Нареченная ведьма

Глава 1

Деревенский целитель 2. Нареченная ведьма

Илва оттирала песком пригоревшее молоко со стенок котелка, сквозь зубы ругая и повариху, и другую судомойку, которая опять подтерла сковородки и пол одной и той же тряпкой. И теперь эта тряпка, скомканная, влажная и вонючая, покрытая клочками сырого фарша будто струпьями, валялась посреди стола — того самого, на который Илве полагалось ставить чистую посуду!

Впрочем, она успела уяснить, что здесь, в захудалом трактире на перекрестке торговых путей, не имеет смысла взывать к чужой порядочности и даже к домашним духам — Эйнар, ее бывший возлюбленный, когда-то уверял Илву в их существовании. Но его слова и убеждения, увы, не прошли испытание на прочность.

Хозяина не волновал порядок, чистота и репутация — только прибыль, а без нее он бы не остался в столь бойком месте. То, что торговцам и коммивояжерам после его харчей вскоре приходилось бежать в ближайшие кусты, было здесь скорее предметом для шуток. Особенно зубоскалили девицы, разносившие пивные кружки: впрочем, у них были причины недолюбливать гостей, которые заранее считали, что служанка идет к пиву бесплатным дополнением.

Но Илва все еще не могла отказаться от старых привычек. Ее детство и юность прошли в зажиточном доме, где главным украшением была чистота, а потом она встретила целителя Эйнара, бежала с ним и обрела пристанище на хуторе доброй и простодушной крестьянки Стины. Там тоже все радовало глаз, от свежевыбеленных стен дома до розовых кустов в палисаднике, и в мастерской Эйнара светлая аура шла рука об руку с образцовым порядком.

Пока не появилась та, кто все разрушил, — проклятая ведьма Майре, охмурившая не только Эйнара, но и прочих обитателей хутора.

Илва бежала с хутора назад в отцовский дом, невольно чувствуя себя крысой, покидающей тонущий корабль. Тогда она еще не знала, что носит под сердцем ребенка Эйнара, но по- видимому, животный инстинкт подсказал ей, что пора спасать и свою жизнь, и нечто еще более уязвимое и драгоценное.

Однако бегство лишь отдалило самое страшное — Майре явилась снова, уже со своим подручным, и они не просто украли у Илвы ребенка, а забрали все. О том, что сделал этот подонок с ней самой, Илва старалась не вспоминать. Отец после тех событий перенес удар, несколько месяцев пролежал в параличе и однажды просто не проснулся поутру. Впрочем, до этого Илва успела сказать ему много простых и пронзительных слов, более драгоценных, чем самое красноречивое напутствие духовника. И в его взгляде, мутном от болезни, но вполне осознанном, ясно читался призыв отыскать и спасти украденную внучку. И отомстить — уж смирением, которое внушала вера в Единого Бога, отец никогда не отличался…

В то же время его кончина, как-то ни ужасно, вызвала у Илвы облегчение. После потери дочери она не смогла бы долго нести еще и этот груз, тем более что прислуга разбежалась, решив, что пропахший лекарствами дом навеки проклят нечистой силой.

А что делать одной в опустевшем жилище? Илва привыкла трудиться для близких, а одиночество стало сущей пыткой: ей мерещился плач младенца, скрежет крысиных лап по полу, мерзкое хлюпанье, будто кто-то ковырялся в сыром кровоточащем мясе. Вероятно, эти уроды принесли с собой столько черной дряни, что она намертво въелась в стены, впиталась в еду, висела ядовитой пылью на слюдяных окнах.

В итоге дом пришлось продать за бесценок: молва о случившемся благодаря прислуге разнеслась быстро, и мало кто хотел жить в таком месте. Потом Илва вновь отправилась в путь и так очутилась в скверной деревушке, где люди больше пили, чем работали. Ей пришлось мыть посуду в трактире, потому что работы получше не подвернулось, будто и впрямь ведьминское проклятие легло на всю ее жизнь. А еще она таскала воду из колодца, сама подогревала ее в очаге, чтобы пальцы не одеревенели вконец, помогала служанке отмывать бар от остатков еды, табачных крошек и рвотных масс.

Днем Илве удавалось выпить пару стаканов спитого чая, оставленного кухаркой, и сжевать кусок хлеба с заветренной колбасой. А вечером она уединялась в тесной каморке, съедала свой скудный ужин и ложилась в неуютную постель. Несмотря на безумную усталость, Илве редко удавалось выспаться: порой она до рассвета металась в раздумьях, как жить дальше.

И куда податься? Больше всего манила Кесса, незнакомый, но уже ненавистный город, откуда явилась Майре. Может быть, ведьма вернулась туда вместе с ее дочерью? Илва знала, что не успокоится, пока не нападет на след, а потом либо отвоюет ребенка, либо погибнет сама. Узнать бы еще, где Эйнар!

«Нам следовало поговорить задолго до появления Майре» — примерно так сказал он Илве, когда она вспылила и заявила, что ей надоело быть просто другом и помощницей. И в самом деле, как бы сложилось, если бы они поговорили раньше?

Да, вероятно, не было бы пожара на хуторе, Стина осталась бы жива, уцелел бы отец Илвы и ее родной дом, — но зато не родилась бы и дочь. Ее Джани! Илва дала девочке священное имя, надеясь таким образом оградить ее от родового проклятия. Ведь как ни крути, Эйнар, ее отец, был колдуном с темной кровью и энергией, хоть и нашел отдушину в целительстве.

Имя не уберегло, но оставалась любовь, тоска и безумная ненависть к ведьме. В этом Илва и рассчитывала черпать силу для поисков Джани.

Внезапно ее мысли прервал визгливый возглас поварихи:

— Ах ты дрянь! Куда полезла⁈

Илва выглянула из закутка, где скребла посуду. На полу возилась местная кошка — она успела перевернуть котелок с кашей и теперь топталась в ней всеми лапами. Повариха грубо дернула кошку за загривок и почти отбросила в сторону, отчего та жалобно взвизгнула. А тетка поспешно собрала кашу с пола в совок и бросила обратно в котел, отчего у Илвы глаза полезли на лоб.

— С ума сошла? — не сдержалась она. — Ты эти помои постояльцам на стол собираешься ставить?

— А что, выбрасывать прикажешь? — пожала та пухлыми плечами. — Хозяин по голове не погладит, а они с голодухи уж как-нибудь перебьются — чай не во дворец на званый ужин пришли!

— Перебьются? Да после немытого пола хорошо, если они живы останутся!

— А ты бы лучше сама пол помыла, вместо того, чтоб жизни учить! — огрызнулась повариха

— А где жратва? Ты, что ли, выкинула?

— Ничего я не выкидывала, — невозмутимо отозвалась Илва. — И вообще никакую жратву не видела: у меня своих дел по горло.

— Врешь и не краснеешь, выскочка! — крикнула повариха, так что жилы на ее лице и оплывшей шее угрожающе вздулись. — Ты эту кашу стряпала, чтоб выбрасывать?

— А ты это называешь стряпней? Крупу в воду покидала, кое-как на огне разогрела, — да в нашем доме свиней так не кормили! Соль да масло, поди, к себе в карман таскаешь?

— Ну и вали в свой дом, — хмыкнула тетка, — коли здесь что-то не нравится! Мы люди простые, никого на цепь не сажаем!

— Что за шум, а драки нету? — послышался голос трактирщика. Видимо, он выпроводил последних гостей, так как близилась ночь, и выглядел усталым и раздраженным.

— Эта белоручка наговорила мне гадостей и выбросила целый котел свежей каши в яму с дерьмом! — выпалила повариха. — А я мучилась, стряпала, чтоб все ладно было…

— Да не болтай ты, балаболка! Будто я тебя первый день знаю! «Мучилась» она, как же, — проворчал хозяин, отстранив ее и угрожающе взглянув на Илву. — А ты, девка, что-то много себе позволяешь, больно гордая! Ничего, пообломаю еще твою гордыню…

Илва почувствовала, как горят щеки, но ей хватило выдержки не отвести взгляд. А хозяин, удовлетворенно хмыкнув, добавил:

— Знаете что, курицы… Ты давай-ка проваливай отсюда, — он подтолкнул повариху к двери, — а с тобой я еще потолкую.

Тетка поморщилась: ей явно хотелось посмотреть, как хозяин поставит на место зарвавшуюся судомойку, но она не посмела возражать. Оставшись наедине с Илвой, тот смерил ее взглядом, полным презрения и упоения от собственной власти.

— Придется тебя наказать, моя норовистая кобылка, — сказал он и быстрым, тренированным жестом выхватил из брюк жесткий ремень. Затем, свернув его пополам, со всей силы стегнул по рукам Илвы, которые та сложила впереди.

Вскрикнув от боли и растерянности, Илва попятилась от него прочь, а хозяин помахал ремнем и противно хихикнул:

— Да не бойся! Как баба ты меня не интересуешь: вижу, что потасканная, залежалый товар, а я молоденьких и свежих люблю! Небось и родить успела? Сбагрила родне, а сама на поиски приключений подалась! Рассчитываешь здесь зажиточного мужика подцепить?

— Успела… — тихо произнесла Илва и от души плюнула в его лицо. На пару мгновений мужик оцепенел, потом затрясся от злости и ударил молодую женщину уже пряжкой ремня. Та угодила ей в лоб, рассекла бровь до крови, и из глаз Илвы брызнули слезы. Трактирщик, наслаждаясь эффектом, еще раз замахнулся, но вдруг его повело на ровном месте. Он еле устоял на ногах и выронил ремень.

— Что за черт! — крикнул он и опять поскользнулся.

Под ногами у него растекалось месиво, похожее на выброшенную Илвой кашу, но его было очень много, куда больше, чем в том злополучном котелке. Подгнившие доски пола растрескались, и каша сквозь щели ползла на поверхность, источая неаппетитный запах и дымясь. Трактирщик не удержался, упал в месиво руками и лицом, завыл от боли, — видно, каша сильно его обожгла.

А Илва замерла как соляной столб и смотрела на это без злорадства или жалости. Внутри был только холод смутного предчувствия, будто грядет нечто уже знакомое, виденное и непреодолимое. Потусторонние силы у нее на глазах забирали других — Эйнара, Стину, Джани, отца, — и почему-то щадили ее, но что же будет теперь? Неужели придется идти в ад вместе с этим нелепым мужланом?

Послышались шаги, над стонущим трактирщиком вырос высокий силуэт в черном плаще с капюшоном. Он вырвал ремень из его рук и стянул шею. Трактирщик захрипел, в последний раз уставился на Илву покрасневшими глазами, а затем его тело обвисло.

— Горшочек, не вари! — насмешливо произнес убийца, и отвратительное месиво стало таять, оседать, уползать сквозь щели. Вскоре на полу не осталось ни капли каши, только в воздухе висел смрад — впрочем, к этому Илва за время работы в трактире успела привыкнуть.

Наконец она осмелилась поднять глаза на незнакомца. Он чуть откинул капюшон, и в полутьме мелькнуло неестественно бледное лицо с запавшими глазами, похожее на гипсовую маску. Илва слышала на ярмарках, что где-то в далеких южных краях люди развлекаются на карнавалах в таких масках и диковинных нарядах.

Но этот пришелец явно не намеревался шутить. Он шагнул вперед, и молодая женщина смогла рассмотреть, что глаза у него маленькие, блекло-голубые, с крохотными точками зрачков. Однако в них сквозил разум, холодный и пронзительный, как лезвие бритвы, — когда-то Илва уже видела очень похожий взгляд, разве что чуть затуманенный похотью. А этот человек смотрел на нее бесстрастным взором исследователя, поймавшего редкое насекомое и еще не решившего, как с ним поступить.

— Кто ты такой? — с ужасом выдохнула Илва. — Что тебе от меня нужно?

И тут в памяти всплыло, где и когда был подобный взгляд! У того насильника, который вырвал из кроватки ее плачущую дочь и передал ту в руки ведьмы. А потом устроил дьявольскую потеху над ее телом, но это уже мало волновало Илву — все заслонила душевная боль, а потом сознание вовсе сдалось. Очнувшись, она увидела только пустую кроватку и валяющуюся на полу расписную погремушку из дерева.

Эта погремушка хранилась у Илвы в сумочке на поясе, как последний оберег связи с дочерью, средоточие ее любви и тревоги, способной защитить родное дитя на всяком расстоянии. А больше ничего не осталось, кроме души и чувств, — быть может, за ними и пришел незнакомец?

Вдобавок ко всему у ее ног валялся труп трактирщика, обезображенный и жалкий. Повариха не показывалась, другие прислужницы успели уйти домой, — значит, незнакомца больше никто не видел! Илва сообразила, что если убийца сейчас исчезнет, обвинить могут именно ее, и тогда дочь будет потеряна навеки. Кто вступится за одинокую бездомную крестьянку, над которой висит проклятье, кто ей поверит?

А пришелец, казалось, никуда не торопился, и его взгляд, к отвращению Илвы, лишал последних сил, будто выпивал их. Мысли путались, пламя гнева превращалось в золу, и она чувствовала только дикую усталость и опустошение. В конце концов,

Впрочем, что тут удивительного? Похоже, у некоторого сорта мужчин такая мысль сама собой рождалась при взгляде на безоружную и беззащитную женщину, вне зависимости от ее красоты.

Несмотря на страх, Илва нашла силы, чтобы брезгливо усмехнуться, и незнакомец вдруг спокойно произнес:

— Ну что же, Илва, посмеемся вместе.

И прежде чем девушка успела что-то ответить, перед ее глазами полыхнуло синевато-сизое пламя, вырвавшееся из-под век таинственного убийцы. В его собственных глазах больше не было ни зрачка, ни белка, они превратились в бесплотные огни вроде тех, что блуждают в дремучих лесах и на болотах. И теперь эти огни прожигали Илву изнутри, будто ей в горло вливали расплавленный металл.

Не в силах даже охнуть, Илва пошатнулась и стала оседать на пол. Попутно она задела локтем какую-то утварь, и та с грохотом рассыпалась, но никто больше не явился на шум. Почему-то именно эта мысль, такая нелепая в свете всего происшедшего, мелькнула последней в ее истомленном рассудке, и Илва почти с благодарностью приняла наступившее забытье.

Неизвестный в плаще быстро проверил, на месте ли деревянная игрушка, затем подхватил бесчувственную молодую женщину на руки. Грубый башмак соскользнул с ее ноги и остался валяться на засаленном полу. От него уже не было никакой пользы, как и от всего этого завшивленного трактира.

С Илвой на руках незнакомец отправился к выходу, переступив через труп хозяина, затем миновав распахнутую дверь в каморку. Там у порога распласталась повариха, еще дышавшая и уставившаяся в потолок остекленевшими глазами. Но воздуха и сил в ней оставалось совсем немного.

Во дворе он затащил Илву на спину большого белоснежного коня, невероятно мощного и красивого. Крепко держа женщину перед собой, похититель потянул за узду, и конь охотно пустился вскачь. Из-под его копыт отчаянно брызгала рыхлая от недавнего дождя почва, будто проливала по кому-то слезы.

Глава 2

Когда Илва открыла глаза, над ней был высокий белый потолок. Впервые за долгое время она видела что-то безукоризненно чистое, но это совсем не воодушевляло ее. Белизна казалась такой же мертвой и зловещей, как глаза незнакомца, что забрал ее.

И еще Илву встревожило чувство колебания, будто пол и стены слегка покачивались подобно гамаку, в котором она иногда дремала летними ночами в деревне. Ветерок в Маа-Лумен был в это время легким и безмятежным, словно колыбельная песня, и воспоминания вновь нахлынули вместе с непрошеными слезами. Илва быстро и зло вытерла их, не желая демонстрировать похитителю свою слабость. А в том, что он очень скоро напомнит о себе, не приходилось сомневаться.

И он появился, словно по волшебному сигналу, — только звук шагов и открывшаяся дверь подсказывали, что перед Илвой смертный человек, а не вездесущий дух. Мужчина успел снять плащ с капюшоном и был одет в добротную светлую рубаху, бархатный жилет, черные штаны и сапоги с мягкой подошвой. На вид ему было около сорока лет, на гладко выбритом бледном лице выделялись маленькие, но проницательные голубые глаза. Еще Илва приметила несколько седых прядей в его темных волосах, будто те были присыпаны пеплом, и невольно поежилась.

В следующий момент в памяти всплыла Майре — с такой же сединой, такими же блестящими светлыми глазами и бесстрастным лицом, похожим на маску, — и Илва с ужасом сцепила руки под пледом, что накрывал ее. «Родственник?»

Мужчина подошел ближе, невозмутимо проследил за ее движениями и сказал:

— Проснулась. Тебе нужно привести себя в порядок и поесть.

Никаких вопросов, никакого беспокойства о ее состоянии, — впрочем, этого и стоило ожидать. Есть Илве совсем не хотелось, но она предвидела, что ей понадобятся силы, а кроме того, попросту боялась спорить с этим человеком. Она лишь отважилась спросить:

— Кто вы такой? Где мы?

— Меня зовут Гуннар, и мы сейчас направляемся в Юма́латар-Саари, — ответил мужчина. У Илвы вновь похолодело внутри: пресловутый край славился своими кораблями и мореходами, а также — необычайно могущественной магией, о которой в Маа-Лумен знали лишь малую часть. Якобы местные жители благодаря волшебству могли носиться по воздуху, готовить пищу без огня, общаться на расстоянии и любоваться удивительными движущимися картинами. Насколько все это соответствует истине, Илва не могла судить — люди из Юмалатар-Саари редко приезжали на другой берег Кю́льменского залива и считали его жителей диковатыми и неотесанными.

Но кое-что Илва знала наверняка: для поддержания и баланса такой концентрации магии, чтобы она не развеивалась и в то же время не уничтожила все живое, им были нужны молодые и здоровые женщины из Маа-Лумен. Те не так часто владели магическими навыками, но, согласно легенде, несли в себе некое живительное пламя, способное закалить тела и души будущих колдунов еще в материнской утробе. Мудрецы объясняли это тем, что Маа-Лумен стоит на пересечении миров, которые за минувшие века наделили землю и людей особой выносливостью к черной ауре. Поэтому чародеи из Юмалатар-Саари любили брать землячек Илвы в жены или любовницы, и отнюдь не всегда добровольно — специальные наемники похищали и увозили девушек, а на чужбине у них отбирали новорожденных детей и отправляли на все четыре стороны.

А Гуннар был могущественным чародеем, после всего увиденного в трактире Илва в этом не сомневалась. И с горькой усмешкой подумала: что же еще ему могло понадобиться от нищей, бездомной, одинокой девушки? В конечном счете все опять сводилось к ее телу и было старо и противно, как весь этот опостылевший мир…

Гуннар, впрочем, лишь бесстрастно улыбнулся ей в ответ и промолвил:

— Я не собираюсь больше тебя трогать, Илва, — конечно, если ты сама будешь вести себя благоразумно. Но могу заверить, что меня послали не ради твоего тела.

— Кто тебя послал? И что им нужно? — выпалила Илва, подскочив на постели. Тут помещение вновь качнулось резче прежнего, она застыла в изумлении, и Гуннар вновь усмехнулся над ее неосведомленностью.

— Не удивляйся: мы сейчас находимся на пассажирском корабле, — пояснил он. — Здесь есть все, что может понадобиться, — чистая вода, мыло и новая одежда. Я оставлю тебя, а когда будешь готова, мы пойдем обедать и я расскажу

Эта галантность совсем не вязалась с тем, что Гуннар сделал с трактирщиком, и Илва решила быть настороже. Но к ее большому огорчению, в комнате не нашлось ничего, чем при необходимости она могла бы отбиться, — зеркало было отлито из какого-то металла, у щетки для волос оказались мягкие зубцы.

За маленькой дверью располагалась мраморная раковина с краном, и теплая вода из него потекла сама, едва Илва подставила руки. Те плохо слушались от волнения, но Илва кое-как ополоснулась, причесалась и заплела косу. На вешалке висела светлая шелковая рубашка и темный сарафан из красивой переливчатой ткани, а к ним прилагались черные туфли с пряжками, на низком каблуке. Поначалу Илве было не слишком удобно в такой обуви, но при появлении Гуннара она быстро взяла себя в руки и даже сдержанно улыбнулась.

— Вижу, ты вновь удивлена, — констатировал он, окинув ее взглядом.

— Я подумала, сколько песка и щелока приходится извести ради одной такой рубашки, — вдруг промолвила Илва, — сколько перетаскать ведер с водой. А руки у ваших прачек, наверное, стерты до мяса?

— В Юмалатар-Саари все по-другому, — усмехнулся Гуннар, — мы давно отказались от этого варварства, и такую одежду здесь носит большинство женщин. Но ты все узнаешь со временем. Сейчас следуй за мной: обед уже ждет.

Пожав плечами, Илва направилась к двери: любопытство понемногу брало верх над страхом, к тому же откровенно хотелось есть. Они вышли в узкий коридор, устланный ковром, через маленькие окна виднелось притихшее море, в котором отражались тусклые лучи северного солнца. Поначалу девушка ступала неуверенно: ей то и дело чудилось, что пол вот-вот закачается и собьет ее с ног. Но Гуннар будто не замечал ее неловкости, и Илве пришлось взять себя в руки.

В конце коридора оказался просторный зал с большими окнами и колоннами, увитыми диким виноградом. Столы, накрытые белыми скатертями, ледник, в котором красовались нарядные бутылки с вином, кухонный уголок с какими-то диковинными ящиками и приборами, от которых исходил пар, тепло и аппетитные запахи, — от всего этого изобилия у Илвы невольно закружилась голова. Когда-то Эйнар водил ее в большой трактир в ближайшем городке Липио, слывший лучшим в окрестностях, — там подавали оленину с ягодным соусом, которая таяла во рту, прозрачный бульон в белых чашках и очень вкусные пирожные. И все же он не шел ни в какое сравнение с тем, что Илва видела теперь, когда рядом стоял чужой и равнодушный мужчина.

— Ну что ты замерла? Проходи, — невозмутимо сказал Гуннар и проследовал к одному из столиков. Илва немного помялась, но затем присела на отодвинутый им стул и осмотрелась. Вскоре к ним подошел лакей в черном фраке, и Гуннар деловито сказал:

— Принеси нам хлебную корзину, сыр, рыбу на углях, фрукты и кофе. И графин с водой, разумеется.

Лакей поклонился и исчез, а через некоторое время вернулся с подносом. В корзине был хрустящий обжаренный хлеб и две плошки с маслом, а на большой тарелке — сыр, порезанный ломтиками и тонкой извивающейся стружкой. Разлив воду по стаканам, лакей вновь удалился.

Илва отпила немного, не решаясь притронуться к еде, и осторожно спросила:

— Скажи все-таки честно, Гуннар: ты везешь меня в рабство?

— Ты слышала когда-нибудь, чтобы с рабынями так обращались?

— Я много раз слышала, что никакие блага не дают просто так, — решительно произнесла Илва. — А платить за всю эту роскошь мне нечем: ты помнишь, откуда меня вытащил.

— Да как такое забыть! — улыбнулся Гуннар. — Тамошняя кухня не сравнится с этой, не так ли? Ешь, пожалуйста, не обижай тех, кто готовил.

С этим Илва не могла поспорить, отломила хлеб и намазала маслом. Стоило отдать должное: он был очень вкусным, как и все остальное, что подали к обеду. Она старалась есть сдержанно, но аппетит волей-неволей разыгрался и будто хотел наверстать упущенное за время полуголодного существования в трактире. Сам Гуннар ел мало и порой двусмысленно усмехался, наблюдая за ней.

— И все же ты обещал что-то мне рассказать, — настойчиво произнесла Илва, доев свою порцию.

— Что-то — обещал, но не все и сразу, помни об этом, — кивнул Гуннар. — Видишь ли, Илва, я только исполнитель, а вот те, кто послал меня за тобой, — они кровно заинтересованы в том, чтобы найти твою дочь.

— Что ты сказал⁈

Илва подскочила на месте, едва не опрокинув тарелку, и почти схватила Гуннара за рукав, но он успел отстраниться и холодно ответил:

— Учись держать себя в руках, Илва, вскоре это очень пригодится! Я мог бы вообще с тобой не разговаривать, но все же оказываю такую милость — так веди себя цивилизованно, а не как дикарка, воспитанная в пещере!

— По мнению тех, кто живет в Юмалатар-Саари, я таковой и являюсь, — парировала Илва. — Но знаешь, Гуннар, любая женщина придет в неистовство, услышав от незнакомца про свое украденное дитя!

— Допустим, но привыкай, что в новой жизни не тебе предстоит задавать вопросы. И для начала скажи мне: твой… бывший возлюбленный рассказывал тебе, кем были его родители?

— Того, о ком вы говорите, звали Эйнар, — заметила Илва, — или зовут, если он еще жив: я уж и не знаю… А про родителей он говорил мало и неохотно. Мать — простая крестьянка, а отец якобы колдун, жрец мертвого мира. Эйнар никогда его не видел, но знал, что тот был очень жестоким человеком, и даже нечистые духи его не любили.

Гуннар выразительно кивнул, затем достал из кармана небольшую гравюру и протянул Илве.

— Мне велели показать тебе это. Узнаешь?

Девушка изумленно всмотрелась: мужчина, изображенный на портрете, был невероятно похож на Эйнара, только его черты были значительно грубее и резче. В то же время лицо было лишено чувственных красок и переливов, свойственных бывшему целителю. Оно походило на скульптуру, которую бросили высекать на полпути.

— Это и есть отец твоего парня, — заключил Гуннар. — Его имя — Туомас, он был наследником очень богатого и могущественного колдовского рода, близкого к княжескому двору в Юмалатар-Саари. С детства он не знал никаких отказов и запретов: за сильный врожденный дар ему прощалось практически все. Однако это не удержало Туомаса при дворе, и достигнув полной зрелости, он подался в леса. В Юмалатар-Саари власть человека над природой и потусторонним миром

— И так он оказался в Маа-Лумен?

— Именно. Ему давно прочили невесту с хорошей кровью из этих краев, но Туомас предпочитал совершать набеги на деревни и хутора, вместе с несколькими лесными духами-прихлебателями, и брать девушек силой…

При этих словах Илва болезненно поморщилась, но Гуннар лишь искоса взглянул на нее и продолжил:

— Среди них, как ты понимаешь, была и мать твоего Эйнара. В отличие от многих, она не стала избавляться от плода — уж не знаю, святая она или дура: растить колдовское отродье в деревне та еще участь! Но это нас уже не интересует…

— Туомас знал об этом?

— Этого я не могу сказать наверняка — он погиб вскоре после того, как ребенок был зачат. Случилось это так: в день Великого весеннего шабаша Туомас отправился в лес и в разгар веселья затеял игру. Навел морок на жителей ближайшего хутора, будто в их дом попала молния и начался пожар! Очевидцы потом рассказывали, что ясно слышали, как кричат дети, как стонет домашняя скотина, не в силах выбраться из горящего хлева, и чувствовали, как их кожу опаляет пылающее сено, а глаза ест дым. Но все это было просто иллюзией — искусной, правдоподобной и безумно жестокой.

Последние слова Гуннар произнес без всякого осуждения или жалости, лишь с сухой констатацией, и Илва осторожно спросила:

— Значит, никто не пострадал?

— Крестьяне отделались синяками и ссадинами, пытаясь убежать от воображаемого огня. А вот сам Туомас… Видишь ли, на духов избыток человеческих эмоций порой может подействовать так же, как вино на нас, особенно если речь об очень сильном страхе или похоти. В тот момент концентрация энергии оказалась предельно высокой, еще и из-за шабаша, и обезумевшие демоны бросились на Туомаса, оказавшегося рядом. Это было нечто вроде оргии, которые устраивали божества в одной древней южной цивилизации. Они просто разорвали его на части и разметали их по лесу, так что земля была покрыта кровью, а внутренности валялись в овраге.

— Какой кошмар, — невольно прошептала Илва.

— Ну, так-то он получил по заслугам, Илва, а колдовской мир не прощает такой самоуверенности. Преданность духов надо ценить и помнить, что они не марионетки, а свободные существа, и уж поверь, далекие от сантиментов.

— И все равно, это слишком ужасная смерть, тем более что в тот раз он никого не убил…

— Скажи это тем, кто потом много лет страдал бессонницей и кошмарными видениями, — пожал плечами Гуннар. — Но вернемся к нашим делам: родителей у Туомаса в тот момент уже не было — только умирающий дед, патриарх рода, и тетка, очень сильная ведьма, приближенная к самой княгине. Твоему Эйнару она, соответственно, приходится двоюродной бабкой, и именно по ее приказу я прибыл за тобой.

— Но почему? У нее нет собственных детей?

— Есть дочь и внучка, которых она обучала магии с детства. Но колдунам такого ранга всегда нужен большой круг преемников, а в твоем ребенке вдобавок есть наследие пересекающихся миров. Такие потомки в Юмалатар-Саари на особенно хорошем счету!

— Я наслышана, — сказала Илва сквозь зубы. — Выходит, прямые наследницы не оправдали ожиданий, и она велела искать Эйнара? А потом, так и не найдя его, решила взяться за нас с дочкой?

— Это уже детали, — сказал Гуннар, откинувшись на спинку стула. — А я хочу сказать, Илва, что отыскать тебя было нелегкой задачей, даром что ты обычная девчонка и пряталась в занюханном трактире, а не в ином измерении. Но я все-таки тебя нашел, сумев по крупицам восстановить все случившееся! Я сумел разузнать все, начиная от дня рождения твоей дочки и кончая датой, когда умер твой отец.

— И что, мне следует воздать тебе хвалу? Особенно после того, что ты сделал с людьми, которые ни в чем перед тобой не провинились!

— О, ты вдруг решила оплакать бывшего хозяина? Речь сейчас не об этом, — отрезал Гуннар. — Я хочу донести до тебя, что мы нашли бы и Эйнара, если бы могли! И раз даже нам о нем до сих пор ничего не известно, то парень либо мертв, либо пребывает в каком-то из иных миров — если будешь хорошо себя вести, мы, вероятно, что-то о них тебе расскажем. Но так или иначе, на бывшего возлюбленного не рассчитывай.

— Я давно уже не рассчитывала на него, — вздохнула Илва, — с тех пор, как его очаровала пришлая ведьма. А раз он после этого пропал — значит, и не пытался бороться. Это его выбор, а меня теперь волнует только моя дочь.

— И не только тебя, к твоему же счастью! Надеюсь, теперь тебе понятно, как глупо было рассчитывать, что ты сама ее отыщешь?

— Ты и об этом знаешь?

— Для этого не надо быть прорицателем, — заверил Гуннар. — Но твоя тяга к дочери и ее потребность в материнской ауре и энергии могут связаться и превратиться в сильный магический артефакт, который поможет ее найти. Не исключено, что ведьма и демон, помогающий ей, прячут ребенка в ином измерении, а то и в самом Нижнем мире. Ферра Изунэрр — так зовут колдунью, пославшую за вами, — умеет проникать через барьеры, но без тебя поиски будут гораздо дольше и труднее. Ты можешь стать идеальным инструментом: компас, магнит и приманка в одном лице.

— Приманка? — проговорила Илва.

— Да, — кивнул мужчина, — а чего ты хотела? Кто недавно говорил, что блага не раздают просто так? Сделаешь то, что от тебя требуется, — получишь место в доме ферры Изунэрр и возможность постоянно видеть дочь. Откажешься — не увидишь ее никогда, равно как и Эйнара. Выбор за тобой, Илва!

Чуть поколебавшись, Илва опустила голову и тихо сказала:

— Я согласна…

— Не так! Смотри мне в глаза и говори, отдавая себе отчет, иначе все это пустословие перепуганной деревенской бабы.

Илва подчинилась и повторила куда громче и отчетливее:

— Согласна! Теперь ты можешь ненадолго оставить меня одну и дать переварить все это?

— Почему бы и нет? — спокойно отозвался Гуннар. — Я все-таки не демон и не зверь, если речь идет не о трактирных отбросах.

Ничего не ответив, Илва поднялась из-за стола. Она поела совсем немного, но усилившееся

Напоследок Гуннар предложил ей выйти на палубу, откуда уже можно было рассмотреть приближающийся порт Юмалатар-Саари и вычурные здания столицы — Йосса-Торнеа, города, который прежде казался Илве далеким, волшебным и пугающим краем.

Илва крепко вцепилась в ограждение и подставила ветру лицо. Он отчаянно трепал ей волосы, но его прикосновения не казались холодными и злыми — сейчас, после тяжелой атмосферы в комнате и обеденном зале, они даже вселяли бодрость и задор. Она вглядывалась в дома из розовато-бурого камня, крыши и купола, которые будто были вырублены из камней-самоцветов. В порту поджидали корабли, больше и красивее всех, что Илве доводилось видеть с берегов Маа-Лумен, а над волнами кружились белоснежные чайки. Когда их жалобные крики доносились до Илвы, ей казалось, что она слышит плач и зов собственного ребенка.

Глава 3

Белые ночи в Северном Городе и его окрестностях давно закончились, и дневная синева поблекла, прониклась межсезонной грустью. Терхо стоял на берегу из гранита, сложенном человеческими руками, и за его спиной загорались газовые фонари, словно множество лун. Но он видел перед собой черные небеса и пламя костра, слышал трели ночных птиц и ощущал запахи целебных и ядовитых трав. По воле бушующей внутри молодой энергии, а также из-за кровавого следа, оставленного в родном краю, его потянуло сюда — к очарованию и опасностям большого города. Но всякий раз, когда близилась ночь, Терхо сознавал: деревня просто так его не отпустит, как и призраки прошлого.

— Все мечтаешь, белоголовый? — спросил Андрей, мужик лет пятидесяти, с круглым добродушным лицом и кудрявой бородой. Вместе с ним Терхо работал на городской конюшне и жил по соседству в дворовом флигеле.

Терхо кивнул, и Андрей, по-отечески коснувшись его плеча, предложил:

— Давай-ка в чайную, охота горячих бубликов с голодухи! Да и холодает уже, скоро не до мечтаний будет, когда морозы ударят.

— До морозов пока далеко, — возразил Терхо. — Прежде еще осень надо встретить, а холодов я не так уж боюсь: они с детства были мне по душе.

— Ну, тебе же лучше, парень, но душа душой, а об одеже на зиму тоже позаботиться надо. Кафтан-то у тебя вон какой изношенный! Ты послушай все-таки старого Андрея, не отмахивайся!

— Не рано ли ты себя стариком-то называешь? Но все равно спасибо, — улыбнулся юноша, про себя подумав, что его душа куда более изношена, нежели кафтан.

Старший товарищ протянул ему цигарку, закурил сам и они отправились в чайный дом, где многие извозчики и конюхи могли поесть, отдохнуть, а заодно и напоить лошадей. Когда денег было мало, рабочие перебивались пустым кипятком, но в более удачные дни баловали себя крепким чаем, хлебом с маслом или бубликом. Перекусив и разомлев от горячего питья, словоохотливый конюх сказал:

— По-хорошему жениться бы тебе пора, Терхо! Бедность бедностью, а свое гнездо, хоть самое маленькое, каждому надо свить. Вот тогда и будешь обихожен да здоров! Есть у тебя в родных краях подруга?

— Нет у меня никого, Андрей, ни подруги, ни родных, — промолвил Терхо. — Ничего, вот на ноги встану и обзаведусь семьей, а вдвоем жить впроголодь не дело.

— И то правда, — кивнул Андрей. — Работать-то ты умеешь! Смотри только в беду не попади, а то вам, молодым ребятам, в большом городе часто кровь в голову бросается.

Терхо лишь многозначительно кивнул, привыкнув к наставлениям конюха. Он знал, что у того в деревне осталась большая семья, и Андрей привык по-отечески переживать за всех молодых и неоперившихся. Другие мужики на конюшне тоже относились к Терхо по-доброму за его расторопность и умение ладить с лошадьми.

Однако сам Терхо никого не подпускал слишком близко. Зато на совесть заботился о лошадях, которых зачастую выгоняли на извоз уже старыми и больными, а потом за бесценок продавали на корм собакам. В его вещевом мешке еще хранились целебные травы, которые Терхо собирал в лесу по бабкиным заветам. И теперь он добавлял их в корм и воду для лошадей, а в минуты отдыха нашептывал им древние заговоры, снимающие боль и усталость.

Собственный короткий досуг он чаще проводил в одиночестве. Поначалу, прибыв в Северный Город, Терхо бродил по его проспектам, заглядывал на рынки и в трактиры, иногда посещал ярмарки и народные гуляния. Это заглушало тоску по навсегда утерянному дому, дикому лесу и оставшемуся там верному другу Эйнару.

Но с некоторых пор у Терхо появилась еще одна тайна, о которой не следовало знать ни Андрею, ни другим мужикам, ни даже его товарищу — тот, с собственным горьким опытом за плечами, вряд ли бы одобрил. Обитала эта тайна невдалеке от большого рынка в центре Города, где не так давно случился большой пожар. Едва возведенные новые каменные строения выглядели сурово, но совсем не парадно — будто в них навсегда поселилось тревожное предчувствие разрушения и упадка.

А во дворе одного из зданий таилась небольшая черная дверь, ведущая в полуподвал. И знали об этом укрытии только колдуны Северного Города, ревностно оберегающие тайну от простых людей, что бедных, что богатых. Местные жители любили затейливые и даже опасные развлечения, но сюда никто из них до сих пор не добрался. Хрупкий покой этого места удерживался не столько чарами, сколько негласной круговой порукой, связывающей людской и потусторонний миры.

Ни Андрей, ни прочие конюхи даже вообразить не могли, что Терхо совсем недавно коснулся черты между этими мирами. Точнее, он с детства знал, что его бабка была колдуньей-жрицей, и охотно перенимал ее секреты и навыки. Все нарушила ее нелепая и страшная смерть от руки деревенского пьяницы — она заживо сгорела в курятнике с маленькой внучкой, сестрой Терхо. После этого он оказался сначала в доме пастора, отобравшего у мальчика истинное имя, а потом и в Нижнем мире, в рабстве у жестокого жреца, которое должно было длиться вечно — если бы не Эйнар… Если бы не пытливость и самоотверженность друга, который не пожалел себя ради спасения ребенка, ставшего родным не по крови, а по душе.

И теперь Терхо алчно пил каждую минуту отвоеванной жизни, короткого людского века, который был куда прекраснее столь унылого бессмертия. Вначале он бродил по лесу вместе со своим

Демоны Среднего мира поили Терхо хмельной брагой из особых трав. Те цвели несколько дней в году и лишь у подножия разрушенных древних идолов, где земля была напоена жертвенной кровью. Лесные и водяные парни охотно состязались с молодым жрецом в беге, плавании и кулачном бою — он, разумеется, много проигрывал, но упорством и азартной злостью заслужил их уважение.

А девы-хранительницы поначалу бросали на Терхо лукавые взгляды, таинственно улыбались и усыпляли своим пением после насыщенного дня. Потом, в одну из сакральных ночей, когда им дозволялось погулять среди смертных, Терхо пошел с ними и наблюдал, как красавицы пугают легкомысленных путников, заглядывают в окошки домов, насыпают угольки и речной песок к порогам тех, кто за год не оказал духам должного почтения.

Когда уже близился рассвет, он уснул в объятиях лесовицы с темными косами и черной узорной отметиной на лбу. У нее было невероятно гибкое и пружинистое тело, серебристые чешуйки на руках и ногах, яркие глаза с вытянутыми зрачками, а голос напоминал тихий шелест травы. Бабка давно рассказывала Терхо про оборотней, способных превращаться в волков, медведей, лисиц или лосей. Но знала ли она, что в северном краю водятся и девы-змеи? И что одна из них когда-нибудь научит ее внука его всем премудростям плотской любви, разделит с ним не только ложе из теплой травы, но и магический жар, таящийся в каждом изгибе тела, запахе волос и ауре, слившейся воедино?

Терхо по сей день был признателен нечисти за этот урок. В безвременье он долго пребывал в теле ребенка, но после возвращения в родной мир быстро догнал свои настоящие годы, и как подобает молодому мужчине, желал близости. Дева-оборотень влила в него столько сил, что хватило на исцеление всех былых ран и душевных потерь. Но женщины и другие искушения молодости по-прежнему манили его, поэтому он решился оставить лес ради Северного Города. Ему казалось, что там скрыто не только множество удовольствий, но и ключи к загадкам мироздания, недоступные для нечисти.

Эйнар, разумеется, не мог его сопровождать, и Терхо долго скучал по нему, пока не открыл одно из самых удивительных вместилищ соблазна в Городе. Здесь продавались не только плотские наслаждения, но и небывалая роскошь, которая до сих пор казалась молодому колдуну чем-то недосягаемым.

Платить за визит деньгами не требовалось — прямо за черной дверью возвышалась большая каменная купель, в которой гость оставлял три капли крови из пальца левой руки. Дальше его встречала сама хозяйка, стройная молодая женщина с красивым бледным лицом, всегда одетая в строгое темно-фиолетовое платье. Терхо не очень-то разбирался в дамских нарядах, но догадывался, что оно сшито из очень дорогой материи, а ожерелье с алыми камнями на ее шее заказано у лучших ювелиров Города.

Обычно она провожала его по коридору, будто вырубленному в скале и скупо освещенному россыпью искр под сводами. Терхо всегда шел наугад: в любой комнате поджидало что-то соблазнительное и невероятно красивое, созданное искусной магией и духами Города. Оказалось, что они не менее сильны и жизнелюбивы, чем хранители дикой природы. Правда, никто из них не умел обращаться в зверей, птиц или потоки дождя, зато они помнили, как Город рождался на диком болоте, населенном голодными призраками, которые вовсе не желали уступать свое пристанище живому миру. Много людей отдали его созданию свои жизни и души, пошли на прокорм нежити, но в итоге она все же отступила. Никто не знал, сколько времени мироздание отпустило этому удивительному творению, но оно все еще стояло и удивляло старых и молодых, богатых и бедных. Город, полностью возведенный на гиблом месте, украшенный великими зодчими и омываемый беспокойной рекой, — творение двух миров, их крепость и одновременно их игрушка. Он был частью огромной Империи, раскинувшейся между западом и востоком, на фоне которой простой молодой конюх чувствовал себя крошечной песчинкой.

Но от духов Терхо мог узнать куда больше, чем от историков и летописцев, и тогда чудеса и тайны казались уже не такими непостижимыми.

Поэтому парню казалось, что он приходит на свидание именно к Городу, а не просто к демонам-соблазнителям, которыми повелевала молчаливая и прекрасная ведьма. Их покои были убраны то шелком и бархатом с золотным шитьем, то звериными шкурами, то прозрачным хрусталем, за которым плескалась иллюзорная вода, то легкой тканью шатра, в которой застревали песчинки. Но всегда воздух в них был пронизан звенящим напряжением, от него телу было еще больнее и слаще в когтистых объятиях дев, когда они покусывали своими белоснежными клыками шею, плечи и губы Терхо.

Однако сегодня он шел не к одной из них. У Терхо давно зрел дерзкий и волнующий план, и почему-то горячий чай и предостережения старшего товарища подхлестнули и раззадорили парня. В самом деле, холода близятся, и мало ли что Город еще приготовит своему отвергнутому отпрыску? Колдуны сызмальства учились заботиться о себе сами — однажды Терхо этим пренебрег и повторять эту ошибку не намеревался.

Отдав свое подношение кровавой купели, он поклонился ведьме, которая ответила ему невозмутимой улыбкой и сделала приглашающий жест. Однако Терхо выразительно посмотрел ей в глаза, а затем искоса взглянул на ожерелье. Ему давно казалось, что оно сделано из очень необычного материала, а красные камни время от времени будто набухают и вибрируют. И теперь парень вознамерился убедиться в этом вблизи, а точнее — на очень близком расстоянии.

— Здравствуй, сударыня, — вкрадчиво заговорил он. — Сегодня я до последнего сомневался, что приду сюда, но все же решил попытать счастья.

— Это почему же, Терхо? — спросила женщина, лукаво прищурив пронзительные светлые глаза. — Неужто тебя недостаточно ублажили в прошлый раз? Так скажи, и виновная будет наказана, а ты получишь двойную порцию удовольствия!

— О нет, не стоит никого наказывать! — поспешно заверил Терхо. — Твои девы всегда прекрасны: просто сейчас я не хочу ни одну из них. Уж не знаю, душа в этом повинна или тело, но ничего поделать не могу.

— Так зачем же ты пришел? И даже успел расплатиться, как я вижу!

— Крови мне не жалко, — промолвил Терхо. — Ты, конечно, можешь прогнать меня, сударыня, и я никогда больше не побеспокою тебя. Но если мне все-таки

— Уж не хочешь ли ты провести со мной эту ночь? — усмехнулась ведьма. — Мог бы сразу сказать! Порой ты так витиевато изъясняешься, что мне и не верится, будто ты простой деревенский парень.

— А ты думаешь, в деревне все парни и мужики горазды только задирать бабам подол? Я знаю, как для женщины важны красивые слова, будь она хоть сто раз могущественной ведьмой, — сказал Терхо и уже откровенно посмотрел девушке в глаза.

— Верно, но дела тоже важны, — заявила та. — И задрать подол порой совсем не возбраняется! Следуй за мной и не тревожься.

Не веря своему успеху, Терхо проследовал за ведьмой в комнату, которой еще не видел. Вместо двери ее прикрывал большой темный занавес, расшитый золотом, который она небрежно откинула. Внутри оказалось помещение с дымчато-серыми стенами без всяких украшений, низким потолком и нишей, в которой стоял канделябр с несколькими горящими свечами. Магическое сияние голубоватого оттенка тускло освещало комнату, соответственно у свечей, как сообразил Терхо, было какое-то иное назначение. Над кроватью, застеленной простым белым покрывалом, был начертан углем какой-то неизвестный ему знак.

Больше никаких артефактов в спальне Терхо не обнаружил, зато ожерелье волновало его все сильнее. Когда женщина сбросила платье и предстала перед ним обнаженная, мертвенно-белая и безупречная в волшебных отблесках, он на миг утратил самообладание, но затем вновь присмотрелся к украшению. Теперь, на фоне ее нежной кожи, его очертания прорисовывались четко и зловеще.

Плетение, которое издалека казалось серебряным, на самом деле состояло из крохотных обломков человеческих костей, тщательно очищенных и вываренных. Терхо сразу узнал этот запах — он не раз чуял его на месте старых захоронений и жертвенных алтарей, где некогда убивали людей. А красные камни оказались застывшими каплями крови, подернутыми тонкой пленкой, но все еще горячими и пульсирующими от живой ауры.

— Тебе нравится? — тихо и вкрадчиво спросила женщина, то ли об ожерелье, то ли о своей прекрасной груди, которую Терхо невольно накрыл ладонью.

— Это потрясающе, — прошептал он, имея в виду и то, и другое. Парень твердо решил завладеть украшением и узнать тайны, спрятанные в узорном плетении, — при должном внимании они могли заменить ему годы обучения магии в лесу. Но к хозяйке его тянуло не меньше, пусть ее руки и были в людской крови. Сейчас те же руки так уверенно расстегивали пуговицы его рубахи, поглаживали спину и перебирали завитки волос на груди, словно она давно знала все его уязвимые места.

Выпутавшись из рукавов, Терхо оставил рубаху на полу и заключил ведьму в крепкие, даже грубоватые объятия, от которых у нее вырвался тихий стон. Ее губы были жесткими и холодными, но почему-то это еще сильнее взбудоражило юношу. Он ласкал тело ведьмы, то и дело касаясь ожерелья — как бы ненароком, ощущая новые вибрации, от которых становилось и жутко, и приятно.

Наконец ведьма подтолкнула Терхо к постели, он оказался на спине, а она неторопливо стягивала штаны с его бедер. Вскоре его тело было стиснуто между ее цепких белых рук и крепких коленей, разметавшиеся волосы девушки прикрывали ее лицо, грудь и ожерелье, но у Терхо на время так захватило дух, что он отдался наслаждению и разомлел.

Однако колдовское чутье встряхнуло его и заставило заглянуть любовнице в глаза. На миг Терхо показалось, что на их месте чернеют провалы, а лицо из бледного стало серым, как известь. Он тряхнул головой и вновь увидел перед собой молодую и страстную красавицу, смеющуюся от чувственной игры, скалящую зубы. Ее аура раскрывалась перед ним, пусть и не так быстро, как тело, и колдун с каждым новым прикосновением расслаблял и пленил ее. Движения женщины становились плавными и неспешными, ладони безвольно лежали в его руках, глаза заволакивались дремотой, которая с наступлением сладостного пика овладела ею полностью. И когда ведьма улеглась Терхо на грудь, он осторожно перенес ее на подушки и стал искать застежку ожерелья.

Сумев его расстегнуть, Терхо быстро сунул украшение в свой вещевой мешок, затем поправил штаны и потянулся за рубахой. Но вдруг за его спиной послышался тихий напевный голос:

— И что же ты там прячешь, Терхо? Как жаль, ты ведь и вправду мне нравился!

Ведьма сидела на кровати, уставив в него стальной взгляд и с мнимой безмятежностью накручивая волосы на палец. Ее нагота больше не прельщала, а капельки пота на коже казались болотной испариной. Терхо выронил мешок, споткнулся и, глядя на ведьму снизу вверх, хотел что-то пробормотать в свое оправдание.

Но она лишь поднесла ладонь к лицу, выдохнула, и пламя на свечах разгорелось во всю мощь, пронеслось по комнате вихрем и перекинулось на постель. Терхо вскрикнул и отпрянул, но помещение так быстро затянуло дымом, что он никак не мог найти занавес. Гарь стала разъедать глаза, скрести по горлу, он еле успевал прокашляться.

И последним, что Терхо довелось увидеть и услышать, был темный силуэт и негромкий бесстрастный голос:

— Да, Терхо, века идут, а люди не меняются! Во времена моих прабабушек дерзкие юнцы за такое приговаривались к вечному заточению в подземелье, на хлебе и воде! Но мне это кажется скучным и пресным, поэтому я решила поступить с тобой по-другому. Ты отправишься в тот самый мир, откуда изгнали твоего друга, который томится теперь в волчьем обличье. И если сумеешь отдать ему долг, я прощу тебе эту шалость. Если же нет — станешь еще одной частью вещицы, которая так тебе приглянулась. Прощай, Терхо, в любви ты действительно хорош!..

Глава 4

Когда корабль прибыл в порт Йосса-Торнеа, небо уже окрасилось в бледно-розовый предзакатный оттенок, а здания подсвечивались огоньками явно магического происхождения. Вода, отражающая заходящее солнце и нарядную набережную, была похожа на жидкое золото. Несмотря на мрачные мысли, Илва залюбовалась этой красотой, которую прежде могла вообразить лишь по чужим рассказам и книгам.

— Корабли, которые я изредка видела в Маа-Лумен, пахли угольной пылью и еще каким-то едким топливом, — сказала она, когда Гуннар подошел к ней. — А здесь воздух совсем чистый, как на летнем лугу, где только птицы да мотыльки носятся! Как вам это удается?

— Судоходство во многом замешано на магии, — пояснил он. — Водяные духи направляют корабли по фарватеру и питают их своей энергией, а также оберегают от коварных течений и перемен погоды. Это касается и

— А я смогу увидеть этих духов? На родине они никогда не показывались мне на глаза…

— Не все сразу, Илва! Пока ты простая девчонка, которой посчастливилось родить от колдуна, причем весьма заурядного и неотесанного. Но он продолжил род ферры Изунэрр, и уж своей младшей внучке — будем называть девочку так, — она даст все высшие знания и привилегии.

— И что тогда будет со мной? — спросила Илва, чувствуя нервную дрожь в коленях.

— Я уже говорил, что это зависит от твоего поведения! И не вздумай досаждать ферре с этими вопросами: она ценит послушных, а не любопытных и упрямых. Но для задачи, которую ты должна исполнить, все же понадобятся кое-какие ведовские навыки, и мы с первого дня начнем обучать тебя этому.

Илва безропотно кивнула и проследовала за ним на пристань. Гуннар легко нес саквояж с вещами из каюты — все остальное, по его словам, имелось в доме колдуньи. Вскоре он еще сильнее удивил Илву, проводив ее до кареты с большими колесами, без крыши и лошадей. Вместо извозчичьего облучка здесь была подставка, из которой торчал металлический круг. Забравшись на одно из мягких кожаных сидений, Илва рассмотрела тонкую сеть каких-то полупрозрачных сосудов, растянутую по всей карете, а в середине круга она была завязана в тугой узел.

Спрятав саквояж за креслами, Гуннар ловко занял место на сиденье рядом с Илвой и приложил к центру узла амулет, закрепленный на его запястье. С изумлением девушка увидела, что браслет будто вшит в кожу незримыми, но прочными нитями. И когда амулет соприкоснулся с сетью, рука Гуннара содрогнулась, кожа вокруг браслета набухла и потемнела, а по сосудам потекла блестящая жидкость. Вскоре вся карета мерцала от удивительного топлива, воздух нагрелся и сгустился вокруг них плотным, хоть и прозрачным коконом.

Переведя дыхание, Гуннар повернул круг, и карета плавно двинулась с места. Илва тихо сидела в раздумьях, затем решилась спросить:

— Это тоже магия?

— Разумеется, только исходящая из моей собственной энергии, крови и особых эссенций, заключенных в амулете, — ответил Гуннар, не сводя глаз с дороги.

— Я вот только не понимаю: если духи прислуживают вам, почему вы тратите время на дорогу, а не прикажете им просто переносить вас по воздуху или воде? Зачем вообще нужны корабли и эти повозки?

— Здесь люди любят что-то делать своими руками. Без этого их жизнь быстро закиснет, и они станут более дикими, чем вы, — усмехнулся мужчина. — Кроме того, духи не прислуживают нам, а соблюдают договор, о котором я уже говорил. И наравне с нами имеют право его расторгнуть, если не получат компенсации.

Странные слова и высокомерный тон Гуннара вновь смутили Илву, и оставшуюся часть пути она молчала. Впрочем, за оболочкой кокона Йосса-Торнеа раскрывала свои секреты, на которые стоило посмотреть. Здесь были дома с затейливыми узорными барельефами и постройки из зеркальных панелей, тонкие изящные башенки и купола, похожие на шлемы древних воинов, светящиеся витрины, яркие цветочные лавки и уютные павильоны с окнами до пола, в которых сидели люди и, по-видимому, ели что-то вкусное. Дорога была выложена мелким булыжником, однако карета скользила по нему так же легко, как полозья саней по утоптанному снегу. Вдалеке виднелись и подобные ей, и более скромные кареты, а изредка попадались на глаза привычные Илве повозки, запряженные лошадьми.

На стенах зданий она то и дело замечала большие панно, изображающие семейство в красивых нарядах — седую даму в темном бархатном платье и золотой диадеме, мужчину в черном сюртуке, держащего ее под руку, а также более молодую пару и нарядную девочку лет десяти. Илва сообразила, что это княжеская семья, вокруг которой в Юмалатар-Саари, похоже, был возведен настоящий культ.

В то же время Маа-Лумен по-прежнему управлялась Советом старейшин, состоящим из потомков древних вождей и шаманов, — даже повсеместное внедрение Церкви Единого Бога не смогло до конца их вытравить. Девушка поняла, что на чужбине ее ждет еще немало странных открытий, и будто прочтя эти мысли, Гуннар заговорил:

— Если хочешь знать, я сам здесь долго привыкал, Илва… Мой первый крик раздался в глухом северном краю за пределами Маа-Лумен, в общине, которая до сих пор возводит жилища из палок и звериных шкур. Их верование состоит в том, что жизнь на этой земле — всего лишь изгнание из некоего лучшего мира, поэтому жрецы в основном общаются с покойными предками и духами смерти. Соответственно, никакие житейские удовольствия там не приветствуются, хотя им и неоткуда взяться в таких природных условиях…

Гуннар неожиданно вздохнул, и глубокая морщина прорезала его лоб.

— Нередко люди в общине питаются падалью — душат оленя или кабана, зарывают в землю, а по истечении назначенного срока откапывают и делят на всех. Даже младенцам дают ломтики мертвой плоти вместе с материнским молоком, чтобы скорее привыкали! А чужаков угощают этим блюдом, если заподозрят, что те пришли не с добром. Живыми, как ты понимаешь, те уже не возвращаются.

— Милое местечко, что и говорить, — произнесла Илва.

— Кто бы спорил! Тем не менее души людей привыкают к такой судьбе, как и желудки к трупному яду. Мне повезло, что мать родила меня от странствующего колдуна из Юмалатар-Саари, который хотел узнать нравы в общине. От него во мне и осталась искра, повлекшая сюда в пору зрелости, и я смог вырваться.

— А твой отец был из тех, кто не вернулся из общины живым?

Бросив на Илву настороженный взгляд, Гуннар произнес:

— Так или иначе, свое дело он выполнил. Я не могу сейчас рассказать тебе про весь мой путь — просто времени не хватит, но имей в виду: Йосса-Торнеа не просто город, а огромный организм, который проверяет нас, зрением, слухом, чутьем! И когда ты переступишь порог дома ферры Изунэрр, лишь от тебя будет зависеть, как он тебя примет, — как досаждающий микроб или как нечто полезное.

Тем временем здания остались позади и карета поехала по присыпанному галькой грунту вдоль большого хвойного леса, а издалека явственно запахло морем. Илва вопросительно посмотрела на проводника, и тот пояснил:

— Госпожа вместе с семьей сейчас проживает в загородной резиденции, и ты также проведешь там некоторое время. Надеюсь, ты не забыла погремушку?

— Разумеется нет! — заявила Илва, нахмурившись. Вскоре карета свернула у развилки и подъехала к большим кованым воротам, которые распахнулись

Девушка принялась рассматривать окрестности — дорожки среди коротко подстриженной травы были присыпаны мелким, почти белым песком, хозяйский дом казался вырубленным из цельного камня, как и многие местные здания, и переливался серыми, кремовыми и желтоватыми оттенками. Почти во всех окнах виднелись цветные витражи, а перила вдоль ракушечного крыльца были украшены фигурками зверей.

На миг Илва вдруг подумала, что обстановка здесь слишком уютная и сентиментальная для грозной колдуньи и родственницы такого человека, как Туомас. С другой стороны — чужая душа потемки, и порой в ней вполне могли уживаться столь полярные черты.

Гуннар оставил карету под навесом, подошел к ней и вполголоса произнес:

— Иди за мной вот туда, к черному ходу. Там находится купальня, и в ней тебя уже ждут.

— Купальня? — удивилась Илва. — Так сразу? Разве я не должна сначала познакомиться с феррой Изунэрр?

— Только когда она сочтет нужным, — пожал плечами Гуннар, — и это будет не раньше, чем тебя осмотрят.

— Осмотрят⁈ Но я ничем не больна, и вшей у меня нет! — вспылила Илва, чувствуя, как в лицо бросилась кровь. Гуннар остановился и в упор посмотрел на нее.

— Илва, уясни наконец одну вещь: здесь тебя никто не станет уговаривать! Я мог бы сделать все сам, еще на корабле, так изволь быть благодарной, что я предоставил это женщинам. И если тебя это успокоит, никто не собирается причинять тебе боль.

Илва замерла на месте, затем неохотно последовала за ним, стараясь не заплакать от злости и унижения. После пережитого ее тело все еще казалось оскверненным, и она интуитивно чуяла, что именно эту скверну здесь и станут искать. Вот только с какой целью?

Впрочем, вид купальни немного утешил Илву: та даже чем-то походила на баню в доме Стины, где они с Эйнаром так любили понежиться в былые времена. В одном помещении с низким потолком и деревянными скамьями стояла жаровня, полная угольков, в другом, более просторном, — ванна, облицованная красивыми изразцовыми плитками. От воды исходил приятный травяной запах.

Гуннар быстро вышел за дверь, оставив Илву на попечение двух служанок в черных платьях с белыми лентами, — одна из них была светловолосой и полной, а другая худощавая и с такими же седеющими темными волосами, как у Гуннара и Майре. Они встретили ее без грубости, но сухо и безэмоционально, будто смотрели на новый предмет обстановки. И сразу велели снять всю одежду.

Девушка успела растратить запал с Гуннаром и повиновалась, тем более что накопившаяся телесная усталость успела пригасить стыд и отчаяние. Служанки быстро и безмолвно осмотрели ее, не притрагиваясь к слишком деликатным местам. После этого они зачем-то отрезали небольшую прядь волос и уже собирались отвести Илву в ванну, как вдруг седовласая коснулась ее обнаженного плеча и пристально всмотрелась в лицо.

От этого прикосновения Илве стало совсем не по себе, по коже побежали ледяные иголочки. Она попыталась прикрыть руками тело и отвести взгляд, но глаза служанки будто прожигали ее насквозь и лишали воли. С тревогой девушка поняла, что во владениях таинственной ферры Изунэрр все, включая прислугу, умели колдовать лучше, чем Эйнар, а уж ей и вовсе не стоило с ними тягаться.

— Да ты спала с демоном! — наконец изрекла служанка, не сводя с Илвы пронзительных черных глаз. Поняв смысл этих слов, девушка яростно помотала головой.

— Если вы про того ублюдка, что забрал мою дочь, то он, может быть, и демон, но я не спала с ним — он меня изнасиловал!

— Избавь от подробностей, девка! — отозвалась светловолосая служанка. — Для ферры Изунэрр будет важно только то, что ты разделила с нечистым духом постель, а уж понравилось тебе или нет — оставь при себе!

— И что, меня теперь из-за этого прогонят? — спросила Илва с неожиданно пробудившейся дерзостью.

— Она сама скажет тебе все, что нужно, — отрезала та. Эти слова до нелепости повторяли недавно сказанное Гуннаром, и Илва едва не рассмеялась.

— Слушайте, я уже начинаю подозревать, что ваша ферра — какое-то выдуманное пугало, ей-богу! А вы здесь ведете собственную игру и заманиваете в нее несчастных девчонок из Маа-Лумен, которых никто не ищет.

— Это не игра, Илва! — решительно возразила седовласая. — И если ты еще раз заговоришь о ферре Изунэрр подобным тоном — поверь, с тобой будут куда менее любезны! Она примет тебя сразу после того, как ты приведешь себя в порядок: на тебе еще слишком много диких запахов.

Илва перестала спорить и пошла по приставным ступенькам в ванну. Служанки оставили ее одну, и девушка наконец смогла подумать в тишине, пока теплая душистая вода расслабляла ее тело и душу. Слова толстой служанки не только растравили пережитую боль, но и напомнили о собственных опрометчивых суждениях, за которые жизнь выставила Илве столь чудовищный счет.

Когда-то и она не считала сексуальное насилие чем-то особенно страшным: ведь скотина на дворе ее отца спаривалась и плодилась без ухаживаний и разрешений, и никого это не смущало. В Маа-Лумен, благодаря крепким позициям язычества, не было распространено трепетное отношение к девственности, и мужчины даже охотнее женились на уже беременных, чем на тех, кого еще только предстояло испытать на плодовитость. Те, кто примкнул к Церкви Единого Бога, рассуждали несколько иначе, но все сходились на том, что продолжение рода и свежая кровь важнее, чем женская гордыня. И если какая-нибудь девица жаловалась на то, что соседский парень зажал ее в углу против согласия, все сходились на том, что ей лучше бы по-хорошему выходить за него замуж, рожать детей и не выносить сора из избы.

Обычно Илва соглашалась с такими выводами, но всегда смутно чувствовала, что ей очень повезло с деликатным Эйнаром, который посвятил себя тому, чтобы лечить боль, а не причинять и множить ее. И когда отцовское темное наследие взяло в нем верх, когда он начал становиться жестким, грубым и бесцеремонным, ей это совсем не понравилось. С таким мужчиной она уже не желала ни ложиться в постель, ни идти под венец. Впрочем, судьба и так разметала их по иным измерениям, но тьма все же нагнала Илву в облике нелюдя с горящими звериными глазами.

Как она боялась, что сообщник Майре все-таки

Пытаясь отогнать тяжелые мысли, Илва закрыла глаза и представила себя в одной из рек Маа-Лумен, посреди жаркого летнего дня. Они с Эйнаром нередко забавлялись так, купаясь и греясь на солнце нагишом. Греза вдруг стала столь натуральной и ощутимой, что Илва услышала эхо мужского голоса, который звал ее, а перед глазами мелькнул силуэт юноши. Она не успела разглядеть лица — только завитки белокурых волос и широкие плечи, но ее так неодолимо потянуло на этот голос, что она дернулась, выплеснув часть воды через край.

Купальню заволокло пеленой темно-розового тумана, вместо полевых трав запахло чем-то тяжелым и терпким. Илва почувствовала, как чьи-то руки уверенно и по-хозяйски скользнули ей за спину, затем коснулись бедер, выводя на них линии и узоры. Она пыталась сосредоточиться, но никого не могла разглядеть в этом тумане, который все больше усыплял ее разум и дразнил разгоряченное тело.

На секунду Илве показалось, что рядом был Эйнар и, как прежде, бережно гладил ее бедра, пробираясь все ближе к лону и готовясь проникнуть пальцами в глубину, полную сладкого болезненного жара. Вот они уже пробирались внутрь, двигаясь легко и ловко, как раскаленный нож в масле, искры наслаждения разгорались между ног, а затем порхали по всему телу и окончательно затмевали рассудок.

Но вдруг Илва ощутила резкую острую боль, словно внутри нее находилось что-то твердое и острое. Лезвие, осколок стекла… или когти⁈ Туман сгустился так, что воду в ванне было легко принять за кровь, и девушка хотела закричать, но дыхание перехватило, а неведомая боль прожгла с головы до ног. На мгновение перед глазами полыхнул яркий свет, и в нем Илва увидела довольное, пресыщенное лицо своего насильника…

Девушка отчаянно закричала, и рядом быстро появилась седовласая служанка. Она отрывисто бросила, избегая смотреть Илве в глаза:

— Ну и что ты визжишь, будто свинья, которую тащат на убой? Может, в твоем родном лесу это и нормально, а здесь шума не любят! К тому же, ферра Изунэрр желает тебя видеть в ближайшее время.

Кое-как Илва вылезла из воды, пытаясь отогнать кошмар. Служанка укутала ее в широкое полотенце и подала чистое белье. И какое это было белье! Белый кружевной корсет, панталончики такого же цвета и нижняя юбка из тонкой мерцающей ткани, похожей на кисею. Несмотря на пережитый ужас, девушка была изумлена: прежде ей и не снилась подобная роскошь. Но красота вещей не могла успокоить там, где нельзя было рассчитывать на людское сочувствие. Илва уже предвидела, что все, от хозяйского семейства до прислуги, станут смотреть на нее свысока и при первой возможности снимут все это и прогонят ее восвояси.

Если только она не станет такой, как они…

Эта мысль осенила Илву, пока служанка завязывала на ней пояс теплого халата. Затем она отвела ее в предбанник и занялась волосами Илвы — быстро высушила их с помощью какого-то прибора, похожего на вертушку, расчесала и убрала в гладкую высокую прическу. В довершение всего служанка припудрила Илве лицо и помогла надеть бежевое платье строгого покроя, с белой камеей посередине воротника.

Бросив взгляд в зеркало, Илва не сразу узнала себя — на миг ей показалось, что в глазах застыл тот же лед, что и у Майре. Ей отчаянно хотелось всмотреться и найти что-то свое, не украденное нечистыми силами и аурой этого дома, убедиться, что она все еще живой человек, а не сосуд, который кто-то вознамерился заполнить по своей прихоти. Но пришлось отвернуться и проследовать за служанками в длинный полутемный коридор, который вел прямиком в покои загадочной колдуньи.

Глава 5

Стоило Илве выйти из предбанника, светловолосая служанка протянула ей кусок темной ткани и произнесла:

— Пока ферра Изунэрр тебя не проверила, ты должна идти с закрытыми глазами. Стены ее дома хранят много тайн, которые мы тщательно оберегаем от чужаков.

«Час от часу не легче!» — мысленно вздохнула Илва, но сил на пререкания уже совсем не осталось. Дорога с завязанными глазами показалась ей неимоверно долгой и запутанной, однако девушка сознавала, что перед хозяйкой придется улыбаться и разыгрывать почтение. И за возвращение Джани это пока выглядело вполне подъемной ценой.

Наконец служанка сняла повязку и подтолкнула Илву вперед. Перед ней был большой зал без окон, высокий светлый потолок усеян мерцающими огоньками, а пол отполирован так, что Илва могла в него глядеться как в зеркальную гладь. Обстановка показалась ей весьма необычной: однотонные серебристые стены без всяких украшений, кроме улыбающейся полной луны из эмали, испещренной какими-то рунами, — видимо, это был фамильный герб. Мебель — массивные шкафы из темного дерева, диван, перетянутый блестящей черной кожей, и такие же кресла.

На одном из них сидела женщина лет тридцати пяти, в белой рубашке и черных штанах, на другом — совсем юная девушка в такой же одежде, с распущенными волосами и затейливым амулетом на шее. Третье кресло оставалось пустым, а на диване восседали рядом седой мужчина в темно-сером сюртуке и женщина в длинном платье такого же оттенка, который будто символически объединял их.

Но больше всего Илву поразила ее прическа и лицо. Темные волосы были коротко подстрижены, а завитки на концах игриво приподняты. В Маа-Лумен подобное сочли бы за дерзость даже среди самых зажиточных дам, а у этой женщины вдобавок были черные линии вокруг больших серых глаз и багровая помада на губах. Единственным украшением ей служило небольшое колье с голубым камнем посередине.

Тем не менее Илва сразу поняла, что перед ней сама хозяйка дома, таинственная ферра Изунэрр. И превозмогая нарастающую робость, девушка поклонилась.

— Подойди ближе, — произнесла женщина низким, чуть надтреснутым голосом. — Тебя зовут Илва, верно?

— Да, ферра Изунэрр, — отозвалась девушка. Только теперь она заметила Гуннара, который стоял в тени одного из шкафов и одобрительно кивал ей.

— Что же, добро пожаловать. Это ферр Хьярвард, мой супруг и председатель Первого колдовского совета в Йосса-Торнеа. Ферра Агнета — наша

Илва еще раз поклонилась, и Видисс ответила ей загадочной полуулыбкой, остальные лишь смерили коротким безэмоциональным взглядом. Затем ферра Изунэрр предложила Илве сесть в пустующее до сих пор кресло, недалеко от себя. Девушка невольно отметила странные трещинки на лице хозяйки — возможно, из-за слишком плотного слоя косметики, но на мгновение Илве показалось, что сама ее кожа натянута как барабан, отчего ферре Изунэрр трудно улыбаться и моргать.

— Расскажи о себе, — распорядилась ферра Изунэрр, и Илва с готовностью поведала всю правду о своей семье, знакомстве с Эйнаром и событиях после их расставания. Колдунья терпеливо выслушала и после раздумья промолвила:

— Пока все это соответствует тому, что мне доложил Гуннар. Я кое-что добавлю от себя — мать этой самой Майре была одним из моих давних и заклятых врагов. И то, что девка спуталась именно с Эйнаром и сгубила его душу, — какая-то злая игра судьбы! Но теперь, когда мы нашли тебя, есть шанс ее переиграть. У Гуннара тоже имеется к ней счет: они родом из одной общины, хотя ты, вероятно, уже об этом догадывалась.

Илва кивнула, осторожно взглянув в сторону Гуннара. Ей было любопытно, что же такого сделала мать Майре и она сама, если столь могущественное семейство до сих пор желало расквитаться с ней вместо того, чтобы спокойно жить, купаясь в богатстве и власти. Но она помнила указания проводника и терпеливо ожидала, когда ей вновь позволят говорить.

— А теперь расскажи о том дне, когда ты вновь встретилась с Майре, — потребовала ферра Изунэрр.

Этого вопроса Илва боялась больше всего. Долгое время она старалась думать, что слишком крепко уснула в тот день, намаявшись с грудным ребенком. Что просто не услышала, как похитили Джани… И не было ни изнасилования, ни насмешливого взгляда ведьмы, ни той отвратительной беспомощности, которая сковала по рукам и ногам. Испить до конца эту правду — значило признать себя негодной матерью, которая заслужила подобную участь, раз не смогла отстоять ни дитя, ни свою честь.

И по-видимому, ферра Изунэрр разгадала эти мысли — неожиданно она положила руку на колено Илвы и почти тепло улыбнулась.

— Ты ни в чем не виновата, — промолвила она вполголоса. — Они сделали это с тобой только потому, что хотели и могли. И были уверены в твоей беззащитности. Однако то, что у тебя украли, теперь станет оружием против них самих, Илва. Я говорю не только о твоей дочери, но и о гордости, женском достоинстве! Оскорбленная женщина порой способна на страшные вещи, которые лишь необходимо подать с умом и талантом. А уж женщина, которой овладел демон-инкуб, — и подавно!

— О чем вы говорите, ферра Изунэрр? — настороженно спросила Илва.

— Видишь ли, те инкубы, которые являются еще и демонами смерти, обычно спят с простыми женщинами не ради удовольствия, а для еды. И соответственно, крайне редко оставляют их в живых или в здравом уме — за редким исключением. Такое исключение — ты, Илва! Если этот демон по своей воле оставил тебе жизнь и душу, значит, в твоей энергетике наверняка сохранилась искра его природного могущества, и в какой-то мере ты уже наделена ведьминским даром. Его лишь требуется отшлифовать.

— Ведьминский дар!.. — прошептала Илва, чувствуя себя совершенно раздавленной. Эти слова несли в себе ужас неизведанного, смутную надежду и в то же время беспощадно отсекали обратный путь, в простую, хоть и не всегда добрую людскую действительность. Там были угрюмые деревенские нравы, каждодневный труд, потери и разочарования, но все это было привычным и понятным!

А что значило быть ведьмой? Путаться с такими, как этот инкуб, ломать чужие судьбы, впитывать черную ауру, от которой Эйнар так старательно избавлял людей в лучшие времена? Носить вечную тьму внутри и красивые наряды снаружи, жить в роскоши Йосса-Торнеа, когда вырванное сердце навсегда осталось в сумрачной Маа-Лумен?

— Но зачем он это сделал?

— Ну… — слегка запнулась колдунья, — об этом придется спросить у него самого. Разумеется, это странно, но как я уже сказала — иногда они так поступают, Илва, и всякий раз исходят из собственной выгоды. Я могу лишь предположить, что ресурсы Майре близились к концу и он присматривал себе новую ведьму. Пусть ты не прирожденная, но союз с сильным демоном может с лихвой это восполнить.

— Союз с ним⁈ Да об этом и речи быть не может! — вспылила Илва.

— Ни от чего в этой жизни не стоит зарекаться, милая, — усмехнулась ферра Изунэрр, и эта усмешка впервые показалась девушке какой-то кривой и неприятной. — Если эти двое поссорятся, и нам, и тебе это будет лишь на руку!

Илва промолчала, отведя взгляд и чувствуя, что разговор с хозяйкой почти вытянул из нее жилы. Все в этой обстановке смущало ее, в особенности то, что другие члены семьи пока не сказали ни слова. Конечно, Илва не так много знала о колдовском мире, но неоднократно слышала, что клановые и семейные интересы в нем очень важны, а злободневные вопросы всегда обсуждаются сообща. Сейчас же муж и наследницы ферры Изунэрр вели себя так, будто она всего лишь нанимала новую горничную по своему вкусу.

Тем временем колдунья поднялась с дивана и жестом велела Илве сделать то же самое. Остальные так и продолжали сидеть, все больше напоминая экспонаты из музея восковых скульптур.

— Теперь мы должны скрепить наш договор, дорогая, — произнесла ферра Изунэрр. — Слово ведьмы, разумеется, многого стоит, даже если она совсем неопытна. Но такие важные обязательства необходимо подтверждать еще и кровью.

— Я готова, ферра Изунэрр, — ответила Илва, склонив голову. На этот раз они вдвоем прошли в соседнюю комнату — в ней были стены кофейного цвета, остекленный шкаф с книгами и какими-то бумагами, полки, на которых стояли пустые флаконы и трубочки, а также письменный стол с прибором.

Колдунья показала Илве на лист бумаги и чернильницу:

— Возьми перо и напиши здесь свое имя, а также имя своей дочери. Ты ведь успела ее назвать?

— Да, но наречение перед Единым Богом мы не проходили, — призналась Илва.

— Это как раз не помешает. Со знанием грамоты, надеюсь, у тебя все в порядке?

Илва кивнула, и ферра Изунэрр протянула ей перо с острым наконечником. Старательно выведя на бумаге имена, девушка отдала лист

— Теперь слушай меня внимательно. Ты будешь посещать вместе со мной и моей семьей все места в городе, где бывают именитые колдуны, подслушивать их разговоры, а главное — чувствовать ауру. Как только мы учуем что-то подозрительное, хоть какой-то намек на знакомство со жрецами и демонами Нижнего мира, за этим колдуном будет установлена слежка. Мои подручные тем временем станут проверять все знатные семьи, где не так давно появился ребенок, — в вашей Кессе они уже были и пока не напали на след. Но Майре вполне могла продать твою дочь в обмен на деньги, артефакты или знания.

— Но это же может растянуться на годы! — не сдержалась Илва.

— А ты думала, что мы тут всесильны? Прочтем заклинание, и высшие божества нам сами все скажут? Так было бы легко найти обычного потерянного ребенка, но твою дочь забрала могущественная ведьма, которая наверняка возвела множество барьеров, а то и вовсе перенеслась в иной мир! Сейчас нам стоит опираться на те ниточки и следы, что она могла оставить здесь, среди людей. Поверь моему опыту: колдуны, понюхавшие пороху в самой сложной магии, иногда попадаются именно на глупых человеческих промашках!

— Тут не поспорю, — невольно усмехнулась Илва, — однажды Майре уже совершила такую промашку, которая, вероятно, стоила бы ей жизни, если бы не помощь Эйнара.

— Ну вот. Молния не попадает дважды в одно место, а людям свойственно повторять ошибки! Так что не волнуйся, дорогая: нам пора продолжить.

— А если она действительно прячет Джани в ином мире?

Ферра Изунэрр нахмурилась и сдержанно ответила:

— Мы найдем способ до них добраться, но пока не спрашивай меня об этом. Я не имею права выдавать все секреты девушке, которая только начинает ведьминский путь. Лучше успокойся и протяни мне свою левую руку для закрепления.

Илва подчинилась, и ферра Изунэрр проколола ей безымянный палец, затем поднесла к капле крови тонкую стеклянную трубочку. Наполнив ее, колдунья слила кровь в один из флаконов, затем разожгла огонь в небольшом камине и бросила в него листок с именами. После этого она поставила флакон прямо в пламя, и Илва с изумлением увидела, как горлышко оплавилось и сомкнулось, а стеклянные грани налились золотистым сиянием. Кровь внутри переливалась и искрилась подобно волшебной эссенции.

Колдунья ловко взяла раскаленный флакон голой рукой и с торжествующей улыбкой промолвила:

— Вот и готово, Илва! Теперь, если ты вздумаешь предать меня, кровь в этом сосуде почернеет и высохнет. И тогда мне придется продолжить поиски Джани без тебя.

— Я не собираюсь вас предавать, — проговорила Илва, почувствовав противный холодок внутри.

— Ну еще бы ты сказала, что собираешься! — улыбнулась ферра Изунэрр. — Я пока ни в чем тебя и не обвиняю, просто наше искусство обязывает просчитывать все ходы. Относись к этому спокойнее, Илва, если надеешься когда-нибудь стать настоящей ведьмой.

Холодный взгляд колдуньи явно не располагал к спорам, поэтому Илва склонила голову и по указанию ферры Изунэрр вышла из кабинета. Но последние слова всколыхнули внутри дикую смесь из протеста и задора. Ей не хотелось обрывать нити, связующие с прошлой мирной жизнью, но еще сильнее не хотелось, чтобы в этом мрачном доме на нее смотрели как на приживалку и просительницу. Если для этого нужно было стать настоящей ведьмой — что же, она была готова. Прежняя Илва, доверчивая, обманутая, изнасилованная и лишенная всего, кроме материнского сердца, умерла в трактире вместе с хозяином и поварихой. Вместо нее здесь родилась другая, Илва-ведьма, избранная демоном и крестившаяся в зловещей купальне, научившаяся ждать и отступать, когда нужно.

— Служанки тебе покажут твою комнату, — произнесла ферра Изунэрр, и в коридоре действительно послышались шаги. — Можешь ложиться спать, а утром тебя проводят к завтраку, в общий зал. Ведь лучший способ познакомиться ближе — это разделить трапезу!

— Вы правы, ферра Изунэрр, — отозвалась Илва. Напоследок она успела бросить взгляд в зеркало на стене коридора. В нем отражалось лицо, уже совсем не похожее на ту маску страдания, что навязала ей жизнь в трактире. Кожа стала гладкой и чистой, губы припухли и налились вишневым цветом, а в теплых карих глазах поблескивали необычные алые огоньки. Лицо хозяйки дома промелькнуло лишь на мгновение, показавшись Илве одним серым пятном, призрачной тенью.

На сей раз Илву отвели в новую комнату, уже не завязывая глаз. Здесь стены были затянуты материей песочного цвета — похоже, это была некая хозяйская причуда: раскрашивать каждое помещение на свой лад. Такой же оттенок был и у магического освещения. Кроме кровати, шкафа и трюмо с зеркалом, имелся уголок с кувшином и тазом для умывания. Илва ополоснула руки и лицо, а затем бессильно опустилась на постель, совсем не чувствуя голода или жажды. Ей хотелось только забыться, чтобы новая сущность безболезненно прижилась в привычном теле.

Однако вскоре ее покой вновь был нарушен. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась Видисс, внучка колдуньи, — ее волосы были беспорядочно растрепаны, а на лице играла озорная улыбка. Сейчас она совсем не походила на восковую фигуру, и тем не менее столь неожиданный визит смутил и встревожил Илву.

— Можно поговорить с тобой, Илва? — спросила Видисс. Молодая женщина, приподнявшись, настороженно кивнула и сказала:

— Почему же ты прежде молчала, как и вся твоя семья?

— А зачем было вмешиваться? — пожала плечами та. — Бабушка сказала тебе все, что считала нужным, а между собой болтать нам давно уже неинтересно: знаем друг друга как облупленных! Вот ты — новое лицо, и мне хочется узнать тебя поближе!

Видисс присела на банкетку возле трюмо, и Илва смогла разглядеть ее получше. У девушки были большие серые глаза с длинными ресницами и по-детски нежные розовые губы, а возле носа рассыпались мелкие веснушки. Несомненно она выглядела самой живой в этом доме, и ее присутствие не наводило на Илву такого же тягостного, вязкого напряжения, как общение с ее бабкой. Похоже, и сама Видисс успела проникнуться к Илве симпатией.

— А ферра Изунэрр и ферра Агнета знают, что ты ко мне пошла?

— Нет, бабушка сейчас что-то делает в одном из флигелей, где у нее алтарь, — отмахнулась Видисс, — а мать заперлась у себя. Она редко выходит и мало разговаривает с

— Почему? Вы в ссоре?

— Нет, хуже, — покачала головой Видисс, — просто не общаемся, с тех пор как я созрела и стала красивее ее. Хотя она и до этого не слишком меня жаловала, особенно после смерти отца. Вот с ним мать ладила, а все остальные — я, бабка, дед, прислуга, — для нее все равно что мухи на потолке. А ты лучше держись от нее подальше.

«Вот как? Не успела порог переступить и уже наживаю врагов…» — подумала Илва. Впрочем, она не спешила так быстро принимать на веру чьи-либо слова, понимая, что все в этом доме руководствуются своими интересами. Даже и в этом случае Видисс все еще нравилась ей больше остальных.

— А с бабушкой вы ладите?

— О, когда-то мы были очень близки! — грустно улыбнулась Видисс. — В каком-то смысле она вообще заменяла мне мать. Но несколько лет назад она отправилась в паломничество про иным мирам — знатные колдуны в нашем краю обязаны его совершать дважды: сразу после обучения и по достижении пятидесяти лет. Уж не знаю, где бабушка побывала и что там с ней произошло, только вернулась она какой-то другой — холоднее, чем раньше, что ли… Это трудно объяснить: с виду она вела себя как обычно, а в семье и прежде стремилась верховодить. Но я не могла не заметить…

— А с дедом у тебя какие отношения?

— Раньше я с ним неплохо ладила, хоть он был не так внимателен ко мне, как бабушка. Но когда она изменилась, в нем тоже будто что-то угасло, и он совсем забился в свою раковину. Занимается только вопросами их чертова Совета, а до того, что творится дома, ему и дела, похоже, нет!

Видисс вздохнула и умолкла — видимо, случившееся с бабушкой до сих пор было для нее больной темой. Ответить Илве было нечего, ведь она не знала ферру Изунэрр до паломничества, однако холод от нее несомненно ощущался. И невольно всплывали в памяти трещинки, которые Илва приметила на лице хозяйки.

Неожиданно Видисс прищурилась и заговорила, понизив голос:

— А правда, Илва, что ты спала и с колдуном, и с демоном?

— Я же объяснила, что демон взял меня силой! — поморщилась Илва. — А с Эйнаром, отцом моей дочери, я была по настоящей любви, и меня вообще не волновало, что у него колдовская кровь. Разве это можно сравнивать?

— А мне было бы интересно сравнить! — улыбнулась Видисс. — У меня еще не было мужчин, и я бы очень хотела лишиться девственности с кем-то особенным, а не с юнцом, который и понятия не имеет, как доставить женщине удовольствие. Может быть, это усилит мой дар, да и вообще!.. Я слышала, что истинные колдуны неутомимы в постели, а про демонов-инкубов и говорить нечего.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь, Видисс, — заявила Илва. — Надеюсь, что ты встретишь хорошего человеческого парня, и неважно, будет он колдуном или нет: пусть только ценит тебя больше, чем Эйнар ценил меня. И выбросишь из головы эти глупости!

Видисс недовольно поджала губы, и в этом движении Илва неожиданно узнала прежнюю себя: юную, упрямую, очарованную Эйнаром и готовую на любые безумства. Какими словами ее тогда предостерегал отец? Уже и не вспомнить… Но может быть, этой девочке повезет больше?

Глава 6

Майре сидела за рабочим столом у окна, за которым сгущались желтовато-серые тучи. Это означало, что до вечера, если не дольше, дом будет отрезан от внешнего мира, как и множество домов в Хие-Лааттиа. Песчаные бури были здесь таким же привычным, хоть и досадным явлением, как суровые зимы в Маа-Лумен или месяц дождей в Юмалатар-Саари. У всего имелась обратная сторона, и в этом засушливом краю, забытом Единым Богом, Майре обрела то, что искала, — уединение.

Вначале Кэй настаивал на том, чтобы они отсиделись в Нижнем мире, пока все успокоится и забудется. Но там маленькая Лауме — так Майре назвала приемную дочь, — не могла бы расти, а ей так хотелось наблюдать за первыми шагами и словами девочки! Кроме того, столь раннее прикосновение к мертвой ауре было чревато еще более быстрым старением, нежели у самой Майре. Она помнила, как появлялись первые седые волосы, как сохла и стягивалась кожа, как женские кровотечения становились все более редкими и скудными. И для Лауме ей хотелось как можно больше отдалить это время. Человеческому младенцу нужен живой воздух, даже если он полон песка.

И тогда демон подыскал для подруги жилье в этом краю, где помимо угрюмых людей с обветренными лицами обитали оборотни-ящерицы. В человечьем обличье они мало выделялись среди других жителей Хие-Лааттиа, не считая блестящих светлых глаз и необыкновенной грациозности. Но с наступлением песчаной бури этот народец сбрасывал личину, как их дикие сородичи избавлялись от старой кожи, и резвился в своей стихии, отринув чуждые манеры.

В это время им не стоило попадаться на пути, но Майре любила подсматривать в щель между ставнями, как ящерицы играют песком, лепят из него фигуры, танцуют то большим хороводом, то парами. И нередко пляска превращалась в жадное совокупление. Постепенно они скрывались за пеленой песка и пыли, а когда буря стихала, на дорогах порой находили человеческие черепа и кости. Обычно такая участь постигала чужаков, не знающих про особенность Хие-Лааттиа, — местные не предупреждали о ней, чтобы самим не попасть под раздачу, если ящерицы изголодаются.

И это тоже было по нраву Майре. Меньше любопытных — больше покоя, который им с дочерью сейчас очень требовался.

С Лауме в эти часы поочередно сидели две пожилые жрицы, служившие здесь и няньками, и охранницами. Кэй доверял им, обе ладили с девочкой, да и у Майре не было к ним никаких нареканий. Она могла спокойно заниматься новым делом — убранством для ритуальной службы, и сейчас на рабочем столе лежал кусок блестящего темно-серого атласа и клубок из человеческих седых волос.

Майре аккуратно вдела кончик волоса в тонкую иглу и стала вышивать по атласу, следуя заранее намеченному ею рисунку. Удивительная нить сразу вживлялась в ткань, а с ней в атлас вплетались и чары жрицы. Будущее покрывало для усопшего в ее руках становилось единым организмом, заряженным чувственной энергетикой, причем она всегда была особенной, личной, — один хотел и после смерти внушать людям страх, другой желал,

По обычаю Хие-Лааттиа волосы с головы умершего остригались вскоре после кончины и передавались колдуньям-мастерицам. Те на несколько часов оставляли их в растворе из подземных вод, крови покойного и вещества, которое выделяли ящерицы меж своих чешуек. В чистом виде оно оказывало снотворный и отравляющий эффект. Пропитавшись этой смесью, волосы превращались в прочные нити и при этом сохраняли родной цвет. Затем мастерицы расшивали ими особое покрывало для покойных, чтобы сопроводить душу в иной мир с определенным посылом.

Эта работа была обязательной частью погребального обряда и оплачивалась самой Песчаной Церковью. Но основной заработок Майре составляли другие, тайные заказы — нередко кто-нибудь из круга умершего желал обойти его волю и как-то переиграть посыл. О мотивах жрица никогда не спрашивала: каждый сам хозяин своей судьбы и тех следов, что он оставил в чужих душах и памяти, прежде чем уйти.

Конечно, Кэй мог прокормить Майре, но она предпочла зарабатывать сама, и не только потому, что не желала задолжать слишком много. Поэтому раз в несколько дней он забирал деньги и приносил еду для нее и малышки, а также красивые наряды, к которым она рассчитывала приучить Лауме как можно раньше. Еще с первого взгляда Майре поняла, что перед ней будущая прелестница, способная покорять не только мужские сердца, но и целые миры.

И разве это было бы возможно, останься она у никчемной крестьянки, что по какому-то недоразумению произвела ее на свет? Разве та могла дать ей что-то более толковое, чем постылые будни в хлеву и на огороде? И с каждым днем Майре все больше убеждалась, что поступила правильно.

Наконец заказ был готов, и Майре аккуратно упаковала новый покров, чтобы отнести его в храм. Он предназначался для будущих похорон одной почтенной старухи: вообще долгожительство в Хие-Лааттиа было нечастым явлением, и даже оборотни жили меньше, чем северные духи и демоны Нижнего мира. Поэтому длинная жизнь считалась неким признаком избранности, особой задачи, которую определяло мироздание.

В это же время из детской комнатки послышалось тихое воркование проснувшейся Лауме и кряхтение няньки. Буря за окном стихла, ящерицы с мерцающими глазами торопились в свои укрытия. И ровно в назначенный срок послышался стук в дверь.

Впрочем, Майре чуяла его появление еще несколько мгновений назад. Он мог и не стучать, а пройти сквозь стены и подкрасться сзади, прикрыв ладонью ее глаза. Дождаться, пока она уколет палец иглой, и слизать каплю крови, будто смакуя древнее вино.

Но Кэй предпочитал являться к ней открыто, и порой это казалось ведьме трогательным, а порой страшило еще больше, чем его природная неуловимость.

— Здравствуй, Морская Дева, — сказал демон, привлек Майре к себе и легко поцеловал в лоб.

— Здравствуй, Кэй, — тихо отозвалась она. Сейчас он был без куртки, в одной тонкой рубахе, темных штанах, подпоясанных серебристым шнуром, и сандалиях, сообразно местной моде и климату. Но ни бури, ни солнце, ни засуха не брали его мраморную бледность, моложавое лицо и белоснежные клыки, даром что Кэй блуждал среди людей далеко не первый век. И как догадывалась Майре, не последний.

Кэй позвал служанку-жрицу и отдал ей две большие корзины. В одной были фрукты, сладости, мед, жареное мясо, крупа и любимые пряности Майре, в другой — несколько сосудов с грудным молоком, обложенных льдом. Кому принадлежало это молоко, Майре не спрашивала, но Кэй утверждал, что оно очень высокого качества.

После этого Майре отдала ему деньги за прошлый заказ, и Кэй с обычной бесстрастной улыбкой спрятал их в нагрудный карман рубахи. Когда он исполнял столь нехитрый ритуал, Майре понимала, зачем ей нужна эта игра, где он — добытчик, она — хранительница очага, а малышка Лауме — их общая дочь. Извечная игра в семью, в которой Кэй, разумеется, только снисходительно подыгрывал, но делал это честнее, чем большинство человеческих мужчин. И был ей верен — не в телесном плане, а в материях куда более тонкого порядка, по которым Майре и определяла мужскую ценность.

— Ну что, покажешь свою воспитанницу? — спросил Кэй.

— Пока мое воспитание состоит только в том, чтобы вместе с ней улыбаться и лепетать, — шутливо заметила Майре. — Конечно, мне не терпится испытать ведовское чутье Лауме, но и эти минуты, когда она такая простая и смешная, кажутся драгоценными!

— Не переусердствуй, Морская Дева, — заметил Кэй, — и помни, зачем это дитя здесь оказалось. К тому же, у нас мало времени. Надеюсь, ты не забыла свое обещание присутствовать на инициации молодых жрецов?

— Конечно, я пойду! — кивнула Майре. — Лауме как раз проснулась: мы немного побудем с ней и начнем собираться.

Они вошли в детскую комнатку, и нянька передала Майре девочку. Это уже был не тот несмышленый младенец со сморщенным лицом, которого Кэй забрал из деревенской избы. За год Лауме превратилась в маленькую красавицу с завивающимися темными локонами, изумрудными глазами и длинными ресницами. Во рту поблескивали первые молочные зубки. Нянька успела умыть ее и переодеть в нарядное платье, и девочка сразу потянулась пальчиками к амулету Майре.

Кэй вынул из кармана маленький пузырек с зачарованным маслом, смочил в нем палец и приложил его ко лбу девочки. На коже осталось еле уловимое сияние. Тем не менее демон настороженно всмотрелся в детское личико и произнес:

— Она все больше становится похожа на родителей.

— Не надо, Кэй, — отрывисто произнесла Майре и отошла к окну, прижимая к себе девочку. Они давно не вспоминали об истинном происхождении Лауме, а если точнее — с тех пор, как Кэй определил, что наследственных болезней у девочки нет, а вот колдовской дар отца уже пульсирует в ее тончайших жилах.

— Энергетика человеческого детеныша обладает особой силой, Морская Дева, — объяснил он тогда, — она так же хрупка, как его тело, и одновременно очень устойчива. Поэтому те колдуны, которых обращали уже взрослыми, почти всегда и во всем проигрывают прирожденным. Они похожи на заготовки, слепленные из уже подсохшей глины: с виду могут быть красивыми и изящными, а возьмешь в руки, присмотришься, — тут криво, там потрескалось. Но из всех правил бывают исключения…

В тот момент Майре не придала особого значения этим словам и лишь поблагодарила Кэя за столь бесценного ребенка. Но теперь ей почему-то стало не по себе. Демон пристально взглянул на нее и произнес:

— Это

— К чему ты клонишь, Кэй?

— Если ее мать жива, она, вероятнее всего, попытается разыскать ребенка. Я знаю таких людей: они не сдаются, даже если загнаны в угол. Или вернее сказать — особенно если загнаны…

— Значит, ее надо было прикончить еще тогда! — невольно огрызнулась Майре, но осеклась, когда девочка испуганно всхлипнула. — Что тебе мешало, когда она лежала под тобой безвольным куском мяса? Только не говори, что у тебя вдруг прорезалась душа!

— Ты же знаешь, я не люблю нарушать правила. А с тобой и так слишком часто приходится ходить по краю, — бесстрастно ответил Кэй.

Ведьма недоверчиво посмотрела на него и промолвила, укачивая девочку:

— И что ты предлагаешь?

— Девку просто стоит опередить. Я найду ее и буду наблюдать, а ты занимайся ребенком, но если дело примет опасный оборот — придется все-таки спрятать вас в ином измерении.

— Опасный? — усмехнулась Майре. — Ты шутишь? Что мне, жрице мертвого мира, может сделать какая-то деревенская бабенка?

— Например, попросить помощи у кого-то посильнее. Все-таки она несколько лет жила с колдуном, не забывай об этом! Но я не дам ей потрепать тебе нервы. Раз нашел девку тогда — найду и сейчас…

Кэй еще раз дотронулся до лобика девочки, и Майре отдала ее няньке. Напоследок она произнесла:

— Что-то ты недоговариваешь, Кэй! И вот что я тебе скажу: если уж дело примет «опасный оборот» — я сама ее убью, благо для меня никаких правил давно не существует. По крайней мере, когда дело касается моей дочери!

— Или твоего комфорта, Морская Дева, — многозначительно улыбнулся Кэй.

— Ступайте уже, — вдруг сказала до сих пор безмолвствующая нянька, — еще дитя напугаете! Она же все чувствует!

Девочка и вправду беспокойно закряхтела, и поцеловав ее в макушку, Майре пошла к двери вслед за Кэем. Она закутала голову вышитым платком, быстро подвела глаза и губы перед зеркалом, затем обулась в сандалии. К храму, где вот-вот должна была начаться инициация, колдунья и демон шли молча, с ощущением, что песок все еще висит в воздухе, а ящерицы провожают их множеством колючих взглядов.

Местный храм представлял собой удивительное зрелище: он походил на песчаную крепость вроде тех, что дети порой лепят на берегах рек и заливов, — только огромную. По слухам, строение было возведено из песка целиком и скреплено сильной магией. Оно было окружено горящими факелами и идолами в виде ящериц, у которых были глаза из драгоценных камней, и по ночам казалось настоящей феерией разноцветных огоньков. У лестницы Кэй взял Майре под руку, и они неспешно стали подниматься, пока ветерок сметал мелкие песчинки им под ноги. Двое пожилых жрецов в бурых плащах с капюшонами встретили их с почтением, забрали у Майре заказ и провели пару в ритуальный зал.

Кэй переступал его порог так же по-свойски, как проникал в человеческие спальни, а у Майре порой замирало сердце от трепета жертвенного огня и странной мелодии, похожей на шепот ветра. В зале не было алтарей и альковов, как в том святилище, где она сама когда-то лишилась девственности с Кэем. Только большая арена из песка, посередине которой горел костер. По краям арены стояли молодые служители, готовые к обряду, — четыре девушки и двое парней, босые и одетые в простые белые рубахи. По сигналу старших жрецов они полностью обнажились, сняли защитные амулеты и собрали волосы на затылке в пучок.

Когда они ступили на теплый песок, тот пошел легкими волнами, затем вздыбился, и из него стали появляться фигуры демонов и демониц, — таких же обнаженных, как люди, только их кожа отличалась бронзовым оттенком и блестящими чешуйками на плечах и спинах. Все быстро и интуитивно разбились на пары: за время обучения каждый жрец и жрица успевали найти своего духа по запаху и ауре. Майре хорошо помнила об этой традиции. Строго говоря, колдуны Нижнего мира не были обязаны спать с его демонами, но это влекло столько чувств и наслаждений, созвучных их мятежным душам, что мало кто желал отказаться.

Вот и сегодняшние неофиты уже изнемогали от нетерпения, вперемешку со страхом перед огнем и мощью демонов. И жрицы, и жрецы опустились на спину, всецело отдаваясь во власть этой мощи. Майре ощущала терпкий запах их пота, слышала отчаянное сбивчивое дыхание. Зато духи выглядели совершенно спокойными, и лишь напряжение плоти выдавало их готовность.

— Когда же они начнут? — прошептала Майре. — Мы с тобой, Кэй, в свое время были не столь терпеливы!

— Здесь ни одна не сравнится с тобой, Морская Дева, — лукаво улыбнулся Кэй, и ведьма ткнула его в бок. Разумеется, она каждый день видела собственное увядание, а на фоне юных служительниц с упругими телами и гладкой кожей оно стало еще заметнее. И все же его слова были ей приятны.

Наконец соединилась первая пара — молодой черноволосый демон с золотыми глазами навалился сверху на хрупкую рыжую жрицу, не тратя время на заигрывания. Девушка инстинктивно вскрикнула, но магия быстро затуманила ее сознание, и она жадно обвила бедра любовника ногами. В следующий миг, когда он вторгся в нее и кровь окропила песок, у жрицы вырвался только вздох, полный сладостной телесной боли и восторга перед неизведанным.

Остальные стремительно последовали их примеру. Демоны овладевали человеческими девами, а затем слизывали кровь с их бедер, демоницы взбирались на парней и вовлекали их в танец, полный ярости и нежности. В воздухе пахло страстью, по-человечески мимолетной, божественно долгой и всеобъемлющей. Сплетаясь воедино, лаская друг друга, любовники попутно уворачивались от языков пламени и вскрикивали, когда их обжигали раскаленные песчинки. А под костром уже сверкала россыпь золотистых кристаллов, по которым переливалось жидкое пламя — кровь божества, что оберегало Хие-Лааттиа.

Майре не сводила с арены глаз, чувствуя, как собственное тело наливается возбуждением. Она сжала руку Кэя и поняла, что сегодня не вернется домой, пока они не уединятся в этом же храме или в любом закоулке песчаного лабиринта, застывшей бури, приютившей таких разных и диких существ. И другие жрецы-наблюдатели, вероятно, думали о том же самом, о вечной силе притяжения, которая может спасти в эпицентре самого жуткого бедствия. Казалось, сам песок дышал вместе со сплетающимися, вибрировал, норовил выплеснуться за

Глава 7

Наутро после знакомства с семьей и клятвы Илву действительно пригласили к завтраку за общим столом. Тот был сервирован красиво, но без лишней давящей роскоши, и девушке это сразу понравилось. Прислуживали те же женщины, которых Илва видела вчера, — теперь они молча разливали кофе по тонким фарфоровым чашкам, подавали кашу и горячие булочки. На девушку они почти не смотрели, по-видимому решив, что их миссия в отношении гостьи завершена.

Зато хозяева вроде немного расслабились и перекинулись с Илвой несколькими словами. В частности ферр Хьярвард, будто вспомнив о статусе главы семейства, неожиданно спросил:

— А что ты умеешь делать, Илва? Не рассчитывай, что всецело станешь жить на нашем иждивении. Обучение магии — важное занятие, но хлеб и масло никто из колдунов не материализует из воздуха!

— Что вы, ферр Хьярвард! Я умею делать все то же, что и любая деревенская девушка! Но особенно люблю заниматься цветами, — призналась Илва. — У хозяйки хутора, где мы жили с Эйнаром, был очень красивый сад, и я всегда ей помогала.

— Что же, это хорошо, — задумчиво протянул мужчина. — У нас есть оранжерея с редкими цветами, которым вредит открытый воздух и яркий свет. В остальном они нуждаются в таком же уходе, как другие. А поскольку у ферры Изунэрр сейчас много важных дел, пусть это будет твоей вотчиной. После завтрака Видисс покажет тебе цветы и все объяснит, у нее в этом занятии большой опыт.

— О да, в детстве я постоянно вертелась у бабушки под рукой в этой оранжерее! — оживилась Видисс. — Но теперь…

Тут ферра Агнета посмотрела на дочь, и та запнулась. Ферра Изунэрр невозмутимо отложила салфетку и произнесла:

— Ферр Хьярвард прав, Илва: тебе нельзя болтаться без дела. Пока запомни одно: с цветами в нашем доме стоит общаться так же, как с людьми, — не беспокоить без нужды и не задаваться лишними вопросами.

— Да, ферра Изунэрр, — сказала Илва, уже привычно склоняя голову. Про себя она решила окольным путем разузнать про увлечение хозяйки: будничные дела порой могли поведать о человеке куда больше, чем какие-то сакральные знания и навыки.

Снисходительный тон ферра Хьярварда не смутил Илву: она уже знала от Эйнара о цветах, боящихся солнца, хотя в Маа-Лумен они в основном были дикорастущими и собирали их только знахари и целители. Согласно легенде они росли из кровавых слез ночниц, на пограничных почвах между мирами, и вместо солнечных лучей поглощали лунный свет и энергию заблудившихся путников. Поэтому в народе их прозвали «лунными сорняками». Днем же растения отдыхали в тени старых деревьев, защищенные их незримыми духами. По словам Эйнара, в каждом из них были и целебные, и смертоносные вещества, и рассчитать нужную дозу и температуру обработки мог лишь опытный знахарь.

Неужели в Юмалатар-Саари люди смогли приручить такие растения и разводили их вблизи своих жилищ? Или вывели некий гибрид, устойчивый к живой ауре? Но с какой целью?

«Как же не хватает Эйнара! — мысленно вздохнула девушка. — Он бы наверняка что-то придумал! И почему я тогда не догадалась прихватить с собой что-нибудь из его записей? Вечно мне эта гордость выходит боком…»

Когда все закончили есть, Видисс с разрешения ферры Изунэрр позвала Илву и дала ей рабочую рубаху и штаны из своего гардероба. Затем проводила ее через двор в строение из матового стекла, которое девушка прежде не успела толком рассмотреть. В углу оранжереи стоял ящик с обычными садовыми инструментами и несколько фляг, наполненных каким-то раствором.

Присмотревшись, Илва заметила, что изнутри на стеклах тоже были витражи, только менее яркие, чем в доме. Они скорее напоминали узоры изморози на окне, когда за ним наступает ранний зимний вечер. Это было очень красиво, но больше всего Илву заинтриговала сеть полупрозрачных сосудов и узлов, почти такая, как в карете, которую вел Гуннар. Видисс активировала ее с помощью своего амулета, и оранжерея осветилась мягким сиянием, а воздух стал колебаться и теплеть.

— Зачем это нужно, Видисс?

— Раз в сутки цветам необходима такая подпитка, — объяснила девушка, — она заменяет им отсутствие лунного света и воздуха, да и нам будет приятнее здесь находиться.

— А в оранжерее есть свои духи-покровители? Гуннар обмолвился, будто они тут практически во всем помогают людям…

— Раньше были, — вздохнула Видисс, — как раз в пору моего детства. Правда, они редко показывались, но я всегда чуяла их присутствие, приносила в дар мед и сахар. А после того самого паломничества, когда у бабушки испортился характер, духи куда-то исчезли, и с тех пор я помогаю ей сама. И все равно цветы уже не те, что прежде!

Видисс с досадой хлопнула себя по колену, и Илва вновь с тревогой подумала об этом паломничестве. Что если там нечто искалечило душу ферры Изунэрр так же, как чары Майре разрушили жизнь Эйнара? И возможно, над этим домом до сих пор висит проклятье! Как оно скажется на ней и Джани?

«А почему не наоборот? — вдруг послышался в сознании чей-то голос. — Вдруг не проклятие скажется на вас, а ты, Илва, можешь повлиять на него? Не для этого ли судьба привела тебя в этот край? Может быть, именно такова цена мироздания за возвращение дочери?»

И если прежней Илве, судомойке из трактира, подобная мысль показалась бы безумием, то нынешняя невольно улыбнулась. Ее руки еще помнили те редкие травы, которые собирал Эйнар, — они были весьма капризны и увядали от чуждого прикосновения. А вот ее всегда принимали, она кожей чувствовала их тепло и соки, энергетику природы в каждом стебельке и бутоне! Как только Эйнар мог решить, что это она, а не Майре, портила снадобья! Ведь с этой сплетни, такой глупой и роковой, все началось…

Но тут Видисс стала показывать Илве цветы, и та немного отвлеклась от тяжелых мыслей. В Маа-Лумен «лунные сорняки» были мелкими и неказистыми, и лишь по ночам мерцание их тонких белесых лепестков могло привлечь внимание. Зато здесь, в оранжерее, царило многообразие красок, узоров и очертаний, и о каждом растении Видисс рассказывала с такой же теплотой, как о домашнем питомце. Илва увидела пушистые бутоны золотых культанитов, похожие

— Твоя бабушка сама придумывала их облик?

— Да, она создавала их совсем как ювелирные украшения! — воодушевленно подтвердила Видисс. — Сначала рисовала в своих тетрадях, потом составляла какие-то формулы и за год выводила новую породу.

— И что потом с ними делала?

— Не знаю, — призналась Видисс, — в то время мне и не приходило в голову об этом спрашивать. А вот теперь сама княжеская семья покупает у нее образцы для своего сада. С тех пор бабушка стала еще богаче и влиятельнее!

— Для сада, говоришь? А ты знаешь, что такие растения могут быть ядовиты?

— Слушай, наверное, князья разберутся! Если бабушка столько корпела над этими формулами, неужто не придумала, как вывести из них яд? — сказала Видисс, пожав плечами, но в ее голосе послышалась легкая неуверенность. И это Илва тоже взяла на заметку: вряд ли князья в Юмалатар-Саари были так наивны, чтобы покупать у колдуньи растения, не зная об их свойствах и польстившись лишь на красивый вид. А если знали о них и именно за это платили большие деньги, то…

Тут в ее мысли вмешался неизжитый простонародный инстинкт самосохранения и немного охладил запал. Слишком сложно, слишком опасно, слишком много, в конце концов, досталось на ее крестьянскую голову, которая по-прежнему была занята мыслями о дочери. Ни к чему ей копаться в делах этой шайки — по крайней мере, до тех пор, пока они не заденут Илву напрямую. Она почти не сомневалась, что когда-нибудь это произойдет, но ей нужно накопить знаний и сил. И действительно почаще держать рот на замке — тут хозяева волей-неволей попали в точку.

Свернув неудобную тему, Видисс рассказала Илве, что ко всем растениям нужен особый подход:

— Как видишь, у одних приходится часто прореживать листья, а другим, напротив, требуется пышная разветвленная крона. Пыльца культанитов разъедает кожу — к ним притрагивайся только в перчатках, не забудь! А когда займешься луммией, снимай их: ей необходимы телесные человеческие флюиды. Даже раствор, которым раз в несколько суток надо поливать цветы, для всех разный! Привыкай: кто говорил, что будет легко?

Из-за таких тонкостей процедуры в оранжерее занимали много времени, и Видисс явно была искренне рада помощнице. Сама же ферра Изунэрр, похоже, сосредоточилась на торговле и налаживании связей, а любовь к цветоводству осталась в ее загадочном прошлом.

Пока Илва схватывала все на лету, как и раньше в мастерской Эйнара. Необычный облик цветов и обилие сведений вскоре перестали ее напрягать, а затем она почувствовала еще кое-что.

Проведя пальцами по длинному гибкому стеблю бледно-желтой хиирены, Илва невольно отдернула их — к счастью, Видисс этого не заметила. Под ними пробежала вибрация, задевая кожу мелкими острыми иголочками. Илва рефлекторно стала осматривать стебель, искать шипы, но он был безукоризненно ровным и гладким. Затем осторожно коснулась снова — флюиды кольнули еще раз, но уже более мягко. А еще от них разливалось тепло, пугающее и в то же время приятное, как от пряного глинтвейна в морозный день. Илве даже показалось, что она чует запах корицы и забродивших яблок, таких вкусных в родном краю…

Что же это было? Догнавшие ее воспоминания, призраки прошлого? Или же что-то в настоящем откликнулось на отчаянный зов в пустоту?

— Видисс, а ты не пробовала вернуть духов-хранителей в оранжерею? Как-то призвать их? — решилась спросить она. Та рыхлила землю в одном из ящиков, обернулась и отряхнула руки, избегая смотреть на собеседницу.

— Я пока не умею этого, — наконец сказала Видисс, — да и бабушка не одобрит. Все-таки это ее владения, и духи подчинялись только ей. Если кто-то другой вмешается, это только внесет смуту в хозяйство, а может, и что похуже…

Илва с сожалением подумала, что и последнего человека в семье, сохранившего хоть крупицы бунтарства, стареющей колдунье удается прогнуть. Она не знала, можно ли помочь Видисс, но себя рассчитывала сохранить любой ценой, поэтому ничего не сказала ей о странных ощущениях. О том, чтобы заглянуть в книги и бумаги ферры Изунэрр, пока речи не шло — наверняка та держала все под магическим заслоном, а Видисс не стала бы потворствовать чужачке.

Оставалось лишь поискать нужные материалы в другом месте, и Илва как бы невзначай спросила:

— А в городе есть библиотека, Видисс? Там, откуда я родом, было мало книг, и мне хотелось бы наверстать упущенное.

— И что ты любишь? Девичьи романы, наверное? Так они у меня есть, хотя я все уже давно перечитала!

— Да по-всякому, — уклончиво ответила Илва. — Но мне бы хотелось самой пойти в какое-нибудь хранилище или лавку, посмотреть много книг и выбрать что-нибудь. У них ведь, как у цветов, даже запах разный, и мало ли какой придется по душе!

— Все же ты какая-то чудна́я, Илва! — заметила Видисс. — Ну да ладно, я съезжу с тобой в библиотеку после обеда, а заодно и кофе выпьем где-нибудь. Вот в кондитерских здесь недостатка нет!

Положа руку на сердце, город и его достопримечательности волновали Илву не меньше тайн цветника, и она гораздо охотнее пошла бы туда со скрытной Видисс, чем с откровенно опасным Гуннаром. К счастью, ферра Изунэрр дала на это добро, и пообедав вместе со всеми, девушки стали собираться.

— У меня есть свой таккай, — пояснила Видисс, имея в виду открытую карету, — мы доберемся до города, а там уже прогуляемся пешком. До месяца дождей осталось не так много, так что надо ловить ясные дни. Потом успеем наездиться!

— А ваши… таккаи могут защитить от дождя? Они же без крыши! — удивилась Илва.

— Конечно! Кокон, что образуется из магической сети, укрывает и от дождя, и от зноя. Летом у нас солнце иногда нещадно палит, ты еще в этом убедишься!

Илва покачала головой и села рядом с Видисс, которая завязывала ленты нарядной шляпки. Таккай вскоре миновал лес, сначала по пути попадались только усадьбы, огороженные заборами, — некоторые из них, вероятно, имели и магическое прикрытие. Затем показался город, вернее, его тихая окраина с невысокими домами и красиво убранными двориками.

Библиотек, по словам Видисс, в Йосса-Торнеа было три, и в

Здесь же их встретила пожилая тучная дама с доброй улыбкой, одетая в синее шелковое платье, — по-видимому хранительница книг.

— Здравствуй, Видисс! — поприветствовала она внучку колдуньи. — Вижу, сегодня ты пришла не одна. Неужели изменила своему детскому обету и обзавелась подружкой?

— Время покажет, ферра Бергдит, — улыбнулась девушка. — Это Илва, новая ученица бабушки! Я помогаю ей прижиться в нашем сумасшедшем доме, а она ухаживает за цветами.

— Рада с тобой познакомиться, Илва, — благодушно сказала ферра Бергдит. — Видисс давно льнула к старшим да расспрашивала о всяких недетских делах, а мы ее предупреждали: много будешь знать — скоро состаришься! Хорошо, что у нее наконец появилась молодая компаньонка.

— Я тоже рада знакомству, ферра Бергдит, — искренне отозвалась Илва.

Хранительница проводила их в зал с книгами, который изнутри петлял как причудливый лабиринт. Здесь нашлись и пресловутые дамские романы, и рыцарские баллады, и сказки, и философские трактаты, и собрания сочинений по истории Юмалатар-Саари и всего побережья Кюльменского залива.

Но больше всего Илву волновал раздел о колдовстве, притаившийся в одном из самых неприметных закоулков. В нем нашлось только несколько книжек и манускриптов, явно старых и многократно читанных. Илва полагала, что особо редкие издания вряд ли могут храниться на всеобщем обозрении: такие были нужны колдунам в качестве настольных, тайных книг. Но все-таки ей удалось найти две брошюры о духах-покровителях, их обычаях, а главное — способах взаимодействия с людьми. Улучив момент, когда Видисс и ферра Бергдит увлеченно беседовали, Илва выхватила из кармана свернутый листок бумаги и карандаш.

Следующие минуты показались ей убийственно короткими: девушка лихорадочно переписывала на листок все найденное, спотыкаясь, путая буквы, протыкая бумагу и пачкаясь карандашной пылью. Она будто рыла землю в поисках нескольких золотых крупинок, которые могли обойтись в целое состояние или в ее одну-единственную жизнь. Половина сознания вслушивалась в каждый звук из прихожей и тревожно замирала, а другая половина стремилась запечатлеть в памяти каждое слово, новое имя и название, даже строки заклятий. Никогда еще Илве не казалось, что судьба и жизнь находятся у нее в руках, и залог их спасения — в собственном внимании и памяти. Адреналин закипал в крови сильнее, чем перед незнакомцем в трактире, на корабле перед Йосса-Торнеа и даже в колдовской купальне. Жуткое, но пьянящее чувство быстротечной свободы!

Илва дописала последние слова, по возможности их сокращая, и спрятала листок в кармане. Для вида она взяла в другом отделе пару книжек по истории и географии и с невинной улыбкой продемонстрировала их Видисс, которая наконец решила поискать спутницу.

Та иронично поджала губы, и Илва с облегчением сжала припрятанный листок. Ей казалось, что от него исходит такое же тепло, как от погремушки Джани. Теперь лишь бы добраться до своей комнаты, дождаться вечера и вдумчиво прочесть, сопоставить все записанное с тем, что она прежде слышала от Эйнара!

— Ну что, пойдем наконец пить кофе? — нетерпеливо спросила Видисс. Они распрощались с доброй старушкой, которая с интересом смотрела Илве вслед, и отправились к более оживленным улицам. Кондитерских здесь и вправду попадалось куда больше, чем библиотек, и у всех были вычурные вывески и затейливые названия. В одной из них девушки устроились возле большого окна и заказали по кружке кофе с десертом. То и другое показалось Илве чересчур приторным — напиток отдавал чем-то вроде лепестков роз, а пирожные в форме апельсинов и лимонов представляли собой буйство сладкого и жирного крема под тонкой золотистой глазурью. Тем не менее Видисс уплетала их с большим удовольствием, попутно разглядывая других посетителей, — видимо, подобные вылазки в город были едва ли не единственным ее развлечением.

— В следующий раз, Илва, мы с тобой в другое место пойдем! — сказала она, заговорщицки понизив голос. — Кофе это, конечно, хорошо, но я знаю, где подают лучшие хмельные настойки со льдом! Бабушке это не нравится, но мы что-нибудь придумаем.

— Настойки? Ну, не знаю, — настороженно проговорила Илва. — Слушай, Видисс, а эта ферра Бергдит… откуда она знает твою бабушку?

— Они когда-то были подругами, ферра Бергдит происходит из семьи библиотекарей при княжеском дворе. Но потом там что-то случилось, — Видисс неопределенно махнула рукой, — их разжаловали, и ей самой пришлось служить в простом городском хранилище. Однако бабушка продолжала с ней общаться, а я любила слушать ее сказки и страшные истории.

— Она тоже колдунья?

— Да, но не прирожденная, и послабее бабушки. Но книги всегда накладывают потусторонний отпечаток: в них живет столько потерянных душ! — вздохнула Видисс. — Ладно, что мы все о скучном? Посмотри лучше через плечо: похоже, какой-то красавец положил на нас с тобой глаз!

Илва невольно вздрогнула и осторожно повернула голову. Позади нее на высоких стульях сидело несколько молодых дам за оживленной беседой, и она в недоумении пожала плечами.

— Я вообще не вижу здесь мужчин, Видисс: им скорее пристало угощаться настойками! — заметила она.

— Да не там, растяпа! Вон за тем окном! Он будто ожидал кого-то, а потом загляделся на нас, — вкрадчиво сказала Видисс. — Слушай, такой красавец! Блондин, весь в черном, хоть картину с него пиши! Наверное, кому-то назначил свидание, но мы ему больше приглянулись. Вдруг он теперь поджидает нас у дверей?

— Знаешь, мне сейчас как-то совсем не до знакомств, — нахмурилась Илва. — Да и твоя семья вряд ли одобрит, если я впутаюсь в какое-то приключение.

— А мы им ничего не скажем! — улыбнулась девушка и мечтательно посмотрела в окно, за которым Илва так никого и не заметила.

…Тем временем белокурый мужчина в черном сюртуке с серебристой вышивкой многозначительно улыбнулся и быстро пошел прочь, к центру города, где кипела жизнь, представляющая для него особый интерес. Настало время насытиться чужой энергией и вознаградить себя за усердие, которое оправдалось раньше, нежели он мог вообразить. Все-таки люди порой настолько предсказуемы… что этого даже не предсказать.

Глава 8

Терхо очнулся почти в полной темноте, лишь порой перед глазами плясали какие-то рваные алые всполохи. С трудом приподняв отяжелевшую, будто с сильного похмелья, голову, парень увидел невдалеке большой деревянный ящик, на

В спертом воздухе пахло плесенью и тиной, где-то рядом слышался противный звук, словно что-то острое скреблось по дереву, а в ауре явственно ощущался привкус человеческой крови.

Похолодевший от ужаса Терхо смог вспомнить лишь несколько слов — «вечное заточение в подземелье, на хлебе и воде…» Кто их сказал? Почему? Как он ни напрягал память, вчерашний день стерся, будто рисунок углем, от которого остался лишь грязно-серый лист. Была лишь уверенность, что он в плену, а то и погребен заживо. Но пока жизнь в нем теплилась, Терхо не желал ее отпускать. И кое-как переведя дыхание — рот и горло высохли до боли, — молодой северянин проговорил:

— Где я? Помогите кто-нибудь…

Послышались шаги, и вскоре над юношей вырос силуэт, освещенный другим огарком. Незнакомый высокий мужчина держал его в руке, всматриваясь в лицо Терхо, и в слабых бликах огня казался чудовищем с черными провалами на месте глаз. Но флюиды, исходящие от него, были удивительно мирными, а сиплый надтреснутый голос не таил угрозы, скорее выражал усталость и беспокойство.

— Очухался, значит? — сказал мужчина. И сразу после этого за стеной раздался странный гул, а Терхо почувствовал под своим телом колебания и толчки.

— Что это? Мы на каком-то судне? — сообразил он. — Почему так темно?

— Ты находишься в кубрике корабля «Колесо времени», направляющегося в Йосса-Торнеа, — ответил мужчина. — Я Саймо, боцман этого судна, и именно в мою вахту команда тебя подобрала, парень.

— Подобрала? Где?

— На острове Рутто: ты лежал на берегу у самой воды и в таком виде, будто тебя долго тащили волоком по песку и гальке. Нам долго пришлось чистить твои ссадины, чтобы заражения крови не случилось! — поведал Саймо, и что-то в его потеплевшем голосе напомнило Андрея. — Как же ты там очутился?

— Я вообще не знаю, что это за остров! — вздохнул Терхо. — А Йосса-Торнеа… вроде что-то слыхал, но припомнить не могу.

— Да откуда же ты такой темный? Остров Рутто — это, сынок, легенда! А Йосса-Торнеа — большой город, где всякому надо хоть раз побывать. Потом расскажу, когда наш лекарь тебя осмотрит. Но жар вроде спал, скоро ты сможешь подняться на ноги. Имя-то свое хоть помнишь?

— Йонас, — ответил парень, чуть поразмыслив. Что-то подсказывало ему, что истинное имя стоит раскрывать не раньше, чем обстановка хоть немного прояснится. И хоть Саймо вызывал интуитивную симпатию, это тоже могло быть обманчиво. Терхо по-прежнему ненавидел прозвище, полученное в доме пастора, но сейчас оно было его единственным прикрытием.

Волей-неволей оно разворошило воспоминания о мертвом мире, друзьях по несчастью и рассказах Эйнара, и Терхо настороженно спросил:

— Саймо, а ты знаешь, где находится Маа-Лумен?

— Как не знать! — невольно улыбнулся боцман. — Я много раз там бывал, порой и остаться хотел — такой уютный край, тихий, женщины красивые и хлебосольные! Но пока я служу на торговых судах, мое место в Юмалатар-Саари. Конечно, там много всякой темноты водится, но к простым сильным мужикам она не пристает.

«Так ли? — усмехнулся мысленно Терхо. — Что бы ты, Саймо, сказал, узнав историю про одного из таких мужиков — целителя Эйнара?»

— А мы сейчас далеко от этого края?

— Не очень, в бинокль еще можно рассмотреть берега Маа-Лумен. Но судно уходит все дальше, — сказал Саймо с едва уловимой печалью. Тут вошел другой мужчина, пониже ростом, с вытянутым унылым лицом, — видимо лекарь. В руках он держал большой походный фонарь, который куда лучше освещал пристанище Терхо. А зловещие запахи сырости и крови становились все явственнее.

Лекарь не представился и почти безмолвно осмотрел его, затем констатировал:

— У парня все еще слабый пульс и остается вода в легких. Удивительно, что он в состоянии разговаривать с тобой, Саймо! Но сознание ясное, зрачки отзываются на свет, а потеря памяти скорее всего от шока. Немного отойдет и все вспомнит, если, конечно, дыхалка и сердце до этого не откажут!

Саймо нахмурился и ободряюще потрепал Терхо по плечу. Впрочем, цинизм врачевателя не особенно смутил юношу: скорее он разделял его удивление. Память быстро возвращалась, образы сказочных дев и их повелительницы воплощались во всей красе и безжалостности. И собственный проступок уже не выглядел так отчаянно и волнующе.

Значит, колдунья и впрямь наказала его, отправив в чужое измерение, причем именно то, из которого пришел Эйнар! Вот только Терхо возродился в нем не зверем или какой-нибудь неведомой тварью, а в своем обличье, пусть и изрядно побитом.

Что же дало ему защиту? Благословение друга и наставника, близость с демоницей или воля колдуньи, которая в любой момент могла сменить милость на гнев?

«Значит, придется держать ухо востро и больше не озорничать, — подумал Терхо, — хотя бы первое время. К тому же, надо еще себя подлатать…»

Слабость после разговоров и вправду напомнила о себе, и Терхо откинулся на набитую соломой подушку, которую Саймо догадался сунуть ему под голову. Лекарь куда-то вышел и скоро вернулся с какими-то едкими пилюлями и кувшином воды. Он заставил его принять снадобье, от которого парня быстро сморил сон. Зато проспав два часа, Терхо почувствовал себя гораздо лучше, смог присесть на койке, а потом поел густой похлебки с мясом, которую принес один из молодых матросов.

— Ты быстро идешь на поправку, Йонас, — заметил Саймо. — Одно слово: молодость! Еще бы память к тебе вернулась, а то мало ли как ты на остров угодил? Вдруг тебя кто-то прикончить хотел?

— Вот-вот, — заметил лекарь, до сих пор молчаливый. — Раньше стоило об этом подумать, Саймо! В твои-то годы как можно быть таким доверчивым? Может, он и сам проходимец какой или морской разбойник, наводчик! Даже если он потерял память — вдруг его дружки идут за нами, чтобы корабль разграбить и глотки перерезать?

— Типун тебе на язык! — сердито сказал Саймо. — Что же, вообще никого не спасать, если клейма на нем нет? Капитан велел привести парня на разговор, когда тому полегчает, — вот он и будет решать его судьбу, а нам надо свои дела делать!

Лекарь пожал плечами и пошел к лестнице на верхнюю палубу, а Терхо решился спросить:

— Саймо, теперь расскажешь

— Ага, так точно, — кивнул боцман. — Когда-то давно на нем располагалось убежище для больных холерой, но на деле их просто ссылали туда без всякой помощи, тихо умирать и не разносить заразу. Однажды прибыл на остров корабль с пополнением, и заболевшая девица неописуемой красоты подговорила молодого матроса сойти с ней на берег — мол, ноги у нее подкашивались, в глазах темнело, шагу без помощи ступить не могла! Это строго-настрого запрещалось сопровождающим морякам: говорили, будто и воздухом на Рутто нельзя долго дышать. Но что взять с парня, увидевшего девку в беде? Тут мигом верхняя голова затуманится!

Терхо понимающе усмехнулся, и словоохотливый мужик продолжал:

— И он пошел, даром что товарищи кричали вслед, требовали вернуться. Но никто не решился броситься за ним: своя-то шкура дороже! Девка куда-то увела его, а вскоре началась страшная буря, и нечего было думать о том, чтобы поднять паруса и направиться домой. Огромная волна разбила судно о прибрежные скалы, и оно затонуло почти со всей командой — только нескольким счастливцам удалось выгрести, они и рассказали эту историю. Но совсем от проклятия так и не избавились: кто-то недолго прожил после крушения, а кто-то умом тронулся. С тех пор эпидемия холеры пошла на спад, а остров моряки старались обходить подальше. Но то и дело видели на нем белый свет полуразрушенного маяка и мечущиеся тени, порой даже слышали безумный женский хохот.

— И как же я там оказался?

— А там частенько находят таких же людей в беспамятстве, Йонас! Уж не знаю, чем этот проклятый остров их притягивает. Но поскольку он недалек от караванных путей, моряки волей-неволей проходят мимо. Только это и спасает бедолаг!

— Я очень вам благодарен, — проговорил Терхо, не зная, что и думать об этом рассказе. По крайней мере боцман в него искренне верил, и от колебаний его бесхитростной души молодой колдун видел заброшенный остров как страшное живописное полотно. Обиталище неживых, которое по чьей-то странной воле спасает жизни. Маяк, за которым присматривают духи и призраки, могилы, вырытые их руками, скалы, охраняющие их покой… И врата между мирами, надежно спрятанные в этом овеянном страхами безвременье. Он-то знал об этом больше, чем Саймо! Но был вынужден молчать — лекарь уже считал его проходимцем, а прослыть еще и безумным Терхо вовсе не улыбалось. На следующий день он достаточно окреп, чтобы явиться к капитану, и быстро сообразил, как вести себя дальше.

Терхо привели в каюту капитана на верхней палубе, куда более ухоженную и светлую, нежели кубрик. Все убранство — светильники, напольные часы, резная мебель, письменные приборы и книги, — выглядело модным и дорогим, по меркам того мира, откуда явился Терхо. В воздухе пахло не кровью, а каким-то терпким южным вином.

Хозяин каюты, представившийся как ферр Виккард, был высоким сухопарым мужчиной с бледным недобрым лицом и проницательными серыми глазами. Он безмолвно указал Терхо на стул, затем велел рассказать о себе.

Собравшись с силами, Терхо вызвал в памяти образ Эйнара и их давние разговоры о былом. Так ему не составило труда выдать себя за парня из Маа-Лумен, нищего рыбака-сироту, который решил податься на заработки в край побогаче, но выйдя на лодке в открытые воды Кюльменского залива, угодил в шторм. Терхо не поскупился даже на воспоминания о детстве, смешав собственное прошлое с рассказами друга. Речь его звучала устало, сбивчиво, без излишней бойкости, и капитан, судя по всему, поверил юноше.

— Выходит, ни жены, ни подруги у тебя нет? — спросил он, прищурившись.

— Нет, ферр Виккард, не обзавелся, — покачал головой Терхо. — Хотел сначала денег заработать, чтобы содержать семью, а сам чуть с жизнью не расстался!..

— Что же, ты ответственный парень, поэтому Единый Бог и бережет тебя, Йонас, — заключил ферр Виккард и предложил ему выпить немного подогретого сухого вина. — Это тебе не помешает, для бодрости. Саймо наверняка успел рассказать тебе, что на острове Рутто порой находят пропавших людей. Но большинство из них, к сожалению, теряет рассудок и несет какую-то чушь, а ты один из немногих, кто сохранил ясное сознание. Я искренне рад за тебя!

Он пожал Терхо руку и добавил:

— Поэтому, раз ты одинок и тебе не к кому возвращаться, мы готовы за тебя похлопотать в порту Йосса-Торнеа. Вероятно, тебе там подыщут какую-нибудь работу и приют на первое время, а там сообразишь, что дальше делать со своей жизнью.

— У меня даже нет слов, чтобы выразить вам свою признательность, ферр Виккард! И доброму сердцу Саймо, разумеется, — сказал Терхо, поклонившись, а про себя добавил: «Вот все и прояснилось». Он понимал куда больше опытного морехода: найденные ранее люди были вовсе не безумцами! Просто они, в отличие от него, пытались рассказать правду. И сюда попадали не только колдуны, но и простые, наивные, навсегда потерявшие шанс вернуться в родное измерение или устроить жизнь здесь. За что же мироздание играло с ними так жестоко, оставив блуждать между живым и мертвым?

«Всем не поможешь, Терхо, — подумал он, сделав ударение на истинном имени. — И раз уж тебе повезло, не подведи Эйнара и своих богов! Видимо, у него все-таки остались незавершенные дела».

Затем лекарь еще раз осмотрел Терхо и с изумлением констатировал, что сердечный ритм полностью восстановился, а легкие очистились.

— Уж не колдун ли ты? — спросил он, пристально взглянув на парня.

— Если и так, до сегодняшнего дня я об этом не подозревал, — заверил Терхо с напускной тревогой. — Меня воспитывали совсем в другой вере, и покойные родители даже мысли не допускали, что в нашей семье может завестись такая дрянь!

— Ну ладно, ладно, — махнул рукой лекарь. — Хотя в ваших местах к подобным вещам привыкли, а в Юмалатар-Саари и вовсе на них умело наживаются! Но везде бывают исключения, что уж там…

Это Терхо тоже взял на заметку, твердо решив закрепиться в загадочном Юмалатар-Саари. Если там колдовство — обыденная и даже выгодная вещь, он сможет обзавестись связями и накопить знаний, чтобы разобраться в делах Эйнара. А торопливость в его положении могла только навредить.

С этими мыслями он шел в сопровождении капитана по верхней палубе — тому захотелось показать незваному гостю все достоинства своего корабля. Терхо с интересом смотрел вокруг: в новой обстановке ничем не стоило пренебрегать, особенно пока давали

Там притаилась женщина, присевшая на корточки, закутанная в поблекший плащ с капюшоном, из-под которого виднелись светлые завивающиеся пряди. Они прикрывали лицо, и Терхо видел только кисти рук — изящные, с тонкими запястьями и гладкой кожей, какие он нечасто встречал в деревенском прошлом. И эти руки игриво манили его, путаясь пальцами в волосах и выводя невидимые узоры.

— Кто ты? — шепотом спросил Терхо, не удержавшись. Он привык считать, что женщине не место на корабле, а уж тем более — такой странной женщине. Но ведь и сам он попал сюда весьма необычным образом! Мало ли какие еще тайны скрывает этот мир…

Но тут незнакомка откинула волосы, и Терхо увидел необычайно бледное, осунувшееся лицо с выцветшими глазами, острыми скулами и судорожно сжатыми челюстями. Она скрипнула зубами, и из уголка рта пошла красноватая пена.

Терхо шагнул назад — первым порывом было окликнуть капитана, но он удержался, вспомнив его слова о «потерявших рассудок». Лицо существа тем временем темнело и сморщивалось, как и руки, которые оно простерло в сторону парня. Они все больше походили на скрюченные птичьи лапы. Издав противный утробный звук, оно извергло из себя поток темной жижи, которая быстро растеклась по доскам палубы и въелась в дерево. Остался лишь бледный серый налет, и Терхо оцепенело уставился на него.

Когда он поднял голову, неведомой твари уже не было на палубе. Она будто растаяла в воздухе, и лишь дикий безумный смех доносился отдаляющимся эхом.

— Йонас! — раздался окрик, и парень вздрогнул. Капитан быстро приближался к нему, не слыша зловещего звука и не замечая серых пятен на палубе. Лицо ферра Виккарда было настороженным и суровым.

— Почему ты считаешь ворон, когда тебя зовут старшие? — спросил капитан. — Знай, что в Юмалатар-Саари порядок и дисциплина ценятся очень высоко! И если не любишь слушаться — возвращайся домой и снова лови рыбу!

— Я прошу прощения, ферр Виккард, — сказал Терхо и склонил голову. — Но мне вдруг стало не по себе, закружилась голова и было что-то вроде видения. Наверное, этот страшный остров так на меня подействовал!

— Ну, это лучше у лекаря спросить. Надеюсь, по прибытии в Йосса-Торнеа ты придешь в себя! Нам ведь тоже недосуг долго с тобой возиться, — заметил ферр Виккард. — Что за видение-то?

— Не могу объяснить, — проговорил Терхо, — раньше такого никогда не случалось… Но сейчас я вспомнил, что на нижней палубе как-то странно пахло влагой и крысами. Не знаю почему, но это меня тревожит. Вы уверены, что с вашим судном все в порядке, ферр Виккард?

— Хочешь сказать, корабль дал течь и крысы пустились в бегство? — усмехнулся капитан. — Успокойся, Йонас: у нас есть приборы понадежнее твоих видений и кошмаров! Я много лет хожу не только по Кюльменскому заливу, но и к южным землям, и ни разу не потерпел крушения. Займись своей жизнью, а корабельные дела предоставь нам!

— Да, ферр Виккард, прошу прощения, — сказал Терхо. Впрочем, тут на палубу поднялся Саймо, обещавший приготовить парню одежду поприличнее, и капитан с явным облегчением отослал их прочь.

А вот у самого Терхо на душе почему-то было тяжело и горько. Но не из-за расставания с родным миром, вины перед колдуньей или недоверчивости капитана. Спускаясь на берег с двумя матросами и глядя на махавшего рукой Саймо, он чувствовал почти ту же болезненно тянущую тревогу, что и накануне смерти бабушки и сестры в сгоревшем курятнике.

Глава 9

Первые дни «обучения колдовству» показались Илве не слишком трудными, но определенно странными. Ее радовало, что служанки больше не лезли с поучениями и равнодушно делали свою работу, Гуннар не показывался на глаза, а из хозяев никто не вел себя так, как покойный трактирщик. Но тоска по дочери и желание ее найти порой вспенивали глухую злость против размеренного быта в резиденции. Ведь знатному семейству было некуда торопиться, Джани требовалась им лишь как инструмент — нужный, но не бесценный.

Для Илвы же она по-прежнему оставалась ребенком — родным, беззащитным, оторванным от средоточия тепла, любви, живой энергии. И еще памятью об Эйнаре, которая день ото дня становилась все более светлой и бесстрастной, очищенной от обид.

Но этими мыслями Илва не делилась даже с Видисс, которая продолжала общаться с ней больше других. После завтрака девушки каждый день шли работать в оранжерею, и это были приятные для Илвы часы. Она с юности любила трудиться на земле, и копошащиеся в каждом ее комке миллионы крохотных организмов казались девушке такими же тайнами вселенной, как людские судьбы. Видисс однажды заметила то ли с восхищением, то ли с тенью зависти:

— Ты просто сияешь, когда возишься с цветами, Илва! Щеки розовеют, глаза горят, — ни дать ни взять, будто влюбилась!

— Просто они делятся со мной своей энергией, в благодарность за заботу, — уклончиво ответила Илва с улыбкой.

— Меня они почему-то так не благодарят, — заявила внучка колдуньи и поджала губы.

В оранжерее они обычно трудились до полудня, а затем шли обедать. Это время напрягало Илву еще сильнее, чем завтрак, во многом потому, что ферра Агнета взяла на себя ее обучение манерам. И разумеется, умение вести себя за столом, знание изысканных блюд, десертов и даже вин стояло на первом месте.

— Запомни: деревенщину выдают не черты лица и не цвет глаз, а поведение, — отрывисто говорила Агнета, не удосужившись хоть раз назвать Илву по имени. — Ты будешь присутствовать на званых ужинах и театральных премьерах, составлять компанию ферре Изунэрр и здороваться с почтенными персонами. И твои враги могут однажды там оказаться! Если даже ты изменишь внешность, но будешь путать вилку и нож — они легко тебя узнают, но если усвоишь эту науку, о лице и прическе не придется тревожиться. Они ни за что не поверят, что ты — это ты!

Последнее слово прозвучало с откровенной желчью. Видисс поморщилась, а старшие члены семьи невозмутимо продолжали есть. Но Илву что-то подхлестнуло, и она произнесла, пристально взглянув и на Агнету, и на ее мать:

— Значит, мои враги здесь тоже считаются почтенными персонами?

— Агнета хотела сказать совсем другое, Илва, — отчеканила

Вдобавок Агнета принесла Илве списки знатных людей Йосса-Торнеа и велела все вызубрить. На ближайшем званом вечере, приуроченном к юбилею Первого колдовского совета, семья намеревалась представить ее как ученицу из шаманского семейства Маа-Лумен — такую молодежь иногда присылали в Юмалатар-Саари, чтобы обменяться знаниями и наладить связи между краями. Поэтому Илве предстояло держать в голове и собственную легенду, и сведения о других гостях, наверняка сдобренные порцией фальши. А ей по-прежнему милее всего были поношенные рабочие штаны и рубаха, как и правда, сказанная в лицо.

Зато вечером Илва могла немного отдохнуть, а точнее — углубиться в выдержки из книги, которые понемногу складывались во что-то осознанное и страшное. Закрыв дверь, завесив окно, разведя мирно потрескивающий огонь в камине, она чувствовала себя девочкой, которая завороженно слушает мрачные сказки.

Илва и прежде слышала о том, что следы нечистого духа можно распознать по ряби на воде, неожиданно запотевшему стеклу, лесным былинкам, застрявшим в паутине, засохшему яблоку или раскрошившемуся хлебу. Скисшее молоко или мед, покрывшийся коркой, свидетельствовали о том, что домашний дух не желает принять угощение и тем более звать в жилище своих лесных друзей. Но в книге говорилось, что он сам решает, подать человеку эти сигналы или нет. Можно постараться завоевать его благосклонность, но последнее слово всегда остается за потусторонней силой.

И почти ничего не удалось выяснить о таких случаях, когда дух переступает порог как захватчик, показывая свое антропоморфное обличье и превосходство в силе. Илве это казалось проклятием, семейству ферры Изунэрр — чуть ли не привилегией. Где же пряталась истина? Это было необходимо спросить у кого-то третьего, и неожиданно на помощь пришла ферра Бергдит, хранительница книг.

Если Видисс была в добром расположении духа, девушки вместе ехали в город и заходили в библиотеку. Все чаще внучка колдуньи оставляла спутницу там, чтобы пройтись по ювелирным или галантерейным лавкам. Но Илве не приходилось скучать: ферра Бергдит показывала ей магические книги, не предназначенные для всеобщего обозрения, и девушка проводила за чтением больше часа. Библиотекарша вышивала бисером в своем кресле, а затем варила кофе в закопченной турке и угощала Илву рассыпчатым печеньем, которое пекла сама. Она не позволяла девушке забирать книги с собой или что-то списывать, но ту радовала и такая помощь. Илва с удовольствием предпочла бы, если ферра Изунэрр отпустила ее из резиденции и отдала библиотекарше в помощницы, но пока на кону была жизнь дочери, об этом не стоило и мечтать.

— Твой Эйнар, вероятно, был очень славным парнем, — заключила однажды ферра Бергдит. — Жаль, что Маа-Лумен лишилась такого целителя! Но именно подобные ему, увы, часто оказываются легкой добычей для колдунов-пожирателей.

— Как вы сказали? — удивилась Илва.

— Ну, это ведь почти то же самое, что жрецы, — печально улыбнулась женщина, — только переступившие черту. Потому я и хочу предостеречь тебя, Илва: слишком близкое общение с духами рано или поздно превратит любого колдуна в такого пожирателя! Если, конечно, он и вовсе не сгинет, как твой возлюбленный.

— Почему вы думаете, что Эйнар погиб? Я ни разу не слышала, будто его тело найдено, а в наших местах слухи разносятся быстро! — горячо возразила Илва. — Зато есть свидетели, знавшие, что после пожара на хуторе Эйнар некоторое время жил у старухи-соседки. Вот куда он пропал после этого — никто не знает…

— И скорее всего не узнает, девочка, если даже лапы Гуннара до него не добрались!

— Да кто он такой, этот Гуннар? — настороженно спросила Илва.

— Преданный цепной пес ферры Изунэрр, хотя в колдовстве он, вероятно, даже сильнее ее. Он появился незадолго до того паломничества, после которого наша дружба почти сошла на нет. И по слухам, расчищал для нее территорию весьма грязными способами.

— Ну, о его способах я уже имею представление! — мрачно усмехнулась Илва. — Но знаете, мне не дает покоя это паломничество: я то и дело слышу о нем то от Видисс, то теперь от вас! А теперь выясняется, что и Гуннар к нему как-то примешался! Что же там произошло, если ферра Изунэрр так изменилась?

— Вероятно, то, от чего я предостерегаю сейчас тебя, девочка, — вздохнула ферра Бергдит, — она потеряла душу, скормила ее демонам. Человек без собственной души всегда энергетически голоден и начинает питаться другими людьми. Некоторые охотно принимают такую участь, другие предпочитают умереть, чтобы не вредить никому. И мне кажется, твой Эйнар выбрал бы именно второе.

Женщина ласково положила руку на плечо Илвы, и та невольно расплакалась. Но эти слезы, горячие и живые, принесли ей долгожданное облегчение. Было немного стыдно за проявленную слабость — на Кюльменском заливе женщинам полагалось скрывать свои чувства, будто слезы могли затушить пламя домашнего очага. С годами матери и бабушки семейств в Маа-Лумен превращались в ходячее подобие идолов, изображающих Хранительницу Мироздания, и даже морщинки на их лицах напоминали трещины на дереве и камне. Поэтому им кланялись на празднествах, говорили высокие речи, целовали руку, но никогда не жалели.

А любил ли их кто-нибудь?..

Ферра Бергдит почти ничего не рассказывала о своей молодости, но явно понимала чувства Илвы без слов — судьба северной женщины была повсюду одинакова. Одни возводили дома из шкур, другие ткали полотно и доили коров, третьи ждали своих мореходов у берега, четвертые искали волшебные травы для жрецов, но по большому счету все были опорой, фундаментом, скалой, от которых ждали лишь твердости и постоянства.

И лишь изредка доводилось хотя бы поплакать на плече у той, кому не требовалось ничего объяснять. Библиотекарша погладила Илву по голове, и та тихо сказала:

— Знаете, никто еще, кроме вас, не сожалел об Эйнаре. По-моему, семья ферры Изунэрр вообще не видит в нем человека — только племенного быка, который помог родиться их наследнице! И им плевать, жив он или нет…

— Я понимаю тебя, девочка, и тебе давно стоило излить эту боль. Но теперь береги себя! Уж поверь: Эйнар бы не хотел, чтобы ты рисковала своей душой.

Ночью после этого разговора Илва

А значит, у нее есть первый настоящий союзник, не такой могущественный, как Гуннар, не такой близкий к хозяйке, как Видисс, но искренний. Кроме того, ферре Бергдит, похоже, было нечего терять, кроме этого уютного книжного заповедника. Именно такие люди, судя по небольшому опыту Илвы, оказывались самыми надежными.

Когда же Илва наконец уснула, ее до рассвета преследовали странные видения. Она будто пребывала сразу в двух телах и измерениях — одна лежала на постели, беспомощная, придавленная невидимой тяжестью, задыхающаяся, а другая глядела на свою измученную копию через стекло, залитое потоками дождя. У этой другой Илвы мокрые волосы разметались по обнаженным плечам, щеки лихорадочно пылали, неприкрытая грудь, вся в дождевой влаге, трепетала в такт движениям безумного танца. Босые ноги поднимали бурю в лужах с каждым прыжком и поворотом, на руках звенели браслеты из бусинок и морских раковин. Единственной одеждой служила тонкая юбка с высоким разрезом, облепившая мокрое тело. И дождливый город взирал на его красоту множеством глаз.

Полупрозрачные гибкие силуэты наблюдали за Илвой с черепичных крыш, уличных фонарей, деревьев в городском парке. Одни будто пребывали в расслабленной дреме, другие разглядывали пляшущую деву и похотливо ухмылялись, третьи шутливо плескали водой ей в лицо и она отзывалась беззаботным грудным смехом.

И лишь прежняя Илва, прикованная к постели неизвестной силой, взирала на танцовщицу с горечью и обреченностью. Дождь стихал, небо угрожающе чернело, и вскоре в многочисленных лужах отражался серебряный свет луны, который сводил с ума городских демонов. Они срывались с крыш и деревьев, совершали огромные прыжки, неслись к растерявшейся деве, раскинув когтистые руки, а из их жадных чувственных ртов текла слюна, окрашенная кровью. Они хотели ее, но не как женщину и любовницу. Проблески разума исчезли, уступив место дикому необузданному голоду, первобытной ярости, которая не ведала пощады. И ей было некуда бежать, везде царила темнота, вода и осколки лунного сияния, для которых неопытная дева была лишь одной из многих.

В этот же вечер Видисс сидела в баре одна — Илва снова отказалась составить ей компанию и попробовать знаменитые на весь город настойки. И главное, ради чего? Ради скучающей старухи-библиотекарши, ее сонного бормотания и пыльных фолиантов! Порой Видисс казалось, что в ее молодом теле заперта такая же унылая одинокая тетка, как ферра Бергдит.

Нет, Илва по-своему ей нравилась и по крайней мере разбавляла тягостную обстановку дома, похожую на остывшую слипшуюся кашу. Видисс было слишком одиноко в семье: бабка жила своими заклинаниями и артефактами, дед — дремотой и редкими визитами в Колдовской совет, мать — меланхолией и молодыми мужчинами, которых приводила раз в месяц и на сутки закрывалась с ними в своем будуаре. О Гуннаре и слугах не стоило и говорить. Дикарка из Маа-Лумен была хотя бы живым существом, в отличие от этих кукол в человеческий рост, внутри набитых трухой.

Но Видисс влекла совсем иная жизнь, полная свободы, красок, вызова и опасностей. Путь ведьмы казался ей похожим на путь охотника, входящего в лес не только с оружием, но и с молитвой. Не от страха, а от договоренности с природой о предстоящем честном состязании. Ведь давным-давно дед возил ее с собой на охоту, и она знала, что оружие способно на многое, но и лес полон ловушек и тайн, которые подчас могут оказаться смертоносными! Это совсем не то, что забить беспомощную корову или свинью на хуторе, как делали предки Илвы.

И тем не менее бабка нацелилась сделать преемницей ее дочь, бестолкового глупого младенца, из которого еще неизвестно что вырастет, а не родную внучку, с которой они когда-то жили душа в душу! Что только на нее нашло? Порой Видисс хотелось, чтобы Илва исчезла и все стало по-старому — до паломничества.

Но таких чудес еще никто не мог творить даже в Первом колдовском совете всемогущего Юмалатар-Саари. А может, и на далеких южных землях.

— Чудеса бывают, фейрен колдунья, — вдруг донесся до Видисс приятный бархатный голос. Высокий блондин в черном сюртуке стоял рядом с ее столиком, небрежно держа рюмку с настойкой темно-медового цвета. Улыбнувшись ее замешательству, он спросил:

— Не возражаете, если я сяду напротив?

Видисс была изрядно ошарашена, но пронзительный взгляд его светлых глаз, необычный и почему-то знакомый, так завораживал, что она невольно кивнула. Незнакомец присел и подвинул рюмку к ней:

— Позвольте вас угостить! Мне показалось, что вы в скверном настроении, будто кто-то не оправдал ваших надежд. Неужели возлюбленный не пришел на свидание?

— И да, и нет, — смущенно промолвила Видисс. — Благодарю вас, но с чего вдруг такое внимание?

— Здесь нечасто бывают столь знатные колдуньи, — заметил мужчина, кивнув на ее фамильный амулет. — Я полагаю, что ваша семья из такого круга, где не принято ходить в заведения для простых смертных. Что же привело сюда вас, да еще без компании?

— У моей семьи свои порядки, — вздохнула Видисс. — Мне просто хочется порой глотнуть воздуха, пусть и пропитанного табаком и спиртом. Всяко лучше, чем у нас дома…

— Знакомо, — усмехнулся блондин. — Но все-таки будьте осторожны: в табачном дыму и хмельных испарениях легко заблудиться, особенно столь юной деве.

— Да вы, похоже, и сами не из простых! Почему же я никогда вас не встречала? Наша семья знакома со всеми именитыми колдунами Юмалатар-Саари!

— Я родом из других мест и нахожусь здесь проездом. Меня пригласили на юбилей Первого колдовского совета.

— Неужели? И кто же вы такой?

— Мое имя Каэтан, я служитель Песчаной Церкви в краю Хие-Лааттиа, — сказал блондин и протянул ей черную визитную карточку с серебряными буквами. — А что вы расскажете о себе?

— Меня зовут Видисс, мой дед верховодит в колдовском совете. Хотя по правде говоря, чаще он уже просто дрыхнет на собраниях, а все решения принимает бабушка, и члены совета слушаются только ее.

— Что же, так бывает чаще, чем принято считать, — заметил Каэтан. — Но ваша бабушка, видимо, очень мудрая дама,

— Ну да, на предстоящем юбилее он вновь будет с удовольствием тонуть в льстивом меду! А она — делать вид, что так и надо. Я бы предпочла остаться дома, но это наверняка вызовет скандал, — развела руками Видисс.

— И не нужно, — улыбнулся Каэтан, — я буду рад скрасить вам досуг! Мне тоже скучно на торжественных вечерах, а значит, мы найдем о чем поговорить.

— О, это уже похоже на свидание! — шутливо заметила девушка.

— Почему нет? Надо же с чего-то начинать, когда люди нравятся друг другу! — невозмутимо отозвался Каэтан. Прищурившись, он указал на рюмку с настойкой:

— Вы до сих пор не притронулись! Боитесь? Обижаете меня недоверием?

— Не знаю, — растерялась Видисс. Взгляд мужчины пугал ее и в то же время затягивал, голос обволакивал подобно янтарю, и она уже не могла его ослушаться. Пригубив настойку, она почувствовала, как внутри разливается щекочущее тепло, и Каэтан одобрительно кивнул.

— Вот и умница, Видисс! Может быть, перейдем на «ты»?

Девушка безмолвно опустила ресницы, толком не понимая, что с ней творится. Сочтя это за согласие, Каэтан взял рюмку и тоже сделал глоток.

— Так что же, ты согласна продолжить наше знакомство на юбилее?

— Да, — тихо сказала Видисс. — Только не показывайся на глаза моей семье: не хочу, чтобы они лезли в мои личные дела…

— Разумеется! Я очень рад, что ты так сказала, — отозвался Каэтан. Протянув руку через столик, он коснулся ее пальцев — его рука была жесткой и холодной, Видисс чуяла какую-то странность в его ауре, но не отстранилась, и холод так же приятно кольнул ее кожу, как до этого настойка ласкала нутро. Тревожная сладость расползалась по всему телу, завязываясь в тугой клубок в самом нежном и скрытном месте. Видисс никогда не замечала этого за собой при будничном мужском прикосновении, и такая стремительность испугала ее, всколыхнула задремавший рассудок.

— Кто ты? — вырвался сбивчивый неуверенный шепот.

Каэтан удовлетворенно кивнул и промолвил:

— Не все сразу, Видисс. Пусть у нас останутся маленькие тайны не только от твоей семьи, но и друг от друга.

Глава 10

Торжество в честь юбилея Первого колдовского совета проходило на побережье, недалеко от резиденции ферры Изунэрр. Знатные колдуны ежегодно собирались в здании старой гостиницы, где в далеком прошлом был раскрыт план покушения на княжескую семью — заговорщики рассчитывали навести морок, под которым родители убили бы собственных детей, а затем наложили на себя руки. Целью убийц была фамильная сокровищница: каждый из зачарованных драгоценных камней был закреплен за кем-то из семьи лично, и у всех были особые свойства, которые открывались только законному владельцу. Смерть от руки кровного родственника или самоубийство разрывали эту связь, и лишь тогда другой колдун мог попытаться подчинить себе сокровища.

Однако владелец гостиницы смог раскусить заговорщиков и после отчаянного сопротивления они были арестованы тайной полицией. Дальнейшая их судьба осталась неизвестной, но много лет ходили слухи, что в коридорах и пустых номерах по ночам раздается то рыдание, то безумный хохот. Разумеется, после такой славы место быстро лишилось постояльцев, невзирая на красоту, уют и вкусную кухню.

Но тогдашний правитель в благодарность дал хозяину гостиницы место при дворе, а здание перешло к Совету, для собраний и тайных ритуалов. Маститые колдуны Юмалатар-Саари не боялись призраков и умели с ними договариваться, если уж не получалось изгнать. И порой это было даже полезнее.

Все это ферра Изунэрр заблаговременно рассказала Илве, а Видисс добавила, что в детстве любила прятаться в коридорах и кладовых этой гостиницы.

— Впрочем, ее облюбовали все дети из колдовских кланов, — сказала она. — Такова наша судьба: игрушками были артефакты, вышедшие из строя, а историю проклятых и гиблых мест мы узнавали раньше, чем буквы и цифры!

Когда Гуннар привез семейство к гостинице, там уже собралось немало роскошных таккаев. Мужчины что-то оживленно обсуждали, а женщины внимали им, хотя по многим было видно, что именно они являются серыми кардиналами в своем клане. Ферр Хьярвард ради такого случая надел парадный черный сюртук с орденом из серебра и темного турмалина. Его супруга осталась верна серому цвету, зато Агнета нарядилась в вызывающий ярко-красный наряд, а Видисс, как самая юная и непосвященная в некоторые таинства, — в белый.

Самой Илве ради праздника позволили выбрать одежду, и она остановилась на строгом платье из переливчатого фиолетового атласа. Служанки украсили ее волосы камнями такого же цвета, подвели глаза, чуть подкрасили губы. В первые мгновения ей было не по себе, будто все взгляды собравшихся обратились на нее и угадали чужачку, приживалку в знатном семействе, которой истинный дар не по плечу, как и вся эта роскошь.

Но вскоре она немного успокоилась. Узкие лакированные туфли натирали ноги, привыкшие к деревенской свободе, зато Илве все больше нравилось убранство гостиницы. Оно было не слишком ярким, а скорее задумчивым и романтичным — перламутровые стены, изящная роспись на потолке, напольная серо-голубая мозаика, колонны, инкрустированные блестящими камнями, которые напоминали прибрежную гальку. Да и во всем интерьере было что-то морское: легкие белые занавески трепетали как паруса на ветру, в воздухе ощущался запах соли и песка, отдаленный шум волн на побережье вкрадывался в разговоры колдунов и приятную инструментальную музыку.

— Наверное, раньше здесь останавливались моряки и купцы, перевозящие товары на кораблях? — предположила Илва.

— Да, они любили это место, — сказала Видисс. — А морские духи, которым поклонялся владелец, оберегали его от паводков и наводнений. Но когда случился заговор, они, по слухам, разделились на два лагеря — одни защищали княжескую семью, другие желали ее уничтожения.

— Неужели так бывает? Я думала, что духи в своих убеждениях едины, — удивилась Илва.

— Вовсе нет, даже демоны одной стихии могут прислуживать разным мирам. Ведь смерть ходит рядом с жизнью, особенно на море! Обычно им удается достичь равновесия, но тогда духи перегрызлись друг с другом, а потом покинули гостиницу. Теперь, наверное, невидимками бродят за кораблями и ищут святилище, в которое уже никогда не смогут вернуться…

— Грустная история, — промолвила Илва. Тут Агнета прервала беседу девушек, заставив их приветствовать многочисленных важных персон. Их лица быстро смешались в одно мутное пятно, а рот Илвы разболелся от необходимости постоянно улыбаться. Видисс, привыкшая к этому, даже успевала подбадривать компаньонку, в то время как с матерью

После взаимных приветствий настало время торжественной речи. Ферр Хьярвард поднялся на трибуну и произнес несколько фраз, а остальное предоставил зачитывать Агнете. Потом была очередь его заместителей, младших членов Совета и наконец, представителей из других краев. Но особый интерес вызвало выступление колдуна, назвавшегося Главным Покровителем порта, — это был мужчина средних лет с добродушным загорелым лицом, украсивший лацкан сюртука орденом в виде якоря.

— Майяно элле, чародеи Юмалатар-Саари и наши иноземные товарищи, которых мы всегда рады встречать в своей вотчине! — произнес он. — В этот праздничный день я хочу сообщить необыкновенную новость, которая, вероятно, изменит баланс сил на нашей территории. Все вы знаете скорбную историю острова Рутто, много лет приносившего несчастье нашим и чужим кораблям. Его название стало нарицательным, превратилось в дурную примету и страшную сказку для наших детей. Часто на его берегах находили людей, потерявших память и рассудок, и эти несчастные отправлялись в заведение для душевнобольных.

Колдун сделал паузу, и по залу пронеслись сочувственные вздохи. Илва, прежде не слышавшая об этой истории, терпеливо ждала окончания речи.

— Но недавно произошло событие, которое может пролить свет на тайны острова, а то и поможет нам его приручить. На берегу был найден человек, сохранивший ясность ума, а кроме того, полученные им раны исцелились с необычайной быстротой. Я представляю вам ферра Йонаса — нашего гостя из Маа-Лумен, спасенного экипажем корабля «Колесо времени»!

Маа-Лумен⁈ При этом слове сердце Илвы наверняка пропустило удар, и в то же время она почувствовала такую радость и воодушевление, будто в душном помещении распахнулось окно и внутрь заглянули солнечные лучи. Затем она всмотрелась в лицо молодого мужчины, ступившего на трибуну, и к радости примешалась странная щемящая тревога. Словно именно в нем заключалась некая мрачная тайна мироздания, а вовсе не в легендарном острове, притягивающем безумцев.

Ферр Йонас на вид был совсем молод — лет двадцати, не больше. Его волнистые светлые волосы и ярко-голубые глаза красиво сочетались с темно-синим сюртуком и накрахмаленной белой рубахой. Но румяное лицо, вздернутый нос и пухлые губы выдавали крестьянскую бесхитростность и даже дерзость, которой было тесно в этом парадном лоске. Крепкое тело, мозолистые широкие кисти и крадущаяся звериная походка также были явно унаследованы от предков, живших на земле и кормящихся от нее наравне с животными и птицами. В ухе болталась серьга в виде змеи, свившейся кольцами. Подобные украшения носили многие мужчины-колдуны, но эта змейка, несмотря на крошечный размер, казалась живой, опасной, готовой в любой момент выпрямиться и напасть.

«Что я на него заглядываюсь? — одернула себя Илва. — Мне в этой мясорубке только про молодых красавцев думать! Да и по годам он куда больше подходит Видисс — вряд ли она захочет его упустить. Она ведь и ходит по этим салонам ради поисков мужа, а не блага семьи».

Нахмурившись от этих мыслей, Илва стала разглядывать потолок, но следующая фраза колдуна заставила ее встрепенуться.

— Увы, спасители ферра Йонаса были удостоены награды лишь посмертно — в следующем рейсе корабль затонул из-за пробоины, которая не была вовремя обнаружена. Однако несколько спасшихся матросов утверждали, будто ферр Йонас предостерегал командира судна, ферра Виккарда, о каких-то зловещих знаках. К сожалению, тот не прислушался, решив, что молодой человек все еще был в состоянии шока. Уважаемым мореходам уже не помочь, но мы обязаны принять во внимание столь ценные способности этого юноши. В следующий раз они могут спасти не одну жизнь!

Собравшиеся почтили память моряков молчанием, а затем воздели к потолку руки, чтобы поприветствовать ферра Йонаса. Тот был заметно смущен таким вниманием, и его щеки еще больше зарделись.

— В заключение я хочу сообщить вам, что общество портовых хранителей берет ферра Йонаса под свою защиту, обязуется испытывать и обучать его, а также следить за тем, чтобы его действия не нарушали порядок в Юмалатар-Саари. Ввиду отсутствия близких людей, долгов и имущества в Маа-Лумен ферр Йонас не возражает против этого. В свою очередь мы просим главу Верховного колдовского совета одобрить решение и назначить временное содержание ученика в соответствии с общепринятыми правилами.

Ферр Хьярвард величественно поднялся со своего кресла, взошел на трибуну и пожал руки Покровителю порта, а затем и парню. Агнета взялась за письменный прибор, быстро составила документ, и глава совета подписал его. Затем Агнета поднесла всем участникам шкатулку, в которой оказалось несколько лезвий и пузырек, заткнутый толстой пробкой. Весь зал, затаив дыхание, наблюдал, как трое мужчин прокололи себе пальцы и обронили по капле крови в пузырек, который Агнета затем тщательно встряхнула. Вынув пробку, которая оказалась гербовой печатью, она приложила ее к документу и показала его собравшимся, под новые бурные рукоплескания.

— А бывали случаи, чтобы твой дед кому-то отказал в подобной просьбе? — шепотом спросила Илва у Видисс.

— В подобной — вряд ли, они с бабкой всегда предпочитали держать новых колдунов на длинном поводке. Беспризорники для них куда опаснее. А по другим вопросам иногда отказывал, когда был моложе. Но теперь, если уж дело доходит до торжественной части, оно скорее всего одобрено более шустрыми членами совета, и деду остается только подписать. То, что ты сейчас видела, — просто красивый спектакль, Илва: настоящие решения принимаются в умных головах, а не кровью на бумажке!

Пока Илва переваривала это заявление, Видисс успела отойти к столикам, сервированным бутылками с вином, фруктами, закусками и десертами. Впрочем, мысли Илвы до сих пор были заняты пришельцем из Маа-Лумен, который сейчас отбивался от толпы любопытных. Все жаждали выведать, как ферр Йонас попал на гиблый остров и умудрился выжить, и только Илве хотелось знать, что он за человек, где стояла изба его родителей, есть ли у него братья и сестры, ездил ли он на те же ярмарки и гуляния, что и она.

«Земляк!» — от этого слова стучало в висках и овевало сердце волной тепла. Будто покинутый берег стал ближе и Илва слышала задорную праздничную музыку, шаманские напевы, утренний крик петуха, ленивое тявканье старой дворовой собаки. Разом вспомнились запахи свежескошенного сена, угольных ям, парного молока, рыбацких сетей, светлые летние ночи и небо, усыпанное яркими звездами в суровую зиму. Все это юноша принес с собой в ухоженный ад, где за пышными речами скрывалось жуткое прошлое и грязные секреты в настоящем.

Кроме того… вдруг он мог что-то знать об Эйнаре?

И Илва не смогла удержаться — воспользовавшись отлучкой Видисс и других покровителей,

— Как тебя величать, красавица? — спросил он устало.

— Илва, — ответила девушка и робко улыбнулась. На мгновение ей показалось, что по лицу ферра Йонаса пробежала тень подозрения, но она списала это на мандраж.

— Так вот слушай, Илва: все, что мне известно о злополучном острове, я уже рассказал каждому из господ, которые сейчас пьют вино недалеко от нас. Спроси у них, а я просто не в силах больше повторять одно и то же.

— Я хорошо вас понимаю, ферр Йонас, — вздохнула Илва. — Когда меня привезли сюда из Маа-Лумен, я тоже чувствовала себя не то заводной куклой, не то дрессированной канарейкой.

— Как ты сказала? Маа-Лумен?

Юноша резко повернулся к ней, его губы дрогнули, а руки еще сильнее рванули воротник, будто ему не хватало воздуха. Коснувшись ее рукава, он тихо спросил:

— Хочешь сказать, ты оттуда родом, Илва? А ну-ка ответь, какую песню чаще всего матери поют младенцам в вашем краю?

Илва вполголоса напела мотив, который знала с детства и потом убаюкивала им новорожденную Джани. Эту песню когда-то исполняли ее предки в честь летнего и зимнего Дней сытых — потом приспешники Церкви Единого Бога постарались вытравить праздник и его ритуалы, но в народной памяти от него осталась чарующая колыбельная.

Только Илве почему-то казалось, что Йонаса поразили не мелодия и слова, а именно ее голос, и она поспешила отогнать эту нелепую мысль.

— Ладно, твоя взяла, Илва, — наконец улыбнулся Йонас. — Тогда не называй меня «ферр»: я отродясь не слыхал этого слова, пока не попал сюда.

— Хорошо, Йонас, — охотно согласилась Илва. — Ты ведь деревенский парень, как и я?

— Да, я родом из местечка Виртусс. Мой отец был рыбаком, а бабка — колдуньей-знахаркой, и видимо, от нее я унаследовал какой-то дар, о котором раньше не ведал. А как ты попала на это сборище?

— Я из семьи жрецов, они послали меня учиться в Йосса-Торнеа, а супруга ферра Хьярварда согласилась дать мне пристанище, — произнесла Илва заученный текст. Ей было неприятно лгать Йонасу, будто этим она оскверняла сплетенную между ними ауру общей памяти и любви. А может быть, и втягивала парня в какую-то грязную и опасную игру с неведомыми кукловодами. Подобные зрелища Илва видела на ярмарках и всегда жалела потрепанных марионеток с выцветшими глазами-пуговицами. Их руки и ноги, набитые ватой, дергались в пляске, больше похожей на конвульсии, а артисты прятались за ширмой словно воры — похитители детской веры в чудо, которая у деревенской ребятни и так жила очень недолго.

Но к ее облегчению Йонас не стал допытываться и только сказал:

— Спасибо, что подошла ко мне, Илва! Похоже, мы оба здесь как неприкаянные. Да еще у меня из головы не выходит судьба моряков! Такие славные мужики нелепо погибли, а я уцелел, будучи на волосок от верной смерти, и теперь должен улыбаться и выпивать с этими хлыщами…

— И радуйся, что уцелел! Ты же не виноват, — мягко ответила Илва. — На море происходят крушения, и они к этому готовы, иначе не лезли бы к нему. Природа вообще опасна: даже в полях подстерегает богиня полудня со своим заточенным серпом! Но крестьяне все равно пашут и сеют, разве что в разгар жары отсиживаются по домам, чтобы ее не злить. Да и то находятся молодчики!

— Значит, по-твоему, если соблюдать правила, то ничего плохого с тобой не случится?

— Когда-то я однозначно так думала, — призналась девушка. — Потом все оказалось несколько сложнее, но надо же во что-то верить!

— Давай верить друг в друга, Илва, — сказал Йонас и вдруг улыбнулся. — Никого более подходящего в этом зале я все равно не вижу! Кроме того, у тебя какие-то особенные глаза.

— И какие же? — усмехнулась Илва.

— В них есть пламя, — задумчиво ответил Йонас. Невольно Илва потянулась к карманному зеркальцу, и заглянув в него, убедилась, что Йонас прав: красные огоньки, привидевшиеся ей при знакомстве с феррой Изунэрр, никуда не исчезли. Интересно, видел ли их кто-нибудь помимо юноши?

Йонас предложил Илве попробовать местные угощения, и они отведали гренки с морскими гадами, диковинные плоды, нарезанные дольками, и воздушные бисквиты. От вина девушка отказалась и предпочла какой-то сладкий напиток с привкусом сливок и имбирного пряника, а Йонас попросил у проходящих слуг кофе.

— В нашей деревне такого не водилось, мы даже цикорий видели по праздникам, — признался он с улыбкой. Вскоре оркестр заиграл более веселую музыку, молодые колдуны и ученики собрались танцевать, и Йонас тоже протянул руку Илве. Она оглянулась, ища Видисс, но той нигде не было, а Илве не хотелось ждать. Мелодия, или прикосновение Йонаса, а может быть, и все сразу манило ее, будило в душе почти забытое чувство беззаботности. Они закружились в более стремительном и лихом крестьянском танце, нежели другие пары, двигающиеся степенно и плавно. Разумеется, это привлекло удивленные взгляды, но Илве вдруг стало все равно, и то, как смело Йонас разглядывал ее фигуру, ничуть не смущало. Пожалуй, даже было приятно…

Глава 11

Видисс жевала дольку белой дыни, почти не ощущая ее сладости. Беспокойство одолевало с утра и практически лишило аппетита, а обстановка вечера угнетала еще сильнее. Краем глаза она заметила, что Илва переметнулась к парню, ставшему главным открытием на собрании, — что же, это было в духе крестьянки, надеявшейся закрепиться в большом городе. Знала бы она, как легко молодые колдуны заводят интрижки с ей подобными «для вдохновения» и без жалости бросают их, чтобы пристроиться к зрелой могущественной жрице! А уж про их гулянки с демоницами и говорить нечего. Что же, если девке хотелось набить шишек, — это ее забота, не Видисс. Все равно жизнь Илвы сейчас была полнее и интереснее, чем ее собственная, и это вызывало удивление и горечь.

А незнакомец из бара все не появлялся. Неужто это был мираж, видение или лживая болтовня какого-то повесы, нашедшего более легкую и доступную добычу?

Но едва девушка подумала об этом, как ее локтя коснулась чья-то рука. Обернувшись, она увидела Каэтана и невольно заулыбалась, забыв про этикет.

— Приятного тебе вечера, прекрасная Видисс! Похоже, ты решила, что

— Ну, как сказать… — замялась Видисс, поправляя волосы. От его сдержанной улыбки все мысли выветрились из головы, и сейчас Каэтан казался еще красивее и загадочнее, чем в первую встречу. На нем снова был черный сюртук, без вышивки и знаков отличия, а светлые волосы он зачесал назад, но все это выглядело гармонично и модно. Что-то странное сквозило в его взгляде, движениях и голосе, но сейчас, в доме, где она с детства питалась аурой кровавых тайн и колдовских интриг, это лишь будоражило любопытство и азарт.

— Просто я ожидала увидеть тебя еще на торжественной части, — наконец промолвила девушка. — Другие делегаты сказали хоть пару слов о своих краях и общинах, а ты в это время где пропадал?

— Песчаная Церковь не нуждается в моем скромном представлении, Видисс. И сказать по правде, я скорее прибыл сюда ради тебя.

— О чем ты? — изумленно спросила Видисс.

— Мне показалось, что тебе требуется более занимательная наука, чем та, которой пичкают домашние, — улыбнулся Каэтан. — И здесь подходящее место, чтобы ее постичь.

— Ты говоришь о дурной славе этой гостиницы?

— Я и те, кто ко мне близок, называем это иначе: ореол таинственности. Люди боятся этого и все равно тянутся к таким местам, разве нет? А я могу открыть тебе то, что спрятано от лишних глаз.

— Звучит интересно, — призналась девушка.

— Так соглашайся, если хочешь стать настоящей колдуньей, а не девочкой на побегушках, как твоя мать, — невозмутимо ответил Каэтан. — Бьюсь об заклад, она в свое время отказалась от подобного предложения и потом кусала локти! А вот ферра Изунэрр была мудрее.

— Ты что, знаешь о делах моей бабушки? — удивилась Видисс. — Может, тебе известно и про ее паломничество?

— Допустим, но ты же понимаешь, что подобные сведения не разглашают просто так! Ты симпатична мне, Видисс, и я прошу тебя лишь о скромном одолжении — составить мне компанию на другом вечере. И для этого даже не понадобится уходить далеко.

— Правда?

Каэтан кивнул и сжал ее пальцы осторожно, но властно. Видисс в последний раз осмотрелась, но Илвы и след простыл, а старшие, как всегда, были заняты своими делами.

И лишь малознакомый мужчина стоял рядом. Он предпочел ее общество вместо светского раута с пожатием потных рук и женскими улыбками, похожими на гримасы! Конечно, Видисс не была дурочкой и допускала, что Каэтана могут интересовать дела ее бабушки. Но пока они общались наедине, у нее был шанс увлечь его по-настоящему. И доказать, что правящая сила в ее семействе давно уже пребывает в агонии, а жизнь и будущее только за Видисс…

— Я согласна, Каэтан. Идем, — произнесла девушка, и он удовлетворенно кивнул. Проскользнув сквозь толпу, они подошли не к парадной лестнице, ведущей к бывшим гостиничным номерам, которые теперь служили хранилищами артефактов или выставочными экспонатами, а к неприметной, по которой можно было спуститься на цокольный этаж. Видисс думала, что там расположены только кладовые, но Каэтан уверенно вел ее мимо пустых стен, замазанных белой краской, и запертых дверей без всяких табличек и знаков. Не удержавшись, она спросила шепотом:

— Да куда ты меня затащил?

— Сейчас все увидишь, — улыбнулся Каэтан. Наконец он подвел ее к большому отверстию в полу, напоминающему колодец. В своих детских вылазках в гостиницу Видисс почему-то его не замечала. К краю отверстия была прикреплена широкая лестница, и Каэтан начал уверенно спускаться по ней, в то время как Видисс растерялась и отступила.

— Не бойся, эти ступени очень крепкие, — сказал Каэтан.

— Может быть, но как я полезу по ним в платье и на высоких каблуках?

— Туфли можешь оставить здесь, а платье не помешает, если не будешь робеть, — заверил Каэтан. — Тебя сковывают страхи, а не одежда, Видисс! Настоящим ведьмам неважно и то, и другое.

Видисс чуть поколебалась, но взгляд Каэтана снова разбудил в ней дерзкую девчонку, которой она когда-то была в этих стенах. Разувшись, она вцепилась в стальные перекладины и стала спускаться ощупью, ориентируясь лишь на подбадривающий голос провожатого. И вскоре страх почти ее оставил, она чувствовала себя юной разбойницей, отправившейся на поиски сокровищ в волшебную пещеру. Вроде тех, про которые Видисс, затаив дыхание, читала в детстве в страшных иноземных сказках, а теперь попала в сказку сама.

И когда ноги коснулись пола, Видисс вместе с облегчением почувствовала и легкое разочарование. Однако Каэтан уверял, что главные приключения ждали впереди, и вскоре они вошли в большой зал, освещенный багровым магическим сиянием. Стены, вырубленные из грубого камня, в его отблесках светились как рубиновые, а пол был инкрустирован чем-то вроде алмазной пыли. Когда огонь отражался в ней, алмазы становились похожи на капельки крови.

— Что это, Каэтан? — тихо спросила девушка.

— Сейчас все увидишь, — произнес он. От стен вдали отделились какие-то фигуры, и Видисс с удивлением поняла, что в зале собралось довольно много народу. Все они, подобно Каэтану, были одеты в черные наряды, но у многих были вышивки и разнообразные украшения. Тем не менее Видисс в своем белом платье и тонких чулках странно выделялась на их фоне, будто невеста, которая забрела на погребальную церемонию.

Впрочем, на лицах собравшихся не было признаков скорби. Они взирали на гостью с любопытством, в котором вначале сквозила снисходительность, но при виде Каэтана безмолвно расступались. Люди отличались красотой и статью, но все были необычайно бледны, а их глаза светились странным лихорадочным блеском. Видисс следовала под руку с Каэтаном, и это шествие все больше напоминало своеобразный брачный обряд. Только вместо алтаря в конце процессии возвышался большой постамент, на котором стоял кованый сундук.

Подойдя к нему, Каэтан взялся за крышку, и люди вдруг затянули песню на незнакомом Видисс языке. Ее сопровождала мелодия, исходящая не от инструментов, а будто из вибрации металла под руками Каэтана. И когда он откинул крышку, Видисс ахнула: в сундуке были драгоценности, но они совсем не походили на те, что девушка привыкла видеть в столичных ювелирных лавках.

Это были флаконы, по-видимому выточенные из драгоценных камней-самоцветов и полные какой-то жидкости. Они переливались разными оттенками — белоснежными, пепельно-серыми, алыми, небесно-голубыми, золотистыми, перламутровыми, даже угольно-черными, — и будто подсвечивались изнутри. Именно от них шло таинственное звучание, как от натянутой струны, а еще жидкость источала невероятно сладкий и умиротворяющий запах.

— Неужели

— Не просто, — таинственно улыбнулся мужчина, — в каком-то смысле это твое творение, Видисс! Они сделаны из тех цветов, которые ты терпеливо возделываешь в саду своей бабушки. Теперь узнаешь их ароматы?

— Действительно, — пробормотала Видисс. — Я и не знала, что княжеская семья занимается парфюмерией. Это же их запасы, верно?

— Да, мир запахов занимает в колдовстве особое место. Ферра Изунэрр продает цветы, придворные мастера создают из лепестков и стеблей духи, а князья заряжают их своими заклинаниями. Весь высший свет Кюльменского залива мечтает о таком зелье — одним оно дарит семейную гармонию, другим мужскую силу, а третьим удачу в делах. Но некоторые образцы они сохраняют для себя и переливают в сосуды, сделанные из тех самых камней, — выразительно произнес Каэтан.

— Так вот куда подевались сокровища! Но почему князья хранят их здесь, а не в одной из своих резиденций?

— Здесь поддерживается необходимая концентрация магии, чтобы духи вдоволь настоялись. Там, где люди живут постоянно, такого не достичь, а что до камней — тут лишь малая их часть, остальное спрятано очень далеко, — пояснил Каэтан и взял один из флаконов, миниатюрный, жемчужно-белого цвета и похожий на морскую раковину. От него пахло такой же белой парлой с ажурными лепестками и очень темной, почти черной листвой. Каэтан протянул его девушке, и та сразу распознала эти нотки.

— Как ты узнал, что это мой любимый цветок? — удивилась Видисс.

— У меня очень тонкое обоняние, а любимые цветы всегда оставляют более долговечный запах. Но речь не об этом, Видисс! Ты заслуживаешь любой из этих сосудов, потому что вкладывала в цветы труд и свою душу! Разве справедливо, что плодами пользуются князья и твоя бабка, подсчитывающая барыши? Она хоть раз делилась с тобой за последние годы? А ведь работа стала только сложнее!

— У меня теперь есть помощница, ученица бабушки…

— Да? А ты знаешь, кто она такая, какие у нее цели? Быть может, она озабочена вовсе не цветами, а тем, как выжить тебя из родного дома! У тебя не было таких подозрений?

— И откуда ты все знаешь? — растерянно улыбнулась Видисс.

— Ну, с этой помощницей я, разумеется, не знаком, зато твои тревоги читаю как раскрытую книгу, да и тебе давно хочется их излить. И не говори, что я неправ, — тихо промолвил Каэтан и коснулся пальцами ее подбородка.

— Ты очень опасен, — сказала Видисс и не смогла отвести взгляд.

— Я знаю, — усмехнулся Каэтан и коснулся губами ее губ. Пока осторожно, лишь приглядываясь, улавливая сигналы напуганной девичьей души и созревшего тела, уже готового ко всему. Это было состязание, в котором он являлся и участником, и судьей, и философствующим зрителем, а девушка оказалась одна и беззащитна против всех трех ипостасей. Но стоило ли бояться и отчаиваться от заведомого проигрыша? Множество девушек до нее задавали себе этот вопрос, и колдовской дар ничего не подсказывал и не значил…

Запах парлы продолжал между ними витать, когда они вдруг оказались на одном из верхних этажей гостиницы, без свидетелей, без багровых отблесков пламени, без семейных обязательств. И без всякого представления, кто он есть на самом деле, чем живет, откуда знает о ней так много.

Но Видисс почему-то знала, что на свете больше нет столь совершенного мужского тела, с налитыми мускулами и почти белой кожей, которая словно подсвечивалась изнутри. И в этом свете она не стыдилась собственной наготы — разве что в первые мгновения, когда Каэтан совлек с нее путы белого шелка, такие чуждые и нелепые в эту ночь. Шаг за шагом он освобождал ее и от белья, любуясь гладкими плечами, созревшей грудью, плоским животом, округлыми бедрами, меж которыми скрывалось незримое пламя.

Приоткрыв флакон, Каэтан окропил кожу Видисс несколькими каплями, затем поцеловал ее в шею и распустил тщательно собранные завитки волос. После этого он избавился от своей оставшейся одежды, и больше их не разделяло ничего, кроме нитей аромата. Но и они скорее сближали, притягивали друг к другу и прошивали насквозь.

Флакон остался на ночном столике, как безмолвный свидетель творящегося безумия и как артефакт, поглощающий их неистощимую страстную энергию. Подтолкнув уже полностью обнаженную Видисс к постели, Каэтан умышленно не торопился, дразнил юную ведьму, осыпая поцелуями все тело. Это все же было острее и мучительнее, чем взгляды, и Видисс рефлекторно пыталась прикрыться руками, но Каэтан небрежно отстранял их, а одеяло давно валялось на полу.

— Скажи, что хочешь меня, Видисс, — прошептал он, пристально заглянув ей в глаза.

— Очень хочу, — отозвалась она и нервно сглотнула. Каэтан улыбнулся и поцеловал ее в ямочку меж ключиц, где еще оставалось тепло от сорванного амулета. Затем прошелся языком по груди, коснулся соска, долго целовал живот, чувствуя, как девушка все больше расслабляется под его властью, становится мягкой, податливой и бесстрашной.

— Так-то лучше, — сказал Каэтан, метнувшись выше и ущипнув губами мочку ее уха. Когда же он вновь оказался внизу, куснул внутреннюю сторону ее бедра, а потом его рот коснулся самых чувствительных мест, Видисс пронзило небывалое блаженство. На секунду ей стало неловко, что она испытала его одна, не разделив с любовником, но Каэтан быстро все восполнил.

Видисс еще не успела остыть и опомниться, когда он вторгся в ее тело — уже без нежности, с напором, сосредоточенном лишь на своих желаниях и страсти. Резкая боль ненадолго прервала удовольствие, Видисс почувствовала кожей липкий кровяной жар и на миг испугалась необратимости происшедшего. Но вглядевшись в довольного Каэтана, который едва ли не облизывался, как хищный зверь, Видисс поняла, что все сделала правильно.

И когда Каэтан выдохнул и отстранился, она сама бесцеремонно вывернулась и прижала его к постели. Он казался сытым и умиротворенным, поэтому охотно ей поддался и с лукавой улыбкой наблюдал, как недавняя девственница ласкает его плоть. И ее бесхитростная жадность с лихвой компенсировала неумелость. Скоро старание увенчалось успехом, и торжествующая Видисс устроилась сверху. Каэтан безмятежно опустил веки, будто желая целиком отдаться в ее власть, и красотой девушки любовалась только сияющая луна, заглянувшая в окно.

Вдруг он открыл глаза, и в них мелькнуло что-то чужое, будто Видисс обдало волной колючего зловещего холода. В этот же момент по телу разлились новые потоки удовольствия, но уже отравленные чем-то тревожным и истощающим. Девушка вздохнула и вскоре провалилась в сон, похожий на обморок, а последнее, что

Дева была хороша, как все созревшие ведьмы: Кэй до сих пор любил вкус их энергии, в котором женская чувственность смешивалась со страхом добычи и пробуждающимся азартом охотницы. Людям никогда не повторить такое соотношение пропорций в своей кухне, чтобы блюдо радовало взор, укрепляло силы и оставляло долгое терпкое послевкусие. Их повара бывали весьма талантливы — Кэй то и дело сопровождал колдуний и в трактирах, и в роскошных городских заведениях, — но не умели делать все сразу, как ни пытались. Это было под силу лишь мирозданию, сотворившему для демонов столь совершенный деликатес.

Но Видисс, разумеется, не стоило знать, что он лишь в таком качестве и воспринимал ее, как и всех человеческих женщин, кроме Майре. Чувство к ней не имело названия, но пожалуй, больше всего походило на людскую тягу к одурманивающим веществам — когда знаешь, что этот дурман разрушит твою жизнь, лишит нескольких отпущенных веков и благосклонности Нижнего мира, и все-таки не можешь без него обойтись. Повторить это еще с какой-нибудь ведьмой, пусть и более свежей и воодушевленной? Нет, никогда!

А вот сведения, что сообщила девчонка, были очень интересны. Кэй без особого труда нашел, где теперь обреталась Илва, но пока не намеревался ее трогать — мотивы покровителей этой крестьянской дурочки волновали демона куда больше, нежели ее судьба. До ребенка девка пока все равно не доберется, а прикончить ее сейчас — значит оборвать ниточку, которая может привести в очень интересный лабиринт, населенный еще теми чудовищами…

И когда истомленная Видисс потеряла сознание, Кэй привел себя в порядок и через несколько мгновений был уже во владениях ферры Изунэрр — или по крайней мере, той, которая себя так именовала. Да, при княжеском дворе Йосса-Торнеа числилась такая колдунья, занимающаяся ворожбой на цветах, и она состояла в родстве с этим неудачником Эйнаром, но что-то во всем этом не склеивалось. И Кэй очень надеялся получить в резиденции на берегу хоть какие-то ответы.

Демон пересек двор невидимым, но на пороге дома услышал голоса людей и воплотился, чтобы взглянуть им в глаза. Он чувствовал нарастающий запах тревоги — густой, едкий, как дым от лесного пожара. Послышались быстрые шаги, и вскоре перед ним предстала женщина в платье прислуги, заметно старше, чем Майре. Но печать мертвого мира стирала различия, видные лишь его наметанному глазу, — у обеих полно седых волос, иссушенная кожа и поволока в глазах, которые с годами все больше боялись дневного света, как и пресловутые цветы.

— Ты? — с ужасом и враждебностью прошептала служанка, вглядевшись в незваного гостя.

Но вместо ответа Кэй быстро приложил руку к ее губам, выставив когти. Служанка побледнела — в слабом магическом освещении ее лицо показалось землисто-серым, — и осела на пол, бессильно подгребая руками и ногами. Такого воздействия было мало, чтобы лишить души и жизни, но достаточно, чтобы к утру баба уже ничего не вспомнила. Кэй перенесся в кабинет хозяйки и вскоре совершенно забыл про служанку.

Там он быстро перебрал бумаги и осмотрел артефакты. Сначала не нашлось ничего подозрительного, и Кэй взялся за шкаф с книгами, где наконец ему улыбнулась удача. За одним из древних изданий валялся кулон — простенький, из какого-то потемневшего от времени металла, где хранился такой же старый и пожелтевший женский портрет. Кэй положил его на стол, пристально вгляделся, затем поставил рядом забытую владелицей кофейную чашку с оставшейся на дне засохшей гущей. Прощупав ауру, демон невольно замер и поспешно спрятал оба предмета в глубокий карман сюртука.

— Ого, как интересно, — тихо произнес он. — Что же, до скорого вам, «ферра Изунэрр»! Морская Дева будет рада…

Глава 12

Впервые за долгое время Илва проснулась в хорошем настроении. Не так, что «вроде бы жить можно», как случалось в последний год наряду с моментами беспросветного отчаяния. Она действительно почувствовала себя живой, залюбовалась синевой неба за окном, прислушалась к птичьему свисту и шелесту ветвей, захотела поесть горячей каши с молоком и сахаром, как дома, и запить большой кружкой горьковатого кофе.

А еще ей вдруг показалось, что в ногах у нее спало какое-то существо вроде большой кошки, хотя она ни разу не видела их в доме ферры Изунэрр. Резко сев на постели и отдернув одеяло, Илва увидела только чуть смятую простыню, но проведя по ней ладонью, почувствовала тепло. Словно там и впрямь недавно побывало что-то живое, и в подтверждение тому по полу пронеслись чуть слышные мягкие и стремительные шаги.

— Кто здесь? — прошептала Илва, но ее одолевало скорее любопытство, чем страх. А еще вдруг потянуло на свежий воздух, доносивший родные запахи и звуки с другого берега Кюльменского залива. Она поспешно сняла ночную сорочку, натянула легкое платье и побежала во двор босиком, с распущенными волосами, с наслаждением чувствуя прохладную с утра землю и щекочущую траву. Так она целыми днями бегала в детстве, подгоняя телят на луг, насыпая корм цыплятам и таская воду из колодца.

Ее заметила и окликнула только служанка с седыми волосами — голос у нее сегодня был каким-то сиплым и бесцветным:

— Эй, девка, ты совсем забыла, где находишься? Или мнишь, что все будут ждать тебя к завтраку? Ишь танцы устроила! А ну живо иди в дом!

Илва лишь пожала плечами: в такое чарующее утро не хотелось портить себе настроение склоками. Все мысли вдруг обратились к юноше-земляку, и страстно захотелось поделиться с ним своими открытиями.

Почему вдруг с ним? Не с Видисс?..

Впрочем, вскоре Илва убедилась, что внучка колдуньи не расположена к разговорам. Она спустилась в столовую, но у нее был крайне странный вид — неубранные волосы, бледное лицо, припухшие глаза и какая-то мутная, нездоровая аура, будто девушка пребывала в сильном похмелье. Тут Илва вспомнила, что Видисс куда-то исчезала и объявилась только перед самым отъездом с юбилея, когда семья ее уже обыскалась. Она почти подбежала, поправляя платье, все время отводила взгляд, а щеки, нынче поблекшие, тогда пылали невиданным румянцем.

Но Илва, воодушевленная знакомством с Йонасом, тогда не придала этому значения, как и угрюмому молчанию Видисс по пути домой. Вероятно, девушка, устав от муштры, решила вспомнить детство и бродила по своим тайным любимым местам. Старшие в таккае хранили безмолвие, а потом Илва сразу пошла умываться

Ферра Изунэрр едва кивнула Илве и продолжала буравить взглядом внучку, которая вяло ковырялась в тарелке. Ее муж и дочь также выжидающе молчали, а кроме того, к удивлению Илвы, за столом присутствовал и Гуннар. Перед ним стоял только бокал, наполненный каким-то темным напитком с пряным запахом, и мужчина разглядывал собравшихся так же бесстрастно, как тогда смотрел на нее в трактире.

— Что вы все на меня уставились? — наконец огрызнулась Видисс, подняв голову. — Разве я не могла хоть в наш великий праздник немного расслабиться?

— Хорошо же ты его отметила! — произнесла ферра Изунэрр. — Впрочем, это давно стоило предвидеть, ты совсем отбилась от рук, Видисс! И вот что я тебе скажу: с сегодняшнего дня ты не выйдешь из дома без моего позволения и будешь покидать свою комнату лишь для еды и обучения. Последним я займусь сама, и поверь, шутить со мной не следует!

— А что я такого сделала? — выпалила Видисс. — Подумаешь, провела время с красивым обходительным мужчиной и получила от него подарок! Может, вам с матерью просто завидно, что все это осталось позади? Что дед уже ни на что не способен, а мать трахают только за деньги?

Агнета, сидящая рядом, резко повернулась и хлестнула дочь по щеке.

— Не лезь не в свое дело, соплячка! — прошипела она.

— Что, правда глаза колет? — сказала Видисс, но теперь ее голос дрожал от сдерживаемых слез. — До каких пор все, что тут творится, будет «не моим делом»? Это же так удобно! Остальным вы врете, а мне, как младшей, можно попросту заткнуть рот! Но может, ты все-таки объяснишь, что не так, бабушка? Если даже служанка сказала правду и я была с нечистым духом, это же значит, что я теперь ничем не хуже нее!

Видисс ткнула пальцем в сторону Илвы и поднялась из-за стола.

— Ты же сама говорила, бабушка, что отдаться демону и остаться в живых — великая честь! Только Илва от этого не перестала быть дворняжкой, лишенной дара, а я — твоя родная внучка, унаследовавшая магическую кровь! Так зачем она теперь вообще тебе нужна? Неужели не понятно, на кого тебе следует ставить? На меня или на ее бастарда, которого скорее всего и в живых-то нет?

— Не смей так говорить! — воскликнула Илва, чувствуя, как внутри все похолодело.

— А то что? Ты вправду думаешь, что можешь затыкать мне рот? — усмехнулась Видисс. На ее лице не осталось и тени прежнего дружелюбия, глаза сузились от злости, в уголках губ показались некрасивые складки. Но особенно Илву поразило то, что радужка глаз девушки расплылась и почти слилась с белком, а кроме того, она тяжело дышала и на ее шее виднелся острый комок. Будто она проглотила что-то, не пропускающее воздух, и сама того не сознавала, как и ее родственники.

— Что с тобой стряслось, Видисс? — тихо спросила Илва. — С кем ты была? Что он с тобой сделал?

— Я была с тем, кто в твою сторону даже не посмотрит, — отрезала Видисс. — И ты вряд ли можешь вообразить, что он со мной делал! Твой Эйнар такого точно не умел…

— Так, довольно, — вдруг сказала ферра Изунэрр таким тоном, что все замерли. — Ты, Илва, не вмешивайся в наши семейные дела, пока я не разрешу. А тебе, Видисс, следовало бы помнить, что смертная женщина изредка способна забеременеть от демона! Только она не сможет выносить это отродье: оно убьет ее задолго до родов, высосав всю энергию, как червь-паразит!

— Что? — прошептала Видисс. — Так это правда, а не старинные байки?

Ферра Изунэрр пропустила вопрос мимо ушей и произнесла:

— По словам служанок, ты плохо помнишь случившееся, а это вполне может означать, что нечистый дух провел над тобой ритуал зачатия! Поэтому в ближайшие дни я буду наблюдать за твоим состоянием, но от учебы и прочих обязательств ты не освобождаешься. Если беременность не подтвердится, мы ускорим твою помолвку, а затем и свадьбу, пока ты снова не наломала дров.

— Какую еще помолвку? Какую свадьбу⁈

— Ты давно обещана другому мужчине, Видисс. Это залог благополучия нашей семьи и твоего будущего, а может, и всего колдовского сообщества в Йосса-Торнеа. Жених готов закрыть глаза на твое приключение, а возможно, вы даже извлечете из него пользу. Но впредь ты шагу не ступишь без моего согласия, а после свадьбы — согласия мужа.

Колдунья выразительно посмотрела в сторону Гуннара, который лишь улыбнулся одним уголком рта и пригубил напиток.

— Так это твой прихвостень? — ахнула Видисс. — Бабушка, да как ты можешь? Он мне совсем не нравится! К тому же, он ведь старый…

— Не горячись, красавица, твой демон наверняка гораздо старше меня, — насмешливо промолвил Гуннар. — Кроме того, для супруга это никогда не было недостатком. Вы, женщины, стареете и увядаете рано, а мужчину годы и опыт только украшают.

— Ты слышишь, что он несет, бабушка? И действительно отдашь меня за такого грубого мужлана? — беспомощно пробормотала Видисс.

— Это не обсуждается. И знай, Видисс: я намеревалась сообщить тебе эту новость в более приятной обстановке! То, что все произошло вот так, — целиком твоя вина. И последнее на сегодня, но не по важности: Илва остается здесь и по-прежнему учится всему, что я сочту нужным. Зачем — тебя не касается, Видисс! И если я узнаю, что ты каким-то образом пытаешься ее выжить из дома, это кончится для тебя очень плохо.

— Что вы говорите, ферра Изунэрр? — вырвалось у Илвы помимо воли. — Она же почти ребенок, недолюбленный и обиженный! Какая вы после этого бабушка?

Женщина пристально взглянула на Илву, будто взвешивала каждое ее слово, затем четко произнесла:

— Ты тоже говори да не заговаривайся, Илва! Лучше такая бабушка, как я, чем никакой, — когда за тебя некому заступиться, когда никто не ждет дома, не питает твою ауру через энергетические нити и не станет искать, если ты больше не объявишься. Ты хорошо меня поняла?

— Да, ферра Изунэрр, — пробормотала Илва и уставилась в свою тарелку. Хозяйка дома как ни в чем не бывало отпила кофе со

Несколько часов в доме было тихо, как в обиталище привидений. Ферра Изунэрр коротко сказала Илве, чтобы та пока не совалась в оранжерею и сидела в комнате. Девушку огорчил этот приказ: очень хотелось поделиться тревогами хотя бы с феррой Бергдит, спросить совета и просто ощутить немного человеческого тепла. Но она не решилась ослушаться и несколько часов провела над своими записями, которые делала по памяти из рассказов участливой библиотекарши.

Однако перед обедом ферр Хьярвард неожиданно сделал объявление, которое удивило Илву и в то же время вернуло ей присутствие духа.

— Завтра ферр Йонас придет к нам на ужин, — сказал пожилой мужчина. — Мы в Колдовском совете решили, что необходимо узнать такого гостя получше, а совместная еда идеально для этого подходит. Не так ли ты говорила, ферра Изунэрр?

Его жена поджала губы, но не стала возражать, так как ее мысли, по-видимому, были заняты предстоящим бракосочетанием внучки. Зато Илва вновь ощутила радость и волнение, которые охватили ее утром. И, сама изумляясь своей дерзости, промолвила:

— Ферр Хьярвард, ферра Изунэрр, а можно мне самой приготовить ужин для нашего гостя? Я думаю, что он будет рад отведать знакомой пищи, напоминающей о Маа-Лумен и наших традициях!

Глава семейства задумался, настороженно глядя на Илву, затем ответил:

— Пожалуй, ты говоришь дело. Стряпать-то хорошо умеешь?

— Я вела хозяйство в доме отца с юности, а когда мы с Эйнаром жили на хуторе, его владелица многому меня научила. Она была великолепной стряпухой, и ее рецепты казались мне похожими на магические обряды.

— Хорошо, завтра я велю кухарке, чтобы она предоставила тебе необходимые продукты и посуду, и приступай к делу. Но все это под твою ответственность, Илва! Если ужин не понравится гостю, никто не станет тебя прикрывать, а позорить наш дом я не желаю.

— Было бы из-за чего так беспокоиться! — вдруг сказала ферра Изунэрр. — Что он понимает в хорошей кухне, этот Йонас? Неотесанный простолюдин, которого в такие дома, как наш, прежде и на порог не пускали! Впрочем, отчасти ты прав, ферр Хьярвард: всяко лучше, если эти двое будут у нас на глазах.

Она бросила холодный взгляд на Илву и вышла. Но девушка была чересчур взволнована от предстоящего испытания, и даже тревога за Видисс слегка померкла. Весь оставшийся день и полночи она думала, чем бы угостить Йонаса, а заодно и удивить хозяев, показать, что жители Маа-Лумен — не такие уж дикари, как здесь принято считать. И выбрала блюда, которые готовили в Кессе, самом богатом и загадочном городе ее края. Илва знала их лишь по урокам Стины, но даже столичные гости хутора называли ее блюда божественными.

И когда кухарка, поворчав для виду, уступила ей место и даже собственный передник, Илва с азартом взялась за дело. Она чувствовала себя дочкой мельника из старой сказки, которой велели напрясть золота из соломы, только почти не боялась за результат. На закуску она отварила жирную золотистую рыбу мариллию, нарезала ее тонкими ломтиками, украсила овощами и сдобрила пикантным соусом из сливочного масла, перца и душистых трав. Над горячим девушка долго размышляла, но к счастью, в кладовых резиденции нашлась оленина и запасы лесных ягод. Из этого получилось отменное жаркое, в которое Илва добавила немного розового вина.

На сладкое она с радостью бы испекла черничный пирог или открытые ржаные булочки с вареньем, которые в деревне обожали взрослые и дети. Эти лакомства были верными спутниками каждого народного празднества. Но ее нынешняя задача требовала сотворить что-то вкусное и в то же время необычное, поэтому Илва остановилась на маленьких пирожных из творога, голубого сыра и тонких слоев бисквита, также пропитанного вином. Каждое из них Илва украсила ягодами определенного цвета и листиками мяты, так что получились миниатюрные копии цветников ферры Изунэрр. Она не сомневалась, что хозяйка это оценит, а гостю понравится нежный и в то же время сытный вкус.

Разгорячившись от пламени очага, запахов и любимого занятия, Илва решила приготовить и праздничный напиток. Отварив яблоки в вине с корицей и перцем, она добавила малиновый сок, который собственноручно выдавила из свежих ягод. И когда все было готово, едва не захмелела от одного запаха — или же от чего-то другого, невидимого, неподвластного рассудку и людским привычкам…

И это чудо, которому Илва пока не могла дать названия, было добавлено в каждое блюдо, выверено женскими и колдовскими инстинктами. Нарезая мариллию, она чувствовала холод Кюльменского залива, и порой казалось, что между пальцами скользит не рыбья мякоть, а тающий по весне лед. Оленье мясо, истекающее кровью, пахло хвойным лесом, землей, из которой произрастало все живое, и страхом зверя перед зубами хищников или свинцом из людского оружия. Творог будто был замешан из молока, которое Илва собственноручно выжала из теплого коровьего вымени, ягоды напоминали о детских лесных забавах, а вино ударяло в голову, как музыка рунопевцев, удалые песни и пляски на ярмарках, объятие красивого и озорного парня.

«Что со мной творится?» — растерянно подумала Илва. Ни одна магическая книга, ни одно наставление ферры Изунэрр, ни даже аура ее дома или старой гостиницы не давали такого эффекта, как обычная стряпня, кухонные хлопоты для желанного гостя. Вдруг она представила, как ферр Йонас отпивает вино, согревающее после ветреного морского воздуха, пробует сочное мясо и тающие во рту пирожные, — и чувствует ее, Илвы, душу, частичка которой была в каждом блюде.

И до нее донесся еле слышный голос, который не мог принадлежать никому из обитателей дома, — по крайней мере тех, кто имел человеческий облик. Он был похож на потрескивание огня в очаге, булькание кипящей воды, шипение жира на чугунных сковородах. Все стихии, прирученные человеком, но все еще не подвластные до конца, обвивали девушку незримыми нитями, гладили ее кожу, игриво цеплялись за волосы. И вкрадчиво, певуче, многообещающе нашептывали на ухо: «Твой гость останется доволен, нареченная ведьма! Ты получишь свою награду, и мы готовы тебе служить»

— Неужели у меня наконец что-то получилось? — тихо пробормотала Илва, уставившись на затухающий

Но вошедшая кухарка очевидно истолковала ее слова на свой лад и беззлобно пробурчала:

— Не знаю, не знаю! Наворотила ты, девка, в одну кучу всего, что в погребе валялось, и кислого, и сладкого, — как господа это переваривать-то будут? Поди с ночной вазы потом не слезут! Но раз ферр Хьярвард распорядился, я умываю руки: пусть сами потом с тобой разбираются.

Глава 13

Терхо осторожно переступил порог барской гостиной, которая своими серо-черными расцветками напоминала склеп. Он успел побывать в разных домах этого чертова параллельного мира и думал, что уж после тоннеля в междумирье здесь нечего бояться. Те же люди, собаки, птицы, запах цветов, шум волн, — разве что чуть искаженные, как в зеркальном отражении, а звуки приглушены каким-то странным гулом в ушах, не покидавшим его с корабля.

Впрочем, Терхо постепенно привыкал к этому, и тем более его не пугали самоходные металлические штуки, которые здесь называли «таккаями», или уличные стеклянные будки, в которых люди говорили сами с собой, жестикулируя, смеясь и плача. Даже местный колдовской шабаш оказался на удивление нудным и пресным — если не считать знакомства с девой из Маа-Лумен, разумеется. Узнав, что его пригласили в тот дом, где остановилась Илва, Терхо против ожиданий был взволнован так, будто на кону оказалась дюжина кровавых ведьминских ожерелий и его собственная жизнь впридачу.

И как назло, именно этот дом встретил Терхо тяжелыми миазмами кислятины и желчи, будто утренний трактир после попойки. Он незаметно коснулся серебряной змейки в ухе, и дышать стало чуть легче, но темная муть не уходила. Она сгущалась, накрывая вязкими хлопьями мебель, ползая по оконному стеклу, чавкая под ногами собравшихся, как сельская дорожная слякоть. Свечи в канделябрах превращались в комья грязи, пламя гасло и оставалось лишь ледяное магическое сияние, от которого хотелось поежиться. Впрочем, оно хотя бы было чистым, как белоснежный зимний покров, но поскреби этот снег лопатой — и увидишь, что под ним спрятаны скотомогильники и трупы бродяг.

И что здесь делала эта нежная девушка с розовыми щеками и глазами цвета кофе, в который добавили немного молока и пламени? Почему еще у порога Терхо хотел схватить ее за руку и увести прочь, не ведая куда?

Мысли навалились тяжкой грудой, и Терхо потряс головой, чтобы хоть немного разгрузиться. «Да, как ни крути, паршиво приходится без помощи Эйнара и духов! Но что поделать — сам виноват, что опростоволосился, не надо было лезть к этой ведьме» — запоздало подумал парень.

Он протянул хозяевам подарки от портовых колдунов, высказал заготовленную речь, но почти не слышал, что они говорили в ответ. Ферр Хьярвард, встретивший его первым, широко улыбнулся, и вдруг на его плечах Терхо увидел баранью голову. Кривые острые рога торчали из всклокоченной шерсти, покрытой грязью, мутные глаза истекали гноем, а из пасти торчали мелкие зубы, похожие на лезвия бритвы и совсем не предназначенные для травоядного зверя.

За его спиной возвышалась супруга, ферра Изунэрр, облаченная в блестящее серое платье. Но на глазах у Терхо оно превращалось в шкуру вроде тюленьей и прирастало к лицу. Темные с проседью волосы исчезали, зато на осунувшейся морде вытягивались вибриссы в засохшей крови. Глаза превратились в два больших черных провала, а руки — в ласты, только заканчивающиеся несколькими изогнутыми когтями.

Чуть поодаль стояла женщина со светлыми волосами, бледным, грубо накрашенным лицом и голодной полуулыбкой. Это, по всей видимости, была их дочь Агнета, но стоило Терхо в нее всмотреться, как ее тело тоже изменилось. Она вся обратилась в бесцветную студенистую массу, как медуза из южных морей, черты лица пропали и остался только разинутый черно-багровый рот, усеянный длинными зубами. Такие же отверстия виднелись на ладонях ее рук, простертых к гостю, — жадные, голодные, источающие дикий смрад…

«Чур меня! Куда я попал⁈» — подумал Терхо, чувствуя, как под сшитым на заказ сюртуком стекает холодный пот. На недавнем приеме все было куда приличнее! Впрочем, видения вскоре исчезли, и перед ним снова стояли люди — но люди ли?

Их липкие взгляды и улыбки ничего не скрывали, они будто говорили: «Да, парень, ты все верно понял! Здесь обитают существа, из которых вынули сердца и души, забили пустоту болотной жижей и трупным ядом. И ты скоро станешь таким же, и дева, которая так тебя ждала, будет следующей!..»

Только теперь Терхо заметил Илву, и она, к его облегчению, не походила ни на какую тварь. Под кожей, обветренной деревенским солнцем, билось живое сердце, перебегала кровь, трепетали чувства от простого гостеприимства до тайно зарождающегося томления. Невольно он окинул взглядом ее крепкое тело, груди, похожие на спелые дыни, широкие и теплые кисти рук, крутые бедра, словно у идолов, изображающих людскую и божью Праматерь. И первобытный мужской интерес стер гадливость, которая одолевала Терхо несколько мгновений назад. В конце концов, он был прирожденным колдуном, уже видел чудовищ и знал, чем они питаются и чего боятся.

— Добро пожаловать, Йонас! — сказала Илва с улыбкой и протянула ему руку. Правда, затем Агнета настояла, чтобы гость устроился именно возле нее, и вообще вела себя так, будто ужин был ее заслугой. Но Терхо прекрасно чуял, чьи руки разводили огонь, смешивали и украшали пищу, заговаривали добрым словом приборы для гостя.

Хозяева едва пробовали угощение и вскоре опускали вилки, скептически поджимая губы. Только молоденькая дочь Агнеты хоть что-то поела, — на ней Терхо не увидел такой густой темной ауры, как на старших, но она казалась надломленной и больной.

Зато сам он съедал все, что предлагала Илва, взявшая на себя прислуживание за столом. И все больше чувствовал прилив сил, а также острого и щекочущего тепла, расползающегося по всему телу. Вскоре оно переросло в жар, который распирал голову изнутри, сгущался в груди и отдавался сладостными спазмами внизу живота. Терхо почти не глядел в тарелку: пища будто сама сливалась с ним, как если бы он с закрытыми глазами страстно любил женщину.

И пожалуй, так оно и было: эта женщина присутствовала и властвовала во всем! Не оленья, а ее кровь вытекала из сочного мяса, а кофе светился шоколадным блеском ее глаз. Терхо стал неприлично близок с ней, так, как не могло быть даже в постели. Кровь закипела от дикой смеси блаженства, неловкости и страха перед неведомой силой, и не сдержавшись, парень выскочил из-за стола.

— Прошу прощения, — еле пробормотал

Или все же немного нравились?..

Вода, брошенная горстью в лицо и обнаженную грудь, растеклась по коже, проникла за пояс штанов, где все уже пребывало в совсем не благопристойном состоянии. Отчаянно застонав сквозь зубы, Терхо решил наплевать на приличия — если о них вообще стоило думать в этом доме, — и облегчиться привычным способом. Но тут позади распахнулась дверь, и он увидел в зеркале Илву.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, не глядя назад.

— Мне показалось, что тебе стало нехорошо, Йонас, — проговорила девушка.

— Ах тебе показалось? А может, ты объяснишь, что за приворотное добавила в еду? — прошипел Терхо, развернувшись и схватив Илву за плечи так, что она вскрикнула от боли. — Ты ведь колдовала над ней, не так ли? Ведьма, такая же, как все в этом доме! Только они сразу показали истинную личину, а ты прикидывалась ангелом…

— Какую личину? — испуганно прошептала Илва. Да, сейчас она не врала, это Терхо ясно видел и колдовским, и мужским чутьем. Она не была одной из них. Но кто же она тогда, если ее стряпня творит подобные чары?

«Глупый! — послышался вдруг приглушенный басовитый голос. — Да этот дом только с ее появлением хоть немного вздохнул свободно! Мы вернулись сюда лишь для того, чтобы поддержать ее, а заодно и тебя, простака. Знаешь, почему хозяева тебе открылись?»

Из клубов пара, сгустившихся перед лицом Терхо, соткался силуэт тучного нагого мужчины с длинными медными волосами и такой же бородой. Он лукаво смотрел на колдуна маленькими темными глазками, прячущимися в складках румяного лица. На его груди Терхо заметил амулет, сплетенный из соломы, сухих березовых листьев и обугленной коры, на которой еще тлели искорки.

— Почему? — тихо пробормотал Терхо.

«Да потому что они не намерены тебя отпускать, голова твоя садовая! До тебя немало молодых холостых колдунов навсегда осталось здесь, в покоях Агнеты. Она высасывает из них все что может, а потом их прах отправляется в цветник, кормить новые ростки! Затем тебя и позвали сюда, а не ради твоих талантов. Хочешь выбраться отсюда и спасти славную девчонку — не медли!»

— Почему же вы их не предупреждали?

«Мы пытались, но для этого нужна и другая сила» — промолвил дух и показал взглядом на Илву. Та стояла как вкопанная, карие глаза блестели на побледневшем лице, но в ауре не чувствовалось страха или отчаяния.

— Благодарю тебя, — прошептал Терхо, обращаясь к духу и склоняя голову. Илва, похоже, не понимала, что с ним творилось, и осторожно положила руку на его плечо.

— С кем ты говоришь, Йонас?

— С духами-хранителями, — признался Терхо. — Меня еще бабка научила с ними общаться, а после ее смерти энергетический канал разорвался, но потом я смог его восстановить.

— И что они говорят?

— Что нам пора убираться отсюда подобру-поздорову. Скажи, кто оставался за столом, когда ты пошла за мной?

— Только старшие и Гуннар, здоровяк с темными седеющими волосами. Он вроде как считается женихом Видисс, поэтому теперь является сюда когда пожелает.

— А Видисс — это девчонка? Где она была в тот момент?

— Вскоре после твоего ухода она вдруг вскочила и побежала во двор. Я бросилась на поиски и увидела, что ее тошнит возле оранжереи чем-то густым и темным! Вот я и испугалась, что тебе тоже дурно.

— Я уже в порядке, — заверил Терхо. — И сейчас ни о чем больше не спрашивай, Илва! Духи пока оберегают нас от глаз и ушей хозяев, но время ограничено. Быстро иди в свою комнату и забери только самое ценное, а потом возвращайся сюда.

— То есть… — запнулась Илва. — Но я не могу уйти отсюда, Йонас! Ты не знаешь всего, но я не уйду, пока они не сделают того, что обещали мне!

— Мне они тоже обещали теплый прием! — прошипел Терхо, сжав ее плечи. — А я не удивлюсь, что где-нибудь на заднем дворе забор украшен головами таких же дураков, и что ты назначена этому Гуннару во вторые жены! Тебя обманули, Илва, смирись! И спасай свою шкуру, пока у меня не кончилось терпение.

Илва прикусила губы и горестно всхлипнула. Неужто так страдала из-за того, что семья, взявшая ее на обучение, оказалась не слишком добропорядочными колдунами? Но стоило отдать ей должное: она быстро прошла в свою комнату и вернулась с узелком, в котором была пачка свернутых исписанных листков и детская погремушка.

— Это все?

— Да, остальное принадлежит этой семье. Даже мою собственную одежду скорее всего выбросили или сожгли, — отрывисто произнесла Илва.

— А, ну с таких бы сталось, — кивнул Терхо, натянув рубашку прямо на влажное тело. — А погремушка — это твой детский оберег, что ли?

— Да, Йонас! И может, хватит болтать? Ты уже забыл, что нам нельзя тратить время?

— Ладно, ладно, — мягко сказал парень и коснулся ее руки. — Сейчас не кричи и ничего не бойся! Духи перекроют хозяевам путь из комнаты, и мы выиграем небольшой срок. Что ты скажешь про слуг?

— О, они особы с характером, но без хозяев вряд ли на что-то решатся…

Еле успев это сказать, Илва вздрогнула и поморщилась: со стороны обеденного зала потянуло гарью и жаром, послышались крики и грохот мебели.

— Что там происходит?

— Огонь, который развели духи по моей просьбе, не пропускает хозяев к дверям и окнам. Пока им не до нас с тобой, надо искать запасной выход, — объяснил Терхо. — Колдуны переноситься не могут, а значит, в доме имеются невидимые ходы на случай, если кто-то устроит им засаду. У тебя

— В одной из пустующих гостевых комнат есть изразцовая печь, которая при мне ни разу не топилась, — задумчиво промолвила Илва. — Однажды я заглянула за створки и увидела, что там нет даже следов золы, и вообще пахло запустением и холодом. Будто в ней отродясь не разводили огонь, а поставили просто для украшения! Но у нас в Маа-Лумен никогда так не делали: всякая домашняя утварь должна была служить, чтобы боги очага не разгневались на хозяев.

— Илва, да ты просто гений! — улыбнулся Терхо, хлопнув ее по плечу. — Показывай скорее, где эта печь!

— А что хозяева? Вдруг они сгорят раньше, чем мы выберемся?

— Значит, такая судьба! По крайней мере, девчонки там не было, а остальных жалеть не стоит.

Илва недоверчиво покачала головой, но повела Терхо в коридор. Там уже пахло дымом, отчетливо слышалась брань мужчин и отчаянные вопли Агнеты, так что Илва поначалу зажала уши. Дверь комнаты оказалась заперта, но Терхо быстро вытащил из уха свою змееобразную сережку, выпрямил крючок и вставил в скважину. После нескольких попыток замок наконец поддался, и парень довольно усмехнулся.

— Ого, ты не только колдун, но и взломщик?

— Я многое умею, — заверил Терхо. Распахнув створки, он ощупал нутро печи и обнаружил, что несколько камней внизу можно было вытащить, а выше начиналось полое пространство, по которому человек мог проползти, цепляясь за выступы. Недолго поразмыслив, парень сказал:

— Мне придется лезть первым, на случай, если по пути расставлены какие-то ловушки. Да и на крыше могут поджидать зловредные духи или люди. Если я доберусь благополучно, то сразу подам тебе сигнал, а если со мной что-то случится — прикинься перед хозяевами, что ничего не видела, не слышала и не знаешь, куда я делся. Мол, испугалась пожара и пряталась в умывальне. А завтра беги при первой возможности!

— Нет, нет, я не смогу так! — испуганно пробормотала Илва.

— Можешь! Ты можешь куда больше, чем думаешь, Илва. И если уж меня не станет, ты не имеешь права сгинуть следующей. Ясно?

Девушка кивнула. Терхо видел, что она почти совершенно разбита, но пришлось лишь ободряюще взглянуть на нее и погрузиться в жадную пасть печи. И первые движения показали, что он не зря опасался: стенки стали нагреваться от магического жара. С середины пути выступы уже были ощутимо теплыми, а дальше раскалялись все больше, и Терхо еле цеплялся за них руками.

«Надо было вовремя оторвать часть рубахи и сделать обмотки» — сообразил он и попытался хотя бы послать эту мысль Илве. Все-таки спастись с обожженными руками казалось лучше, чем погибнуть, не решившись на риск. Но когда он почти добрался доверху, тело вдруг почувствовало исцеляющую прохладу. А Илва уже взбиралась следом за ним, и погремушка у пояса тихо позвякивала в такт ее движениям.

Терхо не верил глазам или телу, но печь остывала, ловушки были обезврежены. Неужели к этому примешались те же чары, что заморочили его за обедом? Похоже, девица и вправду оказалась ведьмой, пусть и неопытной! Но ведь и он не мог похвастать долгой и солидной практикой, а бабкина наука была не в состоянии защитить от всего.

Наконец он толкнулся головой и плечами в люк, который вел вовсе не в дымовую трубу, а прямиком на крышу. Распахнув его, Терхо одним рывком выбрался наверх, протянул руки Илве и помог ей вылезти. Платье на ней было изодрано, волосы растрепались, лицо застыло как в полусне, и она не глядя нашаривала рукой узелок с оберегом.

— Йонас… — прошептала она и уткнулась лицом в его плечо. Вдруг стало горячо и мокро от ее слез, и Терхо осознал, что перед ним была прежде всего женщина, только что вырвавшаяся из ада. И то лишь наполовину, так как крыша оставалась его территорией.

— Илва, я вовсе не Йонас, — неожиданно промолвил Терхо. — Мне пришлось назваться чужим именем, да и в остальном я немного приврал. Сейчас не до подробностей, но ты имеешь право знать, что я лжец, проходимец, неудачливый вор, да и к кровопролитию был причастен. Скажи, готова ли ты теперь мне довериться?

— А у меня есть выбор? — слабо улыбнулась Илва. — Тем более проходимец скорее придумает, как нам слезть с этой чертовой крыши и удрать незамеченными!

Она пристально смотрела ему в лицо, и в вечерней полутьме ее глаза, мерцающие от слез и алых искр, казались налитыми кровью.

— Надеюсь, духи и теперь нас не оставят, — сказал Терхо. Он снял рубашку и разорвал на полосы, затем велел Илве сделать то же самое с ее платьем. Чуть поколебавшись, она стянула его и осталась лишь в сорочке и чулках. Пока она привязывала узелок к талии, Терхо невольно вновь посмотрел на ее тело — сильное, знакомое с тяжелым каждодневным трудом, и все же невероятно нежное и красивое. Белье чуть прилипло к коже от пота, обрисовывая грудь и живот, и ему отчаянно захотелось к ним прикоснуться.

Он слегка устыдился, что мужское вожделение вылезало наружу даже в такой опасный момент, но не мог от этого отмахнуться. Впрочем, может быть, именно сейчас оно было понятно и уместно? Когда не знаешь, наступит ли для тебя новый рассвет, а эта женщина рядом, такая беззащитная, открытая, нуждающаяся в твоем тепле…

— Илва! — прошептал он.

— Что?

Вместо ответа Терхо вдруг резко притянул ее к себе и поцеловал в губы — без объяснений и нежности, только с напором, отбивающим ритм его сердца. Поцелуй прервался так же стремительно и яростно, как произошел, он выпустил ее и поспешно стал связывать веревку.

— Теперь ты лезешь первой, так как весишь гораздо меньше меня, — пояснил он, закрепляя узел на люке. — А потом мы спрячемся на берегу залива до утра, под охраной духов, как я часто делал на родине. На рассвете я добуду нам какую-нибудь одежду, и подумаем, как быть дальше.

— А я, кажется, уже знаю, — проговорила Илва сдержанно, и только покрасневшие щеки выдавали, что поцелуй им не привиделся. Она взялась за веревку и, затаив дыхание, стала спускаться, благо на силу и ловкость рук и ног ей не приходилось жаловаться. Самодельная веревка порой угрожающе потрескивала, но все же выдержала, а вот Терхо пролез лишь две трети пути, когда узлы треснули и он полетел вниз. К счастью, ему удалось

Потерев ушибленное колено и убедившись, что Илва в порядке, он властно сжал ее руку и быстро повел к забору. Его высоту они преодолели легче и торопливо отправились к заливу, хотя порой Терхо приходилось сжимать зубы от боли в ноге. Но стоило ему оглянуться на дом, на окна, источающие ядовитый желтовато-серый свет с черными вкраплениями дыма, как силы возвращались сами собой. А порой казалось, что в спину подталкивают чьи-то могучие и надежные руки.

Глава 14

Кэй не застал Майре дома и прямиком отправился в Песчаную Церковь — няня Лауме сказала, что с самого рассвета хозяйка ушла выполнять заказ семьи верховного жреца, который недавно скончался. И по-видимому, работа затянулась. Старшие служители обычно жили при храме: несколько этажей были отведены под их весьма аскетичные покои, хозяйственные постройки и мастерские для обрядов. В одной из них демон нашел свою подругу в окружении дочерей и внучек умершего.

Согласно традиции, младшие родственницы жрецов всегда принимали активное участие в ритуальных службах. На венчании они исполняли сложный танец по колено в песке, вместе с ящерицами. Девочек одевали в платья, расшитые настоящими мерцающими чешуйками, и обряд символизировал сочетание красоты и трудностей брачного союза. Когда новорожденный в Хие-Лааттиа получал истинное имя, они лепили из песка фигурку младенца, а старший жрец читал над ней молитвы. Наблюдать за сексуальным таинством детям и подросткам не дозволялось, а в остальном они рано становились полноправными участниками церковной жизни.

Что же касается смерти патриархов в таких семействах, она часто сопровождалась особым жертвоприношением по личной воле покойного. И сейчас Майре, как одно из доверенных лиц, руководила работой. Один из жрецов помоложе отделил голову старика от тела, ее опустили в зачарованный раствор, где кожа быстро высохли и слезла с черепа. Волосы, которые Майре заранее срезала с трупа, уже были подготовлены к украшению покрова, расстеленного на рабочем столе. Грубоватый темно-бурый бархат с потертостями был выбран семьей как символ долгой и сложной жизни жреца, а в качестве рисунка Майре решила изобразить двух ящериц, сцепившихся когтями не то в объятиях, не то в битве.

Вскоре отполированный череп с желтоватым отливом лежал рядом с покровом, и юноша-жрец спилил его верхнюю часть. Девочки извлекли все внутренности и бросили в таз, чтобы Майре вынесла их на корм ящерицам.

— Помните, что внутри не должно остаться следов крови и тканей, — наставляла она. — Ведь именно в этом комке плоти хранятся воспоминания, жизненный опыт, магические навыки. Он же руководит химическими процессами, от которых зависят наши чувства. Если сосуд не будет полностью очищен к обряду, жрец не сможет переродиться с освобожденной душой, и она останется неприкаянной.

— Майре, а правда, что в твоем родном краю души колдунов не переходят из тела в тело, а навечно поселяются в Нижнем мире? Неужели им отпущен такой короткий срок? — спросила одна из девочек-подростков, отмывая покрасневшие от крови руки.

— Да, это так, — бесстрастно ответила Майре. — Наши души уходят со всем накопленным грузом и больше не возвращаются. Но они делятся своим магическим опытом с потомками и учениками, и это облегчает им загробную жизнь. Так и я собираюсь передать знания своей дочери Лауме, чтобы уйти в Нижний мир с ясным сознанием и спокойной душой.

— Но почему у вас другие порядки? Разве высшие силы не одни и те же повсюду?

— Силы одни, но они дают нам возможность самим выбирать свой путь, в том числе и посмертный, — улыбнулась ведьма. — Потому мы, люди, и считаемся самыми разумными существами в природе.

Вошедший в этот момент Кэй невольно усмехнулся. Майре обернулась и сдержанно приветствовала его.

— Похоже, ты прибыл с важными новостями, Кэй?

— Да, Морская Дева, — ответил демон, поклонившись молодым жрицам. — Но если вы заняты приготовлением к таинству, я готов помочь.

— Разумеется, твое участие будет очень своевременным, — сказала Майре и подала знак девочкам. Одна из них принесла закопченный ковш с гущей от местного питья, похожего на кофе в Маа-Лумен, но сильно пахнущего землей и сажей.

— Это последняя порция ахвитоса, которую выпил дед, — заверила внучка и протянула Майре ковшик. Ведьма высыпала в череп засохшую массу, прошептала над ней заклинание, и та стала превращаться в тлеющие угольки. Когда Кэй подышал на них, в черепе разгорелось синеватое пламя. Теперь детям и внукам предстояло нести символический факел в пещеру, где обычно проходил погребальный обряд. Кэй вызвался сопроводить их и напутствовать умершего.

Затем молодежь отправилась немного отдохнуть до погребения, а Майре и Кэя проводили в небольшую комнату, где можно было отведать того же горячего ахвитоса. Жрецы обычно закусывали его подсушенным хлебом и жгучими перцами. На рубленом столе горели две оплывшие свечки и стояла курильница, испещренная магическими символами.

Кэй сел напротив ведьмы и задумчиво всмотрелся в ее лицо, так что Майре настороженно спросила:

— В чем дело?

— Просто наблюдаю, как ловко ты играешь словами и доводами, Морская Дева, — пояснил Кэй. — Ты забыла сказать этим юницам, что одни разумные существа считают себя разумнее других? Ну, в том, что касается выбора своего пути!

— Да, за такое право нужно побороться, Кэй! — невозмутимо заявила Майре. — За этих девочек не беспокойся, они с малых лет все понимают. Это вы рождаетесь и уходите со всем назначенным, а у нас, людей, — кто успел, тот и взял! Так что ты собирался мне рассказать о событиях в Йосса-Торнеа?

Кэй положил перед Майре пачку исписанных листков, колдовской амулет и женский портрет на пластинке из эмали. Ведьма всмотрелась в изображенное на нем лицо — не красивое, скорее обозначенное какой-то завораживающей странностью, — и нахмурилась.

— Колдунью зовут Сайха, она родом из той же общины, что и ты, но много лет скиталась, пока не осела в Юмалатар-Саари. Гуннар не только ее верный сторож, но и кузен, — впрочем, в их поселке все друг другу немного родственники, потому что вождь, а впоследствии и его сыновья имели право окучивать каждую незамужнюю деву.

— Дальше, — тихо промолвила Майре.

— В конце концов Сайхе улыбнулась удача: она стала экономкой и верной советницей у настоящей ферры Изунэрр, которая действительно приходилась родней Эйнару. У госпожи и прочего колдовского сообщества она научилась многому, но, как и ты, не забывала своих исконных обязанностей, завещанных матерью.

— Вот как! И что же, никто из Колдовского совета и членов семьи ее до сих пор не раскусил?

— Как раз в Совете есть и посвященные, сторонники Сайхи, которые успешно ее прикрывают. Кого-то Гуннар вовремя припугнул, в том числе и прислугу в доме. А вот семья находится под сильным мороком — меньше всего он действует на девчонку, молодые всегда более устойчивы. Собственно, из ее раскрывшейся ауры я и выведал многое о семейном прошлом.

— Ну, я не сомневаюсь в твоих талантах, — заявила Майре. — А что с остальными?

— У старика уже каша вместо мозгов, а из чувств осталась только преданность к самозваной супруге. Агнета же заболела бешенством матки — время от времени заманивает к себе молодых и одиноких парней, выжимает их досуха и убивает, а в перерывах находится в зачарованном полусне.

После паузы Кэй добавил:

— Иными словами, Сайха намерена извести эту семью и одновременно укрепить свои позиции в Совете, а впоследствии и во всем краю. Духи, что производятся из ее цветов, наверняка идут на какие-то темные политические дела — пока ради укрепления дружбы с князьями, но не удивлюсь, если она когда-нибудь доберется и до них. Смотри: достопочтенный ферр Хьярвард тихо умрет от разрыва сердца, Агнету придушит любовник, позарившийся на деньги и драгоценности, а с Видисс и того проще — Гуннар на правах законного мужа увезет ее в медвежий угол, откуда она уже никогда не вернется. И все это не враз, а плавно, чтобы не вызвать лишних подозрений. А затем пожилая преданная колдунья, одинокая, пережившая столько горя, полностью завоюет доверие у князей, станет практически членом семьи и… вероятно, повторит прошлый ход. Или придумает что-то новое, этого я пока не могу предсказать.

— Допустим, — проговорила Майре, медленно перебирая бусинки амулета. — Остается вопрос: зачем ей вдруг понадобилась крестьянская девка из Маа-Лумен?

— Вот мы и подходим к самому интересному, Морская Дева! Сайха до сих пор боится, что другие родственники ферры Изунэрр выведут ее на чистую воду, и Гуннар разыскивает их как заправская гончая. К тому времени, как она заняла место госпожи, в живых оставались только бастарды ее покойного племянника Туомаса, в том числе и Эйнар. И от всех, кроме него, избавились — мироздание, оказывается, тоже умеет шутить, и ты, спровадив несчастного знахаря в рабство, сохранила ему жизнь!

— Значит? — сказала Майре и пристально взглянула Кэю в глаза.

— Она не ищет себе учеников, Морская Дева, она заметает следы. Девочка, которую ты сейчас воспитываешь, — последняя в роду, кого Сайха не успела околдовать или убить. Но именно это она собирается сделать, а Илву использует как носителя общего энергетического канала, по которому рассчитывает выйти на ребенка! Теперь ты поняла?

— Что ты сказал? Убить Лауме? Мою дочь⁈ — произнесла Майре вполголоса, но ее глаза потемнели от ярости, а кровь будто отлила от лица и то стало мертвенно-серым.

— Она еще и дочь Эйнара, Морская Дева, и ты могла предвидеть нечто подобное. Говоришь, кто успел, тот и взял? Я не спорю, но кто-то предпочитает брать не нахрапом, как ты, а выжидая и просчитывая наперед. Вот и подумай, кто из вас в предстоящей схватке обломает зубы?

— Ты все сделал правильно, Кэй! Теперь предоставь мне встретиться с этой Сайхой, — прищурилась ведьма. — В нашей общине всегда презирали тех, кто отрекся от своего истинного имени и происхождения, сросся с чужой личиной. На короткий срок, от крайней нужды, — можно, а если ради гордыни и богатства, то любой соплеменник имеет право наказать такого самозванца.

— Я не забыл об этом законе, — заметил Кэй. — Но не торопишься ли ты праздновать победу?

— У меня по меньшей мере одно преимущество: я знаю, где находится Сайха, а вот она пока не знает, где я. Но кроме того, мы должны перерезать этот проклятый энергетический канал.

— О чем ты говоришь?

— Срочно вернись в Юмалатар-Саари и убей девку. Когда у Сайхи не будет живого артефакта, она растеряется, и мы быстро наведаемся к ней сами. Я бы это сделала сейчас же, если бы могла переноситься, как ты! Но мне надо выполнить обязательство перед Песчаной Церковью и позаботиться о Лауме. Поэтому я последний раз прошу тебя, Кэй: подари мне немного времени! Сайху не трогай, я должна сама посмотреть ей в глаза, пока ее сознание будет оставаться ясным.

— Об этом теперь не может идти речи, Морская Дева! Илва стала ведьмой, и ни один демон вроде меня не вправе убивать ее без согласия хозяев Нижнего мира. Я не стану действовать исподтишка: ты и так неоднократно злоупотребляла моей помощью.

— Я и не прошу убивать собственными руками: внуши этой Видисс еще больше ненависти к Илве, намекни, будто она положила на тебя глаз, и та все сделает за тебя! Гормональная горячка творит с бабами вещи пострашнее, чем колдовство! Полно, Кэй, не мне учить тебя таким делам. Или… — тут Майре нахмурилась и всмотрелась демону в глаза, — ты опять просто не хочешь лишать ее жизни?

— Да не обо мне речь! — вздохнул Кэй. — Душа нареченной ведьмы, побывавшей в связи с демоном смерти, принадлежит Нижнему миру, и я не могу распоряжаться ею по своему усмотрению! Я только страж, присматривающий за этими душами.

— Твоя логика была бы безукоризненной, но я не забыла, что оставить Илву в живых было исключительно твоей прихотью, — заметила Майре.

— Тогда я спасал этим не ее, а тебя, Морская Дева! Загляни к себе в душу и сама все поймешь.

— Со своей душой я разберусь без тебя, Кэй, — тихо проговорила Майре, сжав в кулаке сухой хлеб. Он стоял перед ней, такой красивый, прямой, неприступный в своей правоте, которая была прописана кровью честных грешников, лживых святых, простых и посвященных, старых и малых. Глаза, лишенные зрачков, были как лед, в котором невозможно сделать пробоину и добраться до освежающей влаги. Он знал ведьму лучше, чем она сама, и теперь зачитывал приговор, предлагая ей самое страшное из возможного — увидеть свою душу. Но привести этот приговор в исполнение уже было не в его власти.

— У меня

Вот теперь лед стал трескаться и таять, за ним показалась темнота. Точеные бледные губы Кэя еле заметно дрогнули, и Майре добавила вполголоса:

— Вероятно, ты думал, что нет на свете более самонадеянных существ, чем люди? Нет, Кэй, нам порой далеко до вас! Мы помним, что нам отпущено мало времени, а вот вы избалованы сознанием, что впереди вечность. Но когда человеку некуда отступать — поверь, с ним лучше не связываться!

— Какое отношение ты имеешь к правам верховных жрецов?

— С этого дня самое непосредственное, — улыбнулась Майре и показала Кэю свернутый манускрипт на местной жесткой бумаге. — Глава Песчаной Церкви, которого я сегодня готовила к упокоению, успел завещать свою власть именно мне, в здравом уме и присутствии детей и внуков. Они уже согласились служить под моим началом, местные духи также меня уважают за труд и жертвоприношения. А вот тебя они знают почти исключительно как моего любовника и помощника, Кэй!

— Почему именно тебе? Разве не было других достойных кандидатур? — произнес Кэй, всматриваясь в манускрипт. Его изумление было так велико, что он пропустил ее последнюю фразу мимо ушей.

— Потому что иногда полезнее брать именно нахрапом! У меня не так много времени на ожидания и расчеты, — ответила Майре с усмешкой. — Давай опустим детали и перейдем к главному. Согласно законам, верховный жрец или жрица имеет право изгнать приближенного духа из людского мира, и хоть его жизнь на этом и не закончится, но станет куда менее интересной! Ты уверен, что хочешь этого?

— Ты вздумала угрожать мне, Морская Дева? Так я знаю все правила куда дольше тебя! — сказал Кэй.

Но ему действительно было не по себе, так как по законам Нижнего мира жрец мог один раз использовать это право без согласования с высшими силами. И тогда дух был обречен скитаться в гиблых местах — непроходимых лесных чащах, болотах с болезнетворным газом, коварных речных омутах, — и провожать души бродяг, утопленников, неудачливых охотников, изгнанников, заблудившихся детей. В большие города, полные соблазнов и приключений, путь был заказан, кроме трущоб на окраинах. Там всегда требовался тяжкий и неблагодарный труд низших демонов смерти, а до их красоты и манер никому не было дела. Балы в домах вельмож, кубки, в которых плескалось отравленное вино, свечи, источающие снотворный дым, лезвия в прическах красавиц, пороки, которые приводили не только к смертям, но и к рождению людей, что были безобразнее демонов и глупее животных, — все это становилось недоступным, и лицо духа могли видеть только колдуны и шаманы.

Майре многозначительно кивнула и улыбнулась одним уголком рта.

— То-то же, Кэй! Я очень тебе признательна — да что там, без твоих услуг я никогда бы не достигла такой вершины! Но мне надо вырастить дочь, сделать ее сильной колдуньей, и это требует жертв. Если ты по-прежнему будешь мне верен, тебе не о чем беспокоиться. Но если я пойму, что ты пытаешься усидеть на двух стульях…

Колдунья умолкла, зло прищурившись, и Кэй спросил:

— Значит, сохранить верность без убийства Илвы невозможно?

— Для меня — да, и я решу этот вопрос с тобой или без тебя. У ребенка не может быть двух матерей, и следовательно, в одном мире нам с ней не жить.

Кэй безмолвно кивнул и растворился в воздухе, не прощаясь и не напутствуя подругу, как прежде. Впрочем, Майре была так окрылена недавним событием, что не хотела об этом думать.

Оставшись одна, колдунья собрала со стола рассыпавшиеся крошки ахвитоса и бросила их в очаг. Затем туда же она положила эмалевый портрет и произнесла заклинание, способное вытягивать из жертвы силы и волю к жизни на расстоянии. Опустившись перед очагом на колени, Майре наблюдала, как эмаль трескается под силой зачарованного пламени, превращается в черные осколки и едкий дым. «И пусть так же горит твоя душа, Сайха, так же гаснут твои чары, в преддверии нашей встречи» — тихо проговорила она.

Глава 15

Илва уснула под небольшим песчаным утесом, прикрывающим от ветра и чужих глаз. Сквозь забвение слышался приглушенный шум волн и колыбельные напевы водяных духов, которые оберегали ее сон по просьбе Терхо. Он не беспокоил ее до утра, устроившись за какой-то грудой камней. Когда девушка проснулась, небо было еще темным и лишь на горизонте окрашивалось в серебристо-серый оттенок.

Вокруг было тихо и пустынно, затем послышались шаги по рыхлому песку, и Илва увидела Терхо с охапкой одежды в руках.

— С добрым утром, Илва! Не ручаюсь, что день будет спокойным, но из одной передряги мы выпутались, — заявил он, раскладывая вещи на песке. — А чтобы идти дальше, надо обуться и приодеться. Иначе ноги собьешь, да и негоже, чтобы на твою красоту пялился кто-то кроме меня!

— Ну да, ты уже все успел разглядеть, — отозвалась девушка. Его грубовато-шутливый тон смягчал напряжение пережитой ночи, а о том странном поцелуе она старалась не вспоминать. У Илвы давно не было близости с мужчиной — демона-насильника она, разумеется, в расчет не брала, — и ей не хотелось, чтобы тело дало слабину, пока душа слишком уязвима для новых ударов.

Терхо принес ей блузу из грубого полотна, длинную юбку, шерстяные чулки и кожаные туфли без каблука. Для себя он прихватил только свежую рубашку, благо ему удалось спасти собственные штаны и крепкие сапоги. Илва, разумеется, догадалась, что все это он раздобыл на окрестных дворах, где сушили вещи на веревке, но выбирать не приходилось.

Одевшись, Илва промолвила:

— Кажется, я знаю, где мы можем найти пристанище. Ферра Бергдит, библиотекарь, хорошо ко мне относилась, и если ты ей расскажешь о своих видениях, она прикроет нас, а может быть, и посоветует что-нибудь.

— А вдруг тебя в первую очередь начнут искать именно там?

— Не знаю, — задумалась девушка. — По идее, только Видисс знала, что я пристрастилась ходить в библиотеку. Но могла ли она меня выдать?

— Да эту семейку сам черт не разберет! — сердито сказал Терхо. — Как ты вообще туда попала? Только не морочь мне больше голову про обучение! Я все-таки сам колдун и не полный дурак.

— Им зачем-то нужна моя дочь, — призналась Илва, и парень ошарашенно уставился на нее.

— У тебя есть дочь? Ничего

— Если бы я знала! Ее уже однажды украли, а теперь эти люди обещали помочь с поисками, но, похоже, собирались сделать что-то ужасное…

— Ну-ка расскажи, — настоял Терхо, и Илва, собравшись с духом, поведала все, что случилось с появления ведьмы на хуторе Стины. Она заметила, как он побледнел, в глазах вначале заметались недоверие и ужас, а затем сменились каким-то непонятным воодушевлением.

— Твоего любимого звали Эйнар? И его околдовала ведьма по имени Майре? — пробормотал он, когда девушка умолкла. — Получается, ты и есть та самая Илва?

— Что ты хочешь сказать? Ты знал Эйнара? — ахнула Илва. — Но погоди, я же тебя никогда прежде не видела! Значит, вы познакомились уже потом?

Она запнулась, резко выдохнула и прошептала, коснувшись воротника его рубахи:

— Ты что-то знаешь о его судьбе? Говори все как есть!

— Я даже не знаю, с чего начать, — вздохнул Терхо. — Пойдем к твоей библиотекарше, чтобы не терять время, а по дороге я все тебе расскажу. И тогда уж сама решай, верить или нет.

— Да, в такую дичь действительно трудно поверить, — призналась Илва, когда Терхо завершил рассказ. — Рабство, иные миры, безвременье… Кто же ты такой?

— Я обычный человек из плоти и крови! Да, наделенный колдовским даром от рождения, но не бог, не призрак и не демон. Эти миры — будто многочисленные отражения в зеркальном лабиринте, они живут не пересекаясь и не зная друг о друге. Только изредка бродяги вроде меня и Эйнара перемещаются против воли. Но я сумел сохранить человеческий облик, потому что духи оставили во мне свою искру, а Эйнар никогда не был с ними близок.

— Значит, он все-таки жив⁈

— Да, жив и здоров, но ему пришлось перемещаться в звериной ипостаси, и он по сей день обитает в моем мире в обличье волка.

Илва горестно помотала головой и, отстранившись, закрыла лицо руками. Немного выждав, Терхо осторожно спросил:

— Ты все еще его любишь?

— Нет, — искренне сказала Илва. — Только жалею, как он жалел каждого из своих больных. Да он и был болен этой проклятой страстью, как чахоткой или заражением крови! Впрочем, я вообще очень брезглива, и даже не будь Майре ведьмой, не могла бы спать с ним после измены. Вот как отрезало, понимаешь? А любви без этого быть не может. Но он по-прежнему отец моей дочери, он человек, попавший в беду, и у меня болит за него душа. Я бы очень хотела как-то ему помочь и показать Джани…

— Сначала тебе надо спасти себя, Илва! Но не бойся, я буду рядом и обязательно помогу вам встретиться. Правда, пока не знаю как, — неловко улыбнулся Терхо. — И прости, что я с самого начала тебе врал о своем происхождении. Ты, правда, тоже была не совсем честна, но по сравнению со мной…

— Да что ты! Считай, что мы квиты. Вот только скажи, эта самая искра от духов… она передается, скажем так, от телесной близости?

— Ну да, — усмехнулся Терхо, — когда колдун спаривается с нечистым духом, тот может наделить его некоторыми особыми ресурсами, если захочет. А простому человеку вроде тебя он способен дать зачатки магической силы, но ее надо развивать, если хочешь добиться успеха. На одной близости, увы, далеко не уедешь!

— Выходит, эти люди говорили правду и демон что-то во мне оставил? Поэтому со мной и происходят эти странности?

— Не совсем. Только сам человек определяет, что разгорится из этой искры, а может, она и вовсе затухнет без толку. Но ты распорядилась ею с умом, Илва! — заверил Терхо. — Кстати, ты обмолвилась, что эта Видисс тоже якобы переспала с каким-то демоном, не так ли?

— Ну, по крайней мере, так говорили старшие, а Видисс не отрицала. Но она ведь совсем еще девочка, что она понимает?

— Эта девочка росла в том еще змеином клубке! Однако стоило тебе попасть в их дом, как ее впервые стал окучивать демон, да еще так стремительно и нагло. Ты веришь в такие совпадения?

— Ты хочешь сказать, — Илва невольно заговорила тише, — что это тот же демон, который изнасиловал меня?

Терхо не ответил, лишь пожал плечами, что было куда выразительнее слов. Немного помолчав, Илва сжала кулаки и произнесла:

— Ладно, я все поняла, Терхо. Союзников в том доме у меня нет, и даже на ферру Бергдит нельзя целиком положиться. Значит, я буду действовать сама, и не только верну дочь, но и рассчитаюсь за Эйнара! Я уже подозреваю, что ферра Изунэрр ему вовсе не родственница, а моя дочь нужна ей для каких-то темных дел. Но и они меня плохо знают! Самка, спасающая детеныша, может насмерть загрызть хищника крупнее себя.

— Верю! — улыбнулся парень. — Но не могу позволить тебе действовать одной. Меня обязали выполнить долг перед Эйнаром, но дело даже не в этом. По крайней мере, не только в этом…

— О чем ты? — растерялась Илва.

— Ты, в отличие от этой Майре, настоящая прелестница, — прошептал Терхо. Они волей-неволей остановились, скованные неведомой силой, которая не была записана ни в одной магической книге. Его сильные руки обвились вокруг талии Илвы, она покорно потянулась к нему, погружаясь с головой в сладкое забвение. Они были как волна и берег, соединившиеся на мгновение, ни о чем не жалеющие, ничего не страшащиеся.

— И тебя не смущает, что у меня есть ребенок? — тихо спросила Илва.

— Меня вообще ничто в тебе не смущает, Илва. И при всем уважении к Эйнару, я не понимаю, как он мог тебя бросить!

— Может, ты бы его понял, если бы увидел Майре? Наверное, мужчины чувствуют в ней что-то такое, чего я не могу распознать…

— Я же сказал, что нашел свою прелестницу, — улыбнулся Терхо. — И если ты согласишься, я готов принять и воспитывать твою дочь как родную. А Майре пусть сохнет со своим демоном от черной ауры и собственной злобы!

Так, болтая и поддерживая друг друга, они дошли до окраины города и успели изрядно утомиться. Солнце уже поднялось, играло лучами в разноцветных стеклах витражей, витринах парфюмерных и ювелирных лавок, брызгах уличных фонтанчиков для питья. Но Илве сейчас даже в дневном светиле мерещился пособник беспринципных колдунов,

Наконец показалось здание библиотеки, и Илва почему-то вздохнула с облегчением. Ферра Бергдит, к счастью, оказалась на месте и терпеливо выслушала сбивчивый рассказ обоих молодых людей. Заодно она напоила их кофе с сахаром, угостила поджаренным хлебом и вареньем, что после долгой дороги оказалось очень кстати.

— Ужасная история, — заключила она, когда Терхо описал свои видения на званом ужине. — Но я давно предполагала, что в ферру Изунэрр вселилась какая-то злая сущность. И вся эта история с поиском твоей дочери, Илва, казалась мне странной. Но раз теперь ты не одна, я покажу тебе одну книгу, которая помогает установить контакт с потерянным родственником. Правда, этот обряд требует много силы и терпения.

— Я готова, — заверила Илва. — Спасибо вам, ферра Бергдит! Надеюсь, у вас не будет из-за меня больших неприятностей.

— Да кому я нужна, Илва? В мои годы уже и смерть не так страшна, а вот вам, ребята, надо жить! И спасать невинное дитя. Я чую, что эти ведьмы будут готовы разорвать твою дочь надвое, лишь бы доказать друг другу свое могущество!

— Похоже, вы испытывали когда-то то же, что и я, — осторожно промолвила Илва.

— Я потеряла единственного ребенка, когда ему было чуть больше года. Сейчас люди научились лечить больных детей, тогда же просто хоронили и свыкались. Но высшие силы больше не дали нам с мужем радости, а через несколько лет и он умер. Я осталась одинокой, если не считать книг и скромных волшебных знаний, и теперь это в кои-то веки кому-то пригодилось.

— Простите, — вздохнула девушка.

— Наоборот, милая, мне стало гораздо легче, когда я тебе призналась, — сказала ферра Бергдит и потрепала Илву по плечу. — Надеюсь, что ты не только отыщешь свою Джани, но и родишь других детей, станешь счастливой женой и хозяйкой домашнего очага!

С этим напутствием она вручила девушке большой фолиант в потрепанной бархатной обложке. Правила обряда выглядели крайне простыми — в течение часа требовалось шепотом читать заклинание, сжимая вещь искомого родственника и вызывая в памяти его образ. Так чары проникали ему в сознание и могли открыть, где он сейчас находится и как себя чувствует. Но поскольку Джани была очень мала, Илве предстояло взять на себя всю тяжесть выстраиваемой цепи, чтобы хрупкий рассудок дочери не пострадал.

Ферра Бергдит отвела Илву в маленькую комнату без окон, разожгла какое-то курение из сухих трав. Девушке пришлось сидеть на узкой кушетке, с книгой на коленях, с погремушкой Джани в кулаке, и вчитываться в руны при тусклом магическом сиянии, а Терхо дожидался ее за дверью.

Поначалу Илва не чувствовала ничего особенного, но затем сердце сжалось от тревожного спазма, а лицо Джани в памяти стало блекнуть и разваливаться. Вместо него стали поочередно являться образы покойных родителей, затем бледное и искаженное ужасом лицо Эйнара, перекошенная физиономия трактирщика, злобный и сосредоточенный взгляд Гуннара, мутные глаза ферры Изунэрр. Все они будто от чего-то ее предостерегали, но по-разному: кто с пуританской ненавистью к потусторонним силам, кто с угрозами, кто с болью и отчаянием. Последними были болезненно-ехидная ухмылка Майре и ледяной взор демона, в котором тем не менее проскальзывало нечто похожее на интерес, — что же получится из неподатливого людского материала, в котором он оставил свою искру?

«Уйдите! Оставьте нас в покое!» — мысленно повторяла Илва, но кошмары не отставали, а дым от курильницы становился все более едким. Девушка из последних сил вцеплялась в погремушку, оставляя на дереве бороздки от ногтей. Лица расплывались вокруг нее, превращались в жуткие маски, покореженные то хохотом, то истерическим рыданием, то судорогой. Они выкрикивали свои угрозы, мешая людскую речь с натуральным звериным воем и рыком, и все, что Илва смогла разобрать, — слова «Не ходи туда!» Одни были одержимы суеверным страхом, другие просто не желали делиться своей территорией. Но Илва даже не могла зажмуриться и заткнуть уши, она лишь пыталась отогнать их мыслями, сосредоточившись на заклинании.

Даже само пространство будто задалось целью ей мешать: сияние то меркло, то вспыхивало вновь багровым заревом, от которого болели глаза. Внутри тоже жгло, из носа потекла кровь, и Илва увидела последний страшный образ — собственное отражение, как в недавнем сне. Растрепанные волосы были уже не мокры от дождя, а слиплись от крови, она засохла и на зубах, которые призрак обнажил в жуткой улыбке.

«Убирайся! Освободи меня!» — мысленно взмолилась Илва.

«Я не могу! Мы теперь не можем друг без друга» — покачал головой призрак и протянул к ней руки, испещренные черными линиями. Глаза блеснули алым светом, но первобытной ярости в них больше не было — скорее усталость и отрешенность. Призрак осторожно коснулся лица Илвы холодными пальцами и стал исчезать.

За ним ушли и другие чудовища, курильница погасла, магический свет засиял мягко и ровно, а руны на странице, написанные выпуклыми золотыми линиями, растеклись по бумаге.

Вначале Илва видела только бесформенное пятно, затем оно стало обретать очертания человеческого лица. Но оно принадлежало не призраку, а живому ребенку, — круглое, нежное, с пухлыми губами, мечтательными глазами и длинными ресницами. Илва узнала лицо Джани, хотя год назад видела ее совсем крохой, сморщенной, безволосой, с мутным взглядом. Но и тогда она казалась ей самым прекрасным существом на свете, пусть и крадущим материнские силы почище всякой нечисти.

— Час пробил, Илва! — возвестила ферра Бергдит, распахивая дверь. Рядом стоял встревоженный Терхо. Он бросился к ней, заключил в объятия, и девушка наконец смогла отдышаться, вслушиваясь в стук его сердца. Затем ферра Бергдит напоила Илву водой с целебным настоем и велела немного полежать.

— Это и есть твоя дочь? — спросил Терхо, посмотрев на магический рисунок. — Она очень красивая, вся в маму уродилась!

— Надеюсь, у нее не будет таких ипостасей, как у нас с Эйнаром, — вздохнула Илва. Ферра Бергдит тоже вгляделась в портрет и промолвила:

— Теперь я вижу, что твоя дочка жива, а ты, Илва, смогла победить демонов своего прошлого! С настоящими еще предстоит разобраться, но я верю в твои силы. Ведь без материнской любви обереги, травы и книги почти ничего не могут.

— Я и прежде так думала, — призналась Илва. — Но где же мне ее искать?

— Руны говорят, что Джани сейчас находится в мире, полном песка

— О нет! — прошептала Илва. — Она же погибнет в таком ужасном месте, в лапах этой сумасшедшей! Вы не знаете эту Майре: ее любовь может быть хуже всякой ненависти и вражды.

— Охотно верю, но сейчас тебе надо успокоиться, милая. Я знаю лишь одно такое место: оно называется Хие-Лааттиа и не имеет выхода к Кюльменскому заливу, поэтому там очень сухой и тяжелый воздух. Вам с Терхо придется добираться не на корабле, а подземной дорогой, но это совсем не опасно. Жители Юмалатар-Саари уже к ней привыкли и часто путешествуют, чтобы обмениваться товарами и знаниями.

— Подземная дорога? — тихо повторила Илва. Невольно эти слова вызвали в памяти погребальные ямы, поглотившие тела отца и матери. Не той ли дорогой они отправились, чтобы никогда уже не вернуться?

Но ведь рядом стоял Терхо, который смог пересечь барьеры междумирья, а значит, мироздание творит и не такие чудеса! И тот, кто хочет называться колдуном, обязан верить и полагаться, иначе останется вообще без опоры.

Тем временем ферра Бергдит решительно обратилась к парню:

— А тебе, Терхо, стоит знать, что Хие-Лааттиа очень неспокойное и опасное место даже для своих, не то что для чужаков! Поэтому вам понадобится оружие и укрепляющие снадобья, иначе вы быстро сгинете в этих песках или в пасти оборотней.

— И где же его взять, ферра Бергдит?

— Там, где проходило недавнее собрание колдунов. У меня есть ключи, оставшиеся от мужа: он занимал достаточно высокий пост, и я знаю, где находятся запасники, — бесстрастно произнесла библиотекарша, и изумленные молодые люди последовали за ней на задний двор. Там ферра Бергдит подозвала какого-то паренька, который без лишних слов пригнал таккай и отвез их к старой гостинице, в которую они также вошли с черного хода. Похоже, вдова колдуна и вправду хорошо знала нутро этого мирка, и вскоре Терхо и Илва получили тонкие стилеты, серебряные ловчие сети, а также какие-то порошки в мешочках и флаконы с магическими эссенциями. Заодно ферра Бергдит отыскала им в гардеробной добротную запасную одежду.

— Наш спутник сейчас проводит вас туда, где берет начало подземная дорога, — сказала она напоследок, когда молодая пара упаковала вещи и взглянула на нее с признательностью и тревогой. — Мне дальше нельзя, но ничего не бойтесь: местные твари чуют страх, питаются им, как и служители мертвого мира. Помните, зачем вы пришли, и ни люди, ни пески вас не тронут.

— Спасибо! — наконец промолвила Илва, а Терхо почтительно поклонился. Оба все же испытывали страх — наполовину за судьбу ферры Бергдит, осмелившейся пойти против могущественной колдуньи, а наполовину за то, что она все-таки могла вести их в западню. Но ничего другого все равно не оставалось.

Глава 16

До объявления новой верховной жрицы оставалось еще несколько дней, но Майре не терпелось примерить на себя новый образ. Она никогда не питала страсти к нарядам, украшениям и атрибутам власти, но сейчас под ними таилась основа, достойная роскошного обрамления. Традиционный костюм уже был готов и ждал своего часа на вешалках у окна. Майре закрыла ставни, как всегда в преддверии песчаной бури, в комнате горело несколько свечей, и убранство мерцало подобно уголку звездного неба.

Наряд верховного жреца, как мужской, так и женский, включал в себя широкую пелерину из черно-золотой парчи и белые тонкие шаровары. У мужчин пелерина надевалась на обнаженный торс, а женщины прикрывали грудь и живот золотистой кисеей.

Но главными символами власти были амулеты из желтовато-зеленых камней, которые здесь назывались оливионами, и татуировки на плечах и руках — шрамы на коже не заливались краской, а насквозь прошивались золотыми нитями, причем каждому жрецу полагался свой узор.

Майре уже решила, что ее вышивка будет повторять отпечаток ладони Лауме. Накануне она смазала ручку девочки темной краской, приложила к листу бумаги, и теперь тот стоял на туалетном столике, как венец всех творений, мечтаний и радостей ведьмы. Та никогда не забывала, из каких низов выбралась и как страстно желала получить все, что не досталось ее собственной бестолковой матери.

«Тебе не придется через все это проходить, — мысленно сказала Майре, подойдя к кроватке Лауме и коснувшись ее макушки. — Отныне следы твоих ручек навсегда останутся на моей коже, а к тебе взамен перейдет этот край. Может быть, и не только он. Я подам тебе пример, которому должна следовать истинная колдунья, и когда-нибудь ты поймешь меня»

Последние слова скользнули в ее уме незваной холодной змейкой. Неужели она все-таки сомневалась? Или просто боялась, что наследие смертной женщины сохранится в Лауме, и та не оценит по достоинству ее стремлений? Ведь у невежества сильные корни, выкорчевывать их приходится долго и тяжко, а еще труднее посадить и вырастить на их месте что-то новое.

Может быть, эти мысли стали одолевать из-за исчезновения Кэя? Проклятый инкуб больше не объявлялся и не отвечал на зов с тех пор, как она сообщила о своем назначении и предупредила, что ради дочери пойдет на крайние меры.

Неужели он решил сам разорвать их связь, казавшуюся незыблемой с юности Майре? Или просто переметнулся к более свежей и неискушенной Видисс, решив выпестовать новую жрицу?

«Впрочем, стоит ли об этом думать? — рассуждала колдунья. — Кто он, в конце концов? Голем, созданный высшими силами по людскому образу и подобию, исполняющий службу посредника и глашатая, а думает о себе невесть что! Со своей главной проблемой я справлюсь и без него, благо спроваживала в междумирье людей куда умнее и крепче этой Илвы!»

Но Майре никак не могла отогнать странную ноющую боль глубоко внутри. Ту, которой не было ни от смерти матери, ни от нападения насильников в Маа-Лумен, ни от потери собственного ребенка, погибшего в утробе. И еще страх — если уж рядом нет вечного и преданного Кэя, на что вообще можно положиться?

И что он там толковал про душу?

Против воли Майре потянулась за шкатулкой, в которой хранился зачарованный кристалл. Он чувствовал ауру наподобие приборов, которыми в домах Кессы измеряли чистоту воздуха. Это вошло в обиход с давних пор, когда сгорела большая текстильная фабрика

Сжав кристалл в кулаке и уставившись на блики магического сияния, Майре вообразила свою душу таким городом, полным контрастов, красоты и грязи. Когда-то она и прижилась в Кессе потому, что узнавала в ней себя, такие же противоречия кипели внутри Майре, соединяясь то в схватке, то в страстном объятии, и она ни от чего не желала отказываться.

Но сейчас картина не желала соединяться, упорно распадалась на хаотично разбросанные штрихи, которых Майре не любила ни в искусстве, ни в жизни. Под слоем парадной изысканности проступал снег, лед, мертвая почва, служившая хранилищем для сырого мяса. Ни на что иное она не была пригодна… как и сама Майре?

Колдунья почувствовала, как сбилось дыхание, судорожно сглотнула и выронила кристалл. Кое-как взяв себя в руки, она вышла из комнаты, чтобы не потревожить Лауме, и бросилась к большому зеркалу, такому же мутному от времени, как этот артефакт. В нем отражалась красивая от природы женщина, с бледным искаженным лицом, запавшими глазами и мутным взглядом, которые не могли скрыть никакие наряды и украшения.

Когда она стала такой? С исчезновения Кэя или давным-давно? Просто не заметила этого, одержимая любовью к Лауме и жаждой колдовской власти…

— Это все неважно, — прошептала Майре, отгоняя тень предательских мыслей. — Дочь и не видела меня иной, а тех, кто видел, рядом больше нет. Значит, все к лучшему…

К подземной дороге Илве и Терхо пришлось спускаться по длинной лестнице, освещенной ровным голубоватым сиянием. Наконец они очутились в большом коридоре, который был полностью залит этим светом, и даже лица друг друга казались мертвенно голубыми. Подойдя к краю большого каменного утеса, они услышали шум тяжелых колес, который неотвратимо приближался. На миг Илве вновь стало страшно, что подземелье навсегда их захватит, и вдобавок она заметила, как побледнел Терхо.

— Что с тобой? — спросила она, сжав руку спутника.

— Эта дорога напоминает мне тоннель, в котором ютились мы с Эйнаром, — проговорил он. — В нем прятались чудовища, порожденные нашими собственными кошмарами, и однажды он спас меня от них. Но кто знает, вдруг они добрались до нас и теперь?

— Нет, нет, этого не может быть! — отчаянно помотала головой Илва. Разумеется, ему слышалась в ее словах отнюдь не вера, а первобытный ужас перед маячившей бездной, когда позади остается лесной пожар. Но все, что он мог сделать, — это подбодрить девушку ответным рукопожатием.

Наконец перед ними появился транспорт с большими колесами и гладким металлическим корпусом, испещренным мерцающими голубыми полосками. Небольшие окошки светились изнутри холодной белизной, будто вместо стекла были затянуты льдом. Двери транспорта раскрылись сами собой, и Терхо, сцепив зубы, шагнул вперед. Илву он крепко придерживал за руку.

Внутри оказались ряды деревянных скамеек вдоль голых стен, и на них сидели другие люди, непохожие на духов или призраков. Это немного успокоило молодую пару, и они нашли себе место чуть поодаль. Терхо взялся проверять мешок с оружием, а Илва вновь нащупала в кармане драгоценную погремушку, которая теперь все время была теплой. Библиотекарша объяснила, что спокойное, умеренное тепло означает, что дочь жива и в безопасности, а вот сильный жар предупреждает об угрозе.

— О чем ты сейчас думаешь, Илва? — осторожно спросил Терхо.

— Честно говоря, я очень боюсь за ферру Бергдит, — призналась она. — Если колдунья уцелела при пожаре и обо всем догадалась, то ей несдобровать! Этот Гуннар камня на камне не оставит от библиотеки, а может быть, и прикончит ее, как того трактирщика…

Терхо не знал, что ответить, и Илва горестно добавила:

— А с Видисс что будет? Она же славная девчонка, просто попала под влияние бабки — если это вообще ее бабка! — а затем и демон ее одурманил, внушил ненависть ко мне. Да, ты был прав, это наверняка тот самый спутник Майре… Но если он так быстро меня нашел — значит, и теперь может за нами следить?

— Ну, я немного знаю повадки духов, Илва: если он отыскал тебя и до сих пор не убил нас — значит, и не собирается этого делать в ближайшее время. Похоже, у него какая-то другая цель.

— Какая?

— Да какая угодно, они существа капризные и непредсказуемые! Вплоть до того, чтобы просто поиграть, — пожал плечами Терхо. — По крайней мере, сделанного прежде он не повторит.

— То есть, не помешает мне вернуть дочь? — недоверчиво спросила Илва.

— Духи непредсказуемы, но обычно умеют проигрывать достойно и отступать, если уж человек смог их превзойти. В отличие от нас самих, — усмехнулся Терхо. — Однако к тебе это не относится, Илва, ты замечательная девушка. Даже сейчас беспокоишься о других, хотя на кону спасение дочери!

— Тебе это кажется странным?

— Да, я редко задумывался о других людях. Может, потому, что был ребенком, угодив в междумирье, и там надолго задержался в этом состоянии. Дети всегда эгоистичны, а меня просто выплюнуло во взрослую жизнь, без всякой подготовки. И первым делом я совершил поступок, о котором почти никому не говорил.

— Даже Эйнару?

— О нет, он все знает, — возразил Терхо, — и даже принимал в этом участие! Но раз его здесь нет, я расскажу за нас обоих.

Илва выжидающе посмотрела на него, и он продолжал:

— Вскоре после возвращения и инициации у духов я встретился с девушкой, которую знал с детства. Ее отец, по моим подозрениям, поджег курятник, в котором погибли моя бабушка и сестра, а я уцелел по чистой случайности. Она меня, разумеется, не узнала, зато после зачарованного зелья и ночи любви рассказала мне, что отец сознался в этом преступлении. Но они всей семьей решили молчать, а он с каждым годом все больше пил и зверел. Девушка была похожа на тень, душа в ней еле держалась, и мне даже стало ее жалко. Поэтому я слегка изменил свой первоначальный план: предложил ей сбежать со мной в Северный Город и навсегда забыть эту семейку. Она отказалась, обвинила меня во всех смертных грехах, и тогда я смазал ей губы кровью убитого отца.

— Что? — тихо проговорила Илва. — Это ты его убил?

— Нет, убил Эйнар по моей просьбе. Тогда была тяжелая ночь для всех двоедушников, их звериная ипостась набирала силу и подавляла разум.

— А что потом

— Не знаю! Вряд ли ее всерьез обвинили в убийстве, но и оставаться в семье, где был культ папаши, она не могла. Скорее всего ушла в монастырь: наложить на себя руки ей бы не хватило духу.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Тогда мне было больно, хотя об этом знал только Эйнар. Я чуть не увлекся этой девушкой по-настоящему! Ее кротость, смирение, уязвимость казались такими чистыми и непохожими на всю мою колдовскую жизнь, что на пару мгновений я готов был все бросить, зажить как простой человек и навсегда стереть из памяти кошмары в междумирье. Хотя Эйнара я бы, конечно, никогда не забыл…

Терхо помолчал и добавил:

— Но оказалось, что это вовсе не чистота, а трусость и покорность, пропитавшая до кончиков волос. Если бы я грубо взял ее, а потом также силой забрал из отцовского дома — словом, был бы таким же зверем, как этот пьяница, только молодым и здоровым, — тогда бы она, вероятно, мне доверилась. Но я стал действовать по-хорошему, а подобные девки такого не прощают. Им невыносимо, что на свете есть мужчины, которые целуют, а не колотят, и женщины, для которых это нормально.

Взяв Илву за руку, которую та неподвижно держала на коленях, Терхо произнес:

— Ты теперь отвергнешь меня?

— Нет, — заверила Илва. — Я уже понимаю, что обращение к колдовству необратимо меняет людей, и могу лишь принять это — или не принимать…

— Значит, ты меня уже приняла?

— Скоро я дам тебе ответ, Терхо, — сказала Илва и прикоснулась губами к его теплой щеке, на которой успела пробиться золотистая щетина. Это был легкий, бережный, почти родственный жест, но Терхо по-мужски быстро растолковал заложенное в нем обещание.

— Только почему ты решил признаться? Мог бы промолчать, и я бы никогда не узнала!

— Потому что ты этого заслуживаешь, и я не хотел морочить тебе голову, как Майре делала с Эйнаром.

— Спасибо, — улыбнулась Илва, и оставшуюся часть пути они в основном молчали. Она опустила голову на его плечо, и размеренный стук колес почти убаюкал обоих.

Но наконец транспорт остановился, двери вновь распахнулись, и Терхо с Илвой пришлось покинуть его теплое нутро. Они вышли на такой же утес, как в Йосса-Торнеа, только засыпанный песком. И стоило им сделать несколько шагов, как Илва испуганно вскрикнула — песок перед ними вздыбился, завибрировал, и из него выпрыгнула большая золотисто-черная ящерица.

— Ах ты скользкая чертовка! — воскликнул Терхо, когда та хлестнула по их ногам длинным хвостом. Затем ящерица подпрыгнула, изогнулась в воздухе и превратилась в стройную девушку со смуглой кожей и черными косами, в которые были вплетены золотые бусинки. Одежду ей заменяли чешуйки, то ли нарисованные на теле какой-то неведомой краской, то ли пришитые прямо к коже.

Встав на ноги, девушка лучезарно улыбнулась остолбеневшим путникам. Зубы у нее тоже были как у ящерицы — мелкие и очень острые, но почему-то это не показалось Илве уродливым или отталкивающим.

— Что вам угодно в Хие-Лааттиа, чужеземцы? — напевно спросила она.

— Мы молодые колдуны из Юмалатар-Саари и прибыли сюда почтить память умершего Верховного жреца Песчаной Церкви, — сказал парень по совету ферры Бергдит. — Меня зовут Терхо, а это моя невеста Илта.

События такого рода были открытыми для колдунов любого возраста и ранга, поэтому дева-ящерица кивнула и жестом предложила им следовать за ней. Теперь им не пришлось брести по лестнице: провожатая усадила молодых людей в просторные качели, укрепленные на толстых канатах, устроилась рядом, и по ее сигналу те стали плавно подниматься к вершине песчаной горы. Илва невольно ахнула и прижалась к Терхо, чувствуя не только испуг, но и почти детский восторг от высоты и приключений.

— Похоже, это очень красивый край, — сказала она, когда качели остановились и дева помогла им сойти на землю.

— И очень опасный, — заметил Терхо. — Поэтому мы либо вернемся домой с тем, что ищем, либо не вернемся вообще. Ты к этому готова?

Илва безмолвно кивнула, и они последовали за провожатой по вязкой немощеной дороге. С непривычки ноги проваливались в песок, из которого торчали сухие стебли, гладкие камни и какие-то диковинные колючие растения. Тут и там попадались брошенные шкурки ящериц и змей, в воздухе пахло углем, человеческим по́том и какой-то парфюмерией. Вскоре показались и жилые дома. В основном они были приземисты, крепко сбиты и окрашены в пастельные тона — бежевый, кремовый, серый, кофе с молоком. Ни одного палисадника или цветника: похоже, на этой почве ничего не росло, и жители покупали всю провизию и пресную воду в других краях. Зато многие дворы были украшены скульптурами зверей, птиц и фантастических существ.

— Там находится наш храм, — произнесла дева-ящерица, указывая на самое высокое здание чистого песочного цвета, окруженное яркими цветными огоньками. — Вас поселят там же, где живут младшие служители, а взамен вы будете им помогать. Но если вы переступите порог храма с дурными мыслями и намерениями — песок закопает вас заживо при первой же буре!

От этих слов Илва невольно поежилась, но тепло погремушки придало сил — Джани действительно была где-то рядом, и ради этого стоило бросить вызов и песку, и его обитателям. Только теперь Илва чувствовала еще и запах ароматического масла, которым когда-то пользовалась Майре. Эти терпкие нотки она запомнила еще с первой ночи, когда Эйнар пошел в комнату ведьмы: они будто въелись в его кожу, волосы и одежду, вызывая у Илвы приступы тошноты.

Но сейчас она не ощущала испуга, а скорее приняла это как неприятную, но ожидаемую закономерность. Разумеется, если Джани здесь, то и Майре должна быть где-то рядом. Но ведьма с седыми прядями больше не была кошмаром Илвы, а скорее препятствием, которое нужно обойти, заразой, от которой предстоит найти нужный ингредиент.

Терхо будто прочитал ее мысли и одобрительно кивнул.

— Вот теперь ты становишься истинной колдуньей, Илва! Не дай почувствовать свой страх и боль. Ферра Бергдит предупреждала, что жрецы мертвого мира питаются им, как и его демоны.

Наконец их привели в небольшой домик, где обоим удалось помыться с дороги и поесть. Молодые жрецы отвели гостям маленькую комнату с белыми стенами, низким круглым столом, большой периной на полу и расшитыми подушками, которые здесь заменяли стулья. По всем углам стояли глиняные сосуды с пахучими растениями. Один из

— Это опасно? — спросила Илва.

— Нет, если будете соблюдать правила, — сказал юноша. — Меня зовут Нэйх, я племянник Верховного жреца, которого вскоре будут чествовать последний раз, а затем приветствовать его преемника. Если вам что-то понадобится, вы найдете меня в храме или в соседней постройке, где под окнами стоит жертвенная жаровня. Завтра вам расскажут о новых обязанностях, а пока отдыхайте и присматривайтесь.

После этого Нэйх вышел, и Илва, вздохнув с облегчением, опустилась на одну из подушек. Оба разулись, а Терхо вскоре стянул и рубашку — в комнате было так жарко, что после недавнего мытья на теле вновь выступил пот.

— Ты хочешь спать? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сейчас вряд ли получится: слишком много впечатлений, — призналась Илва. — Да и к этому воздуху нужно привыкнуть. Но если ты устал, то можешь лечь, я не буду тебя беспокоить.

— Не так уж и устал, — улыбнулся Терхо и сел рядом с ней. Его круглое простодушное лицо, в котором было что-то от резного древнего тотема, ярко-голубые глаза, забавно вздернутый нос, чувственные губы, — все это снова было близко, как в доме ферры Изунэрр. Впрочем, теперь Илва видела не загадочного гостя из Маа-Лумен, а молодого колдуна, который пришел из иного мира, с ворохом мрачных тайн и воспоминаний, с очень своеобразными представлениями о добре и зле.

Но прежде всего она видела мужчину — живого, молодого, сильного, с горячей кожей и напряженными от волнения мускулами. И он видел в ней женщину, которая с обретением ведьминского дара выглядела уже не миловидной и полнокровной крестьянкой, а опасной красавицей, знающей цену себе и другим, отбросившей неловкость и стыд вместе со всей шелухой людских заблуждений.

Их уже никто не мог остановить. Илва слышала, что опасность обостряет вожделение, но для нее куда более волнующим было чувство покоя, пусть и мимолетное, хрупкое, как сама жизнь. То, что было невозможным в момент первого поцелуя, в совместную ночь на заливе, в тяжелой дороге к городу, теперь властвовало над телами и душами, переливалось самыми нежными и буйными красками. Капли света, просочившиеся сквозь щели в ставнях, проплывали по их плечам, рукам, спинам, пока они жадно целовались и избавляли друг друга от одежды. Платье Илвы бесшумно соскользнуло на пол, затем она помогла Терхо снять с нее исподнее и с лукавой улыбкой раскрылась перед ним — обнаженная, загорелая, пахнущая дорогой, луговой травой, парным молоком.

— Иди ко мне, — промолвила она, кокетливо сгибая ноги.

— Какая же ты красивая! — прошептал Терхо и стал гладить шею и грудь Илвы. Потом за него уже говорили поцелуи, которыми он жадно покрывал ее тело, а она не желала оставаться в долгу и тянула его к себе снова и снова. Они сплелись прямо на полу, укрыться было нечем, но никто из них об этом не подумал. Когда губы уже саднили от поцелуев, тела покрылись испариной, а Илва откровенно стонала от нетерпения, Терхо сжал ее запястья над головой и толкнулся внутрь.

Первое мгновение было бережным, осторожным, будто он боялся не только за нежное женское тело, но и за раны в душе, еще не успевшие зажить. Однако Илва сама подбодрила его, без слов, а лишь обвивая и поглаживая бедра, покусывая мочку уха, щекоча шею и грудь своим дыханием.

Тем временем ветер шумел за окном, ставни жалобно поскрипывали, буря набирала обороты, но не могла заглушить стук их сердец. И вскоре она подстроилась под ритм их движения, стала аккомпанировать чарующему парному танцу, в котором оба и вели, и подчинялись. Мир песка приютил их, ящерицы слышали их вздохи и тоже связывались в страстный узел. И когда обессиленная, почти безумная от блаженства Илва забылась на груди Терхо, погрузился в сон и весь край, невольно покорившийся их общей власти.

Глава 17

Большой таккай ферры Изунэрр следовал по подземной дороге, проложенной духами специально для могущественных и знатных колдунов. Поток живой энергии здесь был так силен, что люди почти не ощущали перепадов давления, паники или удушья, что иногда случалось на путях для простолюдинов.

Тем не менее Видисс чувствовала себя прескверно. Ей пришлось сидеть рядом с Гуннаром, который вел таккай и время от времени по-хозяйски сжимал ее руку, безвольно лежавшую на колене. Сзади восседала ферра Изунэрр, которая почти не разговаривала с внучкой, только перебирала бумаги и порой нашептывала какую-то дичь на незнакомом языке. Она дала понять Видисс, что сразу после этого дурацкого приема в Хие-Лааттиа та обвенчается с Гуннаром и уедет в его общину. Девушка не спорила: недавний пожар будто уничтожил в ней остатки чувств и желаний.

Ей не дали оплакать мать и деда, задохнувшихся в дыму: впрочем, и сама ферра Изунэрр не проронила ни слезинки. И не сочла нужным объяснить, почему поездка в Хие-Лааттиа так важна, что придется пренебречь трауром. Но Видисс подозревала, что от этой поездки каким-то образом зависит главное дело бабки — то, ради которого она вытащила Илву из Маа-Лумен и разыскивала ее ребенка. Да еще ферра Изунэрр везла в дар жрице Хие-Лааттиа флакон духов из какого-то редкого и загадочного цветка, о котором Видисс почти ничего не знала.

Вспомнив об Илве, девушка невольно задумалась. Где она теперь? Уцелела или сгинула? И что добавила в тот злополучный ужин, после которого Видисс стало рвать какой-то скверной? И она не только невольно спаслась от пожара, но и почувствовала невиданное облегчение внутри. Неужели ее долго и методично чем-то травили?

Когда они наконец поднялись на землю, у Видисс разболелась голова и страшно хотелось спать. Поскольку день клонился к закату, ферра Изунэрр велела Гуннару найти ночлег, и вскоре он остановил таккай у какой-то придорожной гостиницы. До Хие-Лааттиа оставалось совсем немного, и здесь, по-видимому, обслуживали именно таких запоздалых путников, как они.

— Иди спать, Видисс, завтра тяжелый день, — сухо произнесла ферра Изунэрр, расплатившись с привратником. — А мы с тобой, Гуннар, еще поговорим о делах.

Мужчина кивнул, напоследок еще раз посмотрев на Видисс, отчего та поежилась и поспешно ушла в отведенную комнату. Впрочем, ее наконец-то оставили одну, и от сердца немного отлегло. Видисс плеснула в лицо холодной водой из таза, та смешалась со слезами, а горестный выдох наконец прорвался наружу. Она не знала, отчего ей больнее — от потери родных, долгого одиночества рядом

Увы, они оказались недолгими. В коридоре заскрипели старые половицы, распахнулась дверь, которую Видисс не успела запереть на крючок, и на пороге выросла внушительная фигура Гуннара.

— Что ты тут делаешь? — прошипела девушка сквозь зубы.

— Странный вопрос! Мы с тобой почти муж и жена, красавица, — ответил он с ухмылкой. — А я давно об этом мечтал, поди не идол каменный! Ладно, иди сюда, не ломайся. Больно тебе не будет, раз уже распечатанная!

С этими словами он приблизился и резко притянул Видисс за корсет. Ткань затрещала, девушка вскрикнула и замахнулась, но он успел скрутить ее руки за спиной и стал подталкивать к застеленной кровати. Когда Гуннар бросил ее на покрывало, Видисс успела вытащить из волос заколку, сжала в кулаке, и накрыв ее собой, мужчина напоролся на острие. Но боль и кровь распалили его сильнее прежнего, и он с почти звериным ревом ударил ее по щеке. Это был крепкий мужской удар, от которого голова Видисс дернулась, а челюсть свело горячей болью. Она не успела опомниться, когда он уже расстегивал брюки и щупал ее ноги под наполовину разорванной юбкой.

— Отпусти, мразь! — прохрипела Видисс, чувствуя, как магическая сила вскипает в ней от ярости, как напрягается все тело, готовое к решающему толчку. — Исчезни, а то хуже будет!

— И что же ты мне сделаешь? — прошептал Гуннар ей прямо в ухо и грубо куснул его. — Меня давно домашние кошечки не царапали! Но лучше сделай одолжение и будь мягкой: не хочется портить твое личико до свадьбы.

Но вдруг его лицо побагровело, он схватился за горло, пытаясь вдохнуть, и с ужасом уставился на Видисс. В остекленевших глазах быстро лопались сосуды, Гуннар закусил губу и завалился на бок. Видисс кое-как приподнялась и осторожно провела ладонью перед его лицом. Мутные, залитые кровью глаза не реагировали, но она улавливала слабое дыхание и немного успокоилась. Видисс никогда не хотелось становиться убийцей, и открывшаяся способность скорее пугала, чем воодушевляла.

— Хороший ход, Видисс! — послышался знакомый бархатный голос. Девушка подняла голову и ахнула: возле кровати стоял Каэтан и с интересом разглядывал бесчувственное тело.

— Ты⁈ Как ты сюда попал?

— Для меня это не проблема, — невозмутимо отозвался он. — Ты ведь уже поняла, кто я такой?

— Демон? — тихо спросила Видисс. — Дух Нижнего мира?

— Верно, и до некоторых пор весьма могущественный. Сейчас моя власть висит на волоске, но я хочу кое-что успеть.

— Это ты обезвредил Гуннара?

— О нет, я только немного раскрыл твою ауру и обострил чувства, с остальным ты справилась сама. Ты сильная ведьма, Видисс, — если тебя подтолкнуть в нужном направлении.

— И ты уже пытался это сделать! — зло усмехнулась девушка. — Зачем ты меня соблазнил, Каэтан? Или как там тебя зовут на самом деле?

— Мое истинное имя тебе ни к чему, тем более что впредь мы не увидимся. У меня действительно были на тебя планы, но Илва умудрилась их сорвать, и вдобавок у нее появился сообщник. Не знаю как, но ее угощение разрушило мои чары над тобой, Видисс, так что не стоит недооценивать тех, кто родился с простой кровью!

— Разве так бывает?

— Вполне, — кивнул демон. — У людей есть то, что нам неподвластно, просто они редко пускают эту силу в ход. Она смогла, и это после того, что я с ней сделал…

— Что? — прошептала Видисс. — Так это ты? И где находится ее дочь, ты тоже знал?

— Я и сейчас это знаю, дело-то нехитрое! Но почему ты об этом спрашиваешь? Тебе интересны безумные планы бабки? Ты искренне хочешь ей помочь, или просто некуда деваться?

— Если честно, то мне все равно, — призналась Видисс. — А по большому счету, даже хочется, чтоб Илва утерла ей нос, особенно после выходки с Гуннаром! Я хочу только избавиться от этого ублюдка, да и бабку лучше бы до скончания веков не видеть.

— Твоей бабки давно уже нет рядом, — бесстрастно произнес демон. — Она не вернулась из паломничества, и все это время в твоем законном доме жила самозванка. Ела из твоей посуды, носила твои фамильные украшения, присваивала твои деньги, изводила твоих близких и распоряжалась твоим будущим. И она же бросила твоего деда и мать на погибель, спасая себя и Гуннара! Потерянного не вернуть, но будущее ты еще можешь спасти, если уйдешь этой же ночью.

— Этой ночью?

— Да, если помедлишь — будет плохо: Хие-Лааттиа очень опасный край, и завтра здесь ожидается кое-что особенное. По крайней мере, так мне говорит чутье. Твой несостоявшийся суженый пробудет без сознания только до рассвета, но они вряд ли бросятся искать тебя: завтра у «ферры Изунэрр» более животрепещущие задачи.

Тут демон довольно улыбнулся, показав клыки. Видисс долго молчала, переваривала услышанное и наконец пробормотала:

— Но куда мне идти? У меня же никого не осталось…

— К людям, Видисс! У Илвы тоже не оставалось никого, но она же как-то сообразила! До того, как ей стали помогать, она долго шла сама, порой бездомная, раздетая и босая, шла, как настоящая ведьма, — вот и ты не позорься! Я доставлю тебя к подземной дороге, где проследует общий экипаж, а дальше решай сама.

— А может быть, ты возьмешь меня с собой? — робко спросила Видисс и коснулась его рукава.

— Нет, об этом не проси. Там, куда я отправляюсь, нет места для тебя, и кроме того…

Демон умолк и посмотрел в окно, где сквозь черные облака проглядывали редкие звезды, а издалека еле слышно доносился гул песчаной бури. Затем велел Видисс вставать и собираться, стащил тело Гуннара на пол, и оно неуклюже распласталось возле кровати.

Видисс безмолвно вздохнула, собирая мелочи в сумку. Его отказ опечалил ее даже сильнее известия о самозваной бабушке: так хотелось остаться рядом с этим обворожительным существом, которое может открыть тайны вселенной, провести через барьеры между мирами, наделить долговечной красотой и свежестью! И разве честно поступать так — приоткрыть ей завесу над сферой власти и наслаждений, дать вдохнуть его одуряющий аромат, а потом отправить восвояси?

Но с другой стороны, мало ли какие

Если бы не было слов «кроме того», за которыми наверняка стоял женский образ! Другой женщины, другой ведьмы, с которой Видисс не могла соперничать. Девушка завидовала ей, хотя подсознательно чувствовала, что ту не ждет ничего хорошего, — любовь и преданность демона такой же яд, как его злоба и вероломство, только медленный и сладкий. И наверное, Каэтан прав: такое ей пока не под силу.

До подземной дороги он довез ее верхом на черном коне. Оба молчали, и лишь когда демон помог ей сойти с седла, Видисс тихо промолвила:

— Спасибо! Только почему ты все это для меня делаешь?

— Потому что от твоей гибели мне не будет никакой пользы, — пожал плечами Каэтан. — А так из тебя еще может вырасти толковая ведьма на благо Нижнему миру. Все, что я делаю, — ради этого, Видисс, и не стоит искать в моих поступках какой-то более глубокий смысл.

— Понимаю, — кивнула девушка.

По дороге она вспомнила о родственниках умершего отца — те были простыми людьми, не одобрявшими его брака с богатой колдуньей, но рождению внучки очень обрадовались. Маленькой Видисс довелось побывать погостить у них только три-четыре раза, а потом бабушка Изунэрр негласно свернула это общение, боясь, что невежественная родня дурно повлияет на девочку. Но в памяти остался уютный бревенчатый дом на окраине Юмалатар-Саари, где не было шума таккаев, парфюмерных лавок и пестрых одежд, зато пахло речной водой и домашними пирогами. И часть души Видисс тянулась к этому уюту, когда холод Йосса-Торнеа становился особенно колючим.

Примут ли они ее теперь? Впишется ли она в их жизненный уклад, со своей пробуждающейся силой и городскими замашками?

А вдруг именно там ее настоящее место? Надо же, даже сейчас ей везет больше, чем Илве, которой негде было попытать счастья! Значит, Видисс просто обязана попробовать, а бывшей компаньонке остается лишь пожелать удачи.

Илва открыла глаза и блаженно потянулась. Лишь на секунду ей стало неловко, когда она вспомнила о своей наготе, но приятное томление в теле быстро стерло стыд. Переживания прошедшей ночи разлились внутри сладкой волной, и она накрыла ладонью низ живота.

— Что, вздумала получать удовольствие без меня? — шутливо спросил Терхо. Он стоял у окна, тоже совершенно голый, и смотрел на улицу, которую уже не скрывали ставни. Илва улыбнулась и подошла к нему. Снаружи ветер успел разметать песок, оставшийся после бури, выглянуло солнце, и к нему тянулись крохотные бледно-сиреневые цветы, растущие у подножия зданий.

— Надо же, и здесь что-то расцветает! — удивилась Илва. — Жизнь всюду берет свое, даже когда Нижний мир совсем рядом.

— Самый прекрасный цветок здесь ты, — заявил Терхо и поцеловал ее в плечо, потом еще и еще раз. Илва покраснела и невольно рассмеялась.

— Слушай, я никогда прежде не отдавалась едва знакомому парню! И не знала, что это может быть так прекрасно…

— Ну, я уже не могу считаться едва знакомым, но эта ночь действительно была прекрасной. Я бы повторил ее прямо сейчас, но к нам могут постучаться в самый неподходящий момент, — сказал Терхо и игриво подхватил Илву на руки. Она обвила руками его шею, потрепала волосы, он закружил ее по комнате и наконец бережно опустил на тюфяк.

За умыванием они весело плескали друг в друга водой, смеялись, ребячливо ласкались, и Илва чувствовала себя такой окрыленной, какой никогда не была с Эйнаром. Невольно она вспомнила и о том, что тот никогда не звал ее невестой, даже в шутку или для виду.

Одеваясь и причесываясь, Илва спросила:

— А почему ты выбрал для меня имя Илта?

— На языке моего народа это означает «ночь». Раз ты стала ведьмой не по рождению, тебе стоит сменить имя, — пояснил Терхо. — Именно оно станет твоим истинным, а те, кто знал тебя как Илву, частично утратят власть над твоей душой.

— Надо же, — произнесла Илва, растерянно комкая воротник платья. Впрочем, долго раздумывать не пришлось: жрец Нэйх пришел за ними и велел быстро позавтракать, а затем идти во внутренний дворик.

Завтрак оказался неожиданно вкусным — поджаренный хлеб, вяленое мясо и какие-то запеченные коренья, чуть сладковатые. Запив все горячим ахвитосом, молодые люди вновь последовали за Нэйхом, и тот объяснил им задачу. Илве предстояло мести двор от песка, забирать и мыть окровавленные миски, из которых ели местные ящерицы, а Терхо велели помогать гончару — храмовники сами делали глиняную посуду для себя, прихожан и оборотней, которым приносились жертвы. Затем миски и кувшины заряжались какими-то секретными чарами.

За работой прошло два относительно спокойных дня, и только сухой воздух немного тяготил молодую пару. Впрочем, жрецы никогда не отказывали им в пресной воде, и Илва привыкала к этому месту, как и к новому имени. И лишь к концу третьего дня Терхо пришел во дворик крайне взволнованный и быстро отвел Илву в комнату.

— Илва, выслушай меня и, пожалуйста, не шуми, — четко проговорил он. — Я только что видел у парадного входа в храм твою Майре! И люди говорят, что она — тот самый преемник умершего жреца! Вернее, преемница.

Илва прижала ладони ко рту и опустилась на одну из подушек. Отвратительный запах цветочного масла сгустился, защипал ноздри, отозвался горечью во рту, и девушку едва не стошнило.

— Тише, тише, родная моя, — прошептал Терхо, сев на корточки и погладив ее по голове. — Ты же понимала, что это неизбежно! В конце концов зачем мы проделали такой путь? Ведь это она преступница, а не ты!

— А еще она будущая Верховная жрица этого храма, и все в краю будут за нее горой! А мы кто? Простолюдины с севера, которых некому защитить!

— Значит, нужно лишить ее сторонников, и я, кажется, придумал, как этого добиться.

— Да неужели? — прищурилась Илва.

— Ну, это весьма безумная идея, но у нас не такой большой выбор. Видишь ли, у жрецов очень важно выполнение всех обязательств с момента инициации, и осрамившись хотя бы один раз, они уже не имеют права на такие высокие посты. Майре по долгу

— Разве она должна отвечать за побег Эйнара?

— Представь себе, да, — усмехнулся Терхо, — обязательство жреца не имеет сроков. Они не просто приводят добычу на заклание, а прививают ей абсолютную покорность и беспомощность, по сути усыпляют в ней душу. Эйнар все-таки оказался ей не по зубам! Но поскольку мы исчезли в другом мире, а хозяин, вероятно, поверил, что чудовища тоннеля нас сожрали, то об этом никто и не знал. В том числе и сама Майре!

Тут Терхо многозначительно посмотрел на подругу.

— Ты хочешь придать это огласке? — сообразила Илва.

— Не только: если мы просто расскажем эту историю храмовникам, никто не поверит. Я намерен заставить саму колдунью усомниться в своей пригодности! И для этого нам нужно живое доказательство.

— Где же ты его достанешь? Если Эйнара и можно вернуть в наш мир, то мы всяко не успеем это сделать до церемонии!

— А ты послушай дальше! От гончара я узнал, что в городе живет один старый колдун, который может нам помочь. Если все выгорит, то Майре в ближайшее время станет не до твоей дочери, а в лучшем случае она и вовсе не протянет до церемонии.

Глава 18

Накануне великого дня Майре долго не могла уснуть. Она укачивала Лауме сама, отослав няньку, напевала колыбельную в такт шуршанию песка под лапами ящериц. Те скреблись когтями по стенам, ступеням крыльца, даже по крыше. А может быть, незримые пришельцы Нижнего мира наблюдали за избранницей и готовили ей какое-то новое испытание.

Лишь бы пережить эту ночь!

Девочка будто чувствовала ее тревогу и тихо хныкала, потирая глаза ручкой. Ей хотелось спать, но как и все дети, она остро чувствовала близость потустороннего мира, и он пугал ее чистую душу. Впрочем, и у самой Майре болезненно сосало под ложечкой. Она убеждала себя, что это от груза будущей ответственности, но не чувствовала пламени, которое грело внутри с момента ее избрания. Будто Кэй, уходя, вытащил из нее стержень, без которого ведьминский дар был лишь тяжким грузом.

Если бы он сейчас был рядом!..

Почему она об этом подумала?

И почему прежде не понимала, насколько он ей нужен? Больше, чем всякий другой любовник, людское поклонение, благосклонность высших сил и даже Лауме?

— Нет, нет, это все морок и глупости, — прошептала Майре, укладывая девочку в кровать. — Нам с тобой никого не надо, ничто не заменит мне тебя, милая! Не он меня оставил, а я предпочла тебя, и так будет вечно!

Она осеклась, услышав странные звуки, будто в окно бросили целую горсть песка. Это не мог быть ветер, и в подтверждение тому за окном кто-то свистнул. Резко, задорно, подражая птичьему пению, которое в Хие-Лааттиа слышалось нечасто. Майре вздрогнула, инстинктивно бросилась к Лауме, но та уже посапывала, не интересуясь опасным миром за стеной.

— Кто здесь? — вполголоса произнесла Майре.

Она хотела позвать помощниц, но слова застыли в горле, а воздух в комнате стал стремительно остывать. Из щелей сквозило и почему-то пахло сыростью, как в промозглой Маа-Лумен, а не в краю горячих песков.

— Майре! — послышался шепот, столь тихий и вкрадчивый, что ведьма поначалу не распознала голоса. Где-то она определенно слышала такие интонации, но имя, лицо, обстоятельства никак не шли на ум. Или она просто не могла поверить?

— Кто здесь? — повторила она, тоже шепотом, отчаянно замотала головой, но не удержалась и глянула в сторону окна. Там стоял человек — его силуэт, видный вполоборота, был совсем темным, и лишь отблески волшебного сияния в комнате чуть отражались на складках одежды и пряди светлых волос.

Затем он стал поворачиваться к свету, и Майре разглядела бледное лицо, ярко-зеленые глаза с лихорадочным блеском, темные круги под ними, щетину на запавших щеках.

— Майре! — повторил голос, и знакомые нотки вползли в сознание, словно холодные черви. Чрезмерно услужливая память подкидывала слова, взгляды, вздохи, прикосновения, пахнущие целебными травами и крепким кофе.

«Ты общалась с духами лично?»

«Откуда у тебя эта прядка?»

' Знаешь, сколько сил я обрел во время наших занятий любовью?'

Тень за окном умолкла, все это звучало лишь в голове Майре, в воспоминаниях, которые она отбросила, словно шелуху и объедки после сытного ужина. Но голос ночного пришельца определенно был тем же самым!

Как это было возможно? Не мог же беспутный лекарь прийти сюда из междумирья! Нет, наверняка это просто ночное помутнение, игра призраков, которые лезли на запах тревоги, словно голодные звери на кровь!

— Эйнар? — осторожно спросила Майре, прикрывая собой кроватку девочки от окна. Ответом послужил тихий смех и шелест песка.

— Что тебе нужно, призрачное отродье? — произнесла ведьма уже твердо, решив поставить расшалившихся мелких духов на место. — Убирайся прочь и не беспокой нас!

— Не могу, — послышался короткий ответ с тем же шуршащим смешком.

— Кто ты?

— Ты знаешь…

За окном раздался скрежет, будто ящерицы точили когти о стену дома, а затем — тяжелая мужская поступь. Пришелец шагал вдоль дома, а противный режущий звук теперь раздавался и со стороны крыльца, и над головой Майре, и под ногами. Слышалось мерзкое присвистывающее дыхание ящериц, стук падающих комьев песка. Казалось, еще немного — и ползучие гады проскребут ее убежище насквозь, бросятся на них с дочерью и обглодают до косточек.

«Теперь я истинный колдун, а не робкий деревенский целитель!»— снова прозвучало в голове Майре. Это были ее слова, обращенные к Эйнару, нокто мог перевернуть их так умело и угрожающе?

— Ты пришел за моей дочерью? — произнесла Майре, переведя дыхание. Она считала себя достаточно умелой колдуньей, чтобы взглянуть кошмару в лицо, а это был единственный способ найти в нем прорехи.

— Здесь нет твоей дочери, Майре! — усмехнулся голос, а тень вновь появилась за окном. — Ты рассчитывала, что об этом никто не узнает?

— Так ты надеешься меня запугать? — сообразила Майре. — Тебе нужен выкуп? Да кто бы ты ни был, ничего не получишь! Лауме моя дочь, и любой жрец это подтвердит, даже если узнает правду! Неважно, кто

Вдруг гнев сменился растерянностью и новой чудовищной догадкой. Майре судорожно сглотнула и промолвила:

— Кэй… это ты? Ну конечно, кому еще выгодно мне угрожать…

Она не знала, что добавить, ибо никогда не извинялась перед нечистыми духами и не предлагала им сделку первой. Тем временем шум за окном стих, ветер миролюбиво гонял песок, а когда Майре осторожно выглянула, там было только несколько сонных ящериц. Они лениво заползали в свои норы, разгоняя песчинки мерцающими хвостами.

Майре отдышалась и села на постель, на которой часто ночевала, если Лауме плохо спалось. Но сейчас сон долго не шел к ней самой, а когда она все же забылась, призраки продолжили лютовать. Эйнар тянул руки то к ней, то к плачущей Лауме, его красивое лицо вдруг расползалось, кожа покрывалась струпьями и слезала, обнажая череп. Затем призрак подбирал собственные волосы и протягивал их Майре, будто предлагая пустить их на новый покров. Но они слипались окровавленными комками, и ведьма не могла даже дотронуться до них.

Потом на месте черепа возникало ухмыляющееся лицо одного из насильников, что напали на Майре в Маа-Лумен, а затем были убиты руками Эйнара. Вслед за ним — лицо Кэя, который полоснул Майре по щеке когтями и с усмешкой облизал с них кровь. Она проснулась еще до рассвета, вся в испарине, с металлическим привкусом во рту, и долго не могла сбить тяжелую одурь.

Няньки Лауме принесли студеной воды, Майре умылась, но безобразные лики из снов все еще маячили перед глазами. На ее расспросы прислужницы удивленно отвечали, что следов человека под ее окнами не было, а вот ящерицы, видимо, решили там позабавиться — песок был испещрен отпечатками их острых коготков.

Но о переносе церемонии не могло идти речи, поэтому Майре стиснула зубы и стала собираться. Лауме спокойно возилась с игрушками в уголке комнаты, и колдунья на прощание поцеловала ее в макушку.

Наряд уже доставили в храм, и когда Майре прибыла, ее сразу отвели готовиться. Пока младшие жрицы помогали ей надеть костюм, в главном зале Песчаной Церкви начиналось прощание с покойным священнослужителем.

Там царили полутьма и покой, хотя зал был полон народа, и среди жрецов попадались простые горожане, преданные храму. Яркие цвета и слишком сильные звуки могли бы разрушить тонкую материю единения души жреца с Нижним миром. Покрывало, накинутое на гробницу, мерцало от легкого магического света, а единственным факелом служил череп покойного.

Другие служители собрались перед гробницей полукругом, напоминающим ожерелье из нескольких рядов. Впереди стояли старики, ровесники покойного, за ними — жрецы среднего возраста, а позади выстроилась молодежь и даже подростки. Они вполголоса напевали воззвание к мертвому миру, чтобы он достойно встретил душу, и переступали по вибрирующему песку. От этого молитва походила на танец.

Наконец тело извлекли из гробницы, плотно обернули покровом и уложили в центр песчаной арены. Вибрации усилились, воздух стал раскаляться от соприкосновения энергий. Вихри песка вздымались под ногами жрецов, и вскоре золотисто-серая масса стала проседать и осыпаться под телом. В течение нескольких минут она поглотила его полностью, и жрецы издали торжественный клич. Душа была принята и отправлялась в Нижний мир со всеми положенными напутствиями и почестями.

Настало время пригласить в зал новую Верховную жрицу, которую уже обрядили и нанесли символические татуировки. Майре вошла медленным шагом, глядя вперед и будто ничего не видя. Вместо желанного вдохновения ее сковывал мандраж, узоры на плечах казались путами, которые невозможно разорвать. Подойдя к алтарю, где приносились клятвы, она положила на него руку и замерла. Почему-то ей бросились в глаза силуэты у дверей храма: высокий светловолосый мужчина и женщина, закутанная в темный платок, который отчасти закрывал лицо. Видимо, это были новые прихожане, которых новая жрица еще ни разу не видела.

Тем временем служитель произнес приветственную речь и стал перечислять колдунов и жрецов, прибывших в гости. По традиции они привезли дары, соответствующие их призванию и культуре. И когда прозвучало имя колдуньи Изунэрр из Юмалатар-Саари, Майре невольно напряглась, будто тигрица, готовящаяся к прыжку.

— Наша северная гостья прибыла на торжество, несмотря на скоропостижную гибель супруга Хьярварда и дочери Агнеты, — объявил служитель. — Оба занимали высокие посты в колдовском союзе на родине, и мы почтим их память в мыслях и душах. Сейчас почтенную Изунэрр сопровождает жених ее внучки Видисс, которая не смогла присутствовать из-за плохого самочувствия.

Гостья вышла на середину зала под руку с рослым мужчиной, поклонилась собравшимся и направилась к Майре. Она несла поднос с прозрачным флаконом, источавшим сладкий густой аромат. Майре рассмотрела ее сухое бледное лицо, обрамленное темными волосами с проседью и почти неподвижное. Веки, ноздри, губы казались скроенными из какой-то плотной материи и пришитыми к черепу, но Майре виделась кривизна и непрочность этих швов. Лишь серые глаза жили отдельно от этой маски, и в них плескалась еле уловимая тревога.

— Приветствую вас, почтенная Верховная жрица Песчаной Церкви! — напевно произнесла женщина. — Примите мое искреннее восхищение и этот дар — духи из цветов, которые придуманы и выведены нашей семьей. Они признаны достойными княжеского дома, и я верю, что вы также оцените их запах и укрепляющие чары.

— Благодарю вас, госпожа Изунэрр, — ответила Майре, принимая флакон. Служители тут же водрузили его на специальную подставку. Жрица с усмешкой подумала, что вскоре сорвет с самозванки эту маску, и та окажется очень далеко от ее дочери. Это должно было стать отменным уроком для всех, кто вздумает посягнуть на их с Лауме семейный покой. Удовольствие от тревоги Сайхи было так велико, что Майре на время почти забыла о ночных кошмарах.

Но после представления делегатов настало время свидетелей и клятвы. Майре пришлось ответить на вопросы о своем наследственном даре и обучении, о службе в Кессе, вспомнить о наиболее важных душах, проданных в междумирье, и среди них она почему-то решила указать целителя Эйнара. Словно победа над такой сложной душой, разрывающейся между темным миром и людскими принципами, стоила всего остального.

Затем свидетель, задающий вопросы, обратился ко всему залу и произнес:

— Есть ли среди присутствующих кто-либо, знающий о препятствиях, из-за которых почтенная Майре не может занять пост Верховной жрицы Песчаной Церкви, и способный это подтвердить? Наш храм требует предельной чистоты и искренности перед высшими силами, и сокрытие такого факта влечет опасность не только для вас, но и для всего народа Хие-Лааттиа.

Минуло несколько мгновений полной тишины, за

— Я хочу заявить о таком препятствии и могу доказать свои слова.

Майре вздрогнула, сцепила руки до боли. Ей показалось, что магические узоры раскалились, обожгли ее кожу и стали проникать прямо в беззащитную плоть. Ночной кошмар, развеявшийся поутру вместе с песком под окнами, не шел ни в какое сравнение с тем, что наяву обрушилось на ее голову.

В середину зала вышел тот самый молодой мужчина, которого Майре разглядела у дверей. На него устремилось множество изумленных, любопытных и гневных взоров, но он не смутился и смотрел прямо в глаза священнослужителям.

— Кто вы? — спросил Старший хранитель обрядов. Эта должность была второй по важности после Верховного жреца и передавалась только по наследству.

— Меня зовут Терхо, я прибыл из междумирья, где был рабом у колдуна по имени Валттери. Вместе со мной ему прислуживал целитель Эйнар, упомянутый почтенной Майре среди найденных ею душ. Он смог сбежать от хозяина и забрал меня с собой. Сейчас Эйнар жив, здоров и свободен, а я заявляю, что его душа была достаточно сильна, чтобы противостоять чарам мертвого мира. Следовательно, почтенная Майре вводит Песчаную Церковь в заблуждение относительно своих заслуг.

Теперь к взорам добавился шепот, а затем и восклицания, присутствующие смотрели уже не на парня, а на жрицу, чья судьба в одно мгновение оказалась под вопросом. Сайха, стоявшая неподалеку от Майре, прижала ладони к губам, в ее глазах заметался неподдельный ужас, и Гуннар с силой придерживал ее за локоть.

— Это очень серьезное обвинение, почтенный Терхо, — медленно произнес хранитель. — Какие доказательства вы можете предъявить?

— Всего одно, но поверьте, его будет достаточно, — промолвил Терхо и указал в сторону открытых дверей. Майре посмотрела туда, и на миг ей вновь бросилась в глаза женщина с платком на голове. Но затем жрица обмерла, словно ее сковал сонный паралич, — в двери вошел Эйнар!

Он был одет как большинство мужчин в Хие-Лааттиа: в светлую просторную рубаху без узоров и штаны из грубого полотна. Но лицо было именно таким, каким Майре его запомнила, — приятные, мягкие, даже безвольные черты, прозрачно-зеленые глаза под золотистыми бровями, плотно сжатые губы. Светлые волосы она так же небрежно заправил за уши, как делал при ней.

Как отражение в зеркале, как оживший портрет…

Но он шел по песку, оставляя следы, отбрасывал тень, щурился от ярких лучей магического сияния. Эйнар был живой и хищный, его дикая ипостась больше не подчинялась колдовству Майре, и жрица невольно сделала шаг назад.

— Почтенная Майре, — промолвил хранитель сдержанно, но в голосе появилась сталь, — вы узнаете этого человека?

Майре не смогла выдавить ни слова. Разум искусно сплетал отговорки, но тело и чувства отказывались ему подчиняться, и увы, жрецы Песчаной Церкви верили их языку больше, чем самым изящным речам.

— Лучше бы вам сказать правду, — покачал головой старик, — если вы не хотите, чтобы дознаватели проникли в ваши мысли. Речь идет не только о потере двух рабов, но и о возможном разрыве барьеров, который мог привести к страшному и непоправимому ущербу для живого мира! Поверьте, Майре, худшее, что сейчас вы можете сделать для себя и храма, — это отмалчиваться.

— Это еще не все, — вновь заговорил Терхо, выйдя вперед. — Девочка, живущая в доме почтенной Майре, ей не дочь: ее украли у родной матери, которая долго и безуспешно ее разыскивала. Но сейчас она стоит перед вами, уважаемые служители Песчаной Церкви, а отцом девочки является Эйнар!

— Нет! — утробно вскрикнула Майре. — Этого не может быть! Лауме моя дочь, и никто ее у меня не отнимет!

Но тут женщина, державшаяся поодаль, подошла к Терхо и спустила платок с головы.

Майре увидела Илву — еще более ясно, чем Эйнара: в его облике все-таки сквозило что-то невнятное, размытое, призрачное, что могло остаться от пребывания в междумирье. Но Илва без всякого сомнения была настоящей, из плоти и крови, которая текла и в жилах Лауме.

— Это ты?.. — хрипло сказала Майре. — Как ты посмела явиться сюда?

Старший хранитель обвел взглядом всех троих пришельцев и по-видимому прочел в их глазах и ауре нечто более значительное, нежели могли передать слова. Затем он повернулся к колдунье и сказал:

— Что же, Майре, мы не можем оставить такие обвинения без должного внимания. Вам было известно, что порог Песчаной Церкви нельзя переступать с камнем лжи на душе — в противном случае она никогда тебя не примет в свои духовники. Поэтому сейчас мы вынуждены остановить церемонию и заняться расследованием этого дела, а вы на это время отправляетесь в Чертоги Истины.

— Нет, нет! — проговорила Майре, чувствуя, что теряет силы. Ее мечущийся взгляд зацепился за лицо Сайхи, искаженное и обезображенное, — казалось, что личина вот-вот поползет по нему лоскутами. Самозванка растерянно переводила взгляд с нее на Илву, затем на Эйнара, кусала губы, сжимала руку провожатого. Она не знала, с кем ей теперь бороться, и это было бы даже забавно, если бы Майре глядела на это со стороны. Если бы душа выпорхнула из тела, измученного церемониальным костюмом, и могла отрешенно наблюдать за тем, как забирают ее власть и дочь.

Но душа оставалась в тисках прошлого, темных чар и одиночества, которое ведьма пыталась заполнить тенями. Однажды Майре чуть не вырвалась из этих тисков, бросившись в море забвения, но вмешался Кэй, возомнивший, что ему виднее, кому жить, а кому уходить на покой. Что же, теперь его нет рядом, и никто не остановит потоки энергии, с которыми больше не справлялось тело.

Майре с ненавистью взглянула на незваных гостей, отстранила подошедшую стражу и выбросила вперед левую руку, в которой была зажата горсть песка. Волна сильного тепла прокатилась по залу, в воздухе заклубился пар, послышались крики обожженных людей. Еще секунда, еще один бросок, — и стены храма заколебались, пошатнулись, стали быстро осыпаться вместе с идолами и барельефами. Магическое сияние меркло, собравшиеся пытались прорваться к дверям, и последним, что Майре увидела перед забытьем, стало белое от ужаса лицо Илвы.

Глава 19

Илва лишь однажды была так близка к мертвому миру — в детстве она чуть не утонула возле заброшенной плотины, о которой в деревне ходили дурные

Теперь призраки вновь были рядом, швырялись песком и злобно хохотали. Внутри больно скребло и жгло, Илва уже почти задыхалась, когда впереди показался слабый свет. А затем она глотнула живого воздуха — сухого, тяжелого, но не отравленного черной аурой.

— Цела? — послышался мужской голос со странным присвистом. Затем сильная когтистая рука ухватила запястье Илвы и потянула вперед, сквозь вязкие неповоротливые комья песка. Наконец девушка почувствовала, что руки и ноги свободны, а кожа зудит от свежих ссадин.

— Терхо… — прошептала она, облизнув потрескавшиеся губы.

— Здесь твой Терхо, не причитай! — заверил мужчина, помогая ей сесть. Тут она действительно увидела возлюбленного, бледного, с рассеченной бровью и распухшей нижней губой, но ясным и воодушевленным от спасения взглядом.

— Ты жива, — тихо сказал Терхо и прижал Илву к себе. — Ничего не сломала?

Мужчина, вытащивший их, ответил за девушку:

— Все с ней хорошо, только несколько ушибов. Повезло тебе с подругой, хранят ее какие-то сильные чары!

— Я догадываюсь какие, — улыбнулся Терхо. — А зачем ты нам помогаешь?

— Не люблю, когда обижают женщин и детей, — заявил мужчина. — Это одна из важнейших заповедей Песчаной Церкви, даже выше, чем запрет на ложь. А у нас, ящериц, приврать и вовсе не считается грехом, скорее игрой!

Вокруг, впрочем, было не до игр, царил многоголосый хаос и туман из песка, пыли, каменного крошева. Их спаситель, обнаженный и прикрытый лишь чешуйками на руках, ногах и в паху, все еще походил на Эйнара, но знакомые черты понемногу исчезали. Зрачки в золотисто-зеленых глазах вытянулись, за узкими запавшими губами показались острые зубы и язык необычной формы. Однако все это уже не вызывало у молодых людей отторжения, как и прочие свойства местных оборотней.

Как же вовремя Терхо узнал, что ящерицы могут менять свой антропоморфный облик, в том числе принимать тот вид, который им транслирует сознание колдуна! Человек, с которым он успел познакомиться, натаскивал оборотней на это ради всяких мутных дел, а у Терхо всегда было чутье на подобных мастеров. Узнав, что придется обмануть саму Песчаную Церковь, чародей недовольно покачал головой, но все же согласился, когда парень предложил ему свою заговоренную серьгу в виде змеи.

Наверное, он пожалеет об этом согласии, когда узнает, во что превратился родной храм. Но сейчас не было времени об этом размышлять. Ящерицы рыли тоннели и выползали на поверхность, таща за собой людей — и вменяемых, и оглушенных, и покалеченных, и мертвых. От последних Илва с ужасом и болью отводила взгляд, не зная, кого в этом винить. Одних рвало кровью и песком, другие еле дышали, третьи сразу вставали на ноги и бросались на помощь.

— Ты можешь подняться? Нам пора, — прервал Терхо ее горестные раздумья. — Нужно отыскать Джани, она наверняка осталась в доме Майре! Если та выжила, то скоро бросится за нами в погоню, да и «ферра Изунэрр» в покое не оставит!

— Я их не заметила среди живых, — пробормотала Илва, оглядываясь по сторонам.

— Они могли хорошо затаиться! Так или иначе, людям мы сейчас не поможем, а вот Джани надо спасать. Все равно до нее никому здесь нет дела, кроме тебя!

Оборотень молча кивнул в знак одобрения и позвал их за собой. Путь к жилищу Майре был тяжелым, ноги Илвы порой подкашивались и увязали в песке, и Терхо то тащил ее за собой, то нес на руках. Но в конце концов материнский инстинкт взял верх, и она пошла более твердым шагом. Благо местные жители, потрясенные катастрофой, почти не обращали на них внимания.

Дом был цел и в то же время страшен, темные окна походили на слепые глаза, а закрытая дверь — на сомкнутую чудовищную пасть. Но Терхо без церемоний влез в окно в сопровождении оборотня, а когда стражи опомнились — быстро обезвредил их серебряными сетями, которые, к счастью, уцелели в завале. Оборотень навел на них сонный морок, а Терхо и Илва бросились на поиски девочки.

Она была жива и здорова, лишь тихо всхлипывала в темной комнатушке, будто ужас, охвативший город, проник и в ее беззащитную ауру. Она была здесь! Ее Джани, подросшая, утерянная, обретенная заново! Илва словно еще раз прошла через роды и прижимала дочь к груди, еле переводя дыхание и вытирая глаза от соленого пота.

— Доченька, — еле слышно прошептала она, и Джани доверчиво потянулась к ней, заулыбалась, показывая первые зубки.

Терхо благоговейно коснулся нежной щечки и сказал:

— Она похожа на Эйнара! И в то же время прелестна как ее мама…

— Теперь мне ничего не страшно, — улыбнулась Илва. Но безмятежные секунды были прерваны тяжелыми шагами и злобным криком:

— Это ты напрасно, Илва!

Девушка вздрогнула и что было сил прижала к себе Джани, а оборотень и Терхо оттеснили их вглубь комнаты. Женщина, называвшая себя феррой Изунэрр, переступила порог, Гуннар шел за ней и его глаза выражали только тупую голодную ярость. Оба были в грязи и крови, парадная одежда висела клочьями, а лицо женщины сильно изменилось, как после тяжкой болезни. Колдунья с усмешкой достала из потайного кармана маленький флакон и отвинтила крышку.

— Что же, раз никакого Эйнара здесь нет, мне нужна только соплячка, — произнесла она. — Вы умело нас разыграли в одной битве, но война вам не по плечу, ребята! Выбирайте: либо я плесну этим зельем в девчонку и отпущу вас, либо достанется всем троим.

— Кончай болтать, Сайха, и уничтожай всех! — огрызнулся Гуннар. — И так чуть не запорола все дело. Я всегда тебя учил: бей не словом, а делом, но ты неисправима!

— А куда им теперь деваться? — певуче отозвалась Сайха, не сводя глаз с Илвы. — Существенно помешать могла только Майре, но она скорее всего мертва! Хочешь поскорее увидеться с ней в Нижнем мире, Илва? Твое право, но мне даже жаль, что ты оказалась такой глупой и упрямой…

— Тебе просто никогда меня не понять! Зачем тебе все это нужно, Сайха?

— Все колдуны

— Не думала, что однажды скажу это кому-либо, — произнесла Илва, — но ты гораздо хуже, чем Майре! Она хотя бы мечтала стать матерью и заботилась о моем ребенке…

Лицо Сайхи исказилось от гнева, и она плеснула жидкостью из флакона в сторону Илвы. Девушка вскрикнула и отшатнулась, но несколько угодивших на нее капель не причинили никакого вреда, и Сайха злобно вытаращила глаза.

— Дьявол! Похоже, во время ночлега кто-то подменил мои зелья, — проговорила она, и Гуннар, не дожидаясь приказа, метнулся к молодым людям.

Оборотень успел заслонить Илву и Терхо, но Гуннар бросил в него пригоршню серебряной дроби, которая оставила на груди ящера страшную рваную рану. Скорчившись, он осел на пол, а Гуннар потянулся к огнестрельному оружию за поясом. Но вдруг он взвыл не меньше оборотня, замахал руками и стал заваливаться набок. Изумленная Илва заметила, что в боку у него торчал нож с узким лезвием, и вопросительно взглянула на Терхо.

— Я спрятал его в сапоге, по старой деревенской привычке, — быстро пояснил он. — А метать ножи меня еще в детстве учили.

Сайха бросилась к помощнику, затем, поняв, что тот обречен, распрямилась и шагнула в сторону Илвы. Та бережно передала дочь Терхо и выставила вперед руку, в которой был зажат небольшой кинжал — тоже из подарков ферры Бергдит.

— Брось, Илва, ты этого не сделаешь, — усмехнулась Сайха. Но девушка смотрела на нее в упор, будто прощупывая скользкое нутро, пропитанное чарами, кровью и обманом. От ауры Сайхи разило тухлым мясом и стоячей водой, ее глаза больно жгли кожу, однако Илва не отводила взгляд, обратившийся в прицел.

— Что ты творишь? — прохрипела колдунья, подняв руку к шее, будто у нее перехватило дыхание. Но в следующее мгновение пол вновь завибрировал под их ногами, как в храме, окно распахнулось, и ураганный порыв врезался в противоположную стену, снеся ее почти до основания.

— Что это? — воскликнула Илва и прильнула к Терхо, который укрывал собой Джани.

— Похоже на разрыв барьеров, — мрачно констатировал парень. — Мы сейчас на самом краю мертвого мира, Илва, берегись как можешь!

Она вцепилась в его руку, продолжая прикрываться от Сайхи кинжалом, но та уже отступала — песчаные потоки будто сами несли ее вместе с телами ящера и Гуннара, туда, где недавно была стена, а теперь разрасталась огромная трещина. Неведомая сила потащила Сайху вниз, женщина истошно закричала, и на миг сердце Илвы болезненно сжалось. Но молодая ведьма забыла о жалости, когда положила руку на лоб Джани, услышала ее тихое дыхание — от ужаса девочка оцепенела и не могла даже плакать. Местная земля изголодалась и нуждалась в жертвах, и оставалось надеяться, что душа Сайхи ее насытит.

Когда песок засыпал колдунью и мертвые тела, Терхо осторожно шагнул вперед и замер. По ту сторону ямы возник мужской силуэт, казавшийся белым на фоне грозового неба, босой, в изодранной серой рубахе. На его длинных волосах и одежде остались следы крови, как засохшей, так и совсем свежей, а на мертвенно-бледном лице выделялись золотистые глаза, уши звериной формы и крупные белые зубы.

Илва пошатнулась и тоже застыла, узнав своего насильника с первого взгляда.

— Ты… — прошептала она, и Терхо инстинктивно сжал кулаки. Но демон быстро и невозмутимо промолвил:

— Успокойся, я пришел не за твоей суженой, парень! Зато ты можешь забрать то, за чем гонялся, ибо твой долг сполна отработан.

Он закатал рукав, и Терхо увидел знакомое ожерелье из костей и красных камней, намотанное на запястье демона. Когда парень осторожно коснулся их, те были теплыми как тлеющие угли.

— Ведьма из Северного Города передала тебе его? — тихо спросил он, и демон утвердительно кивнул.

— Но оно мне уже не нужно, я хочу только вернуться в свой мир и забрать Илву с дочерью! — поспешно добавил Терхо. — Она позволит мне это сделать?

— Позволит, — ответил демон, — Только не трать время понапрасну: разрыв скоро будет запечатан, и если вы заблудитесь между мирами, никто вас больше не спасет!

— А Майре? — спросила Илва.

— Ее приговор уже приведен в исполнение, нареченная ведьма. Как, впрочем, и мой собственный…

Отдав ожерелье Терхо, демон указал им в сторону пролома. Илва судорожно сглотнула и с трудом произнесла:

— Спасибо…

— Не благодари, это была сделка, — усмехнулся демон, и Илве показалось нечто зловещее в этих словах и холодной полуулыбке. Она хотела предостеречь Терхо, но тот уже бросился вперед, увлекая за собой девушку, а той еще приходилось нести дочь. К тому же, горячий пульсирующий песок под ногами не давал медлить, и Илва лишь однажды смогла оглянуться на полуразрушенный дом. И увидела, как фигура демона стала таять, а затем обратилась в огромную черную птицу и раскинула крылья.

Почему-то Илва представила своего призрачного двойника. У той не было ни крыльев, ни когтей, ни толстой шкуры, и молодая ведьма слабо представляла, какая от нее будет польза на пути между мирами. Вдобавок из песка вылезали безобразные существа с полуразложившейся плотью — люди и ящерицы, погибшие при крушении храма и не желающие отпускать на волю молодых колдунов.

Затем песок пропал, и из полумрака показалось множество мутных бесформенных зеркал, колеблющихся подобно водной глади. И в каждом Илва видела только себя, без дочери и Терхо. Она то собирала травы в лесу близ хутора Стины, то кормила ее кур и уток, то купалась в роднике, который они когда-то облюбовали с Эйнаром.

Потом проявились очертания родительского дома, сеновал, где Илва миловалась со своим первым парнем, цветущий луг, по которому она бегала с подружками. Даже маленькая часовня в честь Единого Бога, куда родители водили их с братом в раннем детстве. Наконец мелькнули материнские руки, с памятным шрамом у локтя и стертыми от грубого белья пальцами, а вслед за ними — темнота и странное тепло…

— Что с тобой, Илва? — послышался встревоженный голос Терхо, тормошившего ее за плечо. Илва тихо вскрикнула и оглянулась, но вокруг не было ни песков, ни зеркального коридора. Только лес, в котором пахло мхом, грибами, прелой древесной корой и тихой непроницаемой вечностью.

— А…

— Что это? — тихо спросил Терхо. Его лицо осунулось и постарело, игривая голубизна в глазах поблекла, а волосы покрывал пепельный налет. Даже голос изменился, стал глухим, как после тяжкого горлового недуга. Рефлекторно Илва коснулась собственного лица, посмотрела на руки и увидела, как высохла и истончилась кожа на них, а жилки растянулись сизыми узорами, как у женщины лет сорока.

Они стояли друг против друга в немом ступоре, не зная, куда двигаться, к кому взывать, и лишь тонкий девичий голос привел их в сознание:

— Мама!..

Илва обернулась и увидела обнаженную девушку лет семнадцати. Темные волосы, необыкновенно длинные и густые, прикрывали ее тело, глаза были ярко-зелеными, лицо — нежное и белое, а губы как спелая вишня. Она походила на молодую лесную демоницу, а за ней из-за деревьев брел огромный волк с темной шерстью медного оттенка. Его глаза, такого же цвета, как у девы, смотрели по-людски задумчиво и по-дикому бесстрастно.

— Мама, — повторила дева, протягивая к Илве руки, — это же ты?

— Джани? — прошептала потрясенная Илва. — Эйнар?..

Волк приблизился и склонил перед колдуньей голову в знак подтверждения. Его поступь выдавала уже не слишком молодого зверя, а в шерсти появились серебристые волоски. Илва невольно погладила его по голове, и он тихо заурчал.

— Это вправду ты? — произнесла Илва. В груди стало больно от сдерживаемых рыданий, его спокойствие страшило еще больше, чем былые необузданные страсти. Эйнар был жив, он был рядом и в то же время будто и не существовал, добровольно стерев себя из людского мира. И она еще не ведала, что с этим делать.

Тем временем Терхо снял с плеч Илвы широкий длинный платок и укутал в него Джани. Она благодарно улыбнулась мужчине и сказала:

— Этот волк — мой отец? А ты его друг?

— Да, милая, — тихо и трепетно произнес Терхо. — Но откуда ты все это знаешь? Ты же родилась всего год назад!

Джани замерла и по-детски растерянно ответила:

— А я и не знаю… Просто чувствую, вижу нити, которыми мы связаны. А меня зовут Джани, мама? Мне почему-то кажется, что когда-то меня называли другим именем…

— Забудь об этом! — воскликнула Илва, бросилась к дочери и прижала к себе. Ее вдруг перестало волновать все на свете, кроме доверчивой улыбки Джани, биения ее сердца рядом со своим. Какая разница, что они постарели, что Эйнар остался в диком обличье, если души живы и нити не оборваны?

Тем временем Терхо мысленно поговорил о чем-то с волком и, повернувшись к Илве, с досадой хлопнул себя по коленям.

— Нижний мир снова забрал себе наше время, Илва! Я этого не предвидел, а вот проклятый бес все знал! Знал и не предупредил…

— А если бы предупредил? Разве у нас тогда был выбор? Ничего, Терхо, нам остается только жить, так, как есть…

— Пожалуй, ты права, дорогая, — задумчиво отозвался Терхо. — Хватит нам уже бродяжничать по мирам! Построим добротный дом, будем вести хозяйство, выдадим Джани замуж. Но только за того, кого Эйнар одобрит, верно? Не беспокойся, дружище, я клянусь, что буду беречь наших красавиц до конца жизни!

— Спасибо! — улыбнулась Джани, а мать вздохнула устало и умиротворенно, поглаживая ее волосы.

Волк полулежал, безмятежно прищурив глаза, и Терхо уселся рядом с ним наземь. Он подбросил на ладони ожерелье, переливающееся в лучах закатного солнца, затем рванул нитку, и алые камни рассыпались по земле, превращаясь в капли крови. Через несколько мгновений от них уже ничего не осталось.

А где-то далеко земля всегда была красной и влажной, пахнущей железом. Из нее росли исполинские деревья, не пропускающие света, под ними прятались неподвижные озера с черной водой. Откуда взялся этот цвет, запах, соленый и крепкий привкус воды, — не мог сказать никто, ни бессмертный дух, ни человек. Да и людей вокруг почти не водилось: они покидали свои дома и заглядывали в Красную чащу лишь изредка, когда припекали какие-нибудь житейские невзгоды.

Поэтому лесная ведьма коротала время в одиночестве, сплетая косицы из багрово-черных трав, варя пахучие зелья из кореньев и заговаривая звериные следы. Большие города, красивые наряды, молодые любовники и хитросплетенные интриги остались позади, как полузабытый рассветный сон. В ее избе веками обитали колдуны-отшельники, жившие чужим отчаянием, — по крайней мере, людям так казалось, а сами чародеи давно не считали их тяготы серьезными. Но все-таки соглашались помочь за небольшую мзду и искали заблудившихся в лесу, распознавали тех, кто навел порчу, снимали печать безбрачия и бездетности.

В молодости ведьма не занялась бы этим и за несметные сокровища. Сейчас — надо было делать хоть что-то, хранить единственную нить, связующую с потусторонним миром.

Но все-таки без людей ей было спокойнее. Она расплетала седые волосы, сбрасывала мягкие сапоги и плясала как юная дева по вязкому багровому мху, подпевала голосам ночных плотоядных птиц, гадала на звездах, которые в сакральные ночи могли вызвать пожары, наводнения или всплеск душевных болезней.

В эту ночь упала еще одна звезда, и ведьма прочла очередную судьбу. Выйдя на крыльцо, она увидела вереницу духов Мертвого леса, спешивших к гиблому месту, — все они были бледны до прозрачности, необыкновенно худы, а некоторые и вовсе походили на оголенные скелеты. Спутанные волосы демонов и лохмотья одежд развевались по ветру. И только глаза светились сильнее звезд, от вечного голода и неизбывной тоски, которая их, впрочем, совершенно не тяготила.

Вдруг ведьма заметила среди них один силуэт, такой же иссушенный и бледный, в котором тем не менее было что-то знакомое. Будто еще недавно он был облечен в шелк и бархат, знал вкус древних вин и плоти людских красавиц, а на спине, где теперь остались только уродливые черные прорехи, могли расти могучие крылья.

И в подтверждение тому демон оглянулся, посмотрел в ее сторону. Теперь его лицо было обрамлено свалявшимися белесыми волосами и такой же щетиной, на запавших щеках почти не сохранилось плоти, от глаз остались провалы, в которых мерцали крохотные золотые искры. Показались острые зубы, уже не белые, а тронутые гнилью, и лишь одна-единственная человеческая душа узнала в этом оскале лукавую улыбку бывшего демона-соблазнителя.

— Я больше не Морская Дева, Кэй,