгло. Как и бороду, когда из пекла выгоняли. – хмыкнул тот, почесывая совершенно голый и гладкий подбородок. На секунду Пашке показалось, что темный подрясник вспыхнул ярко-алым атласом, но это быстро пропало. – Полагаю, копыта с хвостом нарочно оставили, чтобы помнил, кто я на деле, и что спрос с меня строже.

Глазко, опередивший их, открыл калитку и свистнул, её придерживая. Первой вошла вальяжная Закатка, которую баба Зоя, обняв, причитая и качая головой, отвела за собой в сарай. Мужчины же, снова окружив Пашку с двух сторон, вошли в дом.

Димка, усадив их за стол, деловито поставил чайник на плиту, и теперь суетился, пересыпая в вазочки печенье, конфеты и варенье. Илья, сев рядом с Пашкой на табурет, снял фуражку, зажмурился, с усталым удовольствием мацая свою шею, пока стажёр его разглядывал. Честное слово, заподозрить в нём, чернявом и остроносом, черта, было куда проще и логичнее.

Словно (а может, и вправду) прочитав его мысли, Глазко повернулся, уставившись на него. Теперь, когда Пашка всё знал, заметить тонкие, ломанные шрамы по всей глазнице, лучиками протянувшиеся и к брови, и по скуле и щеке, было легче, как и сдержать взгляд напарника: что левого, темного, что правого, с ярко-желтой, и большей, чем у левого раза в два, радужкой.

- Ну? – явно в отместку протянул тот, и Пашка фыркнул. Как был язвой, так и остался, ничего не изменилось.

- Зато теперь ясно, почему условия такие хорошие… - только и протянул он с нервным смешком.

- Шас ещё и молочка за вредность нальём! – заверила его Петровишна, переступая порог с полным ведром. Димка тут же кинулся её на помощь, за что получил тисканье щечки, но не смутился, а только улыбнулся.

- Держи, герой.

Первая кружка свежего, ещё теплого, с голубо-розовым оттенком молока, встала перед Пашкой. Тот подтянул её к себе, но пить не спешил, покосился на остальных.

Димка с удовольствием налил себе немного молока в чай, помешивая ложкой. Илье баба Зоя налила в рюмку, накрыв ту куском курника. Сама же переливала остатки молока по банкам, никому это не доверив.

- Отнесёте ещё Марьянушке, пусть сил набирается, девочка. – поставив литровую банку возле Пашки, прошамкала бабуля, обряженная в великоватое, с чужого плеча, но с яркой вышивкой платье.

- А это молоко вообще можно пить? - тыкая ногтем в стекло, не удержался от вопроса стажёр, и остальные прыснули.

- Вообще-то, коровы, как и прочие млекопитающие, берут питательные вещества для молока именно из крови. – заметил Димка, переливая чай в блюдечко и поднося ко рту, остужая.

- Тебе разве не должно быть пофиг, чья это кровь, пока она не твоя, а? – осведомился Илья. Пашка вскинулся, посмотрел на него с упрёком, готовый начать оспаривать, да замер. Снова.

В хищном золоте глаза, залившего не только радужку, но и склеру, он увидел прошлую ночь. Не ту, что случилась, а ту, что могла бы произойти, не приди помощь. Желудок сердито и голодно забурчал, вперёд мозга сообщая, что нынешняя ситуация его полностью устраивает, особенно если хозяин всё же сподобится его наполнить, хотя бы тем же молоком.

Пашка моргнул, потупился, плотнее обнимая ладонями кружку.

- Наверное, надо… Ещё и Ланке с Чуком и Геком его отнести, да? – тихо пролепетал он.

- Чумики свою часть уже получили, ещё ночью всё что могли, унесли, обормоты. – Выдохнул себе под нос Илья, вгрызаясь в курник. - А Ланка сама прибежит. Совсем обленилась, ведьма, даже шабаш через скайп проводит, только этим молоком облик и держит. Хотя, и без него, ещё год-другой на том солдате продержится.

Пашка снова открыл рот, но тут же закрыл, решив не уточнять. Посмотрел на молоко, а потом поднял кружку, выдохнул, присасываясь.

Теплое, жирное, вкусное, легко-легко сладкое молоко словно исчезало в горле, но желудок приятно тяжелел. Пашка удивленно икнул, мотнул головой, моргая.

Напротив него, на месте бабы Зои, вытирая молочные усы, сидела статная, дородная, красивая женщина с перекинутой через крепкое плечо на высокую грудь русой косой. Низко расхохотавшись, она долила ему из кувшина молока, подвинула Пашке блюдце с бутербродами, не забыв щипнуть за щёку.

Пашка снова икнул, тоненько завел, покруживая молоко по стенкам кружки:

- Пейте, дети, молоко, будите здоровы!

Две лукавые рожи по бокам, черная да белобрысая, согласно прыснули, берясь за свои доли. Баба Зоя, теперь уж действительно баба, а не «Петровишна», улыбнулась, и, легонько нагнувшись, давала подзатыльники обоим.

- А с Закаткой что не так? Святой Грааль сожрала, или в отходах от комбината искупалась?

- Обычная корова. – фыркнула Зоя. – Ну, почти обычная, муж на свадьбу подарил.

Пашка тут же вспомнил, что мужа бабы Зои уже лет пятнадцать видели только на кладбище. В основном, на могильном фото, но что-то ему подсказывало, что и рассказы местных пьянчуг о призраке мужчины в офицерской форме были не только «белочкой» навеяны.

- На какую свадьбу, золотую?

- На обычную, вместо приданного. Он, как мы по манифесту Освободителя вольными стали, так и притащил её, свататься.

С историей у Пашки в школе было не так уж и плохо, но цифры в голове упорно складываться не желали, и он просто снова взялся за молоко.

Илья, доев и допив, осведомился:

- Ну что, стажёр? Остаёшься, или мне тебе перевод в центр оформлять, как тому, что до тебя был?

За столом воцарилась тишина. Пашка, сыто икнув, подумал-подумал, да уточнил:

- А для мастера по ногтевому сервису тут место найдётся?

Все переглянулись, улыбаясь:

- Конечно! Чай, умные люди-нелюди, договориться всегда сможем.

Пашка облегченно выдохнул, и, улыбнувшись, снова посмотрел в лицо напарника.

Из хорсовой глазницы Лиха на него тепло и мягко смотрело древнее языческое солнце.