Наследница

Глава 1

— Ма-ська!.. — донеслось из-за ворот.

Кусты смородины в садке качнулись, показалась белобрысая девчачья голова.

— Ляксеевну веди! Тута за ей прибыли.

Визгливый голос принадлежал матери. Она стояла рядом с незнакомым мужиком возле машины, коей и названия-то нет. Так, драндулет деревенский.

Маська сунула таз со смородиной под локоть и нырнула в узкую калитку.

В доме на краешке скрипучего стула уже ждала в полной готовности Анна Алексеевна, бабушка Марии. На ней было коричневое шерстяное платье. Поверх — пуховая кофта. Даже туфли с чулками надеты на искуроченные артритом ноги.

Обычно старуха говорила мало, часто ограничивалась лишь взглядом. Вот и теперь она неспешно оглядела внучку. Сомкнутые губы жевали какую-то мысль.

Марии исполнилось 13 лет. Стала входить в пору. Под цветастым халатом обозначились будущие женские формы. Ещё чуть-чуть и пойдут гурьбой под окнами парни.

Ляксеевна, как её все называли, знала, что мать гнобит девку, пока старуха не видит. То ли от ревности, что внучка бабке оказалась ближе, чем дочь, то ли ещё от чего.

С год назад старуха что-то шепнула матери в бане, с тех пор та сторонилась девочки и без дела не лезла.

От последней мысли глубоко запавшие белёсые глаза устало моргнули.

— Руки почисть! — скомандовала Ляксеевна.

Маська глянула на пальцы в багровых ягодных разводах и послушно кивнула.

За шторкой тоскливо звякнул умывальник.

Одежду девочка сменила сама, без напоминаний. Сопровождать прародительницу полагалось в простом синем платье без пуговиц. Это делало её очень похожей на бабушку.

Последний год она всюду бывала с Ляксеевной, смотрела, как старуха исполняет свой ведовской ритуал. Иногда задавала вопросы, ежели что не понимала. Ведунья отвечала скупо, ссылаясь на то, что Маська и так всё поймёт, как наступит срок.

Драндулет повёз Ляксеевну с внучкой в соседнюю деревню. Пока ехали, водитель Григорий коротко описал ситуацию, от волнения окая на местный манер сильнее обычного:

— Вторую неделю чахнет. Сёдни уж не поднялася с койки-то. Глаза чернёхоньки. Всё требует зеркало ей подать. Видать того, умом тронулась девка.

Последние слова улетели в окно, так как Григорий украдкой обмакнул глаза в левый рукав. Он говорил про дочку Наталью, девушку 22 лет.

Ляксеевна молчит, глядя в жёлтое поле. За весь путь только один раз руки подняла — покрепче затянуть под подбородком узел на шерстяном платке после того, как драндулет тряхнуло на колдобине.

Дом Григория стоит на отшибе. Водитель резко свернул к воротам. Из-под колёс брызнули куры, обматерив по-птичьи хозяина.

Из двора никто не вышел, и мужчина бросился в дом, видимо, опасаясь худшего.

Маська помогла ведунье выйти. Та, прихрамывая на одну ногу, заваливаясь точно раненая утка, пошла следом.

В доме потёмки. Хозяева закрыли ставни, чтоб Наталье напрасно не мучить глаз. Хотя скорее, чтоб самим не страдать от вида воспалившихся, в трещинах, губ дочери и почерневшего от судорог лба.

Девушка не слышала, как кто-то пришёл. Она погрузилась в свой болезненный мир и без остановки шептала неразборчивые слова.

Ведунья оглядела комнату и коротко приказала:

— Пошли вон!

Хозяева затворили двери, отвесив напоследок поклон.

Старуха наклонилась к лицу Натальи и сумела расслышать:

— Зеркало, дайте зеркало...

— Маська, — окликнула внучку ведунья и указала суставчатым пальцем на иконостас.

Девчонка ловко подскочила на табурет и задвинула шторку перед иконами.

Дальше бабка и внучка принялись делать то, что издревле в их роду считалось обыкновенной работой.

Маська расплела тощие старушечьи косички. Следом то же самое сделала с толстыми смоляными косами Натальи.

Открыла вьюшку на печке, откинула в сторону тканую половицу, открыла крышку, ведущую в подпол. Сама ушла в угол, чтоб не мешать.

Ляксеевна встала посередь комнаты, лицом к больной и расставила широко руки.

В первые минуты двигались только узловатые пальцы, будто паучьи лапки плели невидимую паутину. Потом от кончиков пошли в стороны едва различимые тени. Они потянулись к кровати, где лежала Наталья, ощупали бледное лицо.

Рот страдальчески искривился, и шёпот прекратился. Ведунья дёргала длинными жёлтыми ногтями, и тени послушно ползли ниже, ниже... По пути они множились, складывались в затейливые узоры. Перекидывались на стены, подбирались к мебели.

Дверцы шкафа податливо скрипнули и приотворились, ящики комода с грохотом выехали наружу. Тени принялись шарить в них.

Неясный шепоток с едва различимыми всхлипами и стенаниями донёсся до девочки. Треск подзоров на кроватях, шарканье отбрасываемых половиц, звон разбившегося горшка с геранью — всё указывало на молчаливую борьбу с вещами.

Маська не любила этот момент. Ей было жаль вещей, с которыми так жестоко обходилась ведунья. Она хоть и не понимала, что отвечают предметы, а всё же чувствовала нутром, что они боятся её бабки.

Голова Натальи металась в огне, глаза закатились, с губ сорвалось:

— Не могу, не могу больше! Оставь меня!

Как вдруг правая рука старухи сжалась в кулак. Он дрожал от чудовищного усилия в немощной старческой руке. Тень от кулака ухватила что-то невидимое за рамой, откуда на обитателей дома глядели люди с фотокарточек.

Стекло треснуло, и рама плюнула в бабку стеклом. На морщинистом лбу показались красные капли.

— Нашла! Доставай!

Маська знала, что сиплый, изменившийся голос Ляксеевны обращается к ней. Она переступила через больную, над которой висела рама, и сунула руку туда, где трепетал конец тени. В руке показалась коробушка из бересты, вся в паутине и пыли.

Ведунья схватила предмет, жадно глядя загоревшимися глазами. Из почти беззубого рта посыпались незнакомые слова:

— Ашта, Асмаил, Астараан, Аалу... От последнего слова коробушка запищала, так что Наталья сжала уши и завизжала, словно её режут.

На улице послышались причитания хозяйки. Маська от сострадания прижала руки к груди.

— Теперича поглядим, каков ты, — прошипела старуха и сделала шаг к большому зеркалу, висящему между окнами. Далеко вытянула руку перед собой и посмотрела в гладкую поверхность.

Та пошла волной, наполнилась чернотой, и Маська увидела из-за спины бабки извивающийся силуэт уродливого существа.

— Чего удумал, чумное отродье? — грохотал по избе голос ведуньи.

Маська смотрела, как заворожённая, на борьбу ведуньи и беса. Он отвечал какими-то странными, неясными звуками, похожими то ли на свист, то ли на кашель, но Ляксеевна, судя по всему, отлично его понимала.

Когда девочка впервые узнала, что вещи в домах могут быть не тем, чем кажутся, и с ними можно говорить, ей было страшно даже в собственном доме.

Со временем она обвыклась, перестала бояться бабкиной необъяснимой силы, того, как ведунья ощупывала невидимыми щупальцами дома, куда её звали, как произносила незнакомые слова.

И только к тому, как Ляксеевна запирала бесов в зеркала, откуда они смотрели на неё с лютой ненавистью, скакали, клацая зубами и прижимая к незримой преграде когтистые лапы, она привыкнуть не могла.

— А что, как один из них выбьет зеркало с той стороны? Ишь чё бьются-то! Что тогда?

В последний раз, когда Маська задала этот вопрос, лёжа рядом с бабкой на скрипучей кровати, та погладила внучку по голове грубой, изработанной рукой и сказала:

— Нет у них такой власти, дитятко. Настанет день, и ты сама к ним пойдёшь по доброй воле.

Маська думала об этих словах следующие несколько дней. Ей никак не удавалось придумать причину, чтобы захотеть встречи с теми, кто заперт в зеркалах. «Ну уж дудки!» — решила она.

Как только старуха сунула сопротивляющегося беса в зеркало, Наталья судорожно вздохнула, и тело её расслабилось. Она мгновенно уснула.

— А теперь, Мария, скажу самое главное, — произнесла ведунья, и девочка от неожиданности вся выпрямилась, — бабка впервые назвала её взрослым именем. — Теперь ты вместо меня служить будешь.

Маська неопределённо мотнула головой, ошарашенная новостью.

— Что откроется, никому не сказывай! — продолжила ведунья. — Куда я пошла — то пуще всего молчи! Поняла?

Маська зажмурилась от ужаса. Неужели Ляксеевна пойдёт туда, в зеркало?

Старуха положила ладони ей на виски и сказала:

— И не бойся: вся власть твоя. Теперь погляди на меня!

Девочка нехотя открыла глаза. Ведунья смотрела на внучку строго, но где-то в глубине за этой строгостью виделись тоска и понимание.

— Мария, ты должна впустить меня. Назови меня по имени.

Маська поморгала и, заикаясь, неуверенно ответила:

— Ляксеевна?

Уголки старческих губ чуточку дрогнули.

— Имя, — одними губами произнесла бабка.

На этот раз она поняла:

— Анна.

В следующий миг ей почудилось, что старуха превратилась в одну огромную, размером с дом, тень и душит её, душит, не давая сделать вздох, выбив весь воздух из лёгких, навалилась на неё огромным стогом чёрного сена.

Да нет же! Это не Ляксеевна, это и есть дом. Это он её хочет убить. Или нет? Это какой-то иной мир, перевёрнутый, зазеркальный…

Она смотрит на комнату, прижатая к зеркальной глади с обратной стороны. Сотни чудовищ обступили её со спины, с боков. Они давят, шепчут, и шёпот их с каждой секундой всё понятнее, всё различимее.

На той стороне мира вещи, тоскливые и брошенные, глядят на неё с укором, что не уберегла, не защитила от злого человеческого глаза, что позволила изуродовать и отобрать у них души...

Когда дверь дома распахнулась, родители Натальи стояли посреди двора. Мать — закусив кулаки. Отец — худой, как вешалка, на которой бестолково болтается пиджак. Он увидел девушку, её тяжёлый взгляд, и безотчётно сделал шаг назад.

Мария медленно сошла с крыльца. Хозяйка кинулась к ней с немым вопросом, но девушка не отрывала глаз от Григория.

— Жива, — одно слово, обращённое к отцу, и он обмяк.

Затем она наклонилась к матери и что-то прошептала ей на ухо.

Женщина вскинула рябое лицо, в нём что-то загорелось злой догадкой.

— А ты ж ирод окаянный, ходок ты безбожный! — завизжала она и схватила первое, что попало под руку. — Дочь решили извести? Да я вас со свету обоих сведу!

Пока хозяйка гоняла Григория по двору, маленькая ведунья притворила дверь, приказав дому последить за Натальей и не пускать внутрь никого со злым умыслом. Для верности воткнула под порог ножницы. Дом виновато вздохнул.

Она подошла к воротам, оглянулась на хозяев и, решив, что с отца достаточно, окликнула его:

— Григорий, едем!

Мужик был рад сбежать из дома и широкими шагами понёсся к машине.

На обратном пути Мария сидела на заднем сиденье, не обращая внимания на вопросительные взгляды водителя в зеркале.

Она любовалась зрелой пшеницей, машущей спелыми колосьями ей вослед.

«Когда получаешь власть, Мария, надо показать её сразу», — сказала она себе мысленно и тихонько, одними губами произнесла:

— Арам.

Драндулет, прокашлявшись, тут же помчал шустрее.