Настоящая вера

Глава 1

Настоящая вера

1.

Уже все расселись.

Мама за стол позвала.

Я вышла и села.

Мне улыбались.

Чувство как будто не в своей я тарелке.

Спрашивали, как дела,

Как в школе, оценки,

Завёлся ли парень?

Я что-то сказала на это, не помню.

Еда была вкусной,

На кухне ярко горели все лампы и люстры.

Дядя чмокнул в макушку

И спросил, почему такая я грустная.

Мама ответила — она веселится.

Я промолчала.

Андрей не приехал вместе со всеми.

Спросила тёть-Нину — где он?

Болеет.

Ну вот.

Он один из этой компашки моего возраста.

Я посидела и вскоре вернулась в свою в комнату.

Здесь было тесно и тихо, душно и тёмно,

Так по-особому,

Как и всегда.

Наруженный гул бил в дверь мою люто,

Впрочем, не выбивал.

Включили потом громкую музыку,

Стали, наверное, плясать.

Восьмое марта мама любила всегда больше праздников прочих.

Справляла его, как другие справляют Новый год, Рождество, день рождения.

Её компашка была не против.

Я тоже, наверное.

Но мама всегда недоумевала,

Почему я не могу улыбаться,

Когда такой замечательный праздник?

Могу — отвечала.

Но не хочу.

И она обижалась.

Но это ведь правда.

Мне нравится восьмое марта.

Как и другие, это магический праздник.

А магия — тихая.

Я в это верю.

Залезаю под одеяло.

Гул снаружи как будто закончился,

Но я знаю, что это не так.

Просто теперь больше не слышу, и всё.

Жарко.

Надо б окошко открыть, но нет, никак:

Я уже здесь, а вокруг — нигде,

Старое-доброе.

А когда я в нигде,

Из-под одеяла лучше не вылезать.

Я открываю скетчбук,

Достаю фломастеры, ручки, карандаши.

И рисую, рисую

Яркими красками, —

Зелёным-лиловым-оранжевым, —

Мамин любимый праздник.

Спустя минут двадцать

Получился дракон —

Разноцветный, прекрасный,

Он смотрел на меня сквозь бумагу,

И взгляд его немного кошачий,

Был по-дельфиньи умный и по-крокодильи голодный.

До историй голодный — это я знала.

Кажется, мною и моим знанием был он доволен.

Ему рассказала я восемь историй

И в том числе эту.

Получилось в два раза меньше.

Дракону понравилось,

Так что заснул он, стал как рисунок.

Я, вся в поту, вынырнула из-под одеяла,

Вокруг — снова где,

Нигде — пропало.

Открыла я дверь

И побежала.

Ночь окутала кухню.

Уже все разъехались.

Стало вдруг грустно.

Зашла я в мамину спальню.

Мама сидела в углу и плакала,

Спросила я — что с тобой?

Она ответила — не хватает папы,

Вот бы папа вернулся домой.

Я дала ей рисунок и сказала —

С восьмым тебя марта,

В этом — праздник и счастье,

И немного от твоего папы.

И улыбнулась.

Мама долго смотрела на дракона.

Так долго, что снова он ожил

И рассказал ей восемь историй.

И в том числе эту.

Получилось в два раза меньше.

Затем лапу ей протянул и прошептал — пойдём.

Когда взяла она лапу,

Мне лишь на миг показалось,

Что сжала она руку своего папы.

А затем — чей-то крик, вспышка света,

И вот я в спальне одна.

Что было потом — почти что не помню.

Не помню — всю свою прочую жизнь.

Да и надо ли?

Магия из праздников выветрилась —

Из тихих, из громких ли.

Лучшее — в прошлом.

Пыталась ещё рисовать.

Получалось не очень.

Думала о маме, о её папе, драконе —

Как они? Где они?

В нигде?

В старом-и-добром?

Наверное, да.

Кто кричал?

Наверное, мама.

Когда бы мне к ним?

Скорее бы.

Скоро.

В это я верю.

Я верю во что-то.

И это ещё держит меня.

2.

— Всех с восьмым марта, — войдя, сказала Катя.

Девочки поздравили её в ответ.

Лена сидела на диване и играла на басу одну из новых песен, Надя, — барабанщица, — полулежала рядом с ней, копалась в телефоне. Кира скрючилась за ноутбуком. Она играла на гитаре, пела, ещё и сводила всё. Человек-оркестр, без какого, по мнению Кати, успешной группа не станет. Но и сама она не промах: играет на синтезаторе, иногда может подыграть на второй гитаре; пишет тексты к песням, иногда может подпеть; рисует обложки (из рук вон плохо, но остальным, вроде, нравится).

— Ну как, — спросила Кира, — не увидела во сне дракона сегодня?

— Не, — ответила Катя, подходя к ней. — И ипишку нашу сегодня тоже не увижу, правильно?

— Ага. Дедлайн до конца следующей недели.

— Уже читала пост в паблике.

— Зачем спрашиваешь тогда?

— Вдруг пранкануть решили.

— Восьмое марта с первым апреля перепутала? — спросила Лена, не прекращая играть.

— Сейчас она подумает, что это мы перепутали, — улыбнулась Надя.

— В плане, она ещё не знает? — удивилась Лена.

— Ага.

— Эй, я здесь вообще-то, — подала голос Катя. — Чего не знаю?

— Мы теперь на лейбле, — сказала Кира, не отрываясь от ноутбука.

— Чего-о-о-о?!

— На независимом.

— Да бли-и-и-ин!

Все рассмеялись.

— Увы, что есть, — пожала Кира плечами.

— Да шучу я, это просто охренеть! Почему мне ничего на сказали?

— Хотели подарок сделать, — ответила Лена.

— Ну у вас получилось. У меня, кроме обложки, для вас никакого подарка.

— С обложкой можно и отсылать, когда материал посушится.

Кира любила говорить “материал посушится” вместо “материал ещё сырой”.

— Что за лейбл-то? — спросила Катя.

— BONes-RECords, — ответила Надя, протягивая Кате телефон.

Катя пролистала вк-шный паблик. На аватарке были изображены неумело (ещё более неумело, чем у неё получается) нарисованные кости и черепа на чёрном фоне. Альбомы в основном публиковались схожие по настроению — чёрно-белые обложки с блэкушными ветвистыми логотипами; хотя иногда попадалась и разноцветная психоделика.

— Не слишком для нас мрачно? — спросил Катя, отдавая Наде телефон.

— Покатит, — пробубнила Лена.

— Да, про нас так же сказали, когда я отсылала демки, — добавила Кира.

— Рисунок-то покажешь? — спросила Надя.

Катя достала из рюкзака планшет, открыла файл.

В центре композиции изображался рычащий красноголовый дракон, на которого Катя потратила около месяца. Его окружала цветастая аура, освещающая пространство по бокам — ночные леса и открытые вечерние поля.

Выше — горящее лиловым-зелёным-оранжевым название их группы, (Automata's Glow) ниже — ярко-синее название альбома (“Это не пройдёт”).

Как показалось Кате, девочки рассматривали рисунок полтора столетия.

Наконец Лена промычала:

— Наверное, это выглядело бы как куча говна, если бы не твой стиль. А так одна из наших лучших обложек.

— Соглашусь, — прокомментировала Надя.

— Не думаю, что это хоть в какой-то вселенной выглядело бы как куча говна, — заключила Кира. — Ты крутышка.

Катя почувствовала, как с её плеч упал двадцатитонный валун.

Отметили. Купленное заранее, — чуть более дорогое, чем обычно, — вино развеселило, позволило орать песни до вечера, пока соседи не начали стучаться в дверь. Надя посмотрела в глазок и зашлась в смехе, стала кататься по полу и кричать: ТАМ МУЖИК В ОДНИХ ТРУСАХ!

Катя тоже посмотрела. Мужик был одет в майку телесного цвета, что, конечно, не делало ситуацию менее смешной.

Спустя полчаса успокоились. Сосед перестал звониться уже через десять минут.

Надя и Лена общались в кухне, полузасыпая. Кира уединилась в своей комнате с ноутбуком. Катя сидела рядом с открытым окном расставив ноги так, чтобы они не упирались в горячую батарею и рисовала очередного дракона — она уже не обманывала себя по этому поводу.

Драконья мания, как и их группа, зародилась почти два года назад. Но сейчас казалось, что эти неотделимые от Кати вещи были с ней всю жизнь.

Дед рассказывал ей — когда ты ребёнок, время движется медленнее полусдохшей улитки. Когда ты чуть подрастаешь, думаешь, что перегоняешь его: оглянешься на прошедшие пару дней, и покажется, будто это не пара дней, а один месяц. А когда становишься стариком, время превращается в огромного ястреба, который хватает тебя своими когтями и несёт в бездну, как бы ты его ни пытался остановить.

Рассказывая, дед то и дело заходился в страшном кашле. Его лёгкие уже тогда вели себя плохо, хотя рак ещё обнаружен не был. В день похорон Катя пребывала в таком шоке, что не могла выдавить из себя ни слезинки. Как будто мозг ещё не до конца осознавал произошедшее.

С дедушкой ей повезло — он не был чересчур ранен жизнью и к концу своих дней продолжал верить в лучшее. Катя его очень любила, почти как маму. В чём-то даже больше.

Он общался с ней как со взрослой, спрашивал её мнение по тому или иному поводу, спорил с ней, выслушивал её бурные реакции с лёгкой улыбкой и всегда хвалил неумелые стихи и рисунки.

В день его смерти ей было шестнадцать, ему — восемьдесят три. Вечером она закрылась в своей комнате и очень, очень долго плакала — всё в подушку, чтобы мама не волновалась. Потом она, преодолевая головокружение, почти ничего не видя, роняя слёзы на листок бумаги, нарисовала своего первого в жизни дракона.

Когда заснула, ей приснился огромный ястреб, улетающий в небо, уносящий её дедушку в когтях. Во сне она кричала и требовала ястреба вернуть дедушку, и тогда солнце на миг померкло, прозвучал короткий вскрик, и ястреб куда-то пропал, а потом Катя увидела огромное чешуйчатое крыло, на котором сидел её дед — улыбавшийся, махавший ей, радостный, как всегда.

Больше снов с драконом она не видела. Хотела увидеть. Рисовала драконов и подолгу смотрела на рисунки, надеясь впечатать их себе в память — ну же, давай, мозг, запоминай, запоминай и показывай мне потом.

Напрасно.

— Прозвучит как глупость, наверное, — проворчал дедушка. Это было пять лет назад, жарким июньским днём. Мама и тринадцатилетняя Катя приехали на дачу помогать дедушке по хозяйству.

Катя и дед сидели на веранде, сперва говорили о всём и ни о чём, а теперь — о чём-то, чего Катя пока не понимала.

Первую половину дня Катя возила тяжеленые тележки с песком — помогала маме раскапывать песочный холм, неудобно расположившийся в самом центре участка: из-за него и некрасиво было, и обходить его приходилось, и муравьи, лазящие в дом, в нём обустроились.

Холм был раскопан меньше чем наполовину, но мама и Катя жутко устали. Наотрез отказавшись сегодня ещё работать, Катя пошла на веранду, а мама, немного отдохнув, стала возиться с грядками.

Сейчас Катя пила холодный чай с печеньем с корицей (в обязательном порядке ела над миской, чтобы крошками муравьёв не приманивать) и смотрела на жирную осу, пытавшуюся вылететь на улицу через закрытое окно. Изнеможённая солнечными лучами, бедняжка, видимо, уже долго пребывала в заточении, и двигалась медленно, внутренне как бы смирившись с судьбой.

Дед сидел рядом и курил в открытое окно, из которого тянуло приятным холодком. Мама жаловалась, что уже язык измозолила уговаривать дедушку бросить.

Когда речь заходила о вреде его здоровью, дед становился похож на капризного ребёнка и повторял — Мы раков ваших в жизни не ели, а если и ели, то не с пивом: трезвенники.

Не понимавшая смысл фразы, мама могла сказать на неё всё что угодно, и в ответ дед повторял то же самое. И так, пока мама рукой не махнёт.

Катя тоже не понимала смысл этих дедушкиных слов и не придавала им большого значения, потому что думала, что смысл и не обязателен.

Сейчас дед был похож не на ребёнка, а на стеснительного подростка, признающегося в чём-то стыдном.

— Почему прозвучит как глупость? — спросила Катя, закидывая в рот очередное печенье.

— Не знаю. Наверное, потому что все правдивые вещи звучат как глупость.

— Ну если это правда, то скажи.

— Давай лучше я у тебя спрошу: ты веришь в драконов?

— В драконов?

Катя задумалась. Отпила чай и сказала:

— Наверное, нет.

— А я верю.

— Почему?

— Это самое безопасное, во что можно верить.

— В смысле?

— Многие верят в Бога, потому что надеются, что он верит в них. Помогает им. Приютит их у себя после смерти. А драконам, если они и существуют, вообще по барабану на людей.

Катя хихикнула.

Дед засмеялся, и вскоре его смех перешёл в сиплый кашель:

— Да-да, вот так. По барабану. Умер ты или нет, веришь в них или нет — им какая разница? Они знай себе летают. Их вообще ничего не заботит.

— А почему ты тогда не веришь в чупакабру? Или снежного человека?

— Э не-е-е. Это другое, не путай. В чупакабров люди верят потому, что думают, что чупакабры могут им навредить. Отсюда и приметы всякие. Ночью в лес не ходи, а то леший схватит, не купайся там, где особо глубоко, а то водяной в своё царство утащит, ну и прочее.

— А драконы разве не могут людям навредить?

Дед пожал плечами:

— Могут, наверное. Но случайно, разве что. Как по-твоему, киты злые?

— Киты? Не, киты не злые.

— Согласен. Не злые, но задавить человека могут.

— Случайно.

— Случайно. И с драконами та же история.

Помолчали.

Катя допила чай. Оса лежала рядом с окном и больше не двигалась. Было видно, как мама, в шортах и купальнике, сидит под яблоней и обмывает себя, черпая холодную ручейную воду из бочки.

— Экая молодчинка, — сказал дед, туша сигарету. — И с холмом намаялась, и столько ещё всего попеределала. Погано себя чувствую.

— Почему?

— Муравьи надоели. Лазят в дом, никак вытравить не получается. Однажды махонький на стол залез, так я его убил сразу.

— За что?

— За то, что не один он припёрся. Убить-то убил, но уже поздно было. Заглядываю в сахарницу — а они там знай себе копошатся. Трясутся, пихаются, бегают туда-сюда, чёрные как черти… сахар выкинуть пришлось… ненавижу муравьёв. Травлю бестолку. И по другим делам — сижу, ничего не делаю. Не могу ничего сделать. Маме твоей помочь никак. Чуть напрягусь и… впрочем, ладно.

Дед махнул рукой.

Договаривать надобности не было. Первый (и пока единственный) дедушкин инсульт случился прошлой осенью, когда он колол дрова. Очень повезло, говорила потом мама, что до больницы рукой подать. Очень повезло.

После того случая мама дедушку повезла в город, и, завершив осмотр, врачи настрого запретили ему перенапрягаться. Под “перенапрягаться” имелось в виду напрягаться в принципе. Что для деда, который привык к постоянному труду, было равносильно тому, как если бы ему ампутировали руки.

К сожалению, врачи не преувеличивали. Во время ужина в очередной раз рассорившись с мамой, дедушка выскочил наружу, принялся пропалывать сорняки и спустя десять секунд, охнув, схватился за грудь. Катя видела это и побежала за мамой. Тогда обошлось без инсульта, но мама ещё долго плакала и кричала на дедушку, пока тот, лёжа на кровати, изо всех старался не смотреть на неё.

Катя сполоснула кружку и миску из-под печенья. Глянула в окно и увидела, что мама направляется к дому.

Дед сказал так тихо, будто обращался сам к себе, но Катя всё-таки услышала:

— Верю в драконов, потому что никогда не узнаю, настоящие они или нет.

Катя хотела было спросить что-то, но зашла мама, и она забыла про свой вопрос.

Спустя три месяца после дедушкиной смерти Кате надоело рисовать драконов. Она старалась изобразить птицу, или собаку, или человека, или что-то ещё, но каждый раз существо хотя бы отдалённо напоминало рептилию. Если она рисовала пейзаж, на нём обязательно должен был появиться горбатый летающий силуэт.

Стихи ей подчинялись лучше, но не завораживали так же, как рисунки. Катя записывала двухминутные инструменталки с помощью ноутбука, купленного мамой для учёбы, и синтезатора, подаренного на шестнадцатилетие, и напевала на них стихи. Получалось паршиво, так что результаты Катя никому не показывала.

Один раз Лена, с которой Катя с детского сада была знакома, рассказала ей про формирующуюся поп-рок (или-что-то-в-этом-роде-я-не-особо-разбираюсь) группу и пригласила её поучаствовать.

Катя ожидала, что Лена приведёт её в гараж, или на пустырь, или ещё в какое-то такое место, но в итоге оказалась в прибранной, небольшой, уютной квартире.

Она познакомилась с Надей и Кирой, которой принадлежала квартира и идея о создании группы. Девочки оказались старше её и Лены на три года. Они учились в педагогическом (тогда ещё были первокурсницами) и время от времени собирались вместе, чтобы порепетировать ещё незаписанные песни.

— Родители уехали в Болгарию, оставили квартиру мне, так что можно кайфовать как угодно, — сказала Кира.

— Вообще как угодно? — спросила Катя.

— Ага. Главное, чтобы соседям не мешало. Звукоизоляция не ахти.

— А как вы репетируете тогда?

— У бати есть гараж, которым он не пользуется, — сказала Надя. — В отдалении от жилых домов, так что не слышно нифига.

— Ага, а ещё переть до туда как до Китая и холодно пипец, — добавила Кира.

— Ничего, мне на своём горбу синтезатор потаскать полезно будет, — сказала Катя.

— Хороший настрой, — улыбнулась Кира.

Спустя некоторое время Катя решилась дать послушать Кире свои наработки. Сама мысль о том, чтобы показать их Лене или Наде превращала её ноги в вату, а сердце заставляло скукоживаться до размеров песчинки. Лена и Надя крутые, но не такие понимающие, как Кира.

Кире она могла рассказать про что угодно — и в том числе про дедушку и её страсть-ненависть к драконам.

Катя любила Киру — не как друга, или сестру, или любовницу. Это было что-то другое, что-то отдалённое от всеобщего понимания любви.

Они встречались в квартирах друг у друга и подолгу импровизировали вдвоём — Катя начинала, Кира подыгрывала. Музыка лилась тихим, неторопливым потоком, отличным от шумных и экспрессивных репетиций.

Кате нравилось и то, и другое, но импровизации с Кирой ощущались более свободными, воздушными — сменяй ритм и мелодию как тебе вздумается; нет надобности ни попадать в метроном, ни переходить с куплета на бридж, с бриджа на припев.

— Слушай, из этого может огнище получиться, — сказала Кира, прослушав несколько Катиных записей.

— Правда?

— Ага. Я бы сделала пару песенок.

— Отлично, я рада. Тогда вперёд.

— Ты не против?

— По поводу?

— Использования твоих мелодий.

— Ну, мы же в группе. Только указывать меня автором необязательно.

— Ты чего? Конечно обязательно!

— Кира, я не думаю, что…

— Послушай. Мы и правда в группе. Но я не могу позволить себе присваивать чужое. Даже если и шляпа получится, это просто слушать никто не будет.

Ещё какое-то время подумав, Катя кивнула.

— И ещё, — добавила Кира. — Давай ты будешь тексты писать? А то у меня постоянно какая-то херь выходит.

К тому времени они уже создали вк-паблик. В нём было около тридцати подписчиков, и редкие посты собирали максимум десять лайков.

Перед выпуском новых песен с мелодиями Кати Кира предложила скинуться на рекламу. Надя и Лена поломались, но в итоге согласились.

Сильно лучше не стало, хотя на паблик подписалось ещё несколько десятков человек, и свежий релиз, в целом, хвалили.

А теперь что? Лейбл? Не верится.

— Что делаешь?

Катя обернулась. В комнату вошла Кира — волосы растрёпаны, великоватая рубашка кое-как висит на худых плечах.

— Рисую. Угадай что.

— Не может быть, чтобы ты рисовала дракона.

— Самой не верится. Как песни?

— Досвела две, осталось три. Перетрудилась.

— Завтра суббота, так что отдыхай. Как девочки?

— Дрыхнут без задних ног.

Кира села рядом. Катя бегло осмотрела нового дракона, (в незаметно сгустившемся сумраке его было почти не видно) поставила подпись и отложила листок.

— Больше не бесят? — спросила Кира.

— Ну так. Смирилась с тем, что пока выходит рисовать только их.

— Почему “пока”?

— Не может же такого быть, чтобы я одних драконов всю жизнь рисовала.

— Кому-то только такое и дано.

Кира дотянулась до акустической гитары, прислонённой к стене, уселась поудобнее, стала настраивать.

— Струны надо бы поменять, — пробубнила она.

Смотря на гитару, Катя вспомнила о чём-то:

— А в нашу ипиху же войдёт “Это не пройдёт”?

— В смысле, песня, в честь которой и назван альбом? Не, думаю, это будет максимально тупая идея.

— Сарказм вообще не в тему. Ты ж любишь всё постоянно переделывать. И её, тем более.

— Ну да. Ты права.

— Так как?

— М?

— Ты её наконец дозапишешь?

Кира неопределённо кивнула головой.

Кате пришлось удовлетвориться этим.

С самого их первого мини-альбома Кира пыталась записать инструментал “Это не пройдёт”, но всегда ей что-то не нравилось — то интро слишком длинное, то гитара в метроном не попадает, то бридж нужно сделать подлиннее, а куплет — покороче, и наоборот, и так далее. Другие песни тоже переделывались и переосмысливались, но не так часто. Иногда Кате казалось, что Кира и вовсе не хочет, чтобы эта песня была дозаписана и выпущена.

— Я вот про тебя и твоих драконов думала, — неожиданно сказала Кира. — Можно поделиться?

— Конечно.

— С самого начала ты их рисовала потому, что хотела, чтобы мозг их запомнил и показывал тебе сны с ними, верно?

— Да.

— Может, чтобы их увидеть, тебе наоборот — не нужно их рисовать? Может, твои рисунки — и есть сны? Только ты их сама у себя забираешь.

Катя обернулась к Кире и поняла, что та говорит серьёзно. Они встретились взглядами, и Кате почему-то захотелось поёжиться.

Она ответила:

— Я думала об этом. С уверенностью ответить не могу, но такое вполне может быть.

— Почему тогда ты не прекращаешь рисовать?

— Почему ты спрашиваешь?

— Спрашиваю, потому что уезжаю.

— Куда?

— В Болгарию.

— К родителям?

— Ага. И ты первая, кому я об этом говорю.

— Ого.

Катя не нашла, что ещё ответить. Кира поставила гитару на место.

Было слышно, как за окном проносятся редкие машины и иногда гудят трамваи. Кто-то начал кричать и тут же замолк.

Катя включила телефон. Три ночи. Класс. Сонный режим передаёт привет.

— Так… почему ты уезжаешь?

— Деньги кончаются. Уже нашла людей, которым показывала квартиру. Когда продам, поживу с родителями. А дальше видно будет.

— А с группой что?

— Я сначала думала попробовать позаписываться отдельно. Но потом поняла, что как-то не хочется этим больше заниматься.

— То есть из группы ты уходишь?

— Наверное, лучше так сказать.

— Когда у нас для нового релиза половина треков готова, и мы теперь на лейбле?

— Я тебя умоляю.

— Ну блин, на независимом, какая разница?

— Разница в том, что этот “лейбл” — вк-паблик моего парня. Понимаешь теперь, почему мы там?

— У тебя есть парень?

— Некоторое время назад появился. Он со мной уезжает.

— А.

— Я отсылала записи чувакам посерьёзнее. Правда старалась. Но на нас всем пофиг.

— Как и на любую начинающую группу.

— Ну да. А сколько времени пройдёт, пока мы что-нибудь стоящее запишем?

— Да мы уже пишем хорошие песни!

— Которые кроме нас и пары человек никому не нужны.

— Четыреста — пара человек?

— Четыреста за два года.

— Ты так говоришь, как будто это вообще ничего не значит. Может ещё скажешь, что и общаться со мной прекратишь?

— Не надо за меня додумывать! Не прекращу я с тобой общаться.

— Я тебе верю. Моё мнение — ты уходишь из группы, потому что не хочешь дозаписывать “Это не пройдёт”.

— Чушь не неси.

— Ну сама смотри. Ты всегда её переделывала, отменяла, играла заново, по пьяни удаляла все готовые файлы. Ты не хочешь выпускать её. А теперь? Уже объявлен трек-лист, и альбом в честь неё назван. Тут уже просто так не соскочишь.

— Альбом в любой момент отменить можно.

— До конца жизни ведь отменять не получится, верно?

Кира не ответила.

— Что такого особенного в этой песне, что ты её никак доделать не можешь? — спросила Катя.

— Сложно инструментал писать.

— Так придумай текст к нему. Или давай я придумаю.

— Нет, он без текста должен быть.

— Почему?

Кира выдохнула:

— Потому что это тебя не касается, хорошо?

— А, вот так?

— Да, вот так.

Катя пожала плечами, стараясь не показывать, что обиделась.

Кира закрыла глаза, пробормотала:

— Прости.

Катя захотела ответить что-нибудь, но поняла, что голос её не слушается.

Это ведь несправедливо, верно? Ты рассказывала ей про дедушку, про драконов, про всё, что копилось в твоей душе столько времени, а она не хочет делиться секретом в ответ? И какая она, спрашивается, после этого подруга?

— Понимаю, про что ты сейчас думаешь, но… я правда не могу. Не расскажу. Ни тебе, ни кому-нибудь ещё.

— Может, тебе нужна помощь в чём-нибудь? Что-то случилось? — Катя ненавидела слышать, как дрожит её голос, но ничего не могла с собой поделать.

Кира как будто смутилась:

— Нет-нет, ничего такого, правда. Дела прошлого.

— Ясно. Слушай…

Ком в горле мешал говорить. Она прокашлялась.

Кира приподнялась со стула:

— Давай я тебе чай сдела…

— Нет, сядь и послушай, — Катя заставила себя сделать голос твёрже.

— Ладно.

Кира села.

— Только имей в виду, я правда не расскажу про…

— Да плевать мне, — оборвала её Катя. — Потому что, кажется, я тебя понимаю. Ты меня спросила, и я сказала — мне уже приходила в голову мысль, что пока я рисую драконов, они мне не будут сниться. И раз так, я буду продолжать их рисовать.

— И в чём тогда смысл?

— Смысл в том, что пока существует цель, её можно и не достигать.

Затем, сама не зная, зачем говорит эти слова, Катя добавила:

— Верю в драконов, потому что никогда не узнаю, настоящие они или нет.

Кира промолчала.

Только сейчас Катя поняла, что плачет, что её руки дрожат, а сердце выскакивает из груди.

— Предлагаю пари, — как можно спокойнее сказала она. — Ты сейчас включаешь на телефоне диктофон и играешь главную песню своей жизни, а я рисую. Если у тебя получается сыграть её идеально и если у меня получается не дракон, а что-то другое, то ты не забрасываешь группу. По рукам?

И Катя протянула Кире руку для пожатия.

— Катя, предложение замечательное, но… нет. Я не хочу этим заниматься. Прости.

Она развернулась и ушла, и Катя осталась сидеть в одиночестве, пока не наступило утро, а затем Кира объявила о своём уходе из группы, улетела в Болгарию, перестала отвечать на сообщения…

— Договор, — сказала Кира.

Они пожали друг другу руки.

Кира снова взяла гитару, повторила основные аккорды, затем включила запись и начала тихо играть.

Катя принялась за рисунок. Выводила линию за линией с такой осторожностью, будто от результата зависела её жизнь. Заканчивающиеся слёзы капали на бумагу, напоминая ей о том, как она впервые в жизни нарисовала своего первого дракона.

Спустя три минуты они закончили.

3.

Как рисовать корицей дракона?

Шаг первый — рассыпьте корицу по полу.

Если кто подойдёт, “Случайно” — скажите.

Если кто уберёт, рассыпьте всё снова.

Шаг второй — начните рисовать дракона.

Можно и пальцем, и вилкой, и ложкой.

Аккуратно скребите по полу,

Чтоб на месте своём была каждая крошка.

Откуда корицу достать?

Просите папу купить печенье с корицей.

Побольше желательно.

Случайно рассыпьте.

Можно специально, но так будет скучно.

Лучше всего, чтоб сработало всё,

Рисовать корицей дракона марта восьмого, когда чаепитие,

И все за столом, — довольные, добрые, —

Не знают пока, что пол вашей комнаты весь сладкий и липкий.

Но берегитесь! Придут муравьи,

Займут штурмовые позиции!

Может плохо закончиться,

Если оставите вы без присмотра дракона-корицу.

Вот представьте — рисуете дракона,

Потом отвлекаетесь, смотрите в сторону,

Затем обернётесь — дракона и нет.

Кишит муравьями паркет —

Чёрными, страшными, мелкими, крупными,

Так их здесь много, что хочется в угол

И в стену проникнуть,

И лезть всё дальше, и дальше, и дальше сквозь мир, сквозь пространство,

Пока не окажетесь в космосе.

Шаг третий — рисуйте корицей дракона в космосе.

Здесь вам никто не будет мешать.

Здесь вы вообще где угодно,

То есть — в нигде,

Старом-и-добром.

Представьте — сидите в лучах закатного солнца,

В поле полном пион

И рисуйте корицей дракона.

Представили?

Вы молодчинка!

Шаг четвёртый —

Рисуйте корицей дракона

В лучах закатного солнца

И в поле полном пион.

Ну как? Получается?

Видно голову, крылья и хвост.

Это прекрасно, но ещё не закончено.

Последний шаг — нужно, чтоб ожил дракон.

Пятый шаг — забудьте, где вы сейчас,

В каком мире, времени, городе,

Как там ваш папа, ищет ли вас,

А если и ищет, вы разве хотите, чтоб всё же нашёл?

Неважно. Забудьте.

Вы — это угол.

То, что сейчас — происходит не с вами,

А с кем-то ещё.

Помните? Нужно, чтоб ожил дракон.

Поверьте-поверьте-поверьте в него!

И тогда заберёт он вас, заберёт,

В дальние дали,

В нигде-где-угодно,

Но что если он и дракон —

Одно?

Неважно! Забудьте!

Ведь всё же случился у вас из корицы

Прекрасный дракон!

Поздравляю.

Теперь он расскажет вам восемь историй.

И в том числе эту.

Получится в два раза меньше.

Ведь ещё половину

Никогда не узнаете:

Это секрет,

Всегда, вам понятно, всегда, вам понятно, всегда?

Сейчас же лишь нужно поверить,

И вновь

Забудется

Всё.

4.

Вечерело. Закатное солнце окрашивало серые панельные пятиэтажки в мрачные оранжевые тона.

Несмотря на лютый холод, Аня надела тонкие колготки и джинсовую куртку. Не из принципа, как сделала бы в обычный день, (мол, не видишь, что ли, весна? мы уже тут все полуголые ходим. давай, забирай мороз к чертям собачьим) а чтобы создать иллюзию обычности сегодняшнего дня.

Она шла быстро, стуча зубами, чуть не срываясь на бег. Она была рада холоду. Он подбадривал, торопил, не давал думать о том, о чём ей думать не хотелось, не хотелось, не хотелось, совсем, вообще не хотелось.

Закутанные в пуховики и в утеплённые плащи прохожие оглядывались на неё, (или ей, наверное, так казалось) машины, внутри которых было тепло и уютно, безразлично проносились мимо.

Никита ждал её возле парадной. Договорились встретиться у него. Его квартира — единственное место, где она сейчас могла чувствовать себя спокойно.

Спешно обнялись и чмокнулись, молча поднялись в лифте, зашли в тёплое, полутёмное помещение.

Заварили кофе, в который Никита плеснул немного дешёвого коньяка. Аня скривила рожицу, потому что обычно не пила, но сейчас возражать не стала.

— С восьмым тебя марта, моим любимым гендерноориентированным на противоположный пол праздником.

Никита протянул ей завязанную нелепым красным бантиком картонную коробку, в которой лежало много конфет, сборник рассказов Уильяма Берроуза и…

— Калимба? Нифига себе.

— Тебе нравится?

— Шутишь? Я была бы менее счастлива, если бы ты мне дом подарил.

— Ну не перегибай.

— Тоже верно. Спасибо большое.

— Не за что. Так это…

До того стоявший около плиты, Никита сел за стол, напротив неё.

— Может, расскажешь, что случилось?

Аня повертела в руках калимбу, полистала книгу, выпила кофе, заела конфетой. Наконец ответила:

— Не хочу об этом говорить. Пойду позвоню маме.

Секс вышел натужным и неловким. Аня двигалась рывками, заставляла Никиту подстраиваться под её темп.

Закончили быстро. Аня полежала рядом с Никитой, потом отстранилась. Она чувствовала себя уставшей, но не успокоившейся. Да и как ей успокоиться, если… такое.

За окном шумел город. Сейчас, наверное, около часа ночи.

Она включила прикроватную лампу. Никита поморщился. Небольшая спальня осветилась резким жёлтым, похожим на цвет заходящего солнца.

— Ты не единственный, кто меня сегодня с восьмым марта поздравил.

Никита приподнял бровь:

— А кто ещё был?

— Мой дедушка.

— А.

— Ага.

— И всё было?..

— Ещё хуже, чем ты можешь себе представить.

— О как.

— Ты знаешь, что он страдает шизофренией? — выпалила Аня.

У Никиты отвалилась челюсть. Немудрено. Он и с ней, и с её семьёй был знаком больше года, но об этом слышал впервые. Нет, Аня, конечно, упоминала какие-то дедушкины “странности”, но чтобы под этим безобидным выражением подразумевался психоз?..

— Аня, блин… нет, конечно… Господи, он сделал что-то? Только не говори, что он что-то сделал.

— Сделал.

— Ты в порядке? Мама твоя?

— Нет-нет, всё хорошо, никто ещё не пострадал, — засуетилась Аня.

— Никто ещё?

— Кроме него.

— Что он сделал?

— Ты веришь в драконов?

— В каких драконов?

— А в таких вот. Веришь?

— Я не понимаю…

— Он меня сегодня об этом спросил. Так же неожиданно. Приехал к нам пожить на какое-то время, пока у него дачу ремонтируют. Мамина затея. А то он вечно на муравьёв жаловался — муравьи, муравьи, повсюду муравьи. Работники раскапывают песчаный холм, стоящий рядом с домом, все дыры в полу и потолке заделывают. Паркет будут менять. Ничего серьёзного, но несколько месяцев точно провозятся.

Аня придвинулась ближе к Никите. Он приобнял её.

— И вот, — продолжила она. — Восьмое марта. Любимый дедушкин праздник. Уж не знаю почему. Повелось так. Спрашивала у мамы — она только отнекивалась и отмахивалась. Собственно, так же реагировала и на мои вопросы касательно дедушкиных “странностей”.

— Каких, например?

— Не знаю… говорит он с тобой вроде, вразумительно, а потом начинает полнейшую околесицу нести. Ничего не поймёшь. Или плакать ни с того ни с сего принимается. Или кричать. Пару раз даже посреди ночи орал. Муравьи, муравьи, на меня лезут муравьи, кричал. Я тогда маленькая была и подробности очень плохо помню. Но про муравьёв помню. И помню, что перепугалась не на шутку. И его оров, и маминых. Когда они друг на друга посреди ночи кричали, казалось, что это обезьяньи крики, а не людские. Казалось, что я с ума схожу…

Аня замолчала, собираясь с мыслями. Она почувствовала, как тёплая Никитина рука нежно сдавила её плечо — эй, не бойся, ты не там, ты здесь, ты не одна.

Она прижалась к нему сильнее.

— Ну так вот… восьмое марта. С утра дедушка нас с мамой поздравил. Пожелал счастья, наговорил добрых слов. Попереблагодарились, попереобнимались. Вечером мама должна была к подругам пойти отмечать, так что весь день суетилась — бегала туда-сюда, душ принимала, причёсывалась, собиралась. В чём-то я ей помогала, но больше сидела в комнате и листала шортсы. Дед прожигал время тем же способом, только вместо шортсов переключал каналы по телеку. Всю прошлую ночь я не спала — доделывала универские долги, так что тогда, лёжа на диване, слушая мамину возню и гундёж телевизора, сама не заметила, как заснула. Проснулась уже во второй половине дня. Шторы были задёрнуты, так что в комнате стоял полумрак. А в полумраке стоял дед и пристально, не шевелясь, смотрел на меня. Я тогда все силы потратила на то, чтобы не подскочить как ошпаренная. Стрёмно было. Хотя, наверное, глупым это может показаться — мама всё ещё дома была, (я слышала, как она на кухне суп варит) да и это ведь мой родной дедушка. Сколько бы у него ни было странностей, он меня любит. Никогда ничего мне плохого не желает. Забоится обо мне. Но… но то, насколько неподвижно он стоял… и смотрел на меня… не знаю. У меня душа в пятки ушла. Я села и спросила у него, который час. А он спросил у меня, верю ли я в драконов. Я ответила, что не верю. Он сказал, что не смог придумать никакого подарка моей маме на восьмое марта. Сколько бы ни старался — не смог. Я принялась утешать его, мол, ничего страшного, дедушка, ей было очень приятно, что ты поздравил и её, и меня… а он ответил, что раньше всегда поздравлял маму с восьмым марта. Каждый раз по-особенному. И попросил принести ему стакан воды.

Аня судорожно выдохнула. Её сердце бешено колотилось, кожа покрылась крупными мурашками. Теперь она вжималась в обхватившего её Никиту, как обычно непослушные дети, ожидающие скорого наказания, вжимаются в угол.

Она продолжила:

— Я не спросила у него, почему он сам не сходит, зачем ему нужна я для этого, если проще маму попросить. Может, я к тому моменту не до конца проснулась, может ещё что, но тогда мне происходящее не казалось реальным. Я как будто в трансе находилась. И, в общем, я встала с дивана, обошла дедушку, (он не сдвинулся с места) пришла на кухню, взяла первый попавшийся стакан… не обращая внимания на маму, которая что-то спросила у меня, налила в него воду, вернулась к себе в комнату и…

Анин голос сорвался, и она замолчала.

— И что случилось дальше? — тихо спросил Никита.

— Я разбила стакан.

Аня хихикнула.

— Разбила и закричала. И ещё бы, наверное, с ума сошла, если бы за мной не пошла мама. Не знаю, может её насторожило, что я на её вопросы не отвечаю, а может почувствовала что-то… но, в общем, она вошла в комнату вместе со мной. И правильно сделала. Дедушки не было на том месте, где я видела его в последний раз. Дедушка сидел в самом дальнем углу и наказывал себя за то, что не смог придумать маме подарок на восьмое марта.

— Как он себя наказывал?

— Ел свою руку.

— О Господи.

— Правую руку, если точно. Потом разбитый стакан, крики, скорая помощь. Мама со мной договорилась, чтобы я пошла к тебе. А она останется ночевать у одной из своих подруг. Я звонила ей перед тем, как мы с тобой в спальню пошли. Подругам она всё рассказала. И мне тоже. Плакала, говорила, что шизофрения была у него диагностирована давно, но она ничего не хотела с этим делать. До последнего. Праздник отменили, но она держится. На утро вернётся домой. Обсудим, что будем делать дальше.

— Твоего дедушку?..

— Забрали. Приехали быстро. Но до прибытия врачей маме пришлось перевязать культю бинтами, чтобы он не умер от кровопотери. Он успел съесть четыре пальца. Не добрался до большого.

— Охренеть. Чтобы такое сделать, ему надо было…

— Ну да, я тоже так думаю. Он забился в угол в тот же момент, как я вышла из комнаты. Может раньше.

— Аня, это ужас.

— Прости.

Аня уткнулась Никите в грудь.

Он сказал:

— Замолчи сейчас же. Не извиняйся.

Она подняла голову. В сухих глазах читалась неимоверная усталость.

— Худшее в том, что он не переставал талдычить о своих драконах. Всё время. И пока мама перевязывала ему культю, и пока мы ждали врачей. Пока его не усыпили. Он не затыкался. Застрявшие между зубов кусочки хрящей и мяса мешали ему говорить. Но я всё равно поняла.

— Что он говорил?

— Верю в драконов, потому что никогда не узнаю, настоящие они или нет.

5.

Берёзовая роща прячет меня. Поле пионов понимает меня. Дракон хочет, но не может защитить меня. А если он и дракон — одно?

Не могу успокоиться. Это наследственное. Терпеть не могу этот праздник.

В два раза меньше восьми, потому что ещё четыре — тайна.

Слишком маленькая, чтобы думать об этом.

Если бы у меня была дочь, она была бы либо такой, либо такой, либо такой, либо такой.

Это всё не о них, это обо мне. У меня ещё будет дочь, когда я вырасту. Если родится мальчик, я его убью. Но где я?

Я в углу. Забиваюсь в угол и чувствую муравьёв, бегающих по мне. Я облеплена корицей с ног до головы.

Зелёный-лиловый-оранжевый окружают меня. Я красная от стыда. Я — дракон. Он — тоже.

Я в углу. Тени шевелятся. Тени колышутся на ветру, это — берёзы, пионы. Рядом никто. Нет никого. Нет. Нет. Всё забудется. Каждое поздравление. Поздравление с восьмым марта. Восемь историй — никогда.

Восемь — бесконечность.

Тайна открыта — всё повторится.

Нужно лишь верить — всё что угодно, но не восемь. По-настоящему верить — в следующий раз ничего не случится.

А если вдруг и случится — ничего страшного. Нужно лишь закрыть глаза, и я буду в нигде. Меня заберёт дракон. Прочь, прочь отсюда. Главное, чтоб он и дракон — не одно.

Нужно лишь верить.

Верить изо всех сил.