Наследницы старого дома.

Глава 1

Часть 1. Приезд

Генри Уэллс был известным писателем в определённых кругах. Его имя не гремело на первых полосах, его лицо не узнавали на улицах. Но те, кто читал его книги, — знали его и всегда приветствовали, если удавалось пересечься.

Его последняя книга, «В оке бури», была встречена восторженно. Критики писали, что эмоции, которые испытывают моряки в борьбе со штормом, переданы почти эталонно. Один рецензент даже назвал главу про девятый вал «лучшим, что случалось с морской прозой за последние двадцать лет».

Издательство требовало повторить успех «В оке бури». Редактор слал письма — сначала вежливые, потом настойчивые. Читатели спрашивали, когда выйдет новая книга. А Генри сидел перед экраном ноутбука, смотря в пустой документ уже полгода. Он начинал писать, а потом всё удалял и переписывал заново. В папке скопилось уже сорок вариантов нового романа, которые начинались по-разному, но ни один не годился как начало новой книги.

Тогда-то Томас, его старый друг и по совместительству риелтор, и предложил сменить обстановку. Он прислал другу фотографии одного старого поместья в Сассексе.

— Глубинка, — сказал он. — Тишина, свежий воздух. Идеально для творческого уединения. Вдова Эшфорд умерла почти тридцать лет назад. Цена — смешная… А тебе как раз надо сменить обстановку.

Генри посмотрел на снимки. Серый камень, увитый плющом. Высокие окна. Старый дуб в глубине сада. И, недолго подумав, согласился.

***

Он стоял перед крыльцом дома.

Три часа за рулём давали о себе знать. Генри потянулся, разминая затёкшие мышцы, и огляделся.

Особняк выглядел именно так, как на фотографиях. Старый серый камень, три этажа, остроконечная крыша. Плющ оплёл стены так плотно, что казалось, будто дом вырастает прямо из земли. Сад зарос — розовые кусты одичали, трава поднялась по пояс, гравийная дорожка почти исчезла под слоем прелых листьев. Но окна были целы. И массивная дубовая дверь — на месте. Тяжёлая, с коваными петлями, она выглядела так, будто её не открывали очень давно.

В глубине сада, метрах в пятидесяти от дома, возвышался огромный дуб. Его крона накрывала добрую четверть участка, а ствол был таким толстым, что его не обхватили бы и трое взрослых мужчин.

Генри припарковал автомобиль прямо на садовой дорожке — гаража у дома не было. Только кованые железные ворота, которые скрипели несмазанными петлями, когда он их открывал. «Вдова Эшфорд, видимо, была женщиной старых порядков». Он заглушил мотор, вышел и несколько секунд просто стоял, вдыхая воздух. Пахло травой, сырой землёй и чем-то ещё, едва уловимым.

— Ну, здравствуй, — сказал он дому.

Генри достал из салона чемодан и направился к двери. И тут его взгляд метнулся к окну на втором этаже. Что-то мелькнуло там — тень, движение. Он замер, вглядываясь. Сделал пару шагов назад. «Блик. Просто солнечный блик на стекле». Генри выдохнул, покачал головой и пошёл к двери.

Часть 2. Уборка

Зайдя в дом, Генри нащупал выключатель у двери. Щёлкнул — и под потолком загорелась люстра. Старая, хрустальная, с лампами накаливания, которые бросали мягкий желтоватый свет на стены прихожей.

— Надо же, — пробормотал он. — Тридцать лет пустовал, а электричество есть.

«Интересно, счета за свет тоже достались мне вместе с домом?» — подумал он, заходя в гостиную. Там висела такая же люстра — тяжёлая, пыльная, с хрустальными подвесками, которые тихо позвякивали от сквозняка.

Он снял куртку, повесил её на вешалку в прихожей — массивную, дубовую, с крючками на латунных заклёпках. Ключи лежали на маленькой полочке, вделанной в стену, заросшей пылью. Он вытер пыль, положил ключи на место и осмотрелся.

Гостиная была большой, с камином и тремя окнами, выходящими в сад. Вся мебель — диван, кресла, стол, даже торшер в углу — была накрыта белой тканью. Ткань пожелтела от времени и пахла пылью.

— Похоже, предстоит знатная работёнка, — сказал он себе.

Конечно, можно было вызвать клининговую службу. Но сначала дорога, потом сама уборка — они сдерут с него столько денег, что дешевле сделать всё самому. Потому он снял рубашку, остался в майке и принялся за дело. Аккуратно, стараясь не поднимать пыль, стягивал ткань с мебели и сворачивал её в кульки. Потом выносил подальше в сад и вытряхивал. Белые облака поднимались к небу, танцуя в лучах солнца. Он чихал, тёр глаза, но продолжал.

Уборка съела все выходные. Те самые выходные, которые он собирался провести в блаженной тишине с чашкой кофе и собственными мыслями. Вместо этого были окна. Высокие, от пола до потолка, с частыми переплётами, которые приходилось оттирать тряпкой по миллиметру, сгибаясь в три погибели. Ковры тяжёлые, шерстяные, с выцветшими узорами, будто помнящие ноги вдовы Эшфорд, когда она была ещё маленькой. Он выволакивал их во двор и выбивал до боли в плечах, пока из них не вылетала последняя пылинка. Подметал полы, отскребал каминную плитку до белизны, чистил кухонную плиту до блеска, хотя какой, к чёрту, блеск, если она видела больше готовки, чем он за свою жизнь.

Иногда ему казалось, что в коридоре кто-то прошёл. Иногда он был уверен, что оставил дверь открытой, а находил её закрытой. Пару раз он ловил себя на том, что оглядывается через плечо. Впрочем, он знал, что это нормально. Старые дома всегда скрипят, всегда живут своей жизнью. Дерево оседает, ветер гуляет в дымоходе, мыши шуршат на чердаке. Ничего сверхъестественного. Враньё, конечно, но так спокойнее.

К вечеру третьего дня уборка была окончена. Генри рухнул на чистый диван, который пах старой обивкой, мылом и чем-то ещё, неуловимым, будто дом наконец выдохнул. Открыл ноутбук. На него смотрела пустая страница. Курсор мигал, словно дразня его написать хоть что-то.

«Они жили долго и счастливо. Конец».

Генри усмехнулся и стёр строчку.

«Надо сосредоточиться и действительно что-нибудь написать».

Руки легли на клавиатуру. Он написал: «Глава 1».

«Нет. Слишком смело».

«Пролог».

«Тоже нет. Слишком пафосно».

«Однажды…»

«Слишком по-детски», — усмехнулся Генри. — «Я не детский писатель».

Он закрыл ноутбук, снова открыл. Чистый лист смотрел на него с укоризной. О чём будет книга? Море? Шторм? Это уже было. Что-то другое? Но что?

В коридоре что-то упало. Генри вздрогнул. Звук был резким, металлическим — будто кто-то уронил связку ключей.

Он встал с дивана и вышел в прихожую. Вешалка действительно лежала на полу. Та самая, дубовая, с латунными крючками. Но Генри мог поклясться, что поставил её устойчиво. Впрочем, возраст дома и ржавчина на ножке выглядели убедительнее любых догадок. Металлическое основание одной из ножек проржавело насквозь и не выдержало веса.

— Ну конечно, — усмехнулся Генри.

Он поднял вешалку, осмотрел место слома. Ржавчина въелась глубоко, металл крошился. Видимо, мастер, который чинил её, заменил ножку дешёвым металлом. Ржавчина шла ровно по шву. Чинить смысла не было. Он вздохнул, взял сломанную вешалку под мышку и вышел из дома.

Мусор он складывал у ворот поместья — старые тряпки, сломанные ящики, битое стекло, которое он вымел из подвала. Мусоровоз проезжал по этой дороге раз в неделю, и за отдельную плату его водитель мог забрать всё, что лежало у ворот. Генри договорится с ним.

Он положил вешалку поверх кучи мусора, отряхнул руки и поднял глаза к дому. В окне второго этажа что-то мелькнуло. На этот раз — не блик. Движение было слишком плавным, слишком… живым. Будто кто-то отдёрнул занавеску и тут же скрылся.

Генри прищурился, вглядываясь в темноту за стеклом. Ничего. Окно было пустым. Потому он вернулся домой. Поднялся на второй этаж и подошёл к тому окну, из которого, как ему казалось, на него кто-то смотрел. И увидел, что оконная рама была неплотно закрыта и лёгкий ветерок то и дело проскальзывал в комнату. Он закрыл окно поплотнее.

— Насмотришься ужастиков, — сказал он себе. — А потом мерещится всякое.

Часть 3. Облава

Но странности множились с каждым днём.

Сначала это были мелочи. Кружка, которую он оставил на подлокотнике дивана, оказывалась сдвинута. Генри хмурился, тёр переносицу и списывал на забывчивость — как-никак, уже сорок лет стукнуло, возраст даёт о себе знать.

Потом — шторы. Он чётко помнил, что оставлял их открытыми: ложился спать, глядя на звёзды за окном. А утром они оказывались задёрнуты. И не просто задёрнуты — ткань была собрана аккуратными складками, будто кто-то тщательно поправлял её маленькими пальцами.

Потом начали пропадать вещи. Сначала — ложка. Потом — носовой платок. Потом — одна из его записных книжек, которую он нашёл на верхней ступеньке лестницы на второй этаж. «Мыши?» Да, в старых домах водятся мыши. Но мыши не задёргивают шторы. Мыши не переставляют кружки. И уж точно мыши не складывают похищенные вещи аккуратной горкой на верхней ступеньке.

«Дом пустовал тридцать лет. Такие дома притягивают беспризорников», — он вычитал это в какой-то жёлтой газетёнке, что валялась на кухне ещё до него. Дети сбегают из приютов, прячутся в заброшенных поместьях, живут там месяцами, не желая возвращаться в казённые спальни с их хлоркой и безвкусным супом. А этот дом был именно таким, с облупившейся штукатуркой и скрипом, от которого ночью приходилось вздрагивать и успокаивать себя.

В таких домах всегда есть тайные ходы, комнаты для прислуги, чердаки, забитые чужими секретами, и подвалы, пахнущие сыростью. И этот дом не был исключением. Идеальное убежище для тех, кто не хочет, чтобы его нашли.

А ещё шёпотки...

По ночам, когда он лежал в постели, вцепившись в простыню так, что костяшки белели, ему казалось, что он точно слышит детские голоса. Тихие, как шорох листьев за окном. Будто кто-то тихо перешёптывается. Они перешёптывались где-то за стеной, и стоило ему затаить дыхание, хоть на секунду, хоть на десять, как они замолкали. Будто знали, что он слушает.

Генри утвердился в мысли: в его доме живут беспризорники. Двое детишек. Он несколько дней пытался заметить их: оставлял еду, проверял комнаты, слышал шаги. И когда игра в «кошки-мышки» ему надоела, он решил устроить на них облаву.

План был прост, как десять пенни. Вечером он лёг в постель и якобы забыл выключить светильник с абажуром цвета гнилой вишни. Старая выцветшая ткань, которую ему было жалко выкидывать. Но под одеялом у него была спрятана тяжёлая бельевая верёвка, которую он вытащил из подвала, пахнущая мышами, и ещё новенький фонарик, доставленный ему по почте специально для этого случая. Он лежал, притворяясь спящим, и прислушивался.

Прошёл час. Может, два. Может, и все три — он уже сбился со счёта и начал сомневаться. Уже почти решил, что это всё ему мерещится, что он и правда спятил от одиночества, когда вдруг светильник щёлкнул и погас.

Кто-то однозначно выключил лампу. А потом снова включил.

Генри рванулся вверх, отбрасывая одеяло. Руки сами вскинули бельевую верёвку, словно аркан.

— ПОПАЛИСЬ! — заорал он, скорчив самую свирепую гримасу, на какую был способен. И замер.

В двух шагах от кровати стояли две девочки. Белёсые в свете лампы, полупрозрачные. В длинных ночных сорочках, какие носили в прошлом веке. Их босые ноги не касались пола. Сквозь них просвечивала штора.

Девочки, увидев его лицо — злобное, перекошенное, с вытаращенными глазами и накидываемым арканом, — завизжали. Тонко, пронзительно, испуганно.

Генри, осознав, что перед ним привидения, заорал ещё громче. Но его лицо по-прежнему было искажено яростью и страхом. Потому его злобный оскал стал ещё ужаснее.

Девочки порскнули в разные стороны белёсыми вихрями. Одна метнулась вверх, прошла сквозь потолок и исчезла. Вторая бросилась в стену — и растворилась в ней, будто стена была ненастоящей.

В комнате стало тихо. Только где-то далеко, за стенами, не затихал детский визг.

Генри стоял посреди спальни, дрожа всем телом. Верёвка выпала из ослабевших пальцев и упала на пол. Он вытер выступивший на лбу холодный пот и осел на край кровати. Рука сама потянулась к телефону.

Часть 4. Правила

Генри сидел на краю кровати, сжимая телефон в дрожащей руке. Верёвка валялась на полу вместе с фонариком. Он выключил и включил настольную лампу, чтобы привести мысли в порядок. Глубоко вздохнул — раз, другой, третий — и заставил себя набрать номер.

Томас ответил после третьего гудка.

— Алло? Генри? Ты чего в такое время? — голос его был сонным и раздражённым.

— Томас, — просипел. — Ты мне не сказал. Про дом!

Пауза на том конце провода затянулась. Потом Томас тяжело вздохнул.

— Я думал, ты не из пугливых. Да и кто сейчас верит в эти байки?

— Какие байки?

— Что дом неспокойный. Вдова Эшфорд, последняя владелица, под конец жизни заговаривалась. Говорила, будто с ней живут девочки. Что они ей помогают. Её, конечно, считали сумасшедшей. Но после её смерти дом несколько раз пытались купить. И каждый раз покупатели съезжали через неделю. Говорили — неуютно. Кто-то жаловался на сквозняки. Кто-то — на детский смех по ночам. Понимаешь, Генри, этот дом никто не мог продать более тридцати лет. Тридцать лет, Генри! Каждый покупатель сбегал через неделю. Если бы я начал рассказывать про призраков, ты бы даже фотографии не открыл.

Генри молчал. Томас кашлянул.

— Послушай, если хочешь — я могу аннулировать сделку. Деньги верну, заплачу неустойку. Только…

— Нет, — перебил Генри. — Я сам разберусь.

Он повесил трубку и потёр переносицу.

«Две девочки. Призраки. В моём доме».

Генри встал с кровати, достал ноутбук и начал искать человека, который мог бы помочь. Через несколько минут он нашёл нужный сайт. Экзорцист — седой, сутулый мужчина с усталыми глазами и кожаным саквояжем — смотрел на него с фотографии. Недолго думая, он позвонил ему. Долго никто не брал трубку, но вскоре очередной сонный голос ответил ему.

— «Духовный клининг» слушает. Экзорцизм, консультации.

Генри рассказал о своей ситуации и попросил приехать. Но на том конце провода сказали, что у них будет свободное окно только на следующей неделе. Потому Генри продиктовал адрес и назвал двойную сумму, от которой на другом конце присвистнули и сказали, что будут к полудню.

До утра он так и не смог сомкнуть глаз. Ему всё время казалось, что они вот-вот вылезут, стоит ему закрыть глаза. Утром Генри оделся и вышел во двор. Возвращаться в дом одному ему совершенно не хотелось, поэтому он ждал там до приезда экзорциста. Экзорцист позвонил и попросил выйти на дорогу, чтобы они не пропустили его дом.

Подъехала чёрная машина, похожая на старый катафалк. Которая внушала больше трепета, чем трое мужчин, которые вышли из неё. Среди них был и Маркус Локвуд. Тот, чьё фото было на главной странице, и тот, кто поднял трубку. Коренастый мужик в потёртом чёрном пальто, пахнущим ладаном и дешёвым одеколоном, будто он годами не стирал свою поддёвку Он стоял с кожаным саквояжем в руке. Лицо у него было спокойное, профессиональное. Он оглядел дом, дуб, заросший сад и удовлетворённо кивнул.

— Мистер Уэллс, полагаю?

— Он самый.

Они обменялись рукопожатием, с тем самым привкусом чужой уверенности, от которого у Генри всегда начинала чесаться ладонь. Экзорцист с грохотом опустил саквояж на пол и достал оттуда прибор. Медный, с циферблатом, покрытым царапинами, и стрелкой, которая дёргалась, как в припадке.

— Сейчас проведём диагностику, — деловито пробурчал мужчина, крутанув какую-то рукоятку. Стрелка взвизгнула и метнулась вправо. — Определим тип присутствия, классифицируем, а уж потом — ритуал. Без суеты. По науке, так сказать.

Генри кивнул, слушая его вполуха. Мужик бубнил что-то про частоты, про эфирные вибрации, про то, что «вот этот сектор», он ткнул пальцем в угол гостиной, «фонит, как трансформаторная будка», и Генри уже почти решил, что всё это дорогая шарлатанская затея, которую он сейчас оплатит и забудет, как сон после третьей рюмки. Но тут он заметил одну деталь и обернулся.

В окне третьего этажа, того самого, с облупившейся краской и трещиной, которую он всё никак не мог заделать, стояли две детские фигурки. Бледные, почти прозрачные. Они прижимались друг к другу, почти сливаясь в одно пятно.

Младшая вцепилась в рукав старшей, а старшая обнимала её, прикрывая собой. И они смотрели прямо на них. На Генри, на экзорциста и на этот медный прибор, который дёргался в его руках.

И в их глазах был такой страх, что Генри стало не по себе. Так смотрят дети, которые уверены, что их сейчас выгонят. Дети, которые уже однажды потеряли всё — теперь могут потерять всё снова.

Экзорцист поднял голову, проследив за его взглядом. Ухмыльнулся криво и по-деловому, как человек, который только что выиграл в лотерею.

— Ага. Вот они. Две, верно? Ну что ж, приступим? — экзорцист шагнул к дому.

В окне младшая девочка вздрогнула и ещё сильнее прижалась к старшей. Старшая же вздёрнула подбородок, будто пыталась казаться храброй. Но руки всё равно дрожали.

«Странно», — подумал Генри.

Он ожидал увидеть злобу, ненависть или хотя бы безразличие. Но видел только страх. Обычный детский страх. Такой бывает у детей возле кабинета директора. Или в больнице перед операцией.

Экзорцист уже раскрыл саквояж. Генри вдруг поймал себя на мысли, что понятия не имеет, что сейчас произойдёт с этими двумя. «Исчезнут? Растворятся? Перестанут существовать?» Он не знал. И именно это осознание ударило его сильнее любого привидения.

— Нет, — сказал Генри.

— Простите, что?

— Нет… Я ошибся. Извините.

Он полез в карман. Достал потрёпанный бумажник с оторванной молнией. Отсчитал купюры — столько, сколько обещал. Плюс ещё немного сверху: на чай, так сказать, за то, что экзорцист не зря топтал его порог.

— Вот. Компенсация за беспокойство. И за дорогу. Прошу меня простить, — отрезал он.

Экзорцист перевёл взгляд с купюр на Генри. Потом — на окно третьего этажа, где всё ещё стояли две белёсые фигурки, не сводя с них своих немигающих глаз. И всё понял. Улыбка сама появилась на его лице.

— Бывает, — сказал он спокойно, убирая деньги в карман пальто. — Вы не первый. И, полагаю, не последний. Удачи вам, мистер Уэллс.

Они сели в машину и уехали. Генри проводил их взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Потом развернулся и пошёл к дому.

Дверь закрылась за ним с глухим звуком. В прихожей было тихо. Солнце лилось сквозь стёкла, рисуя на полу длинные золотые полосы.

Генри встал посреди коридора, упёр руки в бока и поднял голову к потолку.

— Я знаю, что вы здесь! Спускайтесь. Сейчас же!

Тишина.

— Ну же. Или мне позвать того человека снова?

Сначала из потолка показались две детские головки, которые выглядывали с опаской. Потом они исчезли, и вниз спустились две фигурки, полупрозрачные под дневным светом. И бесшумно коснулись ногами пола. Старшая держала младшую за руку. Обе смотрели в пол. Младшая шмыгнула носом. Старшая стиснула зубы, стараясь не плакать.

Генри смотрел на них — на эти тонкие фигурки в старомодных сорочках, на босые ноги, на растрёпанные волосы — и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Они были такие же, как любой ребёнок. Испуганные, беззащитные. Только мёртвые.

— Значит, так, — сказал он, и голос его прозвучал строже, чем он хотел. — Я не знаю, сколько вы здесь живёте, и не знаю, почему. Но раз уж мы теперь соседи — давайте договоримся о правилах.

Две пары глаз поднялись на него. В них плескалось недоверие пополам с надеждой.

— Первое. Мои вещи вы не трогаете. Кружки остаются там, где я их оставил. Шторы — тоже. Записные книжки — тем более. Второе. По ночам не шептаться. Если хотите что-то сказать — говорите днём, я не кусаюсь. Третье. Никаких игр со светом. Светильник — это не игрушка, а я хочу спать по ночам. И последнее.

Он сделал паузу. Девочки замерли, глядя на него.

— Если вы будете соблюдать эти правила — я никого не вызову. Ни экзорциста, ни священника, никого. Вы меня поняли?

Две головы судорожно закивали. Младшая смотрела на Генри так, словно не верила своим ушам. Старшая несколько секунд молчала, потом осторожно приподняла бровь, будто спрашивая: «Правда?»

— Правда, — вздохнул Генри.

И в следующее мгновение девочки взорвались радостным визгом — звонким, высоким. Они порскнули в разные стороны и начали летать по дому, пугая Генри, когда появлялись прямо из стен перед ним. А когда он пригрозил им пальцем, они исчезли на втором этаже, и их смех ещё несколько минут звенел где-то наверху, а потом стих.

Генри остался один в прихожей. Солнце грело ему плечи. Он покачал головой.

— Какие шумные соседи, — сказал он сам себе. — И как мне теперь писать?

Часть 5. Чердак

Утро послеследующего дня началось с того, что Генри решил разобрать чердак. До этого дня у него никак не доходили руки. Но после случившегося решительность наконец закончить с наведением порядка заиграла с новой силой.

За те дни, что он провёл в доме, он успел привыкнуть к скрипу половиц, к запаху старого дерева и перестать вздрагивать каждый раз, когда из стен выглядывали его новые соседи. Но чердак — это было что-то новое. Старый хлам, которым не занимались десятилетиями, а может, и дольше.

Он поднялся по скрипучей лестнице, толкнул люк и оказался в пыльном полумраке. Свет пробивался только сквозь маленькое окно, затянутое паутиной. Вокруг громоздились коробки, старые лампы, сломанная мебель и бесконечные кипы газет, которые кто-то, видимо, не мог выбросить.

Старшая появилась первой — бесшумно вылетела из пола и зависла рядом в воздухе. Генри вдруг заметил, что она выглядит иначе. На лице у неё была повязка — призрачная, белёсая, как и она сама, ткань закрывала нос и рот, делая её похожей на санитарку из больницы. Дополнял образ платок, надетый на голову.

Генри замер с коробкой в руках и уставился на неё.

— Ты… Хочешь помочь?

Она кивнула.

— Не пояснишь, что это? — он кивнул на её повязку.

Девочка коснулась повязки на лице. Сняла её, повертела в руках и так и сяк, потом посмотрела на него, показав жестом «а что не так?», и надела обратно.

— Нет, я серьёзно. Ты же призрак. Откуда у тебя одежда?

Девочка только пожала плечами, на что Генри махнул рукой, решив не вникать в такие тонкости загробной жизни. Взял другую коробку и принялся её разбирать. Призрак медленно подплыла к коробке и аккуратно достала оттуда старую кисточку и протянула её Генри.

— Так это ты таскала мои вещи? — его брови взлетели до самой макушки.

Она кивнула. Генри несколько секунд смотрел на кисточку. Потом на девочку. Потом снова на кисточку. Всё ещё было сложно привыкнуть к мысли, что привидение будет помогать ему разбирать чердак.

— Ну, тогда с такой помощницей мы управимся в разы быстрее.

Она довольно упёрла руки в бока и задрала голову, как бы говоря: «Да, я такая».

Следом показалась младшая. Но на ней не было повязки. Она смущённо теребила пальцы и старательно отводила взгляд.

— А ты будешь помогать? — спросил Генри её.

Та лишь виновато попыталась дотронуться до крючка, что лежал сбоку на подставке, но её рука прошла сквозь. Она попыталась снова, потом ещё и ещё несколько раз, а потом виновато пожала плечами.

— Ладно, — вздохнул он. — Мы тут и вдвоём управимся. Но перед этим давайте представимся друг другу, а то некрасиво будет обращаться к барышням «Эй ты»... Меня зовут Генри Уэллс. А вас?

Старшая встрепенулась. Огляделась в поисках подходящей поверхности и нашла старый комод, покрытый толстым слоем пыли. Она ткнула пальцем себе в грудь, потом — на пыльную крышку. И начала выводить буквы. Медленно. Старательно. Получалось неровно — палец то и дело проходил сквозь дерево, пыль сбивалась в комочки, но буквы читались.

Одри

— Одри, значит, — хмыкнул Генри.

Она кивнула. Потом показала пальцем на младшую и вывела второе имя:

Эмили

— Эмили, — прочитал он вслух. — Красивые имена. Очень… старые. Вы ведь сёстры?

Младшая улыбнулась и кивнула.

— Ну что ж, Одри, — Генри закатал рукава. — Показывай, что пойдёт на выброс, а что оставить.

Весь этот день и весь следующий они провели на чердаке. Одри указывала, что выкидывать, а что оставить. Что было мусором в её понятии, а что — ценностью. Также она помогала доставать мусор и вещи из самых трудных мест, куда не мог дотянуться Генри. Эмили же сидела в сторонке, наблюдала и не мешала.

К вечеру второго дня чердак был чист. Старые газеты перевязаны, коробки сложены в углу, лампы и подсвечники расставлены по полкам. Мусор вынесен за ворота, а ценные вещи были приведены в порядок и готовились к продаже в антикварную лавку.

Генри спустился вниз, усталый, но довольный, рухнул на диван в гостиной. И в этот момент из стены вылетела Эмили. Она появилась так внезапно, будто за ней гналась стая собак, и сразу же попыталась улечься на диван рядом с ним, свернувшись калачиком, притворяясь спящей.

Но не успела. Одри, вылетевшая следом, поймала её за ухо, после повисла рядом и упёрла руки в боки.

Эмили сделала самое виноватое лицо, на какое была способна. Но уголки губ предательски подрагивали, и она то и дело косилась на Генри.

— Что она натворила, Одри?

Та начала показывать руками: на себя, потом на Эмили, потом делать вид, что трёт, потом пугает, и что-то падает.

— Разбила? — спросил Генри.

И Одри со вздохом кивнула.

— Тогда, — выдохнул Генри, — тебе и решать, какое наказание ей причитается.

Эмили тут же подлетела к сестре, вцепилась в её руку и закачала головой, умоляя о пощаде. Глаза её наполнились слезами. Казалось, ещё немного — и она разрыдается. Но Одри только хитро улыбнулась, скрестив руки на груди. И когда сестра уже готова была расплакаться по-настоящему, она прижала её к себе и крепко обняла, погладив по голове.

Генри смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Эмили ещё немного покрутилась рядом с Одри. Шмыгнула носом, признавая свою вину. Потом заметила старую лампу, которую оттирал Генри. И тут же забыла о своём наказании и подлетела к ней. Генри как раз сдул пыль, что была на ней, и её облако накрыло подлетевшую Эмили. И та вдруг звонко чихнула.

Генри с Одри замерли и уставились на неё. Эмили же, не поняв, что произошло, смотрела на них с непониманием.

— Ты… чихнула? — спросил Генри.

Эмили пожала плечами и развела руки — «ну да, чихнула, и что?». Но они продолжали смотреть, не сводя с неё глаз, ведь призраки не чихают. Это все знают.

Генри перевёл взгляд на старшую. Та выглядела не менее потрясённой. Она только развела руками, после чего подлетела к сестре и начала её осматривать. После чего посмотрела на Генри и пожала плечами.

— Ладно, завтра покажешь, что разбила, — махнул он рукой, идя на кухню.

Часть 6. Кроватка

Через день после разборки чердака Генри собрался в город. Он договорился с Одри: часть старых вещей, которые уже не нужны, но могут представлять ценность, он отвезёт в антикварную лавку. Одри кивнула — она не была сентиментальна к хламу. Старые лампы, подсвечники, шкатулки — пусть продаются.

Но когда он сел за руль и повернул ключ, двигатель лишь чихнул и замолчал. Генри чертыхнулся, вышел, поднял капот и уставился на мотор с видом человека, который знает, что делать, и уже ненавидит эту работу. Он потянулся за фонариком и вдруг почувствовал холодок.

Фонарик уже был у него под рукой. Он висел в воздухе, удерживаемый белёсыми пальцами.

— Ты ж моя помощница, — сказал Генри, попытавшись погладить Одри, но рука прошла сквозь неё. Но и эта попытка заставила её улыбнуться. Она кивнула и отлетела, давая ему работать.

Неполадка оказалась пустяковой — окислилась клемма на аккумуляторе. Генри вздохнул и открыл багажник, где у него лежали все инструменты. Одри висела рядом, наблюдая за его движениями. Через полчаса двигатель заурчал, и Генри уехал.

***

В течение дня Эмили летала из стороны в сторону по комнате, окна которой выходили на дорогу, часто выглядывая в окно — проверяла, не приехал ли он. Это заставляло и Одри нервничать. Генри вернулся домой только под вечер. Из багажника торчали доски, жерди и плоская коробка с чем-то тяжёлым.

Сёстры встретили его на въезде. Одри вылетела навстречу, а Эмили осталась в дверях. Генри занёс коробку в дом и сделал так несколько ходок. Позже он поднял все коробки на третий этаж, где их и раскрыл. Вытащил доски, жерди, крепежи и принялся за сборку.

Когда ему понадобилась отвёртка, он снова почувствовал холодок. Одри висела сбоку, протягивая ему отвёртку.

— Чтобы я без тебя делал, — похвалил он её.

Одри задрала нос, только Эмили сидела в сторонке и недовольно сопела, скрестив руки на груди. Генри, увидев её, хмыкнул.

Эмили, разумеется, забыла дуться, стоило Генри взяться за дело. Она тут же превратилась в маленький ураган — носилась по комнате, совала свой призрачный нос куда не просят. Вылетала из-за досок, проходила сквозь жерди, однажды даже высунула голову прямо из коробки с крепежом.

Генри вздрогнул так, что чуть не выронил молоток себе на ногу. Одри пришлось постоянно её оттаскивать, грозя пальцем с таким видом, будто имела дело не с сестрой, а с непослушным щенком. А сама, между делом, по команде подавала Генри то один инструмент, то другой, с той самой сосредоточенной серьёзностью, с какой взрослые подают ребёнку ложку, когда он впервые пытается есть сам.

Младшая же злилась, надувала щёки, скрещивала руки на груди, фыркала. Но на строгие взгляды Одри сразу же сникала и некоторое время была послушной. Почти...

Когда сборка была закончена, сёстры увидели результат — двухъярусная детская кровать. Простая, деревянная, с лёгким запахом свежей стружки и лака.

Одри развела руками, глядя на Генри: «Зачем?»

— Вы хоть и призраки, но всё же девочки, — сказал он, вытирая руки тряпкой, на которой уже не осталось чистого места. — А у девочек должны быть свои кроватки. Даже у призрачных.

Эмили уже не слушала. Она взлетела на верхний ярус резким, радостным рывком, как ребёнок, которому впервые разрешили прыгать на кровати. Попыталась улечься. Но провалилась сквозь дно с таким видом, будто её предали. Потом попробовала снова, и снова, и снова. И, в конце концов, улеглась. Свернулась калачиком на матрасе и замерла, сияя от восторга.

Генри посмотрел на Одри и приподнял бровь, как бы приглашая сделать то же самое. Та подплыла к нижней кровати, провела ладонью над подушкой, не касаясь, но точно чувствуя. И едва заметно улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Генри что-то дрогнуло внутри. Потом аккуратно, с первого раза, улеглась на кроватку и тоже заулыбалась.

— Спокойной ночи, девочки, — сказал Генри, выключив свет.

На лестнице он на мгновение остановился. Сверху донёсся тихий, едва слышный скрип, точно будто кто-то укладывался поудобнее.

«Но призраки же бестелесны».

Решив не забивать голову такими мыслями, он улыбнулся и спустился к себе.

Часть 7. Сюрприз

На следующий день Генри вернулся из города ближе к вечеру. Девочки встретили его в прихожей — Эмили, как обычно, вылетела из стены, Одри спустилась с потолка. Он держал в руках два свёртка — один большой и мягкий, второй плоский, перевязанный бечёвкой.

— Сегодня у вас день рождения, — объявил он, не дав им опомниться.

Одри склонила голову набок. Эмили замерла в воздухе, не понимая.

— Вы же не помните своего дня рождения? — девочки покачали головой. — Вот и я не знаю вашего. Значит, он будет сегодня. У обеих. — Он поднялся на третий этаж и положил свёртки на их кроватки. — Открывайте.

Эмили первая подлетела к большому свёртку. Её пальцы прошли сквозь бумагу — раз, другой, третий. Она надулась, смотря на Генри и готовая расплакаться. Он вздохнул, развернул упаковку сам и посадил плюшевого медвежонка на верхнюю кроватку.

Эмили замерла. Подплыла ближе. Медвежонок был коричневый, мягкий, с круглыми глазами-пуговицами и смешной заплаткой на боку. Она попыталась его схватить — пальцы прошли сквозь. Но вместо того чтобы расстроиться, она вдруг закружилась по комнате. Она летала от стены к стене, кружилась вокруг медведя. Проносилась мимо Генри и замирала напротив игрушки. Её радость была такой бурной, что Генри невольно рассмеялся.

Одри тем временем смотрела на свой свёрток. Развязала несильно затянутую бечёвку и достала книгу: «Алиса в Стране чудес». Старое издание в тканевом переплёте, с золотым тиснением на корешке и цветными иллюстрациями.

Одри беззвучно захлопала в ладоши. Её лицо осветилось радостью — искренней, неожиданной, что Генри на мгновение забыл, что она призрак. Она протянула руки — и аккуратно прижала книгу к себе. Секунду она держала её. А потом улеглась на свою кроватку и тут же начала листать книгу, разглядывая цветные иллюстрации.

Генри улыбнулся и тихо вышел. Спустился вниз, заварил кофе, сел на диван и открыл ноутбук. Сверху доносился едва слышный шорох — будто кто-то переворачивал страницы. Он отпил кофе и начал работать.

Часть 8. Сказки

Вечерами Генри загонял девочек в кроватки. Это был целый ритуал: Эмили вечно норовила улизнуть, просочиться сквозь стену или сделать ещё один круг под потолком, а Одри, наоборот, послушно ложилась на нижнюю кровать и ждала, пока сестра угомонится.

— Если не будешь лежать смирно — сказки не будет, — говорил Генри, и Эмили мгновенно замирала на верхней кровати, сложив руки, как примерная девочка.

Он включал торшер, раскрывал книгу и читал. «Алиса в Стране чудес» закончилась быстро — пришлось заказать доставку новых книг до самого поместья. Почтальон уже привык оставлять посылки у ворот. Теперь у них были «Питер Пэн», «Ветер в ивах», «Маленькая принцесса» и ещё с полдюжины сказок, которые Генри сам не читал в детстве.

Он читал негромко, но с выражением — менял голоса для разных персонажей, делал паузы в самых напряжённых местах. Эмили ахала беззвучно, Одри подавалась вперёд. Когда сказка заканчивалась, он закрывал книгу, выключал торшер и говорил: «Всё. Завтра продолжу — если будете вести себя тихо и дадите мне выспаться». Девочки кивали. И вели себя тихо.

На следующий день Генри сидел на диване с ноутбуком, перечитывал рукопись, которую начал набрасывать после уборки, — что-то про старый дом, про тени в окнах, про тишину, которая оказывается не такой уж тихой. Идея была сырая, но строчки шли.

Вдруг прямо из экрана показалось лицо Эмили с хитрой улыбкой. Генри вздрогнул так, что ноутбук подпрыгнул у него на коленях. Он едва успел его подхватить.

— Эмили!

Она засмеялась, и по её лицу было видно, что она в полном восторге. Генри отложил ноутбук, снял очки и посмотрел на неё долгим, очень спокойным взглядом.

— Ты знаешь, что так делать нельзя? — он приподнял бровь. — Может, мне позвать дядю экзорциста, чтобы он научил тебя манерам?

Смех оборвался мгновенно. Глаза Эмили округлились. Она закачала головой — быстро-быстро, как болванчик. Её губы задрожали, и Генри тут же пожалел о своих словах. Казалось, ещё немного — и она расплачется. Потому Генри смягчился.

— Если не будешь вот так пугать меня, пока я работаю, — сказал он, — то я не вызову дядю. Идёт?

Эмили закивала ещё быстрее. А потом вдруг подлетела к нему, коснулась губами щеки и, смеясь, скрылась в потолке. Генри почувствовал только лёгкий холодок на коже. Машинально дотронулся до щеки, покачал головой и вернулся к рукописи.

Часть 9. Мочалка

Но на этом выходки девочек не прекратились.

Однажды Генри вернулся домой уставший, пропылённый и сразу отправился в душ. Горячая вода смывала усталость. Он стоял, закрыв глаза, под струями, когда сквозь полупрозрачную шторку заметил движение. Что-то белёсое просочилось сквозь дверь и зависло в воздухе.

Одри.

Её глаза блестели от любопытства. Генри, не выдержав, схватил мокрую мочалку и, прикрываясь шторкой, швырнул её в незваную гостью.

— Если ещё раз без стука сюда войдёшь — никаких вам больше сказок на ночь!

Мочалка пролетела сквозь Одри и шлёпнулась на кафель. Стоило ему упомянуть сказки, как Одри буквально исчезла. Вихрем вылетев из ванной.

Весь вечер она пряталась. Генри не видел её ни в гостиной, ни на кухне, ни на лестнице. Эмили, почуяв неладное, тоже притихла и сидела на верхней кроватке, не решаясь спуститься.

Когда стемнело, Генри взял книгу и направился к лестнице. И тут сбоку, из тени, появилась Одри. Она летела рядом с ним, поникшая, опустив голову. Пальцы теребили край ночнушки. Она не смотрела на него — просто летела, всем видом говоря: «Я поняла. Я больше так не буду».

Генри улыбнулся.

— Одри. Я не злюсь. Но больше так не делай.

Она подняла глаза и в следующий миг, счастливая, обогнала его и к моменту, когда он поднялся наверх, уже лежала на своей кроватке. Он открыл книгу и начал читать. Вечер был тихим, как всегда. Только на этот раз Одри слушала особенно внимательно. И ни разу не отвела глаз.

Часть 10. Сочельник

Осень уже минула. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Генри поселился в старом особняке. Дом изменился. Теперь здесь пахло книгами, чаем и чем-то ещё — тёплым, неуловимым, что Генри про себя называл «домом».

Сегодня был Сочельник. Генри втащил в гостиную небольшую ель — пушистую, пахнущую лесом и морозом. Одри тут же принялась за дело: она парила рядом с елью и вешала игрушки. Эмили взяла на себя «руководство» — она летала вокруг ёлки и указывала старшей, куда что вешать. Одри вешала игрушки то выше, то ниже того места, куда указывала младшая, и это её злило. Она дулась, топала ножкой, но ничего не могла сделать. А когда Эмили совсем расстроилась и на её глазах появились слёзы, Одри вдруг взяла и повесила шарик ровно туда, куда указала сестра. Потом ещё и ещё. Младшая сразу забыла, что собиралась расплакаться, и активнее начала командовать, показывая, на какую веточку что вешать.

Когда последняя игрушка заняла своё место, а на верхушку водрузили ангела, Генри положил под ёлку три коробки. Эмили тут же оказалась рядом и попыталась заглянуть внутрь одной из них, но Генри покачал пальцем:

— Ещё рано.

Эмили надулась, но послушно отлетела. Уселась на спинку дивана, свесив ноги, и не сводила глаз с коробок.

Подготовка к ужину была бурной. Одри, снова надевшая свой призрачный платок и косынку, играла в хозяйку кухни. Она подавала Генри то овощи, то фрукты, то ножи и вилки. Эмили крутилась вокруг ёлки и пыталась дотронуться до игрушек — пальцы проходили сквозь стеклянные шары, но она не расстраивалась.

— Какая же ты трудолюбивая, Одри, — сказал Генри, принимая у неё очередную тарелку. — Ты уже можешь брать вещи и потяжелее.

Одри снова упёрла руки в боки и задрала нос. «Без меня бы ты не справился» — говорил весь её вид. Эмили рассмеялась, глядя на сестру, за что получила осуждающий взгляд.

Когда стемнело, и дом наконец-то выдохнул после дневной суеты, пришла пора раскрывать подарки. Генри раздал девочкам коробочки с их подарками и сам же помог их открыть.

Одри получила альбом для рисования — тяжёлый, с плотными, чуть шершавыми страницами, пахнущими типографской краской, — и набор цветных карандашей, таких ярких, будто их только что обмакнули в радугу. Она взяла красный, с обкусанным кончиком, будто кто-то до неё уже точил его в отчаянии, и удержала его в пальцах. Провела по бумаге. Остался след, тонкая линия. Одри захлопала в ладоши — тихо, но так, что в груди у Генри нахлынул жар.

Эмили досталась музыкальная шкатулка. Маленькая, деревянная, с бронзовой ручкой и вырезанными на крышке завитками, будто кто-то выцарапывал их в бессонные ночи. Когда Генри её завёл и открыл крышку, внутри закружилась балерина. Крошечная, металлическая, с юбкой-пачкой. Она вращалась под тихую, почти застенчивую мелодию, что лилась из шкатулки. Эмили замерла, потом закружилась по комнате, как балерина из шкатулки — неуклюже, радостно, с тем самым детским восторгом, от которого у Генри перехватило дыхание.

Девочки бросились к Генри. Одри аккуратно обхватила его руку своими и поцеловала в щёку. Генри почувствовал касание её холодных пальцев и губ. Эмили подлетела сверху, попытавшись обнять за шею, но прошла сквозь. Ничуть не расстроившись, повторила попытку, показывая, что обнимает. А после также поцеловала его в щёку. Он улыбался, глядя на двух сестёр, что кружили вокруг него и весело смеялись. Улыбался так, как не улыбался годами.

Настало время ужина. Генри накрыл на стол ту самую скатерть, что досталась ему вместе с домом, с выцветшими узорами и запахом старого льна, положил еду себе и девочкам. Потому что они часть этого дома, часть этой семьи. Зажёг свечу, что нашёл в буфете, в потёках воска. Поднял бокал.

— С Рождеством, Одри, Эмили!

Они сидели напротив и улыбались. И в их глазах было что-то такое, от чего Генри понял: он больше не один, и, может быть, впервые за долгие годы, он обрёл семью.

И в этот момент лицо Одри вдруг изменилось. Она замерла, глядя куда-то сквозь Генри, сквозь стены, сквозь этот дом, будто услышала что-то, чего он не мог слышать. Что-то очень далёкое. Эмили тоже затихла, её смех оборвался на полуслове. Их улыбки стали грустными, но в то же время счастливыми. Их глаза наполнились слезами. Генри видел такие улыбки только на лицах очень старых людей. Он опустил вилку. Звон металла о фарфор прозвучал оглушительно.

Их тела окутал слабый золотой свет. Мягкий, тёплый, точно дыхание матери перед сном. Они начали подниматься из-за стола — медленно, плавно, как два пёрышка, которые ветер подхватил и уносил куда-то.

Одри и Эмили смотрели на Генри. Они плакали, но улыбались. Слёзы текли по их щекам, капали с подбородка, исчезая, не долетев до пола. Они подняли руки и помахали ему, и в этом жесте было всё: благодарность за дом, за любовь, за новую семью и, конечно же, прощание.

Генри хотел встать, только вот не смог. Хотел сказать — «подождите», «не уходите», «я ещё не успел», — однако слова застряли в горле. Он просто не мог отвести взгляд. Две девочки, которые за эти месяцы стали ему дочерьми, которым он мастерил кровати, которым читал на ночь сказки, медленно растворялись в золотом сиянии, прощаясь...

Свет погас. Стало тихо настолько, что в ушах зазвенело. Свеча на столе ещё горела. Огонёк дрогнул, будто от чьего-то вздоха, и отразился в бокале. Генри остался один. Перед ним стояли три тарелки. Две из них были нетронуты. Еда в них ещё дымилась тонкой, почти невидимой струйкой, которая поднималась и таяла в воздухе. Он долго сидел, глядя на пустые стулья, где буквально минуту назад сидели сёстры. За окном завыл ветер, или это выла пустота. Он уже не различал. Генри накрыл лицо ладонями. И впервые за долгие-долгие годы тихо плакал, как плачут те, кто давно разучился плакать громко.

Эпилог

Проснулся он поздно. Солнце уже стояло высоко, заливая гостиную холодным апрельским светом. На столе — три прибора, три тарелки, три бокала. Все пустые. Он оставил их так с того самого дня, чтобы помнить. Чтобы не забыть.

Генри долго смотрел на них, прежде чем встать. Принял душ, выпил две кружки чая. Дом молчал. Ни скрипа половиц, ни шороха за стеной, ни прохладного сквозняка от невидимого присутствия. Впервые за долгое время — абсолютная тишина, мёртвая. Он до сих пор не мог к ней привыкнуть.

Он достал телефон. Несколько секунд смотрел на экран, прежде чем набрать давно забытый, но такой важный сейчас номер. После нескольких гудков ответил знакомый голос.

— «Духовный клининг» слушает.

— Это Генри Уэллс.

На том конце линии повисла короткая пауза.

— Ваши призраки начали вам докучать, и вы наконец решили от них избавиться?

— Нет!.. Дело не в этом… Они ушли…

— Значит, вам удалось закончить их дела.

— Какие дела? — удивился Генри.

— У каждого призрака есть незаконченные дела, которые не позволяют ему упокоиться. И вы, видимо, смогли это осуществить.

— Погодите… Маркус. У меня к вам столько вопросов.

На том конце послышался разочарованный вздох.

— Вы же знаете, что моё время стоит денег… Ну, вы в прошлый раз нам щедро заплатили, потому я отвечу на ваши вопросы. Задавайте.

Генри несколько секунд сжимал мобильный, думая, что спросить.

— Почему они не разговаривали?

В трубке послышался звук кожаного кресла. Похоже, Локвуд устраивался поудобнее.

— Они разговаривали. Просто не так, как это делают живые люди.

Генри нахмурился.

— Я слышал шёпот ещё до того, как встретил их.

— Именно. Духи часто общаются между собой не словами. Скорее мыслями. Воспоминаниями. Образами. Живой человек может уловить только отголоски этого общения. Оно слышится нам как непонятный, неразборчивый шёпот за стеной.

— Но после нашей встречи шёпотки прекратились. Точнее, шёпотки в моём присутствии.

— Потому что вы — живой человек. И своим существованием создаёте очень сильный фон, который, как помехи, нарушает их общение. Это всё равно, что включить глушилку. И нам с вами придётся общаться жестами, — он на мгновение затих, а потом продолжил. — Эмоции духам передавать легче, чем слова. Поэтому они могут смеяться, плакать или кричать от страха. А вот разговаривать так, как разговариваем мы с вами, уже нет.

Генри некоторое время молчал, но потом задал следующий вопрос.

— Старшая могла двигать вещи. Младшая не могла. Почему?

— Эмоции.

— Простите?

— Призраки существуют благодаря эмоциям, мистер Уэллс. Эмоции — топливо для духовных сущностей. Чем сильнее эмоции, тем больше шансов, что эти сущности смогут взаимодействовать с физическим миром, — Локвуд помолчал. — Старшая могла чувствовать ответственность и заботу за младшую. Даже смерть не смогла ослабить эти чувства. Потому она могла взаимодействовать с окружающим миром сильнее.

— Одри потом начала поднимать более тяжёлые вещи.

— Так, значит, старшую звали Одри, — голос Маркуса был задумчивым. — А тогда как звали младшую?

— Эмили.

— Эмили… хмм… Итак, мистер Уэллс: всё дело в эмоциях. У Одри, как вы сказали, появились новые эмоции, достаточно сильные, что позволили ей взаимодействовать с миром чётче. Даже у… Эмили тоже могли появиться такие способности.

Генри вспомнил холод от поцелуя Эмили, неосознанно дотронувшись до щеки рукой. Сжал телефон крепче.

— Хотите сказать...

— Да, мистер Уэллс. Жизнь рядом с вами изменила их.

— Ещё кое-что.

— Я слушаю.

— Повязка Одри... Призрачная косынка и марлевая повязка, которую носила она во время уборки. Откуда они взялись? Она же призрак.

На этот раз Локвуд даже усмехнулся.

— Из памяти.

— Из памяти?

— Дух — не тело. Он состоит из воспоминаний, сожалений и эмоций. Иногда сильные воспоминания способны принимать форму. Повязка была частью того, как Одри помнила себя. Или кем хотела себя помнить.

— То есть она сама их создавала?

— Да. Неосознанно.

Генри замолчал. Но потом вдруг вспомнил.

— Эмили чихнула, когда я сдунул на неё пыль.

Локвуд рассмеялся. Впервые за весь разговор.

— Вас беспокоит чихающий призрак?

— Маркус, да. Для меня это важно.

— Потому она ребёнок. Она увидела облако пыли и вспомнила, что чихала от неё.

— То есть...

— Да. Это была не реакция тела. Это была реакция её воспоминаний.

После оба молчали долгое время. И Генри наконец задал вопрос, который на самом деле хотел задать с самого начала.

— Вы говорили про незаконченные дела… Почему они ушли?

На этот раз ответ последовал не сразу.

— Потому что оставаться больше не было причин.

У Генри сжало горло. Локвуд продолжил мягко:

— Большинство духов держится за мир живых из-за чего-то незавершённого. Страха. Вины. Одиночества. Любви… В вашем же случае это оказалась семья.

— Семья? — Генри закрыл глаза.

— Да. Они потеряли её. И всё это время искали. Даже сами не понимая, что именно ищут. И нашли, — в трубке замолчали. А потом голос Локвуда продолжил. — Вы можете гордиться собой, мистер Уэллс. Вам удалось упокоить двух призраков. Вы подарили им дом, семью, любовь. Наконец, то, чего они так жаждали, — дали им вы. И они ушли.

Генри почувствовал, как снова защипало глаза.

— Значит, они были счастливы?

— Думаю, счастливее, чем до встречи с вами, мистер Уэллс. И знаете, что самое странное?

— Что?

— Большинство людей считает, что помочь призраку — значит изгнать его, — Локвуд помолчал. — Но иногда помочь призраку — значит просто любить его достаточно долго.

— Спасибо… Маркус.

Локвуд понял и ничего не ответил. Лишь пожелал хорошего дня и положил трубку.

***

Однажды, перебирая вещи, которые Одри считала сокровищем — те самые, что они вместе отобрали на чердаке, — он вдруг заметил старую, потёртую маленькую книжку. Из неё что-то торчало. Он открыл её на нужной странице и замер.

Старая, почти выцветшая фотография. Аристократическая семья на фоне дуба. Отец, мать и две дочери — слишком похожие на Одри и Эмили. Он поднёс снимок ближе к свету, вгляделся. Да, это были они. Те же глаза, те же черты. А за их спинами — тот самый дуб, что рос в саду. Их дуб. Генри долго смотрел на фотографию. Воспоминание всплыло само собой. «Вдова Эшфорд, последняя владелица, под конец жизни говорила, будто с ней живут девочки». Тогда Генри решил, что это старческое помешательство. Но теперь всё стало на свои места. Эти девочки были её дочерьми.

Не раздумывая, он вышел в сад. Весенние цветы только набирали силу. Он обошёл весь участок, собирая то, что уже распустилось. Небольшой, пёстрый букет — такой, какой мог бы понравиться девочкам.

Старый дуб стоял в дальнем конце участка, где сад переходил в дикое поле. Под ним — два каменных надгробия. Очень старых, покрытых мхом и прошлогодними листьями. Он опустился на колени и принялся расчищать камни. Содрал мох, вырвал траву, что росла вокруг, отряхнул ладони и встал. Сделал два шага назад.

Теперь буквы читались ясно.

Одри Эшфорд. 1910–1920.

Эмили Эшфорд. 1914–1920.

Он разделил букет поровну и положил цветы к подножию каждого надгробия.

— Я не знаю, что говорить в таких случаях, — произнёс он наконец. — Вы были... вы были лучшими соседями, которых я когда-либо знал. Вы… стали мне… семьёй... Я не знаю, есть ли там, куда вы ушли, что-то ещё. Но если есть — будьте счастливы. Хорошо?

Ветер тронул ветки дуба. Генри развернулся и пошёл к дому. На полпути остановился. Оглянулся на окна третьего этажа. Там никого не было и быть уже не могло. Но он всё равно поднял руку и помахал. Просто на всякий случай.

Дома его ждали три кружки, три тарелки, три прибора. «Пусть лежат», — подумал он. На случай, если однажды... просто на случай.

Вечером он сел за ноутбук. Открыл пустой документ. Написал первую строчку.

«Наследницы старого дома».

И улыбнулся. Генри точно знал, о чём будет его следующая книга.