Найти Веронику

Глава 1

Всегда хотел быть водителем, колесить на больших машинах, как батя! Моя мечта недавно исполнилась, я закончил техникум и устроился на работу водителем. Пока в моём распоряжении лишь небольшой фургон, но я до сих пор не могу поверить, что мне доверили целый автомобиль с товаром, и что вечером отправляюсь в свой первый настоящий рейс!

Поставил машину к дебаркадеру, загрузил товар, и вот я уже рулю по трассе, улыбаясь во весь рот. Пункт назначения – поселковые магазинчики, которые нужно обеспечить продовольствием. Гордости нет предела. На лобовом стекле на присосках красуется вымпел с бахромой и надписью «Валерик» – подарок отца. В сумке-холодильнике дожидаются своей участи пара бутербродов и несколько пирожков, на сидении – термос с чаем, мама позаботилась. Играет радио, навигатор указывает путь, за окном прохладная, но ещё яркая осень, впереди ровная оживленная трасса. Эх, красота!

Быстро опускаются сумерки, автомобильный поток уменьшается, я сворачиваю на небольшую двухполосную дорогу, где машин почти не встречаю. Путь становится извилистым, по бокам нависают тени от высоких сосен. Мне тепло и уютно в кабине машины. Делаю громче радио, оно работает с помехами, безуспешно пытаюсь поймать какой-нибудь канал. Встречная машина ослепляет меня дальним светом фар, я притормаживаю, пытаюсь прийти в себя. Дорога пустынна, с обеих сторон её по-прежнему окружает лес, но зрение выхватывает человеческий силуэт. Наверное, мне показалось, но всё же я не увеличиваю скорость – не хватало ещё сбить кого-нибудь. Радио совсем замолкает, мне становится не по себе, решаю включить музыку на телефоне, протягиваю руку за шнуром, чтобы подключить его к колонкам, одним глазом слежу за дорогой. На обочине снова мерещится человек – то ли подросток, то ли девушка. Поворачиваю голову, проезжаю мимо, никого не разглядев.

Через несколько секунд она возникает перед машиной, и я инстинктивно нажимаю на тормоз. Теперь в свете фар я могу разглядеть её. Это невысокая худенькая девушка. Она смотрит на меня, складывает ладошки в умоляющем жесте. Мозг начинает быстро соображать. Батя говорил, что в пути всегда нужно помогать.

Я парень домашний, робкий, не боевой, и вообще, я на работе, а машина казённая. А вдруг, если я сейчас остановлюсь, то из кустов выскочит шайка придурков, как в фильмах – засада на одиноких путников. Из защиты у меня только разводной ключ: батя уверен, что это «оружие» должно обязательно быть под сиденьем каждого уважающего себя водителя. Принимаю решение, останавливаюсь, блокирую двери. Жду несколько секунд. Из леса никто не выходит, а девчонка уже бежит к машине, забирается на подножку, пытается открыть дверь, у неё не выходит, она обиженно куксится.

– Что случилось, девушка? – я перегибаюсь через сидение, чуть опуская окошко со стороны пассажира.

– Вы мимо Курчаева не поедете? – тонким, но уверенным голосом спрашивает она.

Я изучаю изображение в навигаторе. Мне немного не по пути.

– Нет, мимо! - отвечаю ей, смотрю на часы, на них почти полночь.

– А до развилки можно с вами проехать? На работе задержали, из соседнего села шкандыбаю, – робко улыбаясь, просит она, прижавшись лбом к окну.

На голову девушки накинут капюшон лёгкого, не по погоде, плащика, на подбородок натянут ворот шерстяного свитера. Кажется, она совсем замёрзла. Не такой уж большой крюк сделаю, если подкину её до Курчаево, я всё равно еду с опережением графика. А то, что начальник потом втык даст, если по системе слежения, установленной в каждом автомобиле, заметит, что с маршрута сбился, скажу, в первый раз, мол, заблудился. Жалость берёт верх над здравым смыслом, я снимаю блокировку с двери и говорю:

– Садитесь! Довезу.

Рожица девушки расплывается в широкой улыбке, часть верхней губы кривится, я замечаю над ней небольшой, но глубокий шрам от давно зажившей раны. Она быстро запрыгивает в кабину, кладёт на сидение свой рюкзак с брелоком из цветного пластика в виде двух вишенок, устраивается удобнее, оттягивает ворот свитера, с видимым наслаждением чешет шею, снимает капюшон.

Я украдкой её рассматриваю: лицо почти детское, суженное книзу, острый подбородок, большие голубые глаза, чуть вздёрнутый на конце нос. Волосы светлые, немного спутанные, небрежно собраны в хвост с «петухами» на макушке. Потертые старомодные джинсы, расклешенные к низу. Она кажется мне неуловимо странной, не похожей на знакомых мне девчонок, но она вызывает у меня трепетную симпатию.

– Приставать не будешь? – опасливо спрашивает девушка.

– А надо? – улыбаюсь я.

– Ты добрый, ты плохого не сделаешь, – она успокаивается. – Как тебя зовут?

– Валера. А тебя?

– Вероника.

– Имя красивое! А что на дороге ночью делаешь?

– А, домой прусь, говорю же, – машет она рукой небрежно, – с работы. На овощном складе тружусь, гнильё всякое перебираю. То, что не сильно порченное хозяева скотине на соседнюю ферму продают за три копейки.

– И ты каждый день так до дома добираешься, ночью, пешком?

– Иногда на автобус успеваю. Он два раза в день ходит, но частенько опаздываю. Вечно я план не выполняю, вот и задерживаюсь. А если опаздываю на автобус, так через лес напрямую шурую, километров восемь получается. По дороге дольше, но, бывает, подвозит кто-нибудь. Сегодня ни одна машина не остановилась, только ты. Замёрзла – жуть.

Вероника достаёт из кармана старый кассетный плеер, аккуратно наматывает на него наушники.

– Батареек не напасёшься, быстро сдыхают, – говорит она, кивая на плеер.

– Раритет! – замечаю я, чтобы поддержать разговор.

– Нет, Панасоник, – отвечает она не задумываясь.

Затем она открывает свой рюкзачок, вынимает оттуда какие-то вещи, сверху оказывается аккуратно заклеенный бумажный конверт, завёрнутый в полиэтиленовый пакет. Убирает в рюкзак плеер, складывает всё назад. Пока она возится, я запоминаю данные на конверте: «с. Курчаево, ул. Титова д. 8». Фамилия отправителя написана неразборчиво, инициалы «В. А.» Получатель из другого города, далеко от нас, но он обладает той же неразборчивой фамилией и теми же инициалами. При всех моих недостатках, я обладаю отличной памятью, и, сам того не желая, запоминаю цифры и адреса.

Мелькает мысль об актуальности бумажных писем, и я хочу поговорить об этом с Вероникой. Может, это ивент какой-нибудь, обмен открытками или что-то подобное. Я однажды участвовал в таком мероприятии, организованном в интернете, «Тайный Санта» назывался. Слали маленькие подарочки случайным людям. Интересно получилось, приятно было получить посылку. Тема для беседы кажется мне хорошей, но Вероника выглядит совсем бледной, я списываю это на холод, забываю про письмо, предлагаю ей чай из термоса и пирожок. Она не кокетничает, наливает в крышку термоса напиток, откусывает пирожок, хвалит золотые ручки моей мамы. Я рассказываю ей о своей семье, она с интересом слушает, смеётся над моими нескладными шуточками, её смех звонкий и заразительный.

Я редко общаюсь с девушками. Я некрасивый: полный, нос картошкой, ноги короткие, умом не блистаю, родители небогатые. Вы скажете, мол, с такой низкой самооценкой ты, парень, далеко не уедешь. А вот и уеду, я же водителем работаю!

Примерно над такими шутками Вероника и смеялась. С чувством юмора у меня тоже беда.

– А у меня родителей нет, – говорит она, но в голосе совсем нет грусти, – меня дедуля с бабулей вырастили.

– Я тоже постоянно в детстве у бабушки гостил! – я немного расстраиваюсь, что ехать вместе нам осталось совсем недолго.

– Остановись на секунду, мне под кустик надо, – просит вдруг Вероника.

– Потерпи, почти доехали, – отвечаю ей.

– Не могу терпеть, – капризничает она, – честно, очень надо.

Останавливаюсь на обочине, она выходит из машины, оставляя свой рюкзак на сидении, теряется в темноте придорожной поросли. Её нет довольно долго, я начинаю волноваться. Беру из бардачка фонарик, разводной ключ (на всякий случай), иду её искать. В неуютный лес заходить мне не хочется, я кричу зову её по имени, она не откликается. Что с ней случилось? Медведь напал? Или потерялась? Мне страшно, предательски мелькает мысли уехать, но я сразу гоню её от себя и решительно иду в лес, не могу же я бросить Веронику.

Луч от фонаря натыкается на чей-то образ. Я вскрикиваю, пячусь назад, запинаюсь, роняю ключ на ногу, благодаря этому вспоминаю, что у меня есть средство защиты, нашариваю ключ рукой, поднимаю. Угрожающе выставляю вперёд тяжёлую железяку, ещё раз свечу фонариком на неподвижную фигуру. Это просто обломок старого дерева, поросший трутовиками. Ну и болван же ты, Валерик! Давай, обороняйся от пня!

Не нахожу Веронику, хочу вернуться к машине, но в темноте теряю ориентиры, какое-то время блуждаю, наконец, выхожу на дорогу, немного дальше, чем припаркован автомобиль. Слышу разносящиеся в темноте негромкие звуки музыки.

«Но всё-таки тучи так жестоки…» – поют Иванушки из кабины моей машины. Я бегу к автомобилю, заползаю внутрь, Вероника сидит с довольным видом, обнимает свой рюкзак. Не обращая внимания на то, что заработало радио, я к девушке:

– Почему ты не откликалась?

Я очень зол на неё, и хочу, чтобы мой голос звучал строго, ловлю себя на том, что в нём дрожат плаксивые нотки, и тут же замолкаю, сгорая от стыда.

– Ты разве звал? – Вероника делает удивлённые глаза.

– Орал на весь лес!

– Прости, не слышала, – она пожимает плечами и подпевает голосу, доносящемуся с волн неизвестной мне радиостанции.

Поёт она с выражением, вытягивая губы, жестикулирует руками, хмурит брови. Я уже не сержусь на неё. Я, кажется, успел влюбиться. Глубокий вдох, выдох, едем дальше.

– Можешь остановиться тут, я добегу, вон мой дом, – она показывает на небольшую бревенчатую избу вдалеке. Окна её тёмные, но рядом горит фонарь, благодаря которому хорошо видны очертания крепкого строения.

Вероника уже открыла дверь кабины, она готова покинуть меня.

– Давай хоть телефонами обменяемся, – я ласково удерживаю её за рукав плаща.

– У меня нет телефона, – она говорит об этом просто, без сожаления. – Спасибо тебе огромное! Правда, очень выручил. Всего тебе хорошего!

Она выбирается из машины, машет мне ладошкой, убегает к дому.

«Ничего, – думаю я, – я же знаю, где она живёт!»

Радио снова захрипело и умолкло, будто его и не было. Я безуспешно кручу ручку настройки и вскоре бросаю это занятие. Возвращаюсь на маршрут, и уже через пару часов останавливаюсь перед первой точкой разгрузки. Над дверью поселкового магазинчика тускло горит фонарь, неподалёку виднеются купола маленького деревенского храма. Я думаю о Веронике, представляю, как нагряну к ней в гости, познакомлюсь с её стариками, потом познакомлю её со своими мамой и папой. Ну, а дальше кольцо, белое платье, дача по выходным, на машину собственную со временем накопим или кредит возьмём – всё как у людей! Ко всему всему прочему я ещё и неисправимый романтик.

До того, как приедут принимать товар, есть пара часов. Всё же прав был батя, когда говорил мне, что я слишком рано еду, но мне не терпелось отправиться в путь. Ничего страшного, я люблю уединение. Беру термос, достаю оставшиеся пирожки. Вероника выпила несколько крышек чая, но мне кажется, что жидкости в термосе нисколько не убавилось. Да и пирогов ровно столько, сколько положила мне мама. Я хлопаю глазами, снова пересчитываю пироги, ищу следы присутствия Вероники. Ни волоска!

В лесу было влажно, к её обуви, наверняка, прилип хвойный опад, когда она выходила по нужде. Но коврик под пассажирским сидением сухой и чистый. Я сглатываю ком в горле, смотрю на свои ноги, неуклюже разворачиваю их к себе подошвами – там налипшие сосновые иглы и несколько мелких жухлых листьев.

Всему есть объяснение! Она просто отряхнула ноги, не желая мусорить в машине, а пирожков наверняка было больше. Тем не менее, аппетит у меня пропадает, я блокирую двери, опускаю спинку сидения, закрываю глаза и хочу провалиться в сон.

Будит меня настойчивый стук в окно:

– Эй, брат! - кричат мне на ломанном русском. – Разгружаться будешь?

На улице занимается рассвет, у меня впереди полдня работы, обратно я еду другим маршрутом, и нет ни малейшей возможности проехать мимо села Курчаево.

Глава 2

– Почему на мой маршрут поставили другого экспедитора? —возмущаюсь я в кабинете логиста.

На меня это совсем не похоже, но я надеялся вновь оказаться в тех краях.

— Все маршруты общие, сынок, — отвечает мне крупный усатый начальник, — в прошлый раз ты туда гонял по пустой дороге, в этот раз по городу в пробках постой, всё по-честному.

Я злюсь, краснею, но не перечу. Ухожу к мужикам в курилку, встречаю там того, кто должен ехать по уже знакомой мне дороге.

— У малого день рождения сегодня, а Иваныч поставил меня на Тьмутаракань! Просил по-человечески, не надо мне лишнего! Отработал с утра, вечером домой хочу, к жене под бочок! Молодёжи набрали, пусть и гоняют в ночную, — возмущается коллега.

— Так я не против в Тьмутаракань! — встреваю я. — Давайте вместе к Иванычу подойдём, чтобы поменял нас маршрутами.

Водители одобрительно кивают, докуривают, в развалку идут к своим ласточкам, которые красуются боками с фирменными логотипами, разъезжаются грузиться по складам. Удивительное чувство, что я на своём месте!

Иваныч ворчит, спорит, но всё же соглашается поменять нас маршрутами и отпускает меня домой до вечера.

* * *

В кабине лежит перевязанная красной ленточкой коробка с новым телефоном и большая шоколадка, не с пустыми же руками ехать в гости к девушке. Деньги на подарок занял у мамы, с первой зарплаты обещал отдать. Теперь-то мы будем с Вероникой на связи, сможем болтать, посылать друг другу сообщения и смайлики. Как начну стабильно зарабатывать, куплю ей навороченный аппарат, а пока взял скромненький.

Загрузился на базе, сразу выехал в рейс, может, успею заскочить к ней в приличное для гостей время. За окном осень, мгла, а в душе цветут розы! Хихикаю над глупой метафорой, пришедшей в голову, и продолжаю путь. В бардачке лежит пробник хорошей туалетной воды (промоутеры раздавали в супермаркете), как доеду, использую его по назначению.

Тороплюсь, но не успеваю добраться до темноты, на знакомую дорогу сворачиваю уже в густых осенних сумерках. Туман окутал деревья с обеих сторон от дороги, но свет фар разгоняет его. На встречу попадаются машины, ещё не позднее время. Проезжаю то место, где в прошлый раз подобрал Веронику, немного притормаживаю. Зачем? Сам не знаю. Встретить её на дороге снова не надеюсь, я направляюсь к ней домой: село Курчаево, улица Титова, дом восемь. Где-то здесь в прошлый раз перестало ловить радио, но сейчас оно работает без помех. Сворачиваю после указателя, въезжаю в село, забываю, что хотел оросить себя брутальным ароматом.

Нужный мне дом был виден с дороги, но сейчас я не вижу света в той стороне, а вскоре дорога заканчивается, мне приходится оставить машину и идти пешком. Фонарик у меня не слишком мощный, центрального освещение не работает. Прохожу мимо нескольких покосившихся домов: заборы упали, палисадники заросли. Однако на нескольких из них сохранились адресные таблички. Если верить им, двигаюсь в нужном направлении. Иду дальше, свечу фонариком. Один из опорных электрических столбов накренился и держится, кажется, только на натянутых проводах, готовых сдаться и отпустить тяжеленную деревяшку в любой момент. Надеюсь, провода не под напряжением.

Вместо дома номер восемь я обнаруживаю обугленные останки некогда крепкой постройки. Пожар случился не вчера — всё вокруг заросшее, трава не примята. Я обхожу вокруг, упираюсь в непролазные заросли — колючие палки одичавшей малины. Меня тянет зайти в дом, вернее, в ту часть, которая от него осталась, я ищу, как туда попасть. Меня охватывает ужас, я отказываюсь от своего порыва, бегу оттуда к машине не разбирая дороги, запинаюсь, роняю фонарик, он гаснет, я ищу его, рыская руками в пыли, нахожу, но он не включается. Поднимаюсь на ноги, прямо на меня несётся что-то быстрое, ревущее.

— Мама! — кричу я и на негнущихся ногах отхожу в сторону.

Возле меня останавливается квадроцикл, им управляет мужчина.

— Вы что тут делаете? - строго спрашивает он. — Мародёр? За металлом? — он светит на меня фарами, я прикрываю глаза рукой.

— Нет, — мямлю я. — Я приехал к своей девушке.

— А здесь что делаешь? Много вас таких, охотников по заброшенным домам полазать. Ещё и машина грузовая, думаешь, так много здесь добра натыришь?

– Не тырю я ничего! Здесь же пусто!

– Твоя машина? — кивает мужчина в сторону моей рабочей лошадки, белая кабина и очертания кузова видны в темноте.

— Моя.

— Да что ты сопли жуёшь? Толком скажи, что тебе тут надо? Я тут вроде старосты, если помощь нужна, так помогу! Смотрю – незнакомая машина, кто-то по старым домам лазает, поехал проверять.

— Девчонку я давеча подвозил сюда, на улицу Титова. Веронику. Понравилась мне, телефон не оставила, а в душу запала! Понимаете?

— Понимаю! – мужчина хотел сохранить серьёзность, но расплылся в улыбке и сразу как будто подобрел. – Не там ты ищешь. В этой стороне давно никто не живёт, уж лет десять точно, а то и больше. Весь посёлок теперь там, — машет рукой в противоположную сторону, там видны огни. — Может, ты чего перепутал?

— Может, — не спорю я. — Темно было, ночь. Девушка небольшого ростика, одета старомодно, смешливая. Сказала, что родителей нет, только дед с бабкой.

— Нет тут таких, парень! У нас сейчас сплошняком коттеджи, там люди обеспеченные живут. Эти дома под снос, — мужчина провёл рукой в направлении заброшенных строений, — сюда посёлок расширять будут. Землю вместе с постройками давно скупили под элитное строительство, хозяева съехали, но, как это часто бывает, что-то пошло не так, уже много лет эта сторона пустует.

— А хозяева куда съехали? — ни на что не надеясь, спрашиваю я.

— Кто же их знает? Я тут не старожил, недавно переехал с семьей из города.

— А старожилы есть? — почему-то спрашиваю я, но понятия не имею, зачем они мне.

Мужчина задумывается. Наверное, раздумывает, чем бы мне помочь. А, может, наоборот, размышляет, как бы от меня отделаться. Наконец он решается:

— Есть одна бабушка, но она безумная или вроде того.

— Как её найти? — голос мой тихий, я уже жалею, что спросил. Я всё равно не знаю, о чём мне с этой бабушкой говорить, тем более, безумной.

— Поехали, довезу тебя, — мужик зовёт меня сесть сзади, – но я тебя запомнил, парень! И номер машины переписал.

«Маньяк, убийца! Заманит, ограбит, расчленит», — мелькает у меня в голове, хотя староста не похож ни на того, ни на другого. Но преступники умеют маскироваться под нормальных людей.

Несмотря на раздирающие меня сомнения, я забираюсь на квадроцикл. Вокруг сгущается тьма и туман, воздух влажный, кусты топорщатся голыми ветками, нет ни ветерка, только тот, что образуется при движении нашего транспортного средства. Уличные фонари льют свет, позволяя рассмотреть местность, по которой мы едем, но легче не становится — всё тот же туман, светящиеся сквозь него размытые окошки. Мужчина останавливает квадроцикл возле маленького домика, выкрашенного зеленой краской с белыми наличниками. Мы проходим через калитку, она скрипит, когда я закрываю её за собой, под ноги с лаем кидается маленькая лохматая собака, я вскрикиваю, отшатываюсь, пугаясь. Тут же понимаю, что собака на цепи, опасливо шагаю дальше. Мой проводник стучится в окошко. Занавеска отодвигается, в окне появляется девичье лицо.

— Что случилось, дядя Толя? — спрашивает его обладательница.

— Бабушка не спит? — спрашивает староста, девушка отрицательно мотает головой, добродушно отвечает:

— Не спит, она полуночница.

— Тут паренёк ищет жильцов старых домов, думал, может. Она что-то ему подскажет.

— Проходите! — кричит хозяйка и через окошко и машет рукой, призывая зайти в дом.

Мы вдвоём поднимаемся на высокое крыльцо. Там стоит скамейка, накрытая связанными крючком половиками, небольшой круглый столик, на нём букет из сухих оранжевых физалисов. В дверях нас встречает крупная высокая девушка, волосы которой заплетены в две толстые косы. Смотрит она приветливо, заинтересованно.

— Вот, Маруся, шатался по старой улице, искал какую-то девчонку, — мужчина подталкивает меня внутрь дома.

— Не меня, случайно? — кокетливо смеётся Маруся. — Шучу я, не пугайся! Так там давно никто не живёт. И девчонок там не водится. Может, всё-таки, я сгожусь?

Она весело хохочет, от этого на щеках появляются ямочки.

— Я пойду. Жена меня, наверное, потеряла, — мужчина достаёт телефон из кармана. — Обратную дорогу найдёшь? — обращается ко мне. Я киваю, но вовсе в этом не уверен.

— Я его провожу! — говорит Маруся. — Так тебе моя бабушка нужна? Ты, конечно, по адресу. Кстати, я Маруся, а тебя как величать?

— Валера, — буркаю я.

—Ба! — зовёт Маруся, усаживая меня на старый табурет.

Из глубины дома появляется юркая опрятная старушка.

— Тут юноша хочет тебя спросить кое о чём.

Старушка изучает меня, устраивается на стуле напротив, всем видом показывая, что готова меня слушать.

— Здравствуйте! — мой голос срывается, я нервничаю, смущаюсь, но всё же выдавливаю из себя:

— Тут девушка где-то живёт, Вероника, знаете?

— Знаю, знаю! — уверенно кивает старушка. — Как не знать?

Я сияю! Сейчас я её найду, мою Веронику!

— Они же здесь живут? — уточняю на всякий случай.

— Здесь. Где же ещё?

— С дедушкой и бабушкой? Она ещё в соседнем посёлке работает.

— Знаю! Как не знать?

— Куда мне идти, подскажете? — радуюсь я.

— Подскажу, как не подсказать?

Маруся веселится, обнимает бабушку, целует её в щёку, затем немного погрустнев, поясняет:

— Это прабабушка моя. Она ку-ку. Живёт в своём мире. Я как сиделка при ней. Не подумай, мне это не в тягость, сбежала сюда из города, — она ещё раз звонко чмокает старушку. — Чай пить будешь? Накормить тебя, может? Скукота тут, каждый по своим норам за высокими заборами. Я фельдшеру местному иногда помогаю, но работы у него шиш да маленько. Раньше старички к нему обращались часто, а теперь из местных никого и не осталось. Улица Титова давно пустая. Там всё разровнять хотят и новых домов настроить.

— Мне староста сказал уже, – я барабаню по столу пальцами, начинаю нервничать, хочу попрощаться, но вдруг хватаю Марусю за плечи, чуть потрясываю, осаживаю себя, убираю руки, но пылко говорю:

— Послушай, Маруся, я же её видел, как тебя, девушку эту, разговаривал с ней! Она невысокого ростика, как будто немного неряшливая, шрам на губе.

— Прости, Валера, очень хочется тебе помочь, но я с такой девчонкой не знакома, — разводит руками Маруся, весь её вид выражает сочувствие.

Я совсем падаю духом. И от того, что надежды мои таят с каждый минутой, и потому, что начинаю сомневаться в собственном душевном здоровье. Открываю рот, чтобы попрощаться, но неожиданно за моей спиной появляется бабушка. Она суёт мне черно-белое групповое фото. На нём рядом со стогом сена стоят и сидят люди. Старческий палец с аккуратно подстриженным ногтем тычет в высокого хмурого немолодого мужика. Он сильный, бородатый, рубаха расстёгнута, видна могучая грудь. Любовь её молодости, может?

— Дай-ка! — Маруся выхватывает у неё фото, показывает на женщину лет тридцати пяти с крутыми бёдрами, двумя косами, она улыбается, на её круглых щеках ямочки. — Вот бабуля! Похожа я на неё? Все говорят, что очень похожа! Вот дед, — женщину обнимает усатый мужичок в кепке, — он давно умер, молодой ещё, комбайном переехало. Бабушка, дурочка, всю жизнь верность хранила.

— Как не похоронить? — бормочет бабушка. — Похороним.

— Вот жизнь свою ты и похоронила, сто раз бы ещё замуж вышла, — Маруся в шутку показывает бабушке язык, возвращается к фото, внимательно смотрит на бородатого, вновь разводит руками:

— Не знаю, кто эти люди. Односельчане, поди. Но от неё сейчас чего добьёшься? А, бабуль? Добьёшься от тебя пояснений?

— Как не добиться? – улыбается та.

Я ещё раз всматриваюсь в лица на фото. Мужчины, женщины, пара ребятишек, смотрю на оборот: «1978 г.» Отказываюсь от ужина и чая, прощаюсь, спешу на выход, вспоминая, что я вообще-то на работе.

— Я провожу тебя, — Маруся накидывает куртку, надевает яркую шапку с помпоном, влезает сапоги. — Люблю такую погоду, есть повод прогуляться. Фонарик возьму только.

От чего я точно не отказываюсь, так это от её сопровождения. Мне страшно идти по пустынным улицам, страшно от тумана, страшно от того, что я ничего не понимаю. Я иду, вновь нескладно рассказываю Марусе о том, как я здесь оказался. Она слушает, не перебивая, но, наверняка думает, что я псих.

— Валер, слушай! Оставь мне номер телефона, я позвоню тебе, если что-то узнаю, — вдруг предлагает она, — может, фельдшер что знает.

Мы обмениваемся телефонными номерами, дойдя до машины прощаемся. Она уходит, я сажусь за руль. Взгляд падает на коробку с лентой и на шоколад. Выскакиваю из машины, бегу на своих коротких ножках за Марусей, задыхаюсь даже не от бега, а от страха, что и она исчезнет в этом тумане. Но она не исчезает, я окликаю её, она оборачивается, я протягиваю шоколадную плитку.

— Возьми, пожалуйста, это тебе, — я ни разу не угощал девушек и не делал им подарков, теряюсь, не знаю, что нужно говорить и как себя вести.

Я даже готов к тому, что она рассмеётся или бросит мой знак внимания в лужу, но Маруся сама смущается, благодарит и вместе с шоколадом уходит. Оборачивается, улыбается, кричит:

— Может, вернёшься, хоть ватрушку слопаешь?

Я отрицательно мотаю головой, думаю о Веронике.

Глава 3

Впереди два выходных дня, я еле дождался их, желание разгадать загадку с Вероникой стало чуть ли не смыслом моей жизни. Я намерен найти место её работы. Собираю все вводные данные, о которых она мне сообщила, сажусь за компьютер, изучаю карты. Всем параметрам отвечает лишь одно место, и я собираюсь ехать туда. Рабочим автомобилем я, конечно, воспользоваться не могу, но без средства передвижения вся эта затея не имеет смысла. Раздумываю над тем, чтобы попросить машину у бати, но не решаюсь на это – личный автомобиль для нашей семьи он приобрёл совсем недавно, несколько лет откладывая деньги на покупку. Вспоминаю про вечно пьяного соседа, старая «пятёрка» которого красуется поржавевшими крыльями во дворе. Машина на ходу, я это знаю. Любимое развлечение мужиков нашего двора – копаться под её капотом, а потом удовлетворённо его захлопывать и говорить друг другу:

– Лет пять ещё точно побегает!

Поднимаюсь к соседу, он уже с утра поддатый: а как же, ведь вчера была пятница!

– Дядь Вов! Дай ласточку покататься, я тебе бутылку поставлю! – задиристо говорю я.

– Так ты ж в страховку не вписан, Валерик! – возражает сосед.

– А она у тебя есть, страховка-то?

– Не-а. Я только к тёще в сад езжу, там полиции нет, можно и с бодуна.

Решаю, что всё же сомнительную историю я затеял, не стоит так рисковать, на чужой машине – развалюхе, без страховки ехать не в ближний путь.

– Ну ладно, дядь Вов, извините за беспокойство! – спускаюсь вниз по лестнице.

– Валерка! – окликает меня сосед, выбежав в одних трусах на лестничную клетку. – Хрен с тобой! За бутылку бери, покрасуйся перед девками!

Я досадливо морщусь, ведь я уже почти оставил эту мысль. Не красоваться, конечно – на такой разве что позориться. Но всё же забираю у дяди Вовы ключи и документы на машину, возвращаюсь домой, собираюсь в путь. Умываюсь, укладываю волосы на бок, смотрю на себя в зеркало: смешной. Над верхней выступающей вперёд губой редкие светлые волосинки – отращиваю усы, на подбородке жалкое подобие бороды – у молодого козла погуще будет. Ярко-розовые прыщики на щеках. Решительно беру бритву и избавляюсь от растительности на лице мигом утрачивая мнимую свою брутальность.

В детстве я был очень болезненный, меня опекали, не отпускали гулять, поэтому у меня практически не было приятелей. После девятого класса я поступил в механический техникум, но и там ни с кем не подружился. Мне даже не к кому обратиться с просьбой, чтобы сопроводили меня в путешествии. А компания мне бы точно не помешала.

Сам не понимая, как решился на такую авантюру, я уже рулю драндулетом и через несколько часов достигаю места назначения. В интернете нет никакой информации, что в посёлке, куда я явился, есть овощная база, но зато есть свиноферма, куда, возможно, и сбагривались подгнившие овощи и фрукты, о которых говорила Вероника.

Въехав в посёлок и решив двигаться по главной дороге, я прибыл на некое подобие центральной площади: здесь располагалась остановка общественного транспорта, магазин и сельский клуб, кажется, давно никем не используемый. Заглушил двигатель, опёрся ну руль и завис на несколько минут, пытаясь сообразить, что делать дальше. На хрена я приехал? Как мне искать эту долбанную ферму, эту овощебазу? Понадеялся на пословицу, мол, язык до Киева доведёт. Жаль, что у меня плохо развиты коммуникативные навыки.

Прерывая мои мысли, на остановку подъехал небольшой вполне современный автобус. Оттуда вышли люди, человек восемь, в основном женщины. Кто-то направился в магазин, остальные разбредаются в разные стороны, парами и поодиночке. Покидаю автомобиль, догоняю женщину с тяжёлой сумкой, предлагаю свою посильную мужскую помощь. Она с радостью соглашается, спрашивает весело:

– А ты чей будешь, паренёк?

– Я ферму ищу.

– А, ферму, – говорит она и замолкает, на ходу разглядывая меня. Непонятно, то ли она теряет ко мне интерес, то ли, наоборот, ей становится любопытно. Вдруг она не выдерживает и говорит, понизив голос почти до шёпота:

– На работу не ходи туда, там своя мафия, на них рабы работают. Слышал, чай, про рабскую трудовую силу? И это в наше-то спокойное время! Все знают и покрывают: и правительство, и охранники правопорядка, прости Господи!

– Да? – удивляюсь я и уже совсем не хочу находить эту ферму. – Мне, вообще-то, нужно на овощную базу. Есть у вас такая?

- О! Ты бы ещё через пятьдесят лет приехал! Давно уж нет! А ты хотел картошки подешевле взять? Я тебе продам! Урожай в этом году отличный: и картошка, и морковка, и капуста. Редьку в подарок положу. Тебе сколько надо? – деловая женщина начинает перечислять цены на овощи. Мне неудобно её перебивать, но я всё же спрашиваю:

– А база куда делась?

– Так тут же с ближнего зарубежья хозяева были, – говорит она, как будто всё объясняя.

– И что? – не понимаю я.

– Нелегально! Потому и склад здесь, а не в городе. А их возьми, да и депортируй. Докучали они местным, и сдали их, куда следует. А всё почему?

– Почему?

– Потому что развели баранов! Стадо их по деревне ходило, огороды разоряло. И один здоровый баран был, агрессивный, на людей кидался, – женщина сделала ударение на второй слог, – все его боялись, а хозяева только посмеивались, весело им было, как женщин да старух этот ирод гонял. После этого столько воды утекло!

– Сколько? – я вновь задаю дурацкий вопрос и думаю, что в глазах разговорчивой женщины выгляжу полнейшим идиотом.

– Лет пятнадцать, поди! А ты откуда про базу-то эту знаешь? О ней не особо информация распространялась.

– Девушка у меня там работала, – выпаливаю я, не особо раздумывая.

Женщина недоверчиво смотрит на меня, затем говорит:

– Наши там подрабатывали, но недолго. Во-первых, говорю же, нелегально там всё было, во-вторых, барана, про которого я тебе говорила, мужики местные отловили и зарезали, тушу овцеводам этим вернули. Так те осерчали, после этого никого из наших на работу больше не брали. Не могла твоя дама сердца тут работать.

– Да почему не могла-то? – немного раздражаюсь я. Такие женщины всегда думают, что знают больше других.

– Потому что в таком случае сейчас ей лет сорок, а ты совсем пацан. Хотя, я слышала, что сейчас разница в возрасте не имеет большого значения, – теперь женщина смотрит на меня с лёгким пренебрежением.

– Да нет же! Она юная, худенькая, маленькая, – с жаром возражаю я и добавляю:

– Из соседнего села, Курчаево.

– Перепутал ты что-то, – деловито заключает женщина.

Она переключается на разговор про погоду, огород, осуждает повышение стоимости билетов в город и неудобное расписание автобуса. Я доношу её сумки до ворот, ставлю на лавочку возле них, прощаюсь. Она благодарит меня и вновь напоследок предлагает купить у неё овощи. Я отказываюсь, плетусь назад, к магазину, рискуя заблудиться – в придачу к нерешительному характеру и невзрачной внешности природа наградила меня талантом блуждать в трёх соснах. На удивление легко нахожу магазин, вхожу, чтобы купить бутылку «Буратино». За прилавком неприветливый пожилой мужчина торопит меня, ему пора закрываться на обед. Я копаюсь, ищу мелочь по карманам, не могу насобирать нужную сумму.

– Так берёшь или нет? – рявкает дядька.

– Нет, – отвечаю я, в глазах неожиданно слёзы, хочу выйти из магазина.

– Стой, сынок! – окликает он меня вдруг и ставит на прилавок бутылку. – Возьми свою газировку, денег не надо. Стоит ли из-за этого сырость разводить?

– Спасибо, я заплачу, – кладу в лоток для денег монеты, их даже больше, чем нужно, нашёл под связкой ключей.

– Ты не с фермы? Хотя оттуда ко мне давно не ходят.

– Нет, я из города.

– Я было подумал, новый работник в свинарнике, ещё не попал окончательно под иго хозяйское. Они на работу зовут, заработок хороший обещают, а потом люди пропадают!

– Я не заработок ищу, а девушку.

– Какую? Местную? Я всех местных знаю, – старик общается уже любезно, наверное, скучно ему сидеть целыми днями в магазине, хочется поболтать с новым человеком.

В общих чертах рассказываю ему свою историю. Он вешает на дверь табличку «Обед», закрывает магазин изнутри, включает электрический чайник, достаёт лоток с варёной картошкой, салом, завернутым в фольгу, хрустит маленьким солёным огурцом, радушно предлагает мне угоститься. Я отказываюсь, хотя еда выглядит очень аппетитно.

– Овощная база давно закрылась, – продавец в красках рассказывает мне историю закрытия, которую я уже знаю, но слушаю. – А вот ферма как работала, так и работает. У них семейное дело. Владелец – мужик жадный, но бизнес у него процветает. Ешь огурцы, сам выращиваю, сам солю! – он пододвигает мне полиэтиленовый пакет с огурцами, я машинально беру один, откусываю. Очень вкусно! Сообщаю об этом старику.

– Кушай на здоровье! – от души радуется тот. – Я этот магазинчик уже много лет держу, сам работаю, поэтому и информацией обладаю. Была история с этими фермерами, про девушку одинокую, вроде твоей, – он как будто задумывается, стоит рассказывать, я его не тороплю.

Продолжает, понижая голос:

– Время от времени ко мне в магазин забегала девчонка, больше балакала, чем деньги тратила, да и не было их у неё. Я её то бутербродом угощу, то конфет горсть отсыплю – жалко её было, одета плохонько, с странная немного, про таких говорят, что не от мира сего.

Старик с аппетитом ест картошку с салом, запивает ароматным чаем, снова предлагает мне присоединиться, сетует, что неудобно, мол, не приучен один трапезничать, я благодарю и отказываюсь, при этом хрустя огурцом. Возвращаю его к прерванной теме, он кивает и продолжает:

– Однажды приходит девчушка-то и спрашивает, не знаю ли я, как дом продать, который ей по наследству достался. Я говорю, мол, ну, как обычно дома продают? Объявление напиши, повесь на доску на остановке. А ей иного плана информация нужна была – как в наследство вступить, какие документы для продажи нужны. И подсказать-то ей некому, одинокая она и не слишком сообразительная. Очень помочь хотелось, но я не специалист. Пообещал поспрашивать, слово сдержал – у каждого встречного, поперечного интересовался, в общем, так получилось, что сам слух про эту девчонку и её землю с домом распустил по деревне, – старик досадливо взмахнул рукой.

– Из добрых же побуждений! – я вижу, что воспоминания его расстроили.

– Вот тебе и медвежья услуга. Помочь ведь хотел ей, и советов мне много надавали, и историй понарассказывали, но внятной-то инструкции никто не дал. Как-то после этого зашла она ко мне, я спросил, решился её вопрос или нет. Она ответила, чтобы я не беспокоился, ей хозяин свиноводческой фермы во всем помочь обещал. Он, мол, мужчина серьёзный, грамотный. Я её отговаривал с ним связываться! А вечером меня после работы его сыновья подкараулили и доходчиво посоветовали не совать в это дело свой нос. Девчонку я ту видел ещё пару раз, издалека, не было возможности поговорить, а потом она пропала. И знаешь что? – хозяин магазинчика наклоняется ко мне и шепчет:

– Они её свиньям своим скормили. Слышал, наверное, что свиньи для подобных дел очень даже годятся?

– Да ну? – недоверчиво говорю я, замечая, что слопал все его огурцы. Мне становится стыдно.

– Слухи ходят, подтвердить не могу. А вот то, что они рабов там держат – то всем известно. Мне магазин пора открывать, все бабки местные, наверное, уже с котомками собрались под дверями, с утра пенсию выдавали.

Прощаюсь, ещё раз благодарю за угощение, открываю дверь, чтобы выйти. Перед магазином действительно стоят несколько женщин с сумками на колёсиках.

Опять тупик. Я уже начинаю верить в то, что Вероника мне вообще привиделась. Телефон звякает сообщением. От Маруси: «Привет! Смотри, что я нашла».

Она посылает мне фото старого выцветшего снимка с обгоревшими краями, с него улыбается девочка, которая сидит на коленях мужчины, очень похожего на того, чьё фото показывала нам бабушка. Я присматриваюсь к девочке: ей лет восемь, смутно узнаю в ней черты лица Вероники. Этому снимку совершенно точно не мало лет.

«Где ты это добыла?» - спрашиваю Марусю, забыв поздороваться.

«В сгоревшем доме».

«Можно приехать? Я недалеко».

«Жду тебя», - отвечает девушка.

Я еду к ней, стучу в дом, она через окошко зовёт меня войти. Мы рассматриваем снимки.

– Ты, конечно, посчитаешь меня сумасшедшим, но эта девочка очень похожа на Веронику, которую я подвозил, – решаюсь сообщить я.

– Похожа, похожа! – твердит непонятно как оказавшаяся за спиной бабушка.

– Может, это её мама? – предполагает Маруся.

– Пойду я сам там полазаю, – решительно встаю, одеваюсь и выхожу из дома.

Сажусь в машину, еду на улицу Титова. Бросаю машину там, где кончается дорога, иду пешком. Многолетняя серая, мокрая от дождя трава примята – наверное, Маруся тут ходила. Я не хочу входить туда, меня пугают эти развалины, уговариваю себя вернуться домой и обо всём забыть. Но как будто кто-то толкает меня в спину, я перелезаю через мусор, ветки, цепляю кучу репьёв на свои спортивные штаны, ноги в кроссовках промокают. Здесь не осталось крыши, она рухнула, погребя под себя небогатое убранство дома. Самым стойким оказался старый деревянный шкаф, он стоит, чуть покосившись, выдерживая на себе упавшие балки и почти целые листы покрытого мхом шифера. Двери шкафа приоткрыты, но завалены досками. Пол в нескольких местах провален, и я, зная себя, рискую грациозно переломать свои короткие пухлые ноги. Но всё же я упорно лезу к шкафу, разбираю доски, открываю дверцы. Внутри старомодная одежда, мужская и женская. Часть вещей вполне могла бы подойти хрупкой девушке. Перебираю шмотки, вынимаю вешалку с некогда яркой, но уже поблекшей от времени курткой от спортивного костюма – мой батя на даче в подобной щеголяет, любит её нежно, говорит, что это воспоминания молодости. Куртка падает с плечиков, что-то гремит под ногами. Поднимаю куртку, под ней коробочка от кассеты. На обложке три улыбающихся парня на ярком фоне: Иванушки Интернешнл. За спиной чувствую чьё-то присутствие. Разворачиваюсь, стремясь защититься с размахом кидаю увесистые деревянные плечики.

– А-а-а-а! – кричит Маруся, потирая лоб. – Ты что, совсем?

– Как ты меня напугала! – иду к ней, перебираясь через комнату. – Больно?

– Прямо в башку запустил! Посмотри, шишка есть? – она опасливо трогает свой лоб.

Я извиняюсь, даже неловко обнимаю, она говорит, что девка крепкая, деревяшкой по лбу её не вырубишь. Спрашивает, нашёл ли я что-нибудь. Я показываю ей кассету, у меня уже нет сомнений, что Вероника существует. Или существовала.

– Фото я нашла вот здесь, – Маруся ведёт меня в комнату, где мебели совсем не сохранилось, здесь, судя по всему, и был очаг пожара.

Она разбирает доски, достаёт из-под них разбухшие от сырости книги, между ними красная книжица – партийный билет. Открываю её, внизу маленькая фотография. На ней мужчина. Он гораздо моложе, чем на предыдущих двух снимках, которые мы видели, но узнаваем. Данные о его имени написаны чернильной ручкой, они расплылись от сырости. Буквы фамилии почти исчезли, но имя прочесть можно: Павел Григорьевич. Маруся протягивает мне ещё одно фото, на котором изображены дети: мальчик и всё та же девочка. Пацан – старший, обнимает девочку за плечи. У меня есть младшая сестра, поэтому я не сомневаюсь, что долговязый подросток на фото и улыбчивая девочка – родственники. На обороте дата шариковой ручкой: "1986 г."

– Ну вот, всё сходится! – радуется Маруся. – Девчонке на фото лет десять от силы. Сейчас у неё вполне может быть дочь нашего с тобой возраста.

– Это она сама, Вероника! – со стоном говорю я.

– Да с чего ты взял?

– Порез над губой, – передаю фото Марусе, – ещё яркий, не зажил!

– Где? – Маруся подносит фото к глазам. – Пошли на свет.

Мы делаем шаг на выход, слышим за спиной грохот – падает шкаф с одеждой.

– Мама! – вскрикиваю я и чуть ли не прыгаю на руки к Марусе.

Она хохочет, ямочки на её щеках очень милые. Моросит дождик, кругом хмуро, но не холодно. Мелкие капли застывают в волосах Маруси, она не обращает на это внимания, она молча открывает пассажирскую дверь «пятёрки» и устраивается на сидении.

– Слушай, а чтобы письмо бумажное отправить по почте, фамилия обязательно нужна? – спрашиваю я, запуская двигатель.

– Наверное. А кому ты хочешь отправить письмо? Может, лучше электронной почтой?

Я объясняю Марусе, что хочу отправить письмо по адресу, который запомнил на конверте Вероники. Судя по одинаковым каракулям фамилии отправителя и получателя с конверта, чисто теоретически предполагаю, что предназначалось оно родственнику. Вспоминаю, что инициалы тоже были одинаковые.

– Ну, отправитель, понятно – Вероника, например, Александровна, а получатель? – размышляю я.

– Виктор, Владимир, Вениамин, Валентин, Виталий, Валера! – перечисляет Маруся. – Как у тебя папу зовут?

– Лёша.

– Ты тоже, выходит, В. А. А, может, она женщине отправляла? Валентина, Виолетта…, – начинает перечислять Маруся, я бросаю на неё сердитый взгляд, она замолкает.

– Слушай! – вдруг осеняет её, – Давай на местном кладбище поищем надгробие с именем Павел Григорьевич! Если это их дед по отцу, фамилии должны совпадать. А если по матери – увы. Хотя не увы, если мама их была не замужем. И не факт, что он вообще их родственник, – Маруся рассуждает серьёзно, потом начинает хохотать. – Бредятина!

– Ну да, притянуто за уши, – нехотя соглашаюсь я, но на всякий случай интересуюсь:

– А далеко кладбище? – я останавливаюсь возле её дома.

– Забудь! – Маруся берёт меня за руку, её ладошка мягкая и тёплая. – Моя теория не выдерживает никакой критики! Пойдём к нам чай пить.

Я соглашаюсь, она угощает меня чаем, мы разговариваем на посторонние темы, бабушка безумно нам поддакивает. Потом я прощаюсь.

Глава 4

На обратном пути от Маруси машина соседа начинает капризничать. Она дёргается, угрожая заглохнуть, и я останавливаюсь на обочине. Коря себя за глупость, с которой доверился старой рухляди, сижу в салоне и поддаюсь рефлексии, разглядываю в темноте огни далёких фонарей и собираюсь с мыслями. В зеркале заднего вида вижу сине-красные проблесковые маячки. Через короткое время позади меня останавливается полицейская машина. Я мысленно благодарю Бога за посланную мне помощь. Сам я, хоть и люблю автомобили, совершенно беспомощен пред лицом заглохших Жигулей.

Ко мне уверенной походкой подходят двое в штатском. Старший из них, коренастый с усталым лицом, стучит костяшками пальцев по стеклу.

– Капитан Орлов, – представляется он, когда я опускаю стекло. – Документики предъявите.

Его напарник, молодой и угрюмый, без интереса освещает фонариком салон автомобиля.

Я знаю, что с документами на машину у меня не всё в порядке, трясущейся рукой подаю права. Орлов бегло глядит на них, но возвращать не спешит. Про страховку он и не вспоминает, но меня это не слишком успокаивает.

– А что это у вас руки дрожат, Валерий Алексеевич? Алкоголь употребляли? Выйдите из машины, — голос Орлова тихий, но уверенный с требовательными нотками.

Я покидаю автомобиль. Младший полицейский, который не представился, насмешливо глядит на меня, из-под короткой куртки виднеется край кобуры. Может, он и не полицейский вовсе, формы нет, ксиву мне не показали, разве что машина точно полицейская.

– Ничего не употреблял, – мямлю я.

Да почему я постоянно веду себя, как придурок? Мямлю, стесняюсь, боюсь? Чего мне бояться-то? Того, что страховки нет? Не такое уж это тяжкое преступление.

– Что делаете в наших краях в такой час? – голос Орлова ровный, без эмоций. – Местные жители бдительность проявили, сообщили, что незнакомый гражданин на частные территории проникает с неясной целью.

– Я никуда не проникал. Девушку ищу, она тут жила, – по привычке начинаю я, но тут же жалею.

Орлов медленно вертит мои права в руках, посматривает поверх моей головы. По моей спине неприятно бегают мурашки.

– Похоже на преследование, – вставляет молодой. – Задержим до выяснения, капитан?

У меня холодеет внутри, мурашек становится больше, они поднимаются выше и кажется, что волосы встают дыбом. Мужчины ведут себя спокойно, но меня не покидает чувство, что настроены они ко мне недоброжелательно – наверное, это та самая реакция, про которую говорят «нутром чую». Может, они наркотики мне в машину подбросили? А что, я много раз слышал о подобном. Зачем? Ну, раскрываемость там повысить или ещё зачем-нибудь.

– Я просто подвез её, ехали, разговаривали, понравилась она мне, теперь хочу найти, – с нотками отчаяния говорю я больше не для оправданий, а чтобы нарушить гнетущую тишину.

– Может, она не хочет, чтобы вы её искали, а, Валерий Алексеевич? В таком случае наш долг защитить её. Найдите себе другую девушку, мало ли на свете красавиц, – улыбается Орлов.

– Давай на освидетельствование, – его напарник кладёт руку мне на плечо и кивает на полицейскую машину.

Орлов взглядом останавливает его, тот убирает руку. Капитан возвращает мне права и спрашивает:

– Здесь зачем остановились, кого выжидаете?

– Никого. По грибы сходить думал, пока не стемнело, – вру я и сам себе удивляюсь.

– Не грибные у нас тут места, – говорит Орлов и даёт мне добрый совет:

– Домой езжайте, по месту прописки.

Они прощаются, направляются в свою машину, я сажусь в свою, молюсь, чтобы двигатель запустился, и стражи порядка не вернулись с предложением помочь с ремонтом.

Орлов и его сопровождающий сидят в машине, оба смотрят на меня. Ласточка не подводит, мотор неровно рычит, и я выезжаю на дорогу. Полицейский автомобиль тоже трогается с места, разворачивается и удаляется в обратном направлении.

И почему же мой интерес к пропавшей девушке так взволновал полицию? И почему бы им не помочь мне с поисками, убедились бы, что никакого преследования с моей стороны нет. Или это было предупреждение? Не лезь, мол, в это дело. А почему? А по кочану, Валера! Откуда я знаю? Где я вообще еду? Задумался, не туда свернул? Водитель, блин, в трёх соснах вечно блуждаю.

Решив не испытывать судьбу, включаю навигатор. День близится к закату, на экране навигатора появляется символ – чёрный крест и надпись «Кладбище». Это совсем близко, и, не совсем понимая, для чего именно, я выдвигаюсь в ту сторону.

Конец октября выдался неуютными, последнее пристанище окутано мглой и туманом. Оставив машину, я, бодрясь, иду по поселковой дороге. Нет ни ограды, ни ворот, сразу начинаются захоронения. Разве это по правилам – не огораживать кладбище? Я где-то слышал, что у погоста обязательно должна быть ограда, чтобы обитатели здешние за пределы не выходили. Бред, конечно, но в сгущающихся сумерках эта мысль уже не кажется такой уж смешной. Я чувствовал себя идиотом, забредшим на чужую, безмолвную территорию.

Могил неожиданно много, надписи на крестах и памятниках видно плохо, поэтому я рискую провести здесь много времени. В какой-то момент идея с поиском кажется мне идиотской, но я всё равно двигаюсь среди надгробий и мысленно зову Павла Григорьевича. Он не откликается. Может, он и не умирал вовсе. А, может, лежит погребённый под упавшей крышей своего дома. А, может, ты просто дебил, Валера? Последнее вероятнее всего.

Погруженный в невеселые мысли, я почти забываю о страхе и начинаю ощущать странное, неестественное спокойствие и не замечаю, как окончательно стемнело. Внезапно мой слух выхватывает из вечерней тишины негромкое бормотание, низкое, нараспев, от которого по спине снова начинают бегать неприятные мурашки. Я замираю и вижу склонившуюся над одной из могил женщину. Её ярко-рыжие волосы выбились из-под капюшона тёмного плаща. В её руках бьётся крупная черная птица, женщина в каком-то исступлении не прекращает бормотать заклинание.

Мозг отказывается складывать картинку во что-то логичное, но подкидывает мне дельную мысль: «Уходи нахрен. Бесшумно. Сейчас». Я искренне хочу поступить именно так, но тут женщина замахивается ножом, длинное его лезвие сверкает в лунном свете и легко входит в тело птицы. У меня перехватывает дыхание, в глазах темнеет, в ушах звенит. Я чувствую, как подкашиваются ноги, мир плывёт и шатается перед глазами.

– Мама! – скриплю я и погружаюсь в блаженную, спасительную тьму.

Неохотно прихожу в себя от того, кто-то лупит меня по щекам ладонью, открываю глаза, надо мной склонилась та самая женщина.

– Слышь, малахольный! Чуть обряд мне не испортил, – то ли с упрёком, то ли с заботой говорит она. – У меня чёрный петух всего один был, и время подходящее, долго я его ждала. Оплату взяла, клиента мурыжила, пока не почувствовала – пора! И в самый ответственный момент ты нарисовался, но я уже не могла прерваться.

– Простите, – бормочу я, едва разлепляя губы.

– Ты что тут хоть делаешь-то?

– Могилу ищу, – отвечаю я, убитая птица наконец прекратила дёргаться.

– Тоже работаешь? У меня тут все покойники прикормлены, мне конкуренты не нужны, – прищуривается она, чем страшно меня пугает.

– Я водителем работаю, – отвечаю, а сам смотрю на окровавленный нож, воткнутый в могилу, – мне покойники без надобности.

– А говоришь, могилу, ищешь, – женщина чешет свой нос длинным загнутым ногтем, – значит, интерес имеешь.

– Ищу, где дедушка девушки моей похоронен, Павел Григорьевич.

– Не Терентьев? Хотя нет, тот ещё в девяностых преставился, уже в возрасте. Староват для дедушки девушки. Павел, Павел, – бормочет, вытягивая трубочкой губы и кривя ровно нарисованную бровь. – И приворот-то на это имя давно не заказывали и порчу не просили. А ну-ка, пошли, всё же к Терентьеву! – кивает она мне. – Петуха возьми!

Я выставляю руки вперёд, пячусь, но она суёт мне тушку. Безжизненные лапы птицы торчат серыми когтями.

– Нет, я не могу его трогать! – мои маленькие глаза расширяются, и я прячу руки за спину.

– Мешок подержи, – она достаёт из стилизованного под старину сундучка холщовый мешок, подаёт мне.

Я расправляю его, подставляю ей, она отправляет внутрь обезглавленного петуха, небрежно кидает туда же его голову, завязывает горловину узлом.

– Подкину кому-нибудь потехи ради, чтоб боялись, – хихикает женщина, тут же грустнеет, продолжает уже без присущего ей задора:

– Меня и так все местные боятся. А сколько добра я им сделала? Со скольких младенцев сглаз сняла, скольких мужиков от синьки спасла? А если кто серчает, что я чернухой занимаюсь – так профессия у меня такая.

Она вынимает из земли нож, протирает его какой-то тряпкой, убирает в кожаный чехол, прячет в сундук и зовёт меня за собой. С одного из крестов слетает огромный ворон, чем пугает меня до усрачки, садится на другое надгробие.

– Вы ведьма? – отваживаюсь спросить я, не упуская из вида ворона.

– Боец эзотерического фронта, – отвечает она, ловко лавируя между могил, ворон следует за ней, перескакивая с креста на оградку, с оградки на памятник.

– Что? – не понимаю я.

– Пусть будет ведьма, – соглашается она и останавливается у заросшей могилы с ровно стоящим, но уже довольно ветхим деревянным крестом. – Вот Павел Григорьевич. Твой?

Фотографии на кресте нет, только имя и даты: Терентьев Павел Григорьевич, родился в 1922, умер в 1997.

– Не знаю, – ума не приложу, как понять, он это или не он.

– Других тут нет. Есть Павлуша, но маленький совсем, младенчик, без отчества даже. Почему же твоя девушка не знает, где её родные покой обрели и не ухаживает за захоронениями? Нехорошо это.

Рядом похоронена, по всей видимости, супруга Павла Григорьевича, покинувшая этот мир на пять лет раньше мужа.

– Мёртвых надо помнить, они радуются, когда к ним приходят, порядок любят, – грустно улыбнулась ведьма, протягивает руку и глядит ворона по спинке, – мы с Федькой даже иногда субботники устраиваем.

Ворон каркает. Видимо, Федька – это он.

– Да она и не девушка мне, если честно. Виделись однажды, а теперь я гоняюсь за её призраком, – устало опускаюсь на скамейку возле чьей-то могилы. – Видел её, как вас сейчас, ехали, болтали, а потом она как испарилась! Никто такую не знает, никогда не видел. Бывает такое?

– Да чего только не бывает. Хочешь, я тебе карты на неё раскину? Платы не возьму. Как зовут её хоть? Надо импульс задать квантовому полю: имя, дата рождения, фотография.

Я называю имя. Она усаживается напротив меня, на другую скамейку, достаёт из своего сундука какой-то свёрток, разворачивает – там старые засаленные игральные карты. Затем она расстилает на столе маленькую скатёрку со звёздами, в которую они и были завёрнуты, зажигает от спички несколько церковных свечей, перекрученных друг с другом. Тёплый мерцающий свет озаряет пространство вокруг, она протягивает мне колоду:

– Представь её образ и сдвинь от себя левой рукой.

Я машинально делаю то, что она просит, гадалка полукругом раскладывает карты. Павел Григорьевич лежит в земле, ворон расхаживает по скамейке рядом со мной. Она смотрит на карты, хмурится, трактует расклад:

– В голове у неё была дальняя дорога, известие она ждала. Мужчины тут замешаны: молодые и взрослый.

Ведьма морщится, собирается сгрести карты в кучу.

– И всё? Вы же ничего не сказали! – я кладу свои руки на её, не давая ей убрать карты.

Её ладони гладкие в свете свечей очень красивые, пальцы ровные и длинные, мои руки пухлые и бледные, пальцы с заусенцами, несколько ногтей неровно обгрызено. Я пытаюсь рассмотреть карты, но они совершенно обычные: трефы, пики, червы, короли.

– Она там, где ты её уже искал, – гадалка всё же собирает карты, заворачивает в скатёрку, убирает в сундучок, говорит твёрдо:

– Нехорошая карта выпала – крах надежд. Когда она выпадает, больше смотреть нельзя.

– Чьих надежд-то? – спрашиваю я.

– Чьих, чьих? На неё гадали, её, стало быть. Мне с тобой тут некогда, что увидела, то сказала, давай, покедова! – женщина тушит свечи, огарки тоже кидает в сундук.

– А как мне назад вернуться? – с испугом спрашиваю я, на кладбище уже совсем темно.

– Как пришёл, так и возвращайся! А мне в другую сторону.

– Стойте, стойте! Тётенька! Не бросайте меня! – я держу её за руку, как ребёнок, который боится потеряться, она досадливо смотрит на меня.

- Фёдр тебя проводит, так и быть!

Ворон возмущённо каркает и садится на плечо женщины. Она смахивает его:

– Давай, давай, совсем разленился, скоро летать разучишься, – она с нежностью смотрит на ворона, затем на меня:

– Иди за птенчиком, он тебя выведет.

«Птенчик» злобно зыркает на меня круглыми глазами, но подчиняется хозяйке и своим обычным способом: перелетая с креста на ограды, с памятников на могильные столики, выводит меня на то место, откуда я попал на кладбище, затем, не прощаясь, разворачивается и улетает, хлопая крыльями.

– Домой! – говорю я себе.

Ну, кто бы сомневался, что двигатель и на этот раз откажется запуститься. Я уговариваю его, чуть не плача, он не реагирует на мои мольбы. Открываю капот, отупело смотрю под него, не понимая, что не так. Темно, сыро, холодно, очень страшно. Начинает накрапывать дождь, еще больше выводя меня из равновесия. Сажусь в машину, бью рукой по рулю, злюсь. Мне ничего не остаётся, как проситься на ночлег к Марусе. Дохожу до её дома, совсем вымокший и жалкий. Собачонка уже не лает на меня – признала за своего. Стучусь в окошко, Маруся выглядывает, улыбается, приглашает зайти. Слушает рассказ о моих приключениях.

– Не надо было тебе туда ехать! Тем более, имя одного из жильцов восьмого дома я у фельдшера узнала, вернее, в архиве медицинскую карточку нашла.

– Только не говори, что она на имя Павла Терентьева, – усмехаюсь я.

– Нет, – разводит руками Маруся, – не его история болезни. Надежда Матвеевна Терентьева в поликлинике наблюдалась.

– Ну, это, считай, что Павел Григорьевич, – удовлетворённо киваю я. – Рядом с ним покоится. Больше никаких сведений?

– В коробке с буквой «Т» только её нашла.

– А почему ты в коробке с буквой «Т» искала? – спрашиваю я.

– Титова же! – стучит по моему лбу Маруся.

– Не по улицам же медицинская картотека ведётся, а по фамилиям, – возражаю я и еле сдерживаюсь, чтобы не постучать по лбу ей.

Маруся на секунду замолкает и выдаёт:

– Тогда находка медкарты – счастливое совпадение. А по большому счёту это ничего не значит.

– Угу, – соглашаюсь я, – Терентьевы и Терентьевы.

– Но у меня не только с фельдшером знакомства имеются, – кокетливо заявляет Маруся. – Участковый местный приходил в гости забегал, молодой, симпатичный, а я как раз из архива явилась, и воспользовалась случаем, расспросила его про наше дело, обещал узнать, куда наши Терентьевы делись. Я собиралась тебя бежать к кладбищу встречать, а тут как раз он позвонил, передал информацию, я записала, – она протягивает мне листочек с аккуратно исписанными строчками.

– Фамилия последнего владельца дома Рылов, дом ему продала наследница Павла Григорьевича Терентьева в 1998 году, – с нетерпением пересказывает она, не дожидаясь, пока я прочту до конца. – В том же году всю землю выкупили для расширения посёлка. Дом сгорел, но это уде никого не волновало. Рылов, похоже, неплохо нажился. Это всё.

– Наследницу, конечно, звали Вероника? – я лохмачу свои волосы.

– Именно так: Вероника Андреевна Терентьева, – вздыхает Маруся. – Хорошо же она сохранилась, если тебе голову вскружила.

Мы с Марусей оживленно строим различные теории, но ни к чему определённому в своих рассуждениях не приходим. Чувствую усталость, Маруся это замечает.

– Я тебе в бане постелю. Там тепло. Можно истопить, попаришься, но это час минимум, – говорит она и достаёт из шкафа чистое постельное бельё.

– Не надо, – отказываюсь я, – не беспокойся, я без белья могу поспать.

– Как это – не надо? Там кровать есть, подушка, одеяло. Я бы дома постелила, но бабушка по ночам плохо спит, и тебе не даст.

Предбанником оказалась уютная комнатка: окошко с занавеской, небольшой диванчик, кровать с панцирной сеткой и высоким металлическим изголовьем, стол, зеркало. Мы вместе с Марусей застилаем кровать, она пытается накормить меня ужином, но я отказываюсь, не хочу ей навязываться. Она всё же приносит мне еду: тушеную в сметане печень и макароны, плюшку, чай в кружке с отбитой ручкой.

– Отдыхай! – ямочки на её щеках желают мне спокойной ночи.

Мне еще предстоит звонок родным, предупредить, чтобы не ждали дома и не волновались. Представляю, как я получу от мамы! Звоню и говорю, что останусь ночевать у знакомой девушки. Делаю упор на то, что мы просто друзья, ничего такого. Это сообщение звучит, как будто я спрашиваю разрешения, а не ставлю в известность, но мама неожиданно радуется и непременно хочет с моей подругой познакомиться.

– Пришли хотя бы её фото, чтобы я убедилась, что это приличная девушка! – тараторит мама. – Алёша, Валерик ночует в гостях у девочки! – чуть ли не восторженно говорит моему отцу.

– Давай, сынок, не опозорь, так сказать, честь! – говорит в трубку батя, мама укоризненно ему что-то выговаривает, он исправляется:

– Я хотел сказать, веди себя прилично!

– Валерушка, мы ждём фото! – мама отключается.

Доедаю ужин, очень вкусный! С грязной посудой возвращаюсь в дом, стучусь. Маруся открывает, она в ночной рубашке, сверху накинута вязанная кофта.

– Утром бы забрала, – кивает она на посуду.

– Маруся, это… – я дико стесняюсь, но знаю, что мама не отстанет.

– Что? – она смотрит исподлобья, хмурится.

– Можно с тобой сфоткаться? Для родителей, а то переживают.

– Легко! – она берет мой телефон, становится рядом, прижимается к моей щеке своей, улыбается. – Ты тоже улыбайся! А то выглядит, как будто я тебя в плен взяла.

Делает несколько снимков, листает, показывая мне, спрашивает:

– Пойдёт?

– Да, отлично! – я разворачиваюсь, чтобы уйти обратно в баню.

– А посылать родителям не будешь?

– Буду, – я хочу спокойно выбрать фото и отправить из бани, но уступаю Марусе, открываю мессенджер, выбираю абонента «Мама» и шлю ей наше с Марусей фото, первое попавшееся. Почти тут же приходит ответ: смайлик, изображающий поднятый вверх палец.

– Передай им от меня привет! – шепчет Маруся, как будто мама может её услышать.

«Привет вам от Маруси», – пишу я.

«И ей от нас!» – отвечает мама, я знаю, что фото они смотрели вместе с батей и, скорее всего, хихикающей сестрицей.

И как я потом подменю Марусю на Веронику, интересно мне знать?

Глава 5

Моё утро начинается с вопроса, как оживить машину. Марусино — с приготовления завтрака. Она хлопочет у плиты, накрывает на стол, приглашает есть. Аппетит у нас троих отличный.

— Сбегаю за дядей Толей, подумаем, что с машиной делать, — после трапезы Маруся одевается и уходит из дома.

Бабушка садится возле окна, на подоконнике стоит старый радиоприёмник. Она включает его, слушает новости, подперев голову рукой. Возвращается Маруся с известием, что староста отправит к нам кого-нибудь, кто сможет помочь с развалюхой. Я вспоминаю про письмо, прошу бумагу и ручку, пишу:

«Здравствуйте!

Я ищу Веронику, адрес ваш узнал от неё. Пожалуйста, свяжитесь со мной. Валерий».

Добавляю свой номер телефона. Маруся обещает купить конверт и отправить письмо при первой возможности. Сегодня поселковая почта не работает, да и в понедельник не всегда открыта — работать там некому, да и надобности в ней, если честно, нет.

Я не уверен в фамилии получателя, я вообще не знаю, кто этот получатель, или получательница, но Маруся, ссылаясь на слова ведьмы про мужчин, советует мне указать на конверте «Терентьеву В. А.» Кстати, кем была эта ведьма с вороном, мы так и не выяснили, хотя Маруся настолько впечатлилась моим рассказом и загорелась с ней побеседовать, как она выразилась «о личном».

С помощью местных мужиков мы заводим машину, я с некоторой досадой отчаливаю домой, вновь думаю о словах рыжей душегубки с кладбища, бормочу под нос:

— Найду её там, где уже искал. Где я только её не искал.

Выезжаю на дорогу, где мы встретились с Вероникой. Радио снова шипит, я переключаю каналы — бесполезно, кругом помехи. Место какое-то аномальное что ли? Вдруг радио включилось, заиграла песня:

«…В субботу скажет «Нет»,

А в воскресенье «Да».

Я иду, по городу, иду,

По улицам иду,

Я обязательно тебя найду».

Долбанные Иванушки! Кто их сейчас слушает? Разве что моя мама иногда, под настроение, говорит, что, песни молодости, поэтому я и знаком с их репертуаром.

Незатейливый мотив застревает в голове, я прокручиваю слова на языке снова и снова и вдруг замолкаю. Вчера была суббота, сегодня воскресенье. Где-то здесь Вероника попросилась в туалет. И я её искал! Не слишком ди много совпадений? Резко торможу на обочине. Навязчивые мысли, что машина снова не заведётся портят мне жизнь. Дежавю какое-то! Кружу, кружу по этим местам, будто мне делать нечего! Ну, ладно, допустим, делать мне и правда нечего, если бы не Вероника, просидел бы все выходные за компьютером.

На свой страх и риск оставляю двигатель работающим. Перехожу дорогу, решительно направляюсь в лес. Брожу, пинаю ногами опавшую листву и хвою, ноги путаются в полёгшей траве. Лес не густой, но неуютный. Девушки, конечно, тут нет и быть не может, но какое-то предчувствие всё же заставило меня прогуляться подальше. Шагаю, продолжая ворошить листву, траву и ветки носками ботинок. Замечаю, что на земле что-то поблёскивает. Наклоняюсь и беру в руки брелок: две пластиковых вишенки на оторванной ржавой цепочке. Дыхание замедляется, я сжимаю брелок в ладони, кладу его в карман, оглядываюсь. Никого нет. Тихо, ни пения птиц, ни ветерка. Я спешу к машине – она стоит на дороге и тарахтит.

* * *

Дома родители ругают меня за безрассудство – сосед пожаловался им, что я угнал его имущество. Батя уже купил ему бутылку, чтобы скрасить боль нанесённой преступником душевной травмы. Ещё один мой долг перед ними. После короткой профилактической беседы мама расспрашивает меня про Марусю, отец делает вид, что ему не интересно, но вполуха слушает, сестра выглядывает из-за косяка и не скрывает интереса. Я неохотно отвечаю на мамины вопросы.

В понедельник выхожу на работу и езжу по разным маршрутам. Ночные и дневные рейсы, совсем не в ту сторону, где может быть Вероника. Я больше не прошусь туда нарочно, потому что не знаю, что мне там делать. Я не пишу Марусе. Мне очень хочется ей написать, но я не знаю, как начать разговор без повода. И Маруся мне не пишет, видимо, пьёт чай с симпатичным участковым и кормит его плюшками.

Через несколько дней, в мой выходной, когда голова не занята работой, вдруг наваливается невыносимое чувство. Такое, будто я не выполнил обещания. Пытаюсь убедить себя в том, что никому ничего не обещал, и вообще, в истории с Вероникой сделал всё, что мог. Не помогает! Чего-то дико не хватает, как будто жизнь потеряла ненадолго обретённый смысл.

Мама зовёт завтракать, я наскоро умываюсь, чищу зубы. Взгляд падает на стиральную машину, на ней среди монет лежат вишенки — мама стирала мои штаны и выложила вещи из карманов. Спешу в кухню, родители завтракают, обсуждая с сестрой её школьные оценки. Моя кружка стоит наполненная кофе, несколько горячих бутербродов ждут на тарелке.

— Пап, — я опускаю глаза. — Можно сегодня взять твою машину?

Батя не подаёт вида, но сомневается, мама гладит его по руке:

— Алёша, дай ему, он ответственный.

Отец нехотя соглашается. К нему в страховку я вписан.

Я решаю наведаться на ферму и разузнать, что там творится. Может, удастся выяснить, кому Вероника продала дом и проверить, правдивы ли слухи о хрюшках-людоедах.

И как ты представляешь себе этот разговор, Валерик?

— Здравствуйте! Говорят, вы тут свинок неугодными человеками кормите, надеюсь, это не так.

— Так оно и есть, кормим! Питание, конечно не совсем сбалансированное, но зато бесплатное.

— А списка скормленных у вас, случайно не найдётся? Мне бы лет за 20-25...

Угу, и тебя туда же, в список этот занесут.

Ой, да не верю я в рабство в наши дни, когда у людей столько возможностей! И в людоедских свиней не верю.

Решительно, не давая себе возможности передумать, пишу Марусе, что еду на свиноводческую ферму искать Веронику, и, если Маруся не возражает, после заеду к ним в гости. Она отвечает, что с нетерпением будет меня ждать. От её сообщения с весёлыми смайликами на душе становится спокойно.

Адрес фермы я нахожу в навигаторе, она располагается чуть дальше, за посёлком. Проезжаю мимо знакомого мне магазина. Решаю, что на обратном пути обязательно заеду поздороваться с продавцом и куплю каких-нибудь незамысловатых гостинцев Марусе и бабушке.

Недалеко от места назначения вижу полицейскую машину, рядом с ней капитана Орлова и его напарника. Тот самый угрюмый парень, имени которого я не знаю, пытается запихать в автомобиль немолодую маргинального вида женщину, а она орёт дурниной и молотит по парню чем придётся. Думаю, что не моё это дело, и хочу проехать мимо, но слышу отборные матерные ругательства, а затем истошный женский визг.

— Укусила, сука! — молодой полицейский морщится и отвешивает женщине затрещину.

— Полегче, — осаживает его Орлов, который стоит в стороне с видом наблюдателя, вынужденного присутствовать при неприятной сцене.

— Нападение на сотрудника полиции при исполнении, — напарник не успокаивается, хватает женщину за волосы и снова пытается запихнуть её в машину, она рьяно сопротивляется.

Не знаю, откуда во мне взялось столько смелости, но я выбегаю из машины и спешу спасать женщину. Мне кажется, что она отчаянно нуждается в помощи. Но, подойдя ближе, вижу, что это какая-то бомжиха, к тому же пьяная в стельку, а у напарника капитана рука в крови, она ему до кости палец прокусила.

— О, Валерий Алексеич! Какими судьбами? — лицо Орлова расплывается в ненатуральной колючей улыбке. — Нашли свою девчулю или до сих пор ищите?

— Ищу, — отвечаю я, искоса глядя на бомжиху и на окровавленную руку полицейского.

— Хорошо же она от тебя спряталась, — усмехается напарник и, не спуская глаз с женщины, промывает рану водой из бутылки. — Блин, теперь ещё уколы от бешенства делать.

— И куда же вы направляетесь? — продолжает скалиться Орлов, не обращая внимание на увечье напарника.

— На ферму, — бесхитростно докладываю я, — порасспрашиваю.

Хитрить незачем, дорога ведёт только туда и больше никуда. Каламбурист, блин!

— Территория животноводческого хозяйства – частное владение, она хорошо охраняется. Вас туда не пустят, — голос Орлова становится ровным и твёрдым. — А зачем вы остановились-то и к нам подошли, помощь какая нужна?

— Я так, поздороваться, — вру я.

— Здрасьте! — хрипит женщина грубым прокуренным голосом.

— Заткнись, а? — молодой полицейский даёт ей подзатыльник, Орлов досадливо кривится.

— Ну, правда, товарищ капитан, все нервы вытрепала, в больничку ещё ехать, увечья фиксировать. И воняет от неё, потом химчистку салона делать. Ещё этого тут не хватало, — напарник кивает на Валеру. — Что ты тут разнюхиваешь, падла?

— Слышь, осади, — со сталью в голосе говорит Орлов напарнику. — Езжайте, Валерий Алексеич, домой. Нет на ферме девушки вашей, и никто там с вами бесед вести не станет.

— Не станет, — подтверждает женщина, — шавок своих натравят разве что. Мне вон штаны порвала.

Она указала на свои грязные рваные в нескольких местах джинсы. Непонятно было собака их порвала или жизнь потрепала.

— А нехрен лезть, куда не просят! — фыркает напарник. — С тебя ещё за поломанный забор денег стрясут.

— Обломаются, — отвечает женщина, — нет у меня денег.

Она вновь пытается убежать, но полицейский удерживает её и устало говорит:

— Да лезь ты уже в машину, затрахала, сил нет!

Я бормочу:

— Всего хорошего!

И быстрым шагом ухожу к своей машине. Перепалка с бомжихой продолжается уже без меня. В зеркало заднего вида вижу, как женщина неожиданно быстро, петляя, бежит в сторону луга. Молодой полицейский бежит за ней, отстаёт, на ходу достаёт пистолет. Раздаётся выстрел. Я вжимаю педаль газа в пол, мечтая исчезнуть, пропасть, раствориться.

«Они убили её! — пульсирует в висках мысль. — Но за что? Выпила, полезла на ферму, сломала забор, прокусила полицейскому палец. Может, она что-то ещё натворила, и он справедливо её застрелил? Господи, помилуй!»

Ферма действительно огорожена высоким металлическим забором. Тут и там висят таблички с предупреждением о том, что ведётся видеонаблюдение, а территория охраняется собаками. У меня нет никакого желания выходить из машины, тем более что из-под отогнутого в одном месте листа железа торчит голова разъярённого пса. Видимо, за эту поломку должна была дамочка заплатить. Нет уж, покидать автомобиль я не собираюсь! Пусть этому, с пистолетом, уколы в пузо ставят, так ему и надо, а я не хочу!

Разворачиваюсь, медленно еду назад, думая, как бы мне не встретиться снова с бравыми блюстителями закона, притормаживаю. Наверное, они сейчас возятся с телом убиенной, теперь они погрузят её в машину без сопротивления. В таком случае про химчистку салона молодой как в воду глядел. Вдруг непонятно откуда на дорогу выбегает та самая женщина, которую я уже мысленно похоронил, быстро юркает ко мне в машину и ложится на заднее сидение.

— Тихо, братишка! — сипит она. — Они отправились меня искать, а ты езжай себе тихонько, я потом где-нибудь на дороге выскочу. Меня Ириной звать.

— Валера, — машинально представляюсь я.

— Поехали, Валерыч, — говорит она, удобнее располагаясь на сидении. Химчистку салона придётся делать мне.

Возле магазина я не останавливаюсь, хочется быстрее убраться отсюда. Выезжаю на трассу, окликаю:

— Ирина!

В ответ слышу лишь мирное сопение — женщина спит.

— И что мне делать? — хныкаю я, набираю номер Маруси и жалуюсь ей на свои злоключения.

— Вези её скорее ко мне! — нетерпеливо говорит Маруся. — Может, она ранена? Я же медик по образованию.

— Она грязная и пьяная, — предупреждаю я.

— Так сразу бы и сказал! Тогда выкинь её на обочине! — отрезает Маруся и кладёт трубку.

Она же пошутила? Или нет? Останавливаюсь, смотрю на Ирину. Лицо её спокойное, рука согнута в локте, под головой. От неё, конечно, пахнет немытым телом и перегаром, но она настоящий, живой человек! Теперь я разглядел, что рваная штанина джинсов пропитана кровью. Всё же уколы от бешенства полицейский будет ставить в приятной компании. Ох, про уколы я уже шутил, кажется. Ну, в такой ситуации это мне простительно.

— Извини, пожалуйста, но я всё же привёз эту женщину, — шепчу я Марусе, — не смог оставить на дороге.

— Ты придурок? — Маруся смотрит на меня и крутит пальцем у виска.

— Ладно, сейчас увезу, — расстраиваюсь я и бреду к машине.

— Ты придурок! — она бьёт себя по бёдрам и бежит к машине. — Помоги мне!

Я бегу следом. Бабушка наблюдает за нами в окошко.

* * *

Вымытая в бане, протрезвевшая Ирина, одетая в Марусин халат, с перевязанной лодыжкой сидит за столом. Перед ней стоит большая кружка с чаем, но она упорно требует водки. Маруся в этой просьбе ей категорически отказывает.

— Не бухали бы, глядишь, и жизнь наладилась, — говорит она.

— А! — махает рукой Ирина. — Нечему налаживаться. Я что на ферму-то полезла? Там мужик мой, ну сожитель, типа работает. Только не чисто там всё!

Я настораживаюсь, Ирина замечает мой интерес, рассказывает:

– Дело было меньше года назад. Сидел мой Пашка с нашими местными забулдыгами во дворе, квасил. Подошли к ним дядьки по виду серьёзные, присели рядом, пузырь поставили. Ну, сидели довольно долго, за жизнь разгоняли, типа, по душам балакали. Это до меня уже потом допёрло, для чего они так изголялись. Узнавали, кто одинокий, кто семейный, у кого какое имущество водится. А в конце беседы, когда уже все выпившие были, да с усыпленной бдительностью, пригласили моего Паху и ещё одного чухана вахтой на ферме поработать. В уши напели, что дело денежное на свежем воздухе. Пахан-то трудиться-то не особо охочий, а тут впечатлился и собрался. Пару месяцев после этого он на связь выходил, говорил, что свиней кормит, подстилку им меняет, сетовал, что тяжело, с утра до вечера, без отдыха почти. А потом пропал. Я справки навела про того чухана, что с ним уехал, так он тоже пропал, концы в воду, а в комнате его в общаге ремонт начали. Слухи ходили, мол, бабок он заработал и решил подольше поработать, а пока ремонт в хате сделать, новым человеком вернуться.

— Ну-ну, — усмехается Маруся. — И что, вернулся?

— Сама как думаешь? — фыркает Ирина.

— Нет, конечно!

— Нет, конечно! — передразнивает её женщина.

— Не ёрничайте, — мне становится обидно. Мы ей помогли, помыли, обгорели, а она мою Марусю передразнивает.

— А я и не ёрничаю. Ни тот, ни другой не вернулся! А потом пришли добры молодцы и меня из квартиры пинком под жопу сопроводили. Продал, говорят, твой любовничек хату, а сам на ферме себе новую бабу завёл. Тебя, типа, знать не хочет. Нормально?

— Бывает, — рассудительно говорю я.

— А вот ни хрена! — Ирина вскакивает со стула. — Любовь у нас до гроба, понимаете? А, что вы понимаете? Школота! Да и вообще, если он пьяница, так не мужик, что ли? Тёлку, пусть и бывшую, из хаты на улицу нагнать для него западло! Я его знаю! Никогда бы он так не поступил по-козлячьи! Короче, делайте выводы.

Бабуля сидит тихо, но внимательно слушает, переводя взгляд на говоривших, а потом заявляет:

— Мужик, мужик!

— Во! — Ирина показывает на бабушку, довольная её поддержкой.

— И вы решили самостоятельно разобраться с такой серьёзной... — Маруся задумывается, подбирая слово — организацией?

— Не-а, я к ментам ломанулась. Но им до таких, как мы, дела нет. А местные ребята вообще не церемонятся, Валерыч свидетель.

— Я думал, вас застрелили, — признаюсь я.

— Так и грохнули бы, если бы я не свинтила. Увезти хотели в удобное место и того, угондошить, но и в поле бы замочили, не побрезговали бы, — грустно вздыхает Ирина. — И никто меня бы не хватился.

Маруся достаёт из морозилки водку, наливает в рюмку, ставит перед Ириной.

— Я там не первый раз смуту навожу, — она вертит рюмку в руках, но не пьёт, — и менты эти прикормлены, отвечаю! Они не народ охраняют, а фермеров. Да мне-то наплевать, если честно, на справедливость эту вашу. Мне бы только Пахана моего выцепить оттуда, и пусть они хатой его подавятся!

— Подавятся! — обещает бабуля.

— А если нет уже его, Павла вашего? — спрашиваю я.

— Я бы знала! — Ирина бьёт себя в грудь. — Вот тут он у меня, сердечный!

Маруся опрокидывает в себя рюмку.

Глава 6

Маруся предлагает Ирине временно остаться у них и спросить совета у их участкового. Ирина хрипло твердит, что все полицейские куплены, а обращение к одному из них лишь ускорит её кончину. Она, понимая, что вариантов у неё не много, не слишком такому концу противится, но тогда и Павел её обречён сгнить в свинарнике.

Маруся горячо защищает участкового, уверяя женщину, что он вовсе не такой, да и вообще, никто о неё руки марать не будет. Ирина кричит в ответ, что ещё как будут, призывает меня в свидетели, я охотно её поддерживаю. Она чуть успокаивается и говорит, что ей терять нечего, и она, хоть и бьётся в закрытые двери властей и СМИ, фермерам и крышевателям их уже поперёк горла — слишком много шума, мол, из-за одной бабы. Маруся качает головой, дивясь бьющей через край энергии Ирины, потом замолкает, предоставляя той возможность самой принять решение.

— Да так-то я всё понимаю, — вдруг горько вздыхает женщина, — одна я ноль без палочки. Да и из вас так себе помощнички.

— Помощнички, помощнички, — лепечет бабушка.

— Эх, бабулёк! Как я тебе завидую! Никаких проблем нет у тебя, – Ирина смотрит на бабушку и подмигивает ей.

Бабуля расплывается в беззубой улыбке и тоже подмигивает.

— Если останусь, подставлю вас, – серьёзнеет она.

— Толку от нас, конечно, немного, но другой помощи у вас всё равно нет, — резонно говорю я, — но вы правы, не стоит вам оставаться тут. Поехали, отвезу, куда скажете.

— Вас, Ирина, пришибут в подворотне, или водкой палёной отравят. И ведь снова правы вы останетесь – никто про вас и не вспомнит! Разве что Павел ваш, когда с мешком комбикорма на дядю корячится будет, — спокойно говорит Маруся.

— Вам какой резон со мной валандаться? Из доброты душевной к сирым и убогим? — с неприятными мне нотками презрения спрашивает Ирина.

— Да хоть бы и из этого, — запальчиво отвечает Маруся, — но, если честно, у Валеры тоже к главному свинопасу Рылову вопросы имеются. Но в нашем деле всё вилами по воде писано, а у вас резонные аргументы.

— Девчонку он ищет, слыхала, — кивает женщина. — Но, сдаётся мне, нет там её, слишком уж ментяры спокойно на его визит отреагировали.

— Ладно, всего хорошего, — Маруся кладёт чистую одежду на подлокотник кресла, предлагая Ирине облачиться в неё.

Ирина недоверчиво смотрит на стопку вещей.

— Фасончик неподходящий? — усмехается Маруся. — Валер, принеси из бани её старую одежду.

— Да думаю я! — отмахивается Ирина. – Уговорили, останусь.

Обсудив и утвердив программу защиты свидетеля, которая заключалась в двух простых вещах — сиди тихо и не высовывайся, я отчаливаю домой.

* * *

Уже на подъезде к городу мне поступает звонок с неизвестного номера. Я отвечаю.

— Добрый день! — на том конце уверенный мужской голос. — Валерий?

— Здравствуйте, это я, — с некоторой опаской говорю я.

— Вы послали мне письмо.

— Ох, ничего себе! — чуть ли не выкрикиваю я. — Посылал! Очень даже посылал!

— Вы знаете, так вышло, что я не общался с сестрой очень давно. Как она? Устроилась?

— Нет, — говорю я и настроение моё резко меняется. — Ни хрена она не устроилась! Она была совсем одна и искала помощи посторонних людей, которые ею воспользовались, обманули и скормили свиньям!

В трубке повисло ошеломлённое молчание, а затем тот же голос, уже немного растративший уверенность, сказал скорее утвердительно, чем вопросительно:

— Вы же не серьёзно.

— Если верить слухам и сопоставить их с фактами, то всё сходится. Но какое вам дело сейчас, вы же её бросили.

— Не бросил. Меня забрали в армию. В городе, где служил, познакомился с девушкой, женился, тут и остался. Нас с Вероникой вырастили дед и бабушка, мама с папой погибли. Пока я служил, бабушка умерла. Возвращаться мне было некуда. Стоп! Зачем я оправдываюсь? Кто вы вообще такой?

— Как вас зовут? — игнорируя его вопросы, спрашиваю я.

— Всеволод, — немного опешив, отвечает он, — вы же мне писали! А имя не знали? Что вы мне мозги пудрите? Где Вероника?

— Имя красивое, как и у неё. А сам вы подлец! — я понимаю, что тут тоже тупик и бросаю трубку.

Тут же на ходу наговариваю голосовое сообщение, полное ярости, негодования и безысходности для Маруси. Она слушает не сразу и перезванивает мне, когда я уже дома, лежу в постели и глазею в потолок. Маруся рассказывает мне, как Ирина порывалась колоть дрова, потом предлагала побелить печку, отмыла до блеска закопчённые кастрюли, а теперь шинкует капусту, чтобы заквасить.

— Такая женщина деятельная, — смеётся Маруся, — спокойно сидеть вообще не может.

— Выпить не просит? — спрашиваю я с тревогой.

— Нет, занята по хозяйству, — хихикает Маруся, — и бабулю привлекла капусту жамкать, хорошо у них получается.

Потом мы обсуждаем разговор с братом Вероники, потом график моей работы, потом погоду. В процессе мама несколько раз заглядывает в комнату под разными предлогами, но быстро уходит. Я не хочу прощаться с Марусей, но все темы, кажется, иссякли, она говорит, что пора закруглять Ирину и кладёт трубку.

* * *

Я не хочу разговаривать с Всеволодом, он звонит мне с завидной регулярностью, я малодушно не отвечаю. Получаю сообщение, что он вылетает в наш город, он пишет дату прибытия. Я отвечаю, что ехать ему незачем, разве что, он хочет полюбоваться тем, что осталось от того дома, где он вырос. Ответа не поступило, но я не сомневаюсь в том, что он непременно появится. Поэтому в указанный день я меняюсь сменами и прибываю к Марусе.

Она выбегает встречать меня на улицу, ямочки на её щеках, кажется, мне очень рады. Мы пьём чай, ведём беседы, бабушка нам поддакивает, Ирина отглаживает занавески. Раздаётся стук в окошко — это дядя Толя. Ирина убегает в дальнюю комнату и закрывает за собой дверь.

— Маруся! — зычно зовёт староста. — Тут снова про дом, что сгорел, спрашивают. Никому не надо было столько лет, и вдруг ажиотаж. У тебя есть телефон того парня, который девушку искал?

— У меня и сам парень в наличии, – весело отвечает Маруся. – Заходите!

В доме появляется дядя Толя в сопровождении осанистого хорошо одетого мужчины. Я узнаю повзрослевшего подростка с фотографии – брат Вероники, Всеволод. Он мне с первого взгляда не нравится, но мне кажется невежливым не пожать протянутую мне руку.

— Всеволод Андреевич, – представляется он. — Вы тот самый Валера? Очень хотелось с вами объясниться, друг мой.

Я хочу ответить, что вовсе не желаю дружить с ним, но тут встревает Маруся:

— А я Маруся, — она тянет свою руку для рукопожатия, мужчина пожимает и её.

Дяде Толе любопытно, что у нас тут происходит, поэтому он не спешит покидать дом.

— Откуда Вы узнали мой старый адрес? — Всеволод как его тамович садится на предложенный стул. — Я не живу в той квартире очень давно. Письмо попало ко мне совершенно случайно: мы продали квартиру семье, с которой волею случая заимели приятельские отношения. Недавно они тоже решили сменить место жительства. Почтальон пришел в тот момент, когда я помогал приятелю выносить коробки с вещами, а он передавал ключи новым владельцам. Ещё бы несколько минут, и послание было бы утеряно.

Я уже в который раз пересказываю историю своего знакомства с Вероникой, упоминаю о письме в конверте, об адресе, который запомнил.

— Моя сестра на четыре года младше меня, — Всеволод показывает на свою седеющую голову, намекая на то, что я не мог с ней встречаться.

— Откуда у неё шрам на губе? – спрашиваю я, игнорируя замечание о возрасте.

— Шрам? – он удивляется, но отвечает почти сразу:

– Кошка соседская. Ника животных очень любила, схватила её, а кошка диковата была, успела когтем губу рвануть. Долго заживало, видимо, инфекция попала.

— А это её? — я протягиваю ему брелок в виде вишенок.

— Мой подарок! — Всеволод забирает из моих рук брелок. — Слал посылку из армии на день рождения, маленький знак внимания. Где ты его нашёл?

— В лесу.

Снова стучат в окошко. Надо бы звонок на калитку сообразить что ли. На этот раз сквозь стекло улыбается нескладный ушастый парень в форме полицейского.

— Коля, заходи! — Маруся машет ему рукой.

Он заходит, с интересом осматривает нашу компанию, становится серьёзным. Маруся бегло, но довольно доходчиво объясняет, что здесь происходит, знакомит его со мной. Как по мне, так не слишком он и симпатичный, этот участковый.

— Колян, — представляется парень, но тут же поправляется:

— Ситников Николай Евгеньевич.

Я называю своё имя, забыв, что минуту назад меня представили, остальные молчат. Маруся подаёт Коляну какие-то знаки, смешно округляя глаза, тот хмурится и выглядит озадаченно.

— Ты же хотела... — начинает он, но Маруся его перебивает:

— Ага, про ту девушку, Веронику, выяснить. Это брат её, Всеволод Андреевич.

Колян кивает мужчине, садится за стол и деловито говорит:

— О ней я ничего особо не разузнал. Пытался, но она как в воду канула. Ездили с коллегой к этим быкам, то есть, в свинарник, то есть, на свиноферму. Район не наш, оснований веских шнырять там нет. Рылов старший, конечно, мутный тип, но и за него не зацепиться. Говорит, что давно история была, не помнит почти ничего о ней, да и не особо он с Вероникой общался. Дом она ему продала, деньги в полном объёме получила и вроде бы, уехала к брату, в другой город. Даже расписку о получении денег, говорит, можно поискать, если большое желание есть.

Всеволод горько вздыхает:

— У меня её не было, мы поссорились ещё до того, как она с этим домом дедовым вопрос решила. Она звонила мне с почты, на домашний телефон, просила помочь с вступлением в наследство, напрашивалась приехать ко мне. Я не хотел этим заниматься, отговаривал её от продажи. Дом этот старый, стоит копейки, с его продажи другого жилья не купить. У меня свои заботы были, жена беременная. Ника, наверное, обиделась, потому что больше не звонила и не писала. Я писал сам, но письмо вернулось с пометкой «Адресат выбыл».

– Она хотела написать, – говорю я. – Не успела письмо отправить. Откуда-то я знаю адрес!

– Сам по себе дом не так уж и мало стоил, земли вокруг много было, вся в собственности, да ещё и строительство тут грандиозное затевалось, землю скупали втридорога, – объяснил Колян, – но что-то там застопорилось с этим делом в последний момент, жильцы уехали, дома обветшали.

– Я ничего про это не знал, – говорит Всеволод, – она мне ни слова не сказала про то, что целую улицу снести хотят.

– Она скорее всего, тоже не знала, – вздыхаю я.

– Где ты, говоришь, нашел эту штуку? – Всеволод рассматривает брелок, – в лесу?

Я киваю.

– Гулял по лесу и нашёл? – в голосе его угадываю недоверие и лишь развожу руками – всё так и было.

– Нашёл, как не найти! – встревает бабушка. Брат Вероники подпрыгивает от неожиданности, никто не обращает на него внимания.

Колян забирает у Всеволода брелок, рассматривает его.

– Когда она ехала со мной, он был на замке рюкзака, – поясняю я, – потом выяснилось... ой, долго рассказывать, да и не поверите вы мне.

– Рассказывай уже! – подбадривает меня Маруся. – Все свои!

– Ну, короче, можете считать меня идиотом, – снова вздыхаю я, не сомневаясь, что меня таковым и считают, – но в связи с необъяснимыми и даже мистическими совпадениями, остановился я возле того места, где она под кустик просилась. Шатался по лесу, там и нашёл, как и предположил Всеволод Андреевич.

Все смотрят на меня, лица выражают раздумья.

– Так и знал! – огорчаюсь я. – Но что бы вы обо мне не думали, вот он – брелок, а вот, – тычу пальцем во Всеволода, – доказательство того, что вещь эта Вероникина.

Колян вертит вишенки в руках:

– Очевидно, что он оборван. Цепочка в ржавчине.

– Тут и к бабке не ходи, – поддерживает Всеволод.

– Ходи, ходи! – грозит бабушка пальцем Всеволоду, тот хмурится, опасливо отходит от неё на несколько шагов.

– Поехали, братан, покажешь, где нашёл, – вдруг говорит ушастый Колян. – Я на служебной машине.

Все выходят из дома, намереваясь ехать в лес. Бабушка со свойственной ей прытью спешит впереди всех, Маруся ласково, но твёрдо возвращает её домой, там старушку незаметно перехватывает Ирина. Дядя Толя мотивирует своё желание ехать тем, что имеет право знать, что происходит в посёлке, но сдаётся мне, что им движет банальное любопытство. Впрочем, это не возбраняется, и вскоре полный народу полицейский автомобиль движется в сторону дороги, пролегающей через лес. Я, Маруся и дядя Толя – сзади, Колян – за рулём, Всеволод рядом с водителем.

– Вот тут – неуверенно говорю я, автомобиль останавливается на обочине. – Вроде, тут.

Мы выходим из машины, рассредоточиваемся по лесу, ищем, сами не знаем, чего. Отчётливо видно, где ходил я – листва разворочена, поэтому я не сомневаюсь, что это именно то место, что нам нужно. Бродим мы недолго, я встречаю обломок дерева, поросший трутовиками, так напугавший меня в темноте в ту ночь, когда она попросилась выйти. Иду дальше, дальше, дальше, теряю ориентиры, испуганно осматриваюсь, шагаю спиной вперёд, запинаюсь, с размаху падаю на задницу, нащупываю что-то рукой и достаю из-под листвы рюкзак. Старый, грязный, буквально вросший в землю, но тот самый.

– Маруся! Маша! Машенька! – почему-то сначала я зову именно её, а потом даю петуха, крича:

– Все сюда!

Первым прибегает Колян, следом подтягиваются остальные. Сначала никто не решается трогать находку. Потом полицейский включает камеру на телефоне, отдаёт его Марусе. Она снимает, как Колян берёт рюкзак, пытается его открыть, но замок заел и не поддаётся. Дядя Толя с деловым видом длинной палкой ворошит листья вокруг места находки. Палка ломается, и он бросает это дело. Маруся продолжает снимать Коляна, который возится с замком. Молния нехотя поддаётся, обнажая внутренности рюкзака. Там лежит старый кассетный плеер Панасоник, пара свёрнутых клубочком носков, крем для рук, гигиеническая помада, девичий кошелёчек на защёлке, в котором немного позеленевшей слипшейся мелочи, посеревшее, но сохранившееся письмо. Возбужденные находкой, мы вместе с рюкзаком и его содержимым возвращаемся в дом к Марусе. За время нашего отсутствия Ирина успела отутюжить и повесить новые занавески. Никто, кроме меня, этого, похоже, не замечает.

Глава 7

Боясь повредить вымокшую и местами заплесневелую бумагу, Маруся не дыша вынимает из конверта письмо. Написано оно крупными кривыми буквами и изобилует орфографическими и пунктуационными ошибками. Маруся с выражением читает, но иногда делает паузы, чтобы разобрать слова.

«Здравствуй, дорогой Сева! У нас с тобой больше нет дома. Меня обманули.

Так получилось, что дом я, сама того не ведая, переписала на одного человека, на дядю Сашу Рылова, хозяина фермы. Я думала, что он поможет мне, он обещал, я поверила. Потом мы с ним ездили в какое-то место, где подписывают документы. Мне там было не по себе, и я подписала всё, что просили, лишь бы скорее оттуда уехать. А потом дядя Саша сказал, что дом теперь его, но он, как человек добрый, меня не бросит. Он предложил жить и работать в его хлеву. Паспорт мой был у него, я сама отдала ему, когда мы ездили оформлять документы.

Сева! Я понимаю, что оплошала, но я не хочу работать в хлеву у дяди Саши. И тем более, я не хочу там жить. Там живут и работают в основном мужчины, и всего две женщины. Эти тётеньки напугали меня, сказали, чтобы я не вздумала соглашаться, потому что спят они все вместе в какой-то хибаре, похожей на сарай. А ещё они сказали, что меня там будут обижать. Дядя Саша разозлился, сказал, чтобы я не слушала глупости, а тётенек этих обругал плохими словами. Он не хотел меня отпускать, но я ушла, пообещав собрать свои вещи и вернуться.

Я была очень подавлена, не в себе, не видела выхода, поэтому подожгла дом, чтобы он не достался обманщику. Я и сама хотела сгореть вместе с тем местом, где мы с тобой выросли. Но когда уже всё полыхало, я вдруг поняла, что хочу жить, и выбежала, в чём была, схватив только плащ и рюкзак с плеером. У меня осталась ещё надежда, ведь у меня есть ты! Хоть я и боялась тебе во всём признаться, но верю, что ты простишь меня.

Правда, нашёлся ещё один рыцарь, который протянул мне руку помощи. Передвигается он не на белом коне, а на грузовике, на котором возит товар с овощной базы, где я работала. Он приютит меня на несколько дней и спрячет от дяди Саши, пока я не восстановлю паспорт и не куплю билет к тебе. Без документов я не смогу получить от тебя денежный перевод, поэтому, пожалуйста, вышли денег на имя того, кто мне помогает. Я потом всё тебе верну. Я не буду теснить и тревожить тебя и твою семью, устроюсь на работу, и мне, возможно, дадут комнату в общежитии, мне говорили, что такое возможно в городе. Или я сниму какой-нибудь угол.

Мне совестно тревожить тебя, но после смерти дедушки и истории с домом я, было, совсем упала духом, но сейчас верю в лучшее. Мне очень жаль, что я подвела тебя. С любовью, Ника.»

В письме мы находим все данные рыцаря на грузовике.

Всеволод бережно берет письмо, перечитывает, смахивает слезу, не хочет показывать свои чувства.

– Она не училась в школе? Ошибки и почерк, как у второклассника, – растерянно говорит Маруся, – а некоторые слова вообще не разобрать.

– Училась, но очень плохо, сначала здесь, потом школу закрыли, она в соседнее село ездила. Не давалась ей учёба. Ника вообще не от мира сего была, как это сейчас говорят, с ментальными отклонениями, – отвечает Всеволод.

Дядя Толя матюкается и выходит из дома, громко хлопнув дверью. Ирина из дальней комнаты корчит рожи, всем своим видом показывая, что она хочет выйти на свет Божий и прокомментировать всё, что тут происходит. Бабушка с задумчивым видом смотрит в окно как удаляется дядя Толя. Колян молча пересматривает видео, снятое Марусей.

– Я поеду на работу, – заявляет он. – Письмо давайте.

Подавленный Всеволод Андреевич не двигается с места, прячет письмо за спину.

– Давайте, это же улика, – по-деловому повторяет Колян.

– Это моё письмо, – от уверенности Всеволода остались лишь жалкие крохи.

– Твоё, твоё, – вздыхает бабушка и машет рукой собачонке.

– Непонятно, зачем вы вообще явились, – непрофессионально хмыкает Колян.

– Совесть заела! – вспыхивает Всеволод. – Вы ведь это хотите услышать? После разговора с Валерием сестру захотелось найти, на дом детства посмотреть, на могилы деда с бабушкой сходить.

Я думаю о том, что он даже не знает, где их могилы, и что одному Богу известно, как хрупкая, глупенькая одинокая Вероника пережила смерть стариков, как она их хоронила. Но я молчу.

– Не поздновато ли, братишка? – Маруся упирает руки в бока, затем берёт с подоконника фотографии, которые мы наши в доме, партийную книжку деда, отдаёт Всеволоду. – Там, может, можно ещё что-то найти, пока бульдозеры не приехали равнять всё с землёй.

– Зачем? – устало спрашивает он. – Это прошлое, ничего уже не исправить.

– У вас есть дети? – вдруг спрашиваю я.

– Есть. Двое. Девочки. К чему ты?

– Да так, ни к чему, – пожимаю плечами.

Я не хочу ему ничего доказывать, он почти в три раза старше меня, да и его дочки уже взрослые. Может, и мысли мои неверные, и осуждения он моего не заслуживает. Короче, я молчу в тряпочку.

Зато не выдерживает Ирина. Она появляется из дальней комнаты, не обращая внимания на Всеволода, говорит мне:

­– Это сколько же лет дядя, мать его, Саша такими делишками промышляет? Привет, участковый! – она хлопает Коляна по плечу и плюхается на стул.

Колян вопросительно смотрит на Марусю, та кивает. Она уже рассказала ему про Ирину, и он именно поэтому сюда и явился. Мы просто под руку, как говорится, попали.

– Я так понимаю, что заявление в полицию вы писали? – Колян прерывает эмоциональный рассказ женщины.

– Пыталась. Но его не приняли. Во-первых, мы с Паханом, типа, асоциальные элементы общества. Не, я не спорю, что есть, то есть. Я ему по меркам государства вообще никто, сожительница.

­– Это не имеет значения, – отвечает Колян, – полиция должна была отреагировать.

– Может, и отреагировала, – машет рукой Ирина, – передали, куда следует, а там Орлов.

– А там Орлов… – задумчиво повторяет Колян, как будто понял, о чём она говорит. – Разберёмся.

– Моя супруга работает на телевидении, – вставляет Всеволод, – дадим огласку.

– И на телевидении я была, – Ирина обращается к Коляну, смотрит на меня, Марусю, бабушку, как будто Всеволода тут вовсе нет, – не интересно им это. У меня всех доказательств – мой рассказ, да смски в телефоне.

– Письмо есть, – говорит Маруся и смотрит на Всеволода. Тот недолго межуется, но всё же отдаёт письмо Коляну.

– Рюкзак из леса… – начинаю я.

– Его находку мне ещё объяснять придётся, – чешет затылок участковый, – отчёт о привидениях моё начальство точно не устроит. Да и про Рылова слухи много лет ходят, а никто его прижучить не может.

– Менты у него прикормлены, власти местные, нотариусы там всякие или как там их, – фыркает Ирина.

– А вы попробуйте свои догадки доказать! У него расписки имеются, а мужики, кто работает там, отвечают, что всё хорошо у них! Добровольно, мол, трудятся.

– Их запугали! – вскидывается Ирина.

– Слушайте, народ! – Колян бьёт по столу рукой. – Понимаю, что вы надеетесь на меня как на представителя власти, но я не знаю, что делать. Орлов со своим орлёнком на другом участке трудится, но начальство у нас общее, и, если оно в теме, так соваться туда – только хуже делать.

– Давайте жене позвоню. Проведём независимое журналистское расследование, – вновь предлагает Всеволод.

– И снова я крайним окажусь, потому что не доложил о ситуации, – вздыхает Колян.

– А ты про Веронику доложи, а про Ирину промолчи, – говорит Маруся.

– Как-то неправильно это всё, – Колян снова чешет затылок. – Все протоколы, какие только мог, нарушил.

– Он тоже в доле! – заключает Ирина с видом: «Я же говорила!»

– Оставьте письмо, – тут же реагирует Всеволод, – я по своим каналам эту историю раскручу. У меня есть деньги и связи. Вы все правы – я подлец и нет мне оправдания, но это я так не оставлю! Считайте это искуплением. Впрочем, как хотите, так и считайте.

– Да нет же, Коля честный! – встаёт на защиту участкового Маруся. – Но с письма нужно копии снять, чтобы оно «случайно» не затерялось.

– А что с принцем на грузовике? – спрашиваю я. – Может, они поженились и живут долго и счастливо?

– А рюкзак она в лесу выкинула, как попытку стереть прошлое, – усмехнулся Всеволод.

– Не, ну а что… – пожимаю плечами я.

– Разберёмся! – решительно говорит Колян. – Письмо фотографируйте, рюкзак, вещи. Всё фотографируйте, и я пошёл.

Его решительность передаётся нам всем, Маруся перекладывает вещи из рюкзака на подоконник, фотографирует их с разных сторон. Затем подключается Всеволод со своим дорогим смартфоном.

– Я пойду капусту проткну, – сообщает Ирина и уходит в сени. Бабушка спешит за ней.

– Ты, братан, не лезь больше никуда, ладно? – Колян хлопает меня по плечу.

И я понимаю, что моя роль в этом спектакле, похоже, сыграна.

Мы все выходим на улицу, там неожиданно тепло и тихо, даже уютно. Колян прощается и отчаливает. Всеволод решает заселиться в ближайшую гостиницу, я предлагаю довезти его до города. Маруся провожает нас до машины, мы держимся с ней за руку, садясь за руль, я неохотно отпускаю её ладошку, смущенно ей улыбаюсь.

Прощаясь, Всеволод жмёт мне руку и молча кивает. Я догадываюсь, что этот кивок – смесь благодарности, стыда и надежды. Неясно правда, на что он надеется.

Через несколько дней он звонит мне и предлагает встретиться в кафе. Обычно спокойный и выдержанный, на этот раз он ведёт себя возбуждённо.

– Выговориться надо, Валера, – говорит он мне. – Не могу сидеть на месте, помогаю супруге сведения для шоу собирать.

– Шоу? – не понимаю я.

– На телевидении, я же говорил.

– Я думал, это какой-то серьёзный репортаж будет.

– Потом и репортаж будет, но ток-шоу в пиковое время больше внимания привлечёт, – уверяет он. – Я сегодня в глаза тому самому нотариусу посмотрел, у которой Вероника и Рылов сделку по продаже дома фиксировали.

– А как вы на нотариуса вышли?

– Очень просто. Как не вступивший в права наследник сделал запрос по дому, получил сведения, – говорит он, заказывая кофе мне и себе.

– В этом и смысла не было, мы же всё узнали, – отвечаю я, – сначала от Коляна, а потом и из письма.

– Да, ничего нового мой визит не открыл, – соглашается тот.

– Ну и что нотариус? Удачно беседа прошла?

– Да как сказать… Дамочка она матёрая, неохотно со мной побеседовала, но была вежлива. Сказала, что сделок подобного рода за годы своей работы оформила множество, дело своё знает. Вела себя уверенно. Я её в конце спросил, не стыдно ли ей, она оскорбилась. Спросила, за что ей должно быть стыдно. Я полез на рожон, сказал, что за то, что жильё у людей помогаете отбирать. А она улыбнулась устало, голову набок наклонила, и выразительно спросила: «У каких таких людей?»

Глава 8

Мы уже прощаемся со Всеволодом, когда раздаётся звонок от Маруси. Она сообщает, что нашли принца на грузовике, данные из письма не оставили ему шанса скрыться. Если быть откровенным, он и не пытался этого сделать. Жил себе и жил, даже квартиру не менял.

Когда к нему пришли сотрудники полиции и спросили, знаком ли он с Вероникой Андреевной Терентьевой, он издал протяжный вздох облегчения и сказал:

– Ну наконец-то!

Звали его Антон. И если все участники истории, с которыми мы сталкивались до этого, уверяли, что мало что помнят о девушке или не знают её вовсе, то Антон помнил все детали.

Двадцать пять лет назад они познакомились с Вероникой, на овощной базе. Он работал водителем, развозил овощи и фрукты по точкам, она товар перебирала, в ящики складывала, можно сказать, коллегами были, блин! Пока грузчики загружали машину, они от нечего делать разговаривали. Как выразился Антон, девчонка была с приветом, но простой и добродушной, а в последнюю их встречу она была на грани отчаянья.

Она бесхитростно рассказала, что с ней случилось, а потом напросилась к нему пожить на несколько дней. Ему не было жалко девушку, да и не особо она ему нравилась, но он согласился. Отчасти от скуки, а ещё потому, что испугался Рылова. Девчонка на голубом глазу ему всё разболтала, а Рылов этого не одобрит. Бывал он у этого Рылова, фрукты гнилые на ферму закидывал – никаких положительных впечатлений.

В общем, не до конца разобравшись в своих чувствах, приехал Антон за Вероникой, как и условились, забрал её от овощебазы. Пока ехали, ощутил себя кем-то вроде покровителя, даже хозяина, стал намекать на близость, она, казалось, намёков не понимала, но насупилась, его это раззадорило, он стал к ней приставать. Вероника испугалась, запаниковала. Андрей усмехнулся, мол, дома разберутся. В кабине повисло напряженное молчание, а потом она на ходу открыла дверь и выпрыгнула из машины, попыталась убежать в лес, но повредила ногу. Он побежал за ней. По его словам, не хотел «ничего такого», девчонка, мол, психанула, но податься ей некуда: с одной стороны обугленные останки дома, с другой – Рылов со своими свиньями.

Не то, чтобы Антон оправдывался, но уверяет, что умысла у него злого не было. Говорил, что, если бы она ногу не подвернула, он бы ни за что её не догнал. А когда догнал, она стала кричать, вырываться, по больному месту пнула. Он разозлился, закрыл ей рот, чтобы она не шумела, но в пылу борьбы перестарался и задушил.

Испугавшись того, что натворил, он схватил бездыханное тело девушки, оттащил его в кустарник, кое-как закидал ветками, листьями и уехал. Про рюкзак он даже не вспомнил. Он и не думал скрываться, хотел сразу идти в милицию и каяться. На вопрос, зачем же он тогда её прятал, ответил, что какой-то стереотип в голове включился, действовал механически.

В милицию Антон так и не пошёл – струсил.

Он знал, что бросил её почти на виду, кроме того, был уверен, что письмо брату с его данными для денежного перевода Вероника уже отправила. Не сомневался, что кто-то да видел, как они уезжали вместе. Да и в конце концов хоть кто-то должен же был её потерять!

Сказался больным, несколько дней не выходил на работу, ждал, что за ним придут со дня на день, пугался сигнала милицейских машин и одновременно ожидал его. Потом приехал на овощную базу, там всё было по-прежнему, никаких разговоров про пропавшую сотрудницу, никаких намёков на их дружбу.

Каждый новый день был тяжелее предыдущего. Он жадно смотрел местные новости, не заводил семью, проходил мимо стендов «Их разыскивает милиция», выискивая свой фоторобот. Прошло двадцать пять лет, прежде чем у этого несчастного наступило облегчение.

Мы пьём чай у Маруси дома и обсуждаем это дело.

– И что с ним теперь будет? – спрашиваю я Коляна,

– Ничего, – просто отвечает он и отправляет в рот остатки пряника.

– Как это? – удивляюсь я.

– Прошёл срок давности наказания за совершение преступления.

– Как это? – Маруся повторяет мои слова совсем с возмущенной интонацией.

– А вот так! – Колян берёт очередной пряник. – Поговорили да отпустили.

Антон показал место, где он бросил Веронику. Её останки исследовали. Невозможно точно установить, подергалась ли она насилию. Судя по косвенным признакам, Антон не врал, и она избежала этой участи. Эксперты предполагают, что умерла она от перелома позвоночника, если по-простому, то ей свернули шею.

Маруся открывает рот, чтобы высказаться, но Колян поднимает палец, перебивая её:

– Что тоже ничего не доказывает! Он думал, что задушил нечаянно, а мог и шею сломать, тоже нечаянно. Он мужик здоровый, а она, мелкая была, как воробышек.

– Почему её тело не нашли раньше? – спрашиваю я. – От дороги она лежала далеко, но грибники, охотники…

– Сразу видно, ты не местный! И не грибник, – говорит Колян. – Лес редкий, поросший высокой травой и кустарником, тут ни грибов, ни ягод. Охота здесь не разрешается, да и некого тут стрелять. А если приезжие остановятся за грибами, так побродят немного и понимают, что голяк.

– Но она могла бы раньше… кхм… проявиться, – говорю я, не зная, как правильно обозвать явление призрачной Вероники.

– Возможно, ты не первый, кто остановился, но первый, кто стал её искать, –предполагает Маруся.

* * *

Всеволод сидит на покосившейся кладбищенской скамейке, кутается в шарф. Летят первые снежинки. Полноватая юркая женщина, супруга Всеволода, помогает Марусе устанавливать на свежей могиле букет из искусственных цветов. Две другие могилы рядом с Вероникиной приведены в порядок. На днях там заменят старые кресты, установят новую оградку. Непонятно, кому это нужно и зачем, на старом деревенском кладбище это будет выглядеть неуместно. Хотя, очень даже понятно – Всеволод так откупился.

– Я и не знала, что у Севушки есть сестра, – щебечет его жена.

Она активная, говорливая, громкая, цепкая, но очень приятная дама, я сразу к ней проникся. Одета она в спортивный костюм, куртку размера оверсайз и совсем не похожа на своего элегантного мужа. Если бы не знал, что они супруги, никогда не поверил бы в то, что настолько разные люди могут много лет прожить вместе.

– Он о детстве мало что рассказывал, а я и не расспрашивала, понимала, что больная тема, – говорит она.

– А надо было, – вздыхает Маруся.

Женщина понимающе кивает в ответ.

Бабушка ходит по кладбищу, останавливается возле могил и кажется, что она разговаривает с усопшими, слушает, отвечает. Я хожу за ней, боюсь, что она потеряется или споткнётся, прислушиваюсь, но она бормочет очень тихо, слов не разобрать.

Всеволод торопит жену, говорит, что замёрз, ему не терпится уехать домой. Он суёт Марусе деньги, чтобы она проконтролировала установку новых крестов и оградки, та отказывается, но супруга Всеволода мягко забирает купюры у мужа, кладёт их в руки Маруси, накрывает своими, смотрит той в глаза, улыбается. Вокруг глаз у неё появляются морщинки, удивительным образом добавляя ей шарма, Маруся улыбается в ответ. На её раскрасневшихся от холода щеках появляются любимые мной ямочки.

– А, может, всё-таки узнать про строительство посёлка, а, Севушка? – с несвойственной ей осторожностью спрашивает супруга Всеволода и берёт его под руку. – Всё же родина твоя. Может, урвём участочек?

Тот уверенно качает головой:

– Не нужно!

Мы прощаемся, я понимаю, что, скорее всего, больше никогда не увижу этих людей. Да и хрен бы с ним.

Отвлекаясь на чету Терентьевых, я на несколько минут теряю из вида бабушку, оглядываюсь по сторонам в панике, Маруся спокойно поправляет цветы на могиле.

Бегу искать бабушку, нахожу немного поодаль. Она гладит большого чёрного ворона, сидящего на покосившемся кресте, ворон совсем этому не противится.

– Федька! – слышу оклик. – Ты зачем к людям пристаёшь?

Из-за дикой яблони к нам выходит боец эзотерического фронта со своим сундуком, оценивает ситуацию и, совсем, кажется, не удивившись, как старому другу, говорит мне:

– О! Привет, малохольный!

– Привет, привет! – отвечает бабушка, не отвлекаясь от ворона.

– Нашёл свою девушку? – ведьма кивает на спешащую к нам Марусю.

– Как не найти? – вставляет бабушка.

Эпилог

Терпеть не могу ток-шоу, но с обречённым видом усаживаюсь рядом с Марусей на застеленный ярким покрывалом диван и смотрю на экран. После шумной заставки там появляется Ирина. У меня складывается ощущение, что гримёры хотели подчеркнуть её не совсем правильный образ жизни – переборщили с макияжем, да и причёску можно было бы сделать аккуратнее. Хотя, может, она сама такой образ выбрала, не знаю, занимаются ли вообще гримёры приглашёнными героями.

С помощью ведущих Ирина кратко, но вполне понятно рассказывает свою историю.

– Ирина утверждает, что ей удалось вызволить своего любимого из настоящего рабства, – говорит ведущая, – встречайте Павла.

Под аплодисменты публики в студии появляется заросший бородатый мужчина с добрым лицом. Выходя, он пытается пригладить волосы, неуклюже машет рукой в камеру, Ирина смотрит на него и сияет улыбкой.

– Павел, расскажите нам немного о том месте, где вы трудились, – просит ведущий.

– Я работал с хрюшками, – бесхитростно начинает он, – мне нравилось. С животиной-то проще, чем с людями.

– Где вы жили? Каковы были условия?

– А там же, при ферме, в доме для работников. Условия нормальные.

– У нас есть кадры этого самого жилища, – говорит ведущая.

На экране, установленном в студии, появляется вид грубо сложенного из пеноблока строения с небольшими окнами. Камера перемещается внутрь, там царит полумрак, стоят двухярусные койки, на которых лежат ватные матрасы, покрытые несвежим бельём, в центре красуется деревянный стол, накрытый грязной клеёнкой, табуреты, электрическая плитка, грязная посуда.

– И как вам тут жилось, Павел?

– Нормально жилось, говорю же. С мужиками подружились. Кормили, поили, алкоголь не запрещали, курево тоже давали. Тем, кто давно работает, Саня доверял, им и зарплата выплачивалась два раза в месяц, и до магазина прогуляться разрешалось. Иногда на рыбалку даже ходили.

– А вам не платили зарплату?

Павел обиженно поджимает губы и отрицательно мотает головой.

– Почему же вы там оставались?

– Сначала, когда я за деньгами обратился, мне напомнили, что я на несколько месяцев работы согласился, мол, по их окончанию всё и выплатят, зато, типа, большая сумма будет, я успокоился, Иришке писал, успокаивал, – Павел обнимает Ирину за плечи, притягивает к себе. – Предупредили, что вычтут за курево и бухашку, у них там всё записано, кто сколько выкурил.

– Вы согласились?

– Да, – кивнул Павел, – я считаю, что это справедливо.

– Почему вы перестали писать супруге?

– Деньги на телефоне кончились, а пополнить баланс никак не мог. Кого не просил – все отказывали, у Сани, мол, спрашивай. А как я у него спрошу, если он у нас не появлялся почти, а с территории выхода нет.

– Вы и тогда подвоха не заметили? – удивляется ведущий.

– Не заметил. Когда срок моей службы истёк, я стал деньги настойчиво требовать, мол, домой, хочу, по жене соскучился. Тогда Саня и пришёл. С пачкой денег, да бутылкой водки. Закуску нехитрую организовал. Говорит, вот, мол, твои деньги, хороший ты работник, жаль расставаться. Предложил выпить. И тогда-то он меня заболтал, мол, что тебе в городе делать, только бухать да по помойкам шариться, а тут свежий воздух, работа, огород. Предложил помочь с обменом квартиры на дом, обещал Иришку сюда перевезти, к делу пристроить.

– И вас ничего не смутило? – с тревогой спрашивает ведущий.

– Пьяный был, – ответил Павел, как будто это всё оправдывало.

– Слухи о том, что на частной животноводческой ферме используется рабский труд, ходили давно, как и о том, что Александр Рылов обманом присваивает себе недвижимость своих, – ведущий делает многозначительную паузу, – сотрудников.

– Один он организовать такую деятельность не мог, – вступает ведущая, – действовала целая преступная организация, в которой в том числе был замешан сотрудник полиции.

– Справедливы ли обвинения в его адрес, узнаем из первых уст, – ведущий перехватывает инициативу. – Капитан полиции Аркадий Орлов с первого дня расследования сотрудничал с коллегами и теперь готов рассказать и вам, дорогие зрители, какую роль в этой истории выполнял он.

В студии неспешно появляется Орлов. Он одет в полицейскую форму, грудь увешана знаками отличия, я в них не разбираюсь, но выглядит внушительно. Он садится на предложенный ему диван с видом простецкого мужика, эдакого своего парня, взмахом руки приветствует зрителей, добродушно кивает Ирине, та показывает ему средний палец, в студии раздаются неодобрительные возгласы.

– Аркадий Вениаминович, правда ли, что вас подозревали в коррупционной связи с Александром Рыловым? – задаёт вопрос ведущий.

– Позвольте для начала представиться, – мягким приятным голосом просит Орлов, – капитан полиции, с отличием окончил…

Он называет учебное заведение, где впитывал знания, перечисляет горячие точки, где якобы (а, может, и правда) служил, упоминает о волонтёрских движениях, в которых состоит, глаголит о своих заслугах перед родным краем, вспоминает, сколько лет он на посту. Заканчивает спич тем, что живёт небогато, много лет мечтает купить хороший автомобиль, но не может себе позволить. В зале раздаются аплодисменты – зрители прониклись речью. Орлов с видимым смущением благодарно кивает.

– А касаемо вашего вопроса о преступной связи с хозяином свиноводческого хозяйства – всё это, конечно, неправда, – продолжает он свой монолог. – Я лишь выполняю свою работу – стою на страже порядка и оберегаю покой граждан на вверенной мне территории. И если говорить о ферме уважаемого в наших краях фермера, то место это неспокойное, потому что Александр старается не просто дать рабочие места неблагополучным гражданам, но и перевоспитать их! – Орлов говорит с выражением, жестикулирует, а в конце назидательно поднимает палец. – К тому же у таких крепких хозяйственников, как он, обычно много завистников.

– Что вы имеете в виду, говоря о том, что место неспокойное? – уточняет ведущий.

– Контингент неблагонадёжный, – Орлов выразительно смотрит на Ирину с Павлом.

– Травить беззащитную женщину собаками, пытаться затолкать в полицейскую машину, а потом шмалять в спину из пистолета – вот такие ихние методы защиты… эээ… граждан! – вскакивает со своего места Ирина.

– Позвольте, мадам! – Орлов очаровательно улыбается в камеру, грозит Ирине пальцем и обращается к зрителям:

– Ирина Сергеевна в состоянии алкогольного опьянения не раз пыталась пробраться на частную территорию, принадлежащую господину Рылову и его семье. Она портила имущество, а именно: пыталась вывести из строя камеры наружного наблюдения, установленные по периметру участка, бросая в них камни…

– Я хотела привлечь к себе внимание! – перебивает его Ирина.

– Таким варварским способом? У вас это подучилось, уважаемая Ирина Сергеевна! – Орлов картинно аплодирует, а затем вновь обращается к зрителям:

– При этом нарушительница порядка выкрикивала ругательства, оскорбляя честных, – он вновь выразительно поднял палец, – добропорядочных граждан. Естественно, хозяева вызвали полицию. И это было совершенно оправданно. Включите, пожалуйста, запись, я не хочу быть голословным, – просит Орлов ведущих. – Перед тем, как мы посмотрим нарезку с камер видеонаблюдения, обратите внимание на многочисленные таблички с предупреждением о том, что территория охраняется собаками.

На экране появляется беснующаяся, неопрятно одетая Ирина, которая кидает камни в объективы камер, ругается, используя непечатные выражения и угрожает поджечь ферму. Затем она с помощью какой-то найденной палки с трудом отгибает край металлического забора, и из образовавшейся щели появляется морда собаки, которая кусает женщину за ногу, Ирина отчаянно бьёт палкой животное, собака визжит от боли.

Зрители негодуют. Видео продолжается появлением Орлова с красавчиком напарником. Полицейские чинно-благородно просят её угомониться, она продолжает выкрикивать оскорбления, теперь уже в их адрес. Зрители продолжают негодовать.

Орлов с видом победителя смотрит в зал, получая одобрительные возгласы.

– Что двигало вами в тот момент? – с участием спрашивает у Ирины ведущая.

– Мной двигала любовь, – всхлипывает Ирина, видно, что видео её сломило, наверное, они и не думала, что так глупо выглядит со стороны.

– Любовь к алкоголю, – дополняет Орлов, публика поддерживает его.

– К нему! – Ирина толкает Павла, который всё это время послушно сидит, сложив руки на коленях. – Прибухнула я для храбрости. А собаку била в целях… как её? Самообороны.

– Несчастное животное всего лишь повиновалось инстинктам и защищало свой дом, – тяжело вздохнул Орлов, – после этого нападения псу пришлось оказать ветеринарную помощь, что задокументировано. Кстати, и моему напарнику вы чуть палец не откусили, когда сопротивление оказывали, ему несколько швов наложили и на больничный отправили. А вы, Ирина Сергеевна, к докторам не обращались, мы проверили.

– Вы что, охренели? – Ирина задыхается от ярости и выставляет вперёд ногу, видимо, желая продемонстрировать заживший след от укуса. – Псина меня цапнула!

– Скажите, Павел, и всё же, вас удерживали силой? – обращается к мужчине ведущий, пока ведущая успокаивает Ирину.

– Нет, нас никто не бил, – отвечает он, – за территорию не всех выпускали – это правда, но мы ведь подписали договор, бумаги имеются. В целом мы нормально жили, только по Иришке соскучился очень.

– А куда кентяра твой делся, с которым вы трудиться нанимались? – всхлипывает Ирина.

– Так его быстро уволили, работник он никакой бы, больной и слабый, не заинтересован Саня в таких, – отвечает Павел.

– Но дома он не появился, на его квадратных метрах живут другие люди, – обличающе говорит Ирина.

– Андрей Вениаминович, как вы прокомментируете то, что Рылов мошенническим путём отбирал недвижимость у своих работников? – голос ведущего.

– Мне об этом ничего не известно, – отвечает Орлов.

Потом в студии появляются два маргинального вида мужчины, которые, побратавшись с Павлом, косноязычно, заученными словами рассказывают о том, как замечательно им живётся на ферме. Квартиры, мол, никто у них не вымогал, сами отдали, зарплату не задерживают, гулять во внерабочее время отпускают.

Затем зрителям являют и самого Рылова. Это крепкий старик со стальным взглядом, его сопровождают сыновья – здоровые мужики простоватого вида.

Александр ловко уклоняется от ответов на скользкие вопросы, часто в диалогах с ведущими ему помогает Орлов.

Оферы с недвижимостью? Глупости! Заботясь о благе сотрудников, предлагал поменять городскую суету на сельский простор, но лень, недальновидность и примитивный образ жизни его работников не позволили довести дело до конца. Все их деньги целы, лежат в банке. А если Павел и Ирина захотят устроить свою жизнь в деревне, он с удовольствием этому поспособствует.

– Представьте, таким людям, – Рылов показал на Ирину и мужиков, – отдать деньги, несколько миллионов, да они в тот же день напьются до смерти или свои же их пришлёпнут. А я их кормлю, пою, одеваю, забочусь.

– Каковы ваши мотивы? – спрашивает ведущий.

– Исключительно доброта и человеколюбие, – отвечает он и показывает на работников:

– Вот, мужики давно спились бы под забором.

Один из них неуверенно кивает, Рылов продолжает:

– И если вы захотите проследить за судьбой Павла после его счастливого воссоединения с Ириной Сергеевной, то почти наверняка пронаблюдаете его деградацию.

Передача продолжается ещё какое-то время, потом ведущие обещают вторую серию расследования с привлечением новых героев истории, но Ирина в шоу выглядит явным антагонистом, Павел – наивным подкаблучником, который вырвался из-под ига властной сожительницы, мужики – тупыми работягами, Орлов – образцовым блюстителем правопорядка, Рылов – чуть ли не благодетелем.

– Бред какой-то, – расстраиваюсь я.

– А ты чего-то другого ожидал? – Маруся выключает телевизор.

– Типа того.

– Надежда на вторую серию расследования, – хмыкаем Маруся и тут же забывает про передачу, у неё дела поважнее – завтра встреча наших родителей.

– А ты яйца на салат сварил? – спрашивает она меня, я киваю.

– Переживаешь? – сжимает мою руку.

– Нет, – отвечаю я, а сам до остановки дыхания боюсь, что её родня меня не примет.

– А я – очень переживаю, – признаётся Маруся и поднимает полотенце, под которым пузырится сдобное тесто. – Хотя тесто, вроде бы, удачное вышло.

– Я точно знаю, что моим маме с папой ты очень понравишься, и сестрёнка будет в восторге. А в пироги твои все влюбятся!

– А мои в тебя сразу влюбятся, как и я, – веселятся ямочки на её щеках.

Конец