Не гаси свет

Глава 1

10 число Месяца Первых Снегов

Каждый из нас потомок Света,

Сохранивший в своей душе частицу Единого Бога.

И пусть дорога наша извилиста и трудна,

Истинная вера поможет на пути сим.

Страшитесь запятнать себя!

Бойтесь грехов, тянущих вас на дно!

Ибо там поджидает Бездна и приспешники ее…

И тогда Тьма поглотит и ваше тело, и вашу душу.

Лишь Свет дарует спасение.

Так вознесем же молитву ему!

Голос Морриса Уни, — человека, что еще совсем недавно был юным служителем Сияющей Базилики, а ныне являлся ее полноправным жрецом, — поднимался под самые своды старой церквушки. Он заполнял собой пространство, смешивался с фимиамом и проникал в нутро прихожан, наполняя тех невесомым трепетом. Моррис видел, как замирают люди от его слов и как в их взглядах загорается надежда — столь чистая и всепоглощающая, что от нее перехватывало дух. Подобное единство наполняло жреца непоколебимой уверенностью. И обида, появившаяся в душе по приезду в Фуко, таяла словно предрассветный сумрак.

Когда утренняя служба Свету закончилась, Моррис спустился к прихожанам, ожидающим его: практически все жители деревни продолжали стоять в церкви желая получить благословение, коснуться бусин розария и встать под защиту Бога. Это, поистине, невероятное зрелище. Моррису еще никогда не приходилось видеть так много людей, стремящихся к вере. В городе они даже на службе остаются охвачены бесконечной чередой мирских дел, терзающих их души и не позволяющих взглянуть на Бога дольше четверти свечи.

— Отец Моррис, позвольте, — первым подошел Фиакр, управляющий деревней, и почтенно склонил голову, с благоговением касаясь ниспадающего пояса с шестью узлами, что подпоясывал белоснежную жреческую сутану Уни.

— Я слушаю вас, господин Фиакр, — Моррис с трудом удерживал себя от опрометчивого желания поднять управляющего обратно. Тому было уже за сорок, в то время как новому священнослужителю Фуко едва перевалило за двадцать.

— Даруйте благословение мне и семье моей.

Фиакр посторонился, подзывая к себе дородную жену, тройку детей, среди которых старшему было не более пятнадцати, и крепкого старика со старухой. За ними сразу шагнула еще одна пара с выводком детей. На удивленный взгляд Морриса Фиакр тут же угодливо пояснил:

— Брат мой Сисар с женою и детьми.

Моррис сдержанно кивнул. Глубоко вздохнул, а затем положил левую руку на символ Света, а правой принялся перебирать бусины розария:

— Во имя Света, прошу, даруй слугам своим Фиакру, жене его… — запнувшись на мгновение, Моррис посмотрел на женщину.

Та почти беззвучно прошептала:

— Лора.

— Жене его Лоре…

Имена прихожан сменяли друг друга, лица сливались в бесконечный поток, и голос начал подводить Морриса. От сладкого запаха фимиама голова становилась чугунной, во рту пересохло. Завидев, что остался только плотник Ренар, Моррис с облегчением улыбнулся:

— Во имя Света, прошу, даруй слуге твоему Ренару защиты. Помоги избежать дурных помыслов, а также обрести силы, чтобы преодолеть испытания и соблазны, поджидающие его на пути. Лумиер.

Моррис очертил символ веры, а Ренар припал лбом к розарию. Разогнувшись, плотник заговорил:

— Спасибо, отец Моррис. Никак устали?

— Скорее не привык. В Фуко меня приятно удивило рвение людей. Впрочем, это моя первая служба у вас. Как знать? Может, иллюзии мои окажутся разбиты.

На последние слова Ренар неуверенно хохотнул:

— Хах, не волнуйтесь, отец Моррис. — Затем серьезно добавил: — Мы всегда посещаем службу. И были очень опечалены из-за смерти отца Фабьена.

— Старость никого не щадит.

— Слава Свету, до вашей еще далеко.

На подобное заявление Моррис не знал, как и ответить. Он неуверенно улыбнулся, но Ренар избавил его от необходимости говорить.

— Ну да пора мне. Фиакр передал, что вы пожелали пока обосноваться в церкви, а для удобства вашего надо еще сколотить то, да се. Сами знаете. Так что до встречи, отец Моррис!

Жрец проводил Ренара недоуменным взглядом и расслабился, только когда с глухим стуком закрылась резная дверь церкви. Тут же достал платок и протер лицо, пытаясь прогнать усталость. Успокаивала лишь вера прихожан. Моррис боялся, что Фуко, стоявшая на отшибе близ гор, пала под влиянием раскольников, которые вешали жрецов Сияющей Базилики словно виноградные грозди. Но доброжелательность и искренняя радость людей при виде Морриса разогнали страх. Еще нигде жрец не видел, чтобы проповедь и молитву слушали с таким благоговением и вниманием.

— Ну что же, пора приниматься за дело, — Моррис с воодушевлением хлопнул в ладоши и направился вглубь церкви.

Ему предстояло навести порядок не только в храме Света, но и на погосте, который несколько обветшал, пока Сияющая Базилика хоронила одного жреца и назначала в Фуко другого. Да и положения священных писаний обязывали каждого служителя, только прибывшего на новое место, как можно скорее освящать землю Бога. Моррис не обманывался собственной безграничной силой, прекрасно понимая, что ему далеко до опытных жрецов Базилики. А потому не собирался откладывать столь важные в борьбе с Бездной вещи в долгий ящик: чем чаще он будет проводить обряды, и чем крепче будет сиять его вера, тем надежнее будут и оковы, хранящие Фуко.

***

15 число Месяца Первых Снегов

Череда дней пронеслась мимо Морриса со скоростью молодого жеребца, едва не похоронив под ворохом забот. Нужно было проверить купол, укрепить ступени колокольни, заменить пару веревок, а также сколотить новые ставни для защиты от снега и ветра, — и это лишь малая часть. Моррис боялся не успеть сделать самое важное до зимы, но был вынужден степенно расхаживать по улицам, а не бегать от одного жителя Фуко до другого с прытью суетливого ребенка.

Только во время утренней службы, на которую каждый раз норовил прийти кто-нибудь из местных, жрец чувствовал успокоение. Он обращался к Богу, касался искрящегося светом алтаря и забывал о тяготах и страхах.

Новый день не стал исключением.

Закончив читать молитву, Моррис огладил символ Света и обернулся к залу, в котором в этот раз набралось с десяток прихожан, — немыслимо много для последнего месяца осени в обычный день, когда каждый из крестьян готовится к суровой зиме. Среди них была и жена управляющего со старшим сыном. К ним-то и направился Моррис.

— Лора, Обе, рад видеть вас в обители Света, — он приветливо улыбнулся, с одобрением отмечая опрятный вид матери и сына.

— Здравствуйте, отец Моррис, а мы вот решили зайти, — Лора потянулась было коснуться пояса, но жрец ее остановил.

— Перестаньте, Лора, нет необходимости свершать обряд прошения при каждой встрече. Свет вездесущ и не нуждается в церемониях, — Моррис сложил ладони перед собой, поглаживая бусины розария. — Он внутри нас.

— Ох, да, я понимаю, отец Моррис, но желаю выразить уважение всей душой!

— Ма, достаточно ведь, что мы пришли? — Обе поглядывал по сторонам с опаской.

Моррису даже казалось, что парень сомневается в чем-то или ком-то. Но разгадать истинную причину жрец не мог.

— Не это главное, Обе, — Моррис старался держаться важно и, видя благоговение в чужих глаза, с удовольствием отмечал, что ему удается вести себя достойно жрецу Базилики. — Важно верить, чтить очи Света, не забывать о Солнце и Пламени, следовать заповедям и вести достойную последователя Манифия жизнь, чтобы когда придет твой час, тебе было не совестно предстать перед взором Бога. Понимаешь меня, Обе?

Парнишка потупился, пряча взгляд:

— Да, отец Моррис.

— Ну вот и славно. Ах, чуть не забыл, — Уни с досадой на свою память поморщился. — Лора, вы не видели Ренара? Обещал вчера зайти насчет ставень, но так и не объявился. Он здоров?

При имени плотника взгляд Лоры начал беспокойно метаться из стороны в сторону. Женщина замялась, не спеша отвечать. Такое поведение взволновало Морриса, и он с тревогой спросил:

— Что-то случилось?

— Нет! То есть да, но нет, — с каждым словом Лора говорила все тише, пока вновь не умолкла.

— Да что такое произошло?!

— Ренара больше нет с нами, — неожиданно твердо произнес Обе.

— Он умер? — изумился услышанному Моррис. — Так что же вы не позвали меня?! Нужно ведь провести обряд, отпустить его душу на встречу со Светом! Где тело?

Новость столь сильно взбудоражила Морриса, что он невольно принялся расхаживать перед Лорой и Обе, строя план следующих действий. Оставлять тело, не произнеся над ним молитву и не свершив обряд погребения должным образом, было никак нельзя. Покойники — верный способ призвать Бездну.

— Нет, он не умер. Но его больше с нами нет, — вновь подал голос Обе, заставив Морриса остановиться. — Извините нас, но нам пора. Нужно еще дров заготовить и крышу в свинарнике подлатать.

Обе принялся подталкивать мать к выходу, пока Моррис недоуменно шел за ними.

— Я ничего не понимаю. Объясните же должным образом!

Но парень, продолжая извиняться, уже выскочил на улицу, утянув с собой и мать.

Моррис, придерживая дверь, с негодованием смотрел им вслед, а затем поспешил к дому Ренара, прихватив плащ. Холодный ветер трепал подол сутаны и подгонял в спину. Расстояние от церкви до дома плотника Моррис преодолел за считанные минуты, запнувшись лишь у порога: ему показалось, что на ветвях старого клена безвольно висит тело. Моргнув от очередного сильного порыва ветра, жрец избавился от наваждения.

— Да охранит Свет душу мою, — проговорил он.

Подойдя к двери, Моррис постучал. Затем еще раз и еще. Осмотревшись по сторонам, прислушался: кудахтали соседские куры, скрипели старые ветви клена, билась о стену створка. Из дома не доносилось ни звука.

— Ренар? Ренар!

Моррис еще раз постучал, а затем попытался войти, но внутренняя задвижка не поддавалась.

— Это на благое дело, — успокоил себя Моррис, прежде чем выбить дверь ударом.

Внутри дом затопила тьма, которая мгновенно посерела, стоило дневному свету проникнуть сквозь проем. Заходить внутрь не хотелось, а уж когда Моррис ощутил покалывание от символа Света на груди, то и вовсе передумал. Достав розарий, он обошел дом по кругу, открывая ставни и сдирая кожу на пальцах, — замерзшие руки неохотно слушались.

Вернувшись к двери, Моррис прочитал короткую молитву Манифию и Ладону о заступничестве, а затем шагнул внутрь. Стоило переступить порог, как все звуки разом исчезли, словно некто залил уши жреца смолой. Моррис замер, терзаемый сомнениями. Он с тревогой осматривался по сторонам, с замиранием сердца отмечая сломанный табурет, глубокие борозды на столе, разбитую лампу у печи. Некогда добротный и красивый дом плотника пребывал в разрухе. На стенах виднелись следы от сажи, а где-то даже вырисовывались отпечатки ладоней: они царапали и перечеркивали нарисованные символы веры. К покалыванию на груди прибавилось и свечение, что испускал символ Света, — знак, предупреждающий каждого о дыхании Бездны.

Моррис осенил себя святым знамением и вылетел из дома. Он не был ни бесстрашным Факелом, ни карающим инквизитором Белой Церкви, ни даже каким-нибудь рыцарем, пусть хоть и самым неумелым. Моррис являлся обычным жрецом, обученным вести за собой паству и проводить необходимые для повседневной жизни обряды. А потому его душа переполнялась страхом, едва коснувшись Бездны.

Ноги сами несли Морриса обратно в церковь мимо приземистых домиков, чьи крыши поросли мхом. Многоголосие звуков, обрушившихся на жреца, стоило ему оказаться на улице, оглушало. Он не мог разобрать ни с какой стороны доносится собачий лай, ни кто напевает колыбельную. И лишь едва не сбив с ног Дениз, жившую ближе всех к церкви, Моррис остановился.

— Отец Моррис!

Жрец придержал девушку за руки, сразу же отступая на шаг.

— Прошу прощения, Дениз.

Моррис поспешно спрятал дрожащие пальцы в рукавах сутаны, не желая показывать охватившие его панику и чувство беспомощности, и тут же постарался отвлечь Дениз:

— Как поживает ваш малыш? Надеюсь, вы успели посвятить его в объятия Света до того, как отец Фабьен покинул нас? Он так часто плачет у вас, что я бы настоятельно рекомендовал обратиться к Беренис, — вдруг болен?

Вопреки ожиданиям Морриса, Дениз не ухватилась за возможность рассказать о своем ребенке.

— Какой малыш? Бог еще не послал в наш дом детей, отец Моррис.

— Не послал? — Моррис нахмурился.

— Нет. С нами живет только моя матушка. Вы уверены, что слышали плач? — Дениз участливо коснулась локтя Морриса.

— Я… Нет, не уверен. Думаю, это ветер и прохудившаяся крыша сыграли со мной злую шутку. Ренар должен был подлатать… — Моррис, окончательно запутавшись, растерянно посмотрел на Дениз.

Но та лишь расстроено пожала плечами:

— Теперь уже не подлатает.

Схватившись за символ Света, Моррис отшагнул от девушки. Но Дениз вновь коснулась его локтя останавливая:

— Могу я просить благословения, отец Моррис?

— Д-да, конечно, Дениз.

Моррис не помнил, как читал молитву и протягивал розарий, как пересек погост и зашел в церковь. Он очнулся лишь в своей комнатке, сидя на кровати и сжимая молитвенник, когда солнце за окном начало тускнеть, окрашивая небо в алый. До ушей Морриса доносился детский плач.

***

22 число Месяца Первых Снегов

— Отец Моррис!

Крик Обе немногим опередил грохот, с которым дверь церкви ударилась о стену, содрав штукатурку. Моррис, расставляющий на алтаре благовония, испуганно подскочил. Огонь свечей затрепетал, рискуя погаснуть в любой момент и погрузить церквушку в серый сумрак. Едва не опрокинув маленькую жаровню, Моррис поспешил к парню.

— Что случилось, Обе?

Пряча внутренний страх, Моррис с осторожностью выглянул на улицу и поспешно прикрыл дверь.

— Мне нужно исповедаться!

Слова Обе жрец встретил с облегчением и даже радостью. На Фуко никто не напал и никто из жителей не исчез вслед за Ренаром. Исповедь обещала таинство наивысшего духовного единения между святым отцом и человеком, пожелавшим открыть свою душу без утайки и недомолвок. Ведь за прошедшие дни никто из жителей Фуко так и не смог рассказать, куда подевался плотник. При этом для них это словно бы было что-то привычное и понятное. До дрожи в коленях обыденное. Подобное положение дел заставляло Морриса нервничать и подозревать всех в ужасном сговоре, но более решительных действий он предпринимать не спешил: не может быть пособником Бездны тот, кто столь открыто и желанно принимает молитвы Света и посещает церковь в любую свободную минуту. А потому жрец медлил и выжидал, чаще обычного проходя с молитвами по улицам Фуко.

— Конечно, Обе, идем.

Они прошли через зал и мимо алтаря, пока не вышли к небольшому закутку, в котором располагалась скамейка.

— Мне жаль, но я еще не успел обустроить исповедальню. Кажется, отец Фабьен обходился без нее…

Морри опустился на скамью и жестом пригласил сесть и Обе, но парень несколько раз прошелся мимо жреца, не в силах остановиться.

— Это грех… такой тяжкий грех… не долго осталось…

Он не переставая бормотал, пока Моррис не поднялся и не схватил его за ладони, останавливая.

— Обе, — жрец подбадривающе улыбнулся, — все будет хорошо. Исповедь — это прощение. Свет велик и милосерден.

Подведя Обе к скамейке, Моррис сел вместе с ним.

— Не торопись. Ты когда-нибудь уже был на исповеди?

— Да, — Обе смотрел на Морриса с такой горькой надеждой и мольбой, что у жреца сжималось сердце.

— Хорошо. Я буду свидетелем и проводником.

Обе пару раз вздохнул прежде чем начать. Его ладони вспотели.

— Я согрешил. Украл у мельника книгу. Он привез ее с ярмарки в начале осени: маленькая, с картинками. Я так хотел ее… и украл. А теперь, т-теперь, — губы Обе задрожали и сам он весь сжался, сдерживая слезы.

Моррис, слушавший короткое покаяние со всем вниманием, похлопал парня по плечу:

— Что теперь, Обе?

— Теперь украдут меня! — Обе грубым движением вытер слезы.

Изумление и непонимание охватили Морриса. Но он подавил в себе это, пытаясь остаться перед Обе непоколебимой силой, которая может понять и помочь.

— Кто тебя должен украсть?

— Я-я не знаю. Но я грешен, а значит обречен…

— Почему, Обе? Свет дарует душе спасение.

— Нет, — Обе покачал головой. — Рано или поздно, но они забирают таких, как я. Таких, как Ренар. Вы сможете защитить меня, отец Моррис? Я не хочу! Не хочу исчезнуть!

Вспомнив дом Ренара и детский плач, периодически раздающийся в ночи, Моррис почувствовал, как внутри все холодеет. Сглотнув, он негромко произнес:

— Чтобы защитить тебя, мне нужно знать от кого.

— Я не знаю, не знаю, — Обе покачал головой. — Когда наступает ночь, нельзя без света ни спать, ни ходить. Чем больше света — тем больше шанс на спасение. Во тьме кто-то есть. Они ходят, смотрят и ждут. И если могут дотянуться, то забирают грешника себе.

Слова Обе гвоздями вбивались в разум Морриса. От них сильнее стучало сердце, а ладони предательски дрожали.

Грешен, а значит обречен.

— Только безгрешный человек может не бояться остаться без света. Отец Фабьен пытался помочь. Он освещал дома, наносил символы веры, — продолжал Обе. — Но этого хватало на одну ночь, иногда на две.

Едва шевеля губами, Моррис спросил:

— Почему умер отец Фабьен?

— От старости, верно. Не проснулся утром. Мы рыдали всем Фуко… Он один мог ходить и не бояться тьмы.

Моррис прикрыл ладонью глаза. Безумные и немыслимые слова Обе вколачивались в разум, не позволяя сосредоточится. Шумно выдохнув, Моррис вновь посмотрел на съежившегося на лавке Обе.

— Ты должен вернуть книгу мельнику.

— Это не поможет! — в голосе Обе мелькнула истерика, а губы предательски задрожали.

Мягко улыбнувшись, Моррис проговорил:

— Покаяние — первый шаг к искуплению, — он сжал ладонь паренька, сглатывая комок. — Я отпускаю твои грехи, Обе сын Фиакра. Да будет душа твоя чиста и открыта Свету.

Поднеся розарий к губам Обе для поцелуя, Моррис ободряюще кивнул ему. Когда паренек свершил положенный ритуал, жрец решительно поднялся:

— Верни книгу, а я освещу твой дом. Святые Серафий и Ладон не позволят скверне просочиться сквозь стены.

Улица встретила их все тем же ледяным ветром и крупными хлопьями снега, забивающими глаза, уши и нос. Холод сковывал увядшую траву, а мир постепенно терял краски, погружаясь в белоснежное безмолвие. Когда они вошли в деревню, Моррис услышал плач. Ребенок надрывался, закатываясь в истерике. Его крики заглушали собой свист ветра, и сквозь него пробивался слабый шепот, невесть как достигающий ушей жреца:

«Дитя… где мое дитя?»

Моррис пошатнулся. Если бы не подхвативший его под руку Обе, то он точно рухнул бы на мерзлую землю.

— Отец Моррис! Вы не здоровы?!

— Все в порядке, Обе. Все в порядке, — Моррис плотнее закутался в плащ, будто шерстяная ткань могла спасти его. — Природа нынче особенно свирепа. Давай поторопимся.

Он кивнул на небо, где тускло светило солнце. Приближались сумерки. Намекать второй раз не пришлось, и Обе со всех ног припустил к мельнице. Моррис убедился, что парень больше не обращает на него внимания, и быстрым шагом направился к дому управляющего, растеряв всю свою важность и степенность. Обветренные губы его шептали молитвы, помогающие преодолеть расстояние, показавшееся в этот раз поистине огромным.

К моменту, как солнце угасло, а на небе воцарилось трое лун, Моррис успел обойти несколько домов. В церковь он вернулся изможденный и обессиленный. Упав на койку, жрец сразу же забылся тяжелым сном, наполненным кошмарами.

***

25 число Месяца Первых Снегов

У Морриса не было причин не верить жителям Фуко. Кладбище близ церкви подтверждало их слова. Проходя мимо обветренных, местами потрескавшихся монументов, Моррис переводил взгляд с одной надписи на другую.

— Адалина Беньян умерла пятнадцать лет назад, Диего Рире чуть больше десяти, а вот Марсель Орле аж в год основания Фуко имперцами, — тихий голос жреца нарушал окружающее безмолвие.

Моррис остановился. Перед ним неровными рядами тянулись могилы. Большинство из них появились здесь либо при имперцах, либо во времена правления Серафия Пылающего. За последние десять лет недалеко от входа было выкопано только три новых захоронения. Как сказал Фиакр: одного задрал медведь, другой упал с мельницы, а третий родился мертвым. От старости или болезней не умирал никто. Но при этом в каждой семье кого-нибудь не хватало. Кто-то оплакивал кого-нибудь из родителей, что не смогли сохранить безгрешность к преклонным годам, иные заливались слезами из-за детей, поддавшихся страстям.

За прошедшие дни все больше жителей Фуко приходило к Моррису на исповедь. В обед его посетила и Лора. Душа женщины не была запятнана постыдными деяниями, но горе ее от этого не становилось меньше: ночью исчез Обе.

— Мне так жаль…

Моррис закрыл глаза и подставил лицо падающим хлопьям снега. Сжимая кулаки, он пытался унять сердце, чей бешеный стук отдавался в ушах. Вина заполняла Морриса до краев, ведь это именно он не уберег Обе.

Хотелось малодушно переложить вину на кого-нибудь другого. Разве способен один жрец спасти всю паству от греха? Но Моррис упрямо поджал губы, зная ответ: обязан. Сила его веры и чистота помыслов должны нерушимым щитом оградить заблудших людей от тварей Бездны. Вот только Моррис понимал и другое: один грешник не в силах спасти других.

От гадких мыслей жреца отвлек скрип телеги. У ворот остановился мельник.

— Отец Моррис! — он спешно спрыгнул на землю. — Вы просили заехать к вам перед тем, как я отправлюсь в город.

Моррис моментально натянул на себя уверенный и благочестивый вид, направившись к мельнику. Не стоило показывать жителям Фуко, как он слаб, чтобы не подрывать их веру и надежду на спасение. Тем не менее, тень беспокойства промелькнула на лице Морриса, когда он заговорил:

— Здравствуй, Кловис.Ты отправляешься сейчас?

— Да, святой отец.

Кловис улыбнулся, тут же поправляя шапку и поглаживая бок кобылы.

— Не поздно? Может, стоит подождать до утра?

— Нельзя ждать. Я и так задержался на несколько дней из-за поломанного жернова. — Мельник нетерпеливо переступил с ноги на ногу, тут же спросив: — Вам нужно что-то привезти из города, отец Моррис?

Стоило бы отговорить Кловиса ехать, но жрец осознавал, что ему тоже нельзя больше ждать. А потому, несмотря на опасения, он достал из внутреннего кармана письмо:

— Передай это, пожалуйста, в главный храм. Скажи, что от Морриса Уни по неотложному делу.

Кловис нахмурился:

— Мы обречены, отец Моррис?

— Нет. Но мы должны уничтожить заразу, а не прогонять ее. А это сделать я один, к сожалению, не могу.

— Я не подведу вас отец.

— Да защитит тебя Ладон.

Получив благословение, Кловис коснулся розария, после чего поспешил в путь. Моррис проводил его взглядом, сжимая бусины в руке крепче. Стоило вернуться в церковь и посвятить ночь молитве о Кловисе, тогда путь его не встретит опасностей и преград. По крайне мере, Моррис очень надеялся на это.

Дорога сквозь кладбище, наполненная морозным покоем, вывела жреца к задней двери церкви. За ним осталась ровная цепочка следов на снегу, которая постепенно исчезала из-за разыгравшейся непогоды. Небо заволокли тучи, скрыв светило от людских глаз, и на Фуко опустились ранние сумерки.

Моррис стряхнул с плеч снег и вошел в тепло обители. Затем он направился к алтарю, зажечь лампады, свечи и благовония. Когда основные приготовления были закончены, Моррис услышал завывание ветра. Подойдя к окнам, он принялся закрывать их ставнями и увидел, как неясные силуэты движутся вдоль границы погоста, не смея ее пересечь. Замерев, жрец не мог отвести взгляда. Периодически длинные узловатые руки тянулись из ночной темени. Паучьи пальцы цеплялись за гранит могил, в попытке подтянуть и остальное тело, и тогда тьма бурлила, вскипая словно море, набегающее на скалы. Где-то вдалеке из последних сил вопила женщина:

«Отдай! Дай его мне!»

Моррис точно был уверен, что она едва может пошевелить и пальцем, но голова ее бешено вертится из стороны в сторону, а на осунувшихся щеках блестят дорожки слез. Он представил себе это так живо, что отшатнулся. Бросился прочь от окна и, путаясь в ногах, упал перед алтарем своего Бога.

— Всеблагой Свет, защити слугу своего, — Моррис будто в лихорадке шептал молитву, механически перебирая бусины розария, — не дай зернам безумия прорасти по прихоти Бездны…

В окружении дрожащего огня свечей, на коленях пред алтарем Моррис так и встретил рассвет, беззвучно шевеля губами. Он молился, чтобы Кловис беспрепятственно добрался до города, и чтобы он, Моррис Уни, избавился от призраков прошлого.

***

10 число Месяца Последней Надежды

Усиливался ветер. Снежное крошево забивалось под плащ, больно хлестало лицо и засыпало ноги, но Моррис продолжал стоять на дороге, сжимая трясущимися пальцами письмо из Базилики Святого Серафия. Кловис вернулся в обед. Бледный и замерзший, но живой.

— Отец Моррис! Как я рад, что вы еще не ушли!

Пробиваясь сквозь начинающуюся пургу, к жрецу бежал молодой мужчина по имени Пауль. На его лице виднелась улыбка, одновременно радостная и полная тревоги. Моррис убрал письмо, на котором местами уже размазались чернила.

— Что такое Пауль?

— Марта рожает! — тут же выпалил мужчина, останавливаясь рядом. — Беренис уже на месте и помогает ей, но без вас нам не справится!

От такого признания Моррис растерялся, неуверенно спросив:

— Но чем же я помогу вам?

Пауль сразу же замялся, переступив с ноги на ногу и потерев широкой ладонью лоб, а затем шепотом произнес:

— Вы же знаете, отец Моррис, некоторые знахарки получают свой дар от Бездны.

— Неужели Беренис поклоняется ей?! — не в силах совладать с собой, Моррис прижал пальцы к губам.

— Нет-нет! — Пауль испуганно замахал руками. — Но мы же не можем быть уверены наверняка, что душа ее чиста и безгрешна? Верно ведь, отец Моррис? Вдруг некто заберет ее, когда она больше всего будет нужна Марте? Пожалуйста, отец Моррис! Отец Фабьен всегда присутствовал при родах, освещая столь тяжкое бремя светом молитвы…

Хоть и не желая этого, Пауль посеял в сердце Морриса зерно сомнений. Жрец колебался, переводя взгляд с мужчины на небо, а после в сторону церкви, чей шпиль виднелся над крышами. Что если исток всех бед Фука действительно знахарка? Скрепя сердцем и надеясь, что Марта разродится до темна, Моррис кивнул:

— Ты прав, Пауль. Не будем рисковать.

Дом Пауля и Марты встретил жреца жаром и криками. Твердый голос Беренис, раздававшей указания, был слышен даже на пороге. Ей помогала молоденькая девушка Элиз, а на кухне нервно расхаживал старший брат Марты по имени Адриан.

Следующие несколько часов слились для Морриса в неясный шлейф, наполненный криками и тревогами. За окном темнело. Порывы ветра ударяли в стены дома, сотрясая его. Он стонал и кряхтел словно живой, и даже огонь был не в силах разогнать холод и мрак, что сковали пространство нерушимой клеткой.

Стоя напротив окна и с трепетом смотря, как тьма подбирается ближе, Моррис с ужасом осознавал: он не успеет вернуться в церковь. Чтобы оказаться под спасительной звездой Света, жрецу надо было выйти из дома еще четверть свечи назад. Теперь же любой шаг за порог означал неминуемую смерть в лапах отродий Бездны. Зря Моррис согласился присутствовать на родах. Крики Марты будили давно похороненные воспоминания. Заметавшись по комнате, в проеме двери жрец случайно увидел не покрытое подолом бедро и лоб с каплями пота роженицы, отчего его начало трясти.

— Нужно больше света! — вскричал Моррис, подбегая к вздорнугнувшему Адриану.

В комнате началась суета. Никто не посмел спорить со жрецом Света, и вскоре на столах и полках появились дополнительные свечи. Их огонь трепетал. Тени таяли, заползая под лавки и сундуки, они таились там, будто ночные звери, оживая в воображении Морриса с каждым вздохом. Словно маленькие мерзкие пауки, ожидающие, когда жрец подойдет к ним ближе, дабы поймать его в свои удушающие сети.

Моррис больше не мог прятать дрожь. Его пальцы соскальзывали с бусин розария, а по спине холодными струйками стекали капли пота.

— Отец Моррис, вам нездоровиться? — Адриан с тревогой всматривался в лицо жреца. Его голос пропитывала мольба: — Уже показалась головка, нам осталось не долго ждать. Прошу вас, потерпите немного, и Беренис сделает вам целебного отвара.

— Я не болен! — Моррис отпрянул в сторону, покачнувшись.

Сразу два человека посмотрели на него с возрастающим страхом. На шум в дверях появилась белокурая Элиз. Пауль шагнул ближе:

— Марте грозит опасность?

Лицо Морриса исказила гримаса гнева и паники. Он открыл рот, чтобы низвергнуть на прихожан всю лавину скопившихся внутри него эмоций, но не успел. Дом заполнил детский плач. Пауль и Адриан сразу же бросились в соседнюю комнату, и Элиз едва успела убраться с их дороги.

— Слава Свету! — мужские и женские голоса смешивались в единую какофонию.

Но Моррис не слышал всеобщей радости. Детский плач впивался в его сердце, словно пиявка из нулзарских болот, причиняя нестерпимую боль. Моррис начал задыхаться. Его повело в сторону, к очагу, где из трубы уже тянули свои костлявые пальцы тени.

— Отец Моррис!

Вернувшаяся Элиз успела придержать жреца за руку и помогла усесться на лавку. Следом за ней в комнату вошла и знахарка Беренис, чей властный голос был удивительно спокоен:

— Я надеялась, что вы, отец Моррис, сопроводите Элизу на улицу.

Губы едва слушали жреца, но он все-таки слабо спросил:

— Зачем?

— Нам нужен чистый снег, ниспосланный Светом, чтобы омыть новорожденного.

— Но там так темно… — Моррис приложил ладонь к груди, где ныло сердце, и с сомнением посмотрел на Элиз, что неуверенно переступала с ноги на ногу рядом.

— Верно, — Беренис улыбнулась. — Поэтому жрец Сияющей Базилики и нужен Элиз. Вам тьма не страшна.

Она протянула к нему руку, но Моррис коротко вскрикнул, вскакивая на ноги.

— Не страшна? Не страшна?! — он отпрянул в сторону, но затем сделал шаг в сторону знахарки. — Да что вы обо мне знаете?!

На крики выглянули Пауль и Адриан, Элиз же отступила в сторону, ближе к свече.

— Отец Моррис… — Беренис смотрела на него удивленно, ее рука так и замерла на весу в нерешительности.

Моррис схватился за волосы:

— О, Всеблагой Свет! Я сгину здесь, сгину…

Ударяя себя костяшками пальцев, он бормотал:

— Что же мне делать? Сгину… Что делать? — взгляд его лихорадочно блестящих глаз остановился на изумленной Беренис, у которой на груди виднелся выбившийся символ Света. — Мне нужна исповедь!

Моррис схватил Беренис за протянутую руку и рухнул перед ней на колени.

— Но, отец Моррис, у меня нет такой власти. Что вы делаете? Вам нужно благословить младенца! Придите же в себя! — Беренис постаралась вырвать руку, грозно сдвинув брови. Но когда не вышло, она с уверенностью проговорила: — Вы вне опасности, Моррис! Тьма забирает лишь тех, кто верит в то, что за ним пришли его грехи!

Но Моррис не слышал ее слов. Он видел, как по углам комнаты клубиться мрак, как тянет свои мерзкие щупальца к одной из свечей.

— Я детоубийца, Беренис! И благословение мое не стоит и ломаного дуката…

В комнате воцарилась болезненная тишина. Огонь свечей затрепетал, рискуя потухнуть, и Моррис шумно сглотнул бледнея. Он притянул к себе ладонь Беренис, и быстро зашептал:

— Тайна исповеди, прошу, Беренис, я должен успеть! — он вложил ей в ладони розарий. — Умоляю! Помоги мне дожить до рассвета. До прихода людей Базилики!

Не услышав больше никаких возражений, Моррис с облегчением вздохнул. Он прислонился разгоряченным лбом к прохладным пальцам Беренис и тихо зашептал:

— Я мечтал служить Всеблагому Свету с юных лет. Отдать ему всего себя… И рано начал делать успехи. Я принимал обеты, совершал паломничества, поддерживал обездоленных — как радостно было мне видеть искру веры в чужих глазах! Она загоралась там благодаря мне.

Моррис поднял взгляд. На губах его расцветала мечтательная улыбка, которая тут же померкла, стоило ему увидеть напряжение в темных глазах Беренис. Он забылся. И теперь, не вынеся стыда, Моррис закрыл глаза.

— Ее звали Амалия. И связь наша с ней была порочна. Мной овладели страсть и похоть. Я желал! Я так ее желал! Грезил, чтобы в моих руках был не холод кварца, а жар ее тела, чтобы келью заполняли не молитвы, а стоны… — Моррис ненадолго замолчал, а после тихо произнес: — Я узнал, что стану отцом.

Он горько усмехнулся, когда со стороны Элиз послышался негромкий вскрик.

Пальцы Беренис, что жрец продолжал сжимать, напряглись.

— На мне лежал обет безбрачия, я готовился вступить в жреческий сан! Разве можно было позволить, чтобы это разрушило все, что я так долго строил?! Я запаниковал. И убил…

Моррис умолк, закусив губу и сгорбившись на полу. Тишину нарушила Беренис:

— Что стало с Амалией?

— Амалия? Она… она повесилась.

Он поднял голову и открыл глаза, с надеждой и мольбой смотря на знахарку. Та, посмотрев на Пауля и коротко кивнув, произнесла:

— Отец Моррис, — Беренис высвободила ладонь из рук жреца, занося над его головой розарий: — мы все стали свидетелями вашей исповеди. Мы не отпускаем ваш грех.

В этот самый миг Пауль, схватив ближайшую лампу, ввалился в комнату к Марте, плотно закрывая за собой дверь. Адриан же начал тушить свечи.

— Нет! — Моррис и Элиз закричали одновременно.

Девушка дернулась и заметалась по комнате, пока ее не поймала Беренис, прижимая к себе. Моррис же хотел броситься к Адриану, но не смог сделать и шага, видя, как за тем сгущаются тени. Тогда жрец схватил в руки единственную оставшуюся свечу.

— Не смей подходить ко мне!

Моррис медленно пятился назад, пока не уперся в дверь. Она распахнулась под его весом, запуская в дом порывы ледяного ветра и мелкое крошево снега. Огонь свечи потух.

«Отдай мое дитя!»

Вокруг воцарился мрак, заполняя собой все пространство.

Символ Света на груди Морриса вспыхнул на мгновение, позволяя разглядеть скрюченные длинные пальцы, вывернутые кисти и беззубые рты, из которых вырывалось зловоние Бездны. Оно душило, проникая в горло и нос, закупоривая все, словно винная пробка.

Где-то в стороне всхлипывала и скулила Элиз. Монотонно бормотал молитву Адриан. Завывал ветер. Но в ушах Морриса набатом звучал лишь один голос:

«Дитя… где мое дитя?!»

Моррис чувствовал, как сотни рук хватают его за сутану, тянут за жреческий пояс, выдирают волосы и до крови царапают щеки. Его раздирали на части, отрывая кожу вместе с сутаной по лоскуту, но он не мог закричать. Стоило Моррису открыть рот, и нечто, пахнущее падалью и кровью, с новой силой устремилось в его утробу, оставляя на языке привкус гноя и соли. Последнее, что услышал Моррис, прежде чем окончательно провалиться во тьму, был звук захлопнувшейся двери.

Когда Адриан выбил сноп искр в очаг, и пламя осветило комнату, в ней осталось только три человека. У порога валялся окровавленный символ Света.