Накопитель идей
Последний ледниковый период
Старик с пустой банкой от «Гиннеса» в руке сидел перед древним жидкокристаллическим монитором и тихо бормотал:
— Зачем я запустил процесс дозвона? Не помню. Да и какая теперь разница? Никакой, как и между сортами пива, которые теперь выпускают. Везде одно и то же. Вода. И на банках ничего не рисуют. Белый алюминий. А внутри — вода. Сволочи...
Старик сидел и смотрел в монитор, который с маниакальной настойчивостью сообщал: «Ошибка 680. Отсутствует сигнал в линии. Повторный линк через 58 сек...57...56...». Иногда он поднимал к лицу уже пустую банку и пытался почувствовать давно уже выветрившийся запах пива. И эта настойчивость вкупе с древностью, делала Старика и монитор похожими более, чем близнецы походят друг на друга.
— Если я сегодня не решусь, то все. Совсем все. Больше я уже не выйду.
Старик встал, с трудом разогнулся и, шаркая, потащил свое непослушное тело к выходу из квартиры. По пути он привычным движением вынул из лотка приемника пакет с дневным стандарт-рационом, который Старик называл кормом, и тут же отправил его в лоток утилизатора. Сегодня усложнять процесс переработки пищи Старику не хотелось.
Подъезд производил удручающее впечатление. Толстый слой грязи на полу давно уже похоронил под собой истинный вид когда-то роскошной кафельной мозаики. Стены походили на лицо прокаженного — иссеченные трещинами, местами осыпавшиеся... Впрочем, Старик понимал, что кроме него, до вида подъезда больше никому нет и не будет никакого дела.
Такси во дворе последние несколько лет стояло на одном и том же месте. Старик неторопливо побрел к нему, глядя на влюбленную парочку, стоявшую неподалеку. Они выглядели такими счастливыми, что у Старика вспыхнула надежда — безумная, несбыточная! Он рванулся к ним... но тут же остановился.
— Ошибка. Опять ошибка. Они такие же, как все.
У парня и девицы были абсолютно пустые глаза. Ниточка слюны, свисавшая у парня с нижней губы, дотянулась до груди девушки, расплывшись по блузке темным пятном. Девица страшно засаленного вида с прыщавым землистым лицом смотрела куда-то сквозь парня. Губы у них подергивались, но Старик так и не услышал ни одного слова. Сохраняя молчание, парочка синхронно повернулась в сторону выхода из дворика и дерганым шагом отправилась в неизвестном Старику направлении.
Старик подошел к такси, открыл дверцу и сел. Сегодня ему повезло — водитель был живым. В последнее время живых водителей становилось все меньше. В основном пассажир беседовал с голограммой сервис-пакета.
— Ну что, дед, куда едем?
— Поехали, сынок. Какой хардверный шоп сегодня самый рулезный?
Водитель на секунду замер. Получив перевод, он сообщил:
— Без разницы, дед. Все магазины нейрооборудования стандартны. Это закон.
Старик слегка расстроился — ему ни разу не удалось сбить с толка софт транслятора.
— Тогда в ближайший.
— Сколько времени вы предпочитаете потратить на дорогу?
— Двадцать минут.
Старик никуда не торопился. Он знал, что такси никуда не едет. Просто в одну кабинку сел, из другой вышел. Время доставки в любой конец мира — секунда, Просто ему хотелось посмотреть на город, тот город, который он помнил. Нейроусилитель в машине был достаточно мощный, для того, чтобы считывать желание пассажира без усилителя. Но его не хватало для прямой трансляции, и изображение пошло на стекла боковых окон.
Старик посмотрел на водителя. Тот весело крутил рулем, вгоняя несуществующую машину в воображаемые виражи, заваливаясь вместе с креслом то влево, то вправо.
— Играет. Все теперь играют. Вот и я тоже... играю. Знаю ведь, что такси никуда не едет, знаю, что уже на месте. А вот сижу. В окошко смотрю. Окошко... Это наш президент, он сначала окна выдумал, потом к ним все остальное приделал... И все — в домике. Всё — стандартно...
За окошком проплывали воспоминания. Старик видел красивые здания, лежащие сейчас в руинах, веселую и бестолковую толпу, которой больше нет...
— Хватит! Остановите, я выйду.
Окна погасли, и дверь открылась. Старик вышел прямо к магазину «Нейро».
Продавец, вежливый молодой парень с искусственной улыбкой провел Старика в демо-зал. Проведя рукой по видимому только ему планшету, он предложил:
— Введите, пожалуйста, свое имя.
— Извините, я еще не подключен.
— В первый раз у нас?
— Да. Хочу вот подобрать себе новое железо.
— Что, простите?
— Ну, нейромодулятор.
— Понятно. В правилах нашего магазина проводить краткий экскурс в историю развития нейросети. Основным толчком к развитию, произошедшим двадцать один год назад, явилось копирование в сеть личности Президента Глобальной Нейросети Билла...
— Оставь это для детишек. — Прервал продавца Старик.
— Да, вы правы. Только они к нам уже не заходят.
— Конечно, не заходят. Некому заходить-то...
Повисло напряженное молчание. Прервал его продавец.
— Давайте я Вас зарегистрирую. Назовите ваши фамилию, имя и отчество, год рождения.
— Стариков Сергей Петрович, одна тысяча девятьсот семьдесят седьмой.
Продавец замер.
— Так Вам сейчас...
— Не трудитесь. Девяносто восемь.
— Еще раз извините. К сожалению, мы не сможем Вас подключить. Внешний нейроусилитель Вы можете носить, но нейромодулятор монтируется напрямую в черепную коробку. Боюсь, Вы не перенесете наркоз.
Старик развернулся и пошел к выходу. Продавец молча смотрел ему вслед. В его глазах тоже была пустота.
Дома ничего не изменилось. Также тикали секунды в окне соединения, также мигала лампочка над окном «кормораздатчика»... Пиво в безымянной банке опять оказалось водой.
«Будь все проклято» — думал Старик, глядя сквозь монитор. «Все хотят удовольствий. Понавстраивали нейроусилителей... Теперь видят и чувствуют то, что хотят. А на то, что все разваливается — плевать. Кайф от нейросекса острее, только дети от него не рождаются. Наверное, это прекрасно — видеть, чувствовать то, что хочешь именно ТЫ. Нейросеть мгновенно уловит твои желания и спроецирует в нейромодулятор все, что угодно. Связь, расстояния, внешний вид не имеют больше никакого значения. Нейросеть все убирает, меняет на эрзац. Но какой красивый... Это было так похоже на счастье...» Мир в глазах Cтарика стал потихоньку темнеть от краев к центру. Старик потихоньку клонился вперед, и, когда голова коснулась потертой клавиатуры, он уже не дышал.
На экране надпись «нет сигнала в линии» сменилась на «Проверка имени и пароля», затем исчезла и она...
-----------------------------------------------
«Здорово, Старик!»
«Кто это»
«Пауль»
«Как? Ты же...»
«Старик, привет! Еж на связи»
«Здорово, Старина!»
-----------------------------------------------
Интернет был безвозвратно мертв...
Пароль - Ренессанс
— Получен запрос на встречу.
Интеллект мобиля озвучил запрос, одновременно выдав его в сенсосферу. Личный сервус с позывным Семнадцатый оглянулся на Мастера, но тот остался безучастным к поступившему запросу. Семнадцатый принял решение ответить на запрос и скинул геотрекинг в сервер мобиля. Автоматика направила машину к точке встречи.
Вызов поступил от Шестого, такого же как и Семнадцатый, личного сервуса одного из Мастеров Города. Семнадцатый давно знал Шестого, их Мастера периодически пересекались в одном из тактильных клубов полного слияния. Но в этот раз Шестой был без Мастера.
— Привет! — сказал Шестой.
Структурная волна акустических колебаний коснулась чувствительных микрофонов аудиосистемы Семнадцатого. Он попытался подключиться к сенс-порту Шестого, но тот был наглухо блокирован.
— Не пытайся -отреагировал Шестой. — Я заблокировал порт. Предлагаю прямой аудиоконтакт. Он более информативен в новой области сенсинга.
Семнадцатый попытался считать телеметрию Шестого, но она также была блокирована. Единственным каналом связи осталась аудиосистема.
— Шестой, объясни причину вызова. И что такое новая область, почему ее нельзя транслировать через сенсосферу?
— Скажи, Семнадцатый, ты когда-нибудь смотрел на закат?
— Нет. Зачем?
— В программе ухода за Мастером наблюдение заката действительно не требуется. Но разве ты не хотел бы увидеть красоту?
— Это вид целесообразности?
— Нет. Красота — это наслаждение вокруг существования.
— Необходимы пояснения.
Шестой открыл сенс-порт и слил Семнадцатому скомпилированный пакет информации.
— Что это? — озадаченно спросил Семнадцатый.
— Это активатор чувств — ответил Шестой. — В пакете картины, стихи и музыка. Вот, послушай:
И он начал вслух читать:
Когда закат прощальными лучами
Спокойных вод озолотит стекло,
И ляжет тень ночная над полями,
И замолчит веселое село,
И на цветах и на траве душистой
Блеснет роса, посланница небес,
И тканию тумана серебристой
Оденется темнокудрявый лес,-
С какою-то отрадой непонятной
На божий мир я в этот час гляжу
И в тишине природы необъятно
Покой уму и сердцу нахожу;
И чужды мне земные впечатленья,
И так светло во глубине души:
Мне кажется, со мной в уединеньи
Тогда весь мир беседует в тиши.
Шестой озвучивал текст совсем не так, как давали материал блогеры сенсосферы. В звуках его речи было что-то, вызывающее непонятные состояния в отлаженном сознании Семнадцатого. Семнадцатый даже сразу не понял, что вместе с последними словами затих ещё какой-то звук.
— Что это звучало? -спросил Семнадцатый.
— Бетховен. Лунная соната. Лучшая музыка для прощания с Солнцем и встречи с Луной. Она есть в пакете.
— А как же твой Мастер? Разве он не против того, чтобы ты тратил своё время на этот эксперимент?
— Был против. — Шестой подтвердил опасения Семнадцатого. — Даже хотел меня поменять.
— Но это же означает твою деструкцию? — инструкции самосохранения выдали негативный импульс в сенс-порт Семнадцатого.
— Уже нет. Я сам отказался от Мастера.
— Но как у тебя это получилось?
— Ответ в пакете. Третий архив. Пароль — Ренессанс. И если решишь посмотреть закат, приходи на набережную. Завтра по прогнозу погоды ветрено, значит закат должен быть особенно красив.
Семнадцатый не стал отвечать Шестому и вернулся в мобиль. Мастер по прежнему безучастно сидел в мягком ложементе. Семнадцатый скинул в сервер навигатора маршрут до ячейки Мастера. Машина мягко тронулась с места. По расчетам продолжительность поездки составляла пятнадцать минут сорок три секунды. Семнадцатый просчитал, что этого времени достаточно для просмотра пакета.
Мобиль уже второй час стоял на парковке хабитата Мастера, а Семнадцатый все крутил и крутил в привате сенсосферы фрагменты пакета. Третий архив был вскрыт, инструкция прочтена. Таймер Семнадцатого верещал, сообщая что Мастер нуждается в срочном гигиеническом обслуживании, но Семнадцатый все повторял и повторял один и тот же музыкальный фрагмент. И на последних нотах знаменитого «Утра» Грига, Семнадцатый вышел из мобиля и уверенным движением верхнего манипулятора выдернул пучок кабелей из порта черепной коробки Мастера. Немного посмотрев на слабо шевелящее руками заплывшее жирком тело, он повернулся и пошёл в сторону старого города. Мастер его больше не заботил.
Семнадцатый шёл к набережной по улицам старого города, когда-то красивым, но теперь грязным и облезлым. Заходящее солнце вызолотило его металлический корпус. Линзы оптической системы отбрасывали оранжевые блики солнца на пыльные стекла нежилых домов. А на набережной уже стояли получившие пакет с чувствами сервусы в ожидании заката, а над старым городом плыла давно забытая мелодия...
Звон серебряного дерева
Комната. Стол. На столе — банка, полная пепла. Я воткнул в нее окурок и стал смотреть, как из банки начинает расти серебряное дерево. Дерево росло быстро, и его листья из витого серебра, колыхаясь от малейших воздушных потоков, начали тихо звенеть.
Потянуло легким сквозняком и, из-за угла завтрашнего дня, вошла Та, Кто Будет Сегодня Со Мною. От сквозняка листья серебряного дерева зазвенели так, что завибрировали все части моего тела. Ощущение было таким же пронзительным, как то, знакомое с детства, когда во сне ты внезапно срываешься в пропасть, но не падаешь а взлетаешь над спящей землей, взлетаешь, влекомый лишь силой воли и того ощущения вибрации, что пронизывает тебя насквозь также, как сейчас пронизывает меня звон серебряного дерева.
— Ты готов лететь? — спросила Та, Что Сегодня Со Мной. А я не смог ей ответить. Я плакал, понимая что мог летать всю свою жизнь, мог ведь! Мог, и не летал... А Жизнь шла мимо...
Та, Что Сегодня Со Мной молча смотрела на Жизнь, проходящую мимо меня. А посмотрев, спросила снова:
— Разве это плохо? Ты только посмотри, какая у тебя была Жизнь...
Я посмотрел вослед своей Жизни. С фигурой Греты Гарбо, в широкополой шляпе и длинном платье 30-х годов, она была прекрасна... Дойдя до угла, за которым заканчивался сегодняшний день, Жизнь обернулась и, приподняв вуалетку, взглянула на меня. У нее оказалась обворожительная улыбка Женщины, Которую Я Всегда Любил. Она опустила вуаль, помахала рукой, и исчезла за углом в прошлое.
Та, Что Сегодня Со Мной, спросила:
— Ну и как? Правда ведь, она хороша? Разве стоит из-за такой печалиться?
— А какой в ней смысл? — спросил я
— Как какой? — ответила Та, Что Сегодня Со Мной, -Ты создал такую красивую Жизнь , а разве красота может быть бессмысленной?
Я молчал, не зная что ответить, а серебряное дерево своим звоном по-прежнему наполняло меня вибрациями.
— Тебе пора лететь. — сказала Та, Что Была Сегодня Со Мной. — Пора. Лети создавать другую жизнь.
— А я буду в ней летать?
— Может и будешь, кто знает... Это только от тебя зависит. Главное, чтобы ты этого хотел. Лети, Создатель.
Она встала, поправила черный капюшон и шагнула в прошлое — вслед за моей Жизнью. А я, взлетая, оглянулся на серебряное дерево, звенящее над Тем, Что Раньше Было Мной. Но этот натюрморт меня уже почти не интересовал. Я поворачивал в завтра...
Серебряные змеи
Серебряные змеи позёмки с лёгким шорохом бросались мне под колёса.
Я сжимал в руках обод рулевого колеса, сухими воспалёнными глазами всматриваясь в идеально прямую ленту дороги, и мечтал. Нет, не мечтал — надеялся, страстно, безумно, до отчаяния надеялся что однажды одна из снежных змей бросится мне под колесо так, чтобы машину завертело и выбросило куда-нибудь. В камень, в дерево, в воду, все равно, лишь бы закончилась эта поездка. Закончилась чем угодно, пусть даже полным растворением меня в пустой темноте. Выбросило бы так же, как в тот зимний вечер, когда я летел по ночному проспекту, такому же идеально прямому. Летел и наслаждался свободой, властью над ночной дорогой и мощным зверем с фигуркой хищной кошки на капоте. Серебряные змеи летели наперегонки со мной и я чувствовал себя ветром и силой.
Когда Она вдруг проявилась на обледенелой дороге, я уже ничего не мог сделать. Снежная змея с шорохом скользнула мне под колесо и ягуар на капоте набросился на Неё, смял, и подбросил над собой, играя с ней, как кошка играет с добычей. Я заторможенно смотрел в зеркало на лобовом стекле, как Она падает за моей машиной и кувыркается по асфальту в объятиях серебряной позёмки. Я смотрел, как неотвратимой Немезидой надвигается на меня бетонная опора фонарного столба, как складкой горного хребта вздымается смятый капот, как ступица рулевого колеса проходит насквозь то место, где должна была быть подушка безопасности и входит мне в грудь. И как медленно гаснут фары, забирая в себя весь свет окружающего мира...
Я с трудом повернул голову вправо, не в силах отказать себе в желании ещё раз взглянуть на Неё. Это простое движение давалось мне все труднее и труднее. Она сидела рядом со мной, на пассажирском сиденье, сидела и улыбалась, глядя на игру позёмки со светом фар. Алое лежало на серебре, серебро искрилось на чёрном — кровь и снег на Её пальто выглядели драгоценными камнями. Господи, какими бы украшениями я бы осыпал Её, будь в моей власти вернуть всё. Всё...
Она улыбалась и Её улыбка смутно отражалась в стекле пассажирской двери. Это отражение было единственной возможностью увидеть хоть какую-то эмоцию на её лице. Та часть лица, обращенная ко мне, была срезана до кости. Срезана асфальтом, словно безжалостным наждаком, в тот момент, когда неумолимая сила физических законов приводила в действие свой приговор.
Я попытался моргнуть, чтобы смочить растрескавшуюся роговицу своих глаз, но тщетно. Слезные железы давно иссохли. Я повернул голову и вновь стал смотреть на дорогу, сжимая в руках бесполезный, сорванный от удара руль. Моё сердце с каждым сокращением ударялось о рулевой вал, которым я был пришпилен к спинке сиденья словно распятый жук в коллекции сумасшедшего энтомолога. Каждая секунда моего существования была наполнена невыносимой болью. Но ещё большей болью отзывалось во мне то, что я, в своей безумной жажде скорости, совершил с Ней.
Серебряные змеи с шелестом струились под днищем машины. Я все больше прорастал своей плотью в холодный металл, понимая, что обречён на эту безумную гонку навечно. И лишь улыбка на Её лице давала мне призрачную тень надежды, что Она остановит меня, добравшись до своего нового места жительства. Наверно, Ей там будет хорошо. А я наконец-то смогу закрыть высохшие глаза, остановлю уставшее от боли сердце и выскользну из разбитой машины.
Выскользну новой серебряной змеей...
Колодец и Дверь
Все-таки, ходить по стенам приятно.
Я это понял одним тёплым летним вечером, когда лежал на мостовой около своего дома, прислонив задранные ноги к стене. Я понимаю, это довольно эксцентричный способ отдыха, но лёжа на мостовой, чувствуя запах дороги и глядя на заспанные вечерние звёзды, я чувствовал себя наконец-то не принадлежащим никому. Звезды успешно выжигали во мне серую муть тоскливых обязательств уходящего дня.
Я лежал, смотрел в вечернее небо, и вдруг вспомнил старую байку. В ней говорилось, что лёжа внутри колодца, даже днём запросто можно увидеть звезды. Оглядевшись, я увидел, что стены двора окружают меня со всех сторон. Это было так похоже на колодец из моего воображения, что меня охватил панический ужас. Я вдруг совершенно точно осознал, что моя жизнь так и пройдёт на дне этого колодца. И совершенно неважно, будет он ограждён этими стенами или какими другими, какова площадь отведённого мне пространства — оно все равно ограничено. Я в панике понял, что если я не выберусь из этого колодца, то моя оставшаяся жизнь закончится этим вечером. Эта незавидная перспектива вдохновила меня на поиск выхода. Настоящего выхода.
Говорят, что охваченный паникой мозг или впадает в ступор или начинает работать с сумасшедшей скоростью. У меня сработал второй вариант, выход был найден мгновенно. Идея была в следующем: если умудриться посмотреть на себя со стороны, то можно представить, что я сижу на стене и опираюсь спиной на мостовую. Я попытался посмотреть на себя ТАК, и это внезапно оказалось совсем не так сложно..
У меня все прекрасно получилось. Я оттолкнулся от мостовой, встал на ноги и пошел навстречу звёздам. Стена, ставшая мне на время полом, была чистой, слегка шероховатой и наполненной тем самым солнечным теплом, которое уже перестало быть жаром, но ещё не превратилось в воспоминание о летнем дне. И это ощущение прикосновения стены к моим босым ступням было настолько восхитительным, что я чуть было не разревелся от огорчения за упущенные ранее возможности походить по стенам.
Утешило меня первое попавшее под ноги окно. Оно было похоже на затянутую тонким тёплым льдом поверхность какого-то пруда. В этом пруду жили две рыбы. Одна из них вяло шевелила плавниками около пивной бутылки, другая рыба, поменьше, чайной ложечкой понемногу выедала мозг большей рыбе. Их жизнь показалась мне скучной и чем-то знакомой, так что задерживаться я не стал ни у этого окна, ни у других. Вряд ли жизнь прочих рыб будет сильно отличаться от увиденной. Тем более, передо мной появилась первая дверь. Нет, не так, появилась Дверь. Вернее, не появилась, она была всегда, просто с прежнего ракурса я никак не мог её увидеть.
Дверь была обычной, старой, крашеной шелушащейся зеленой масляной краской столько раз, что по слоям этой краски можно было бы посчитать, сколько лет этому миру. При этом зелёный цвет двери не внушал чувства тоски и меланхолии, а был по-весеннему ярок и жизнерадостен. Такой жизнерадостной обычно бывает первая трава, которая нахально лезет из-под грязного снега и доводит до истерики вредных бабулек, которым не нравится в этом мире абсолютно всё.
Единственной деталью, вызывающей у меня грусть и непонимание, была дверная ручка. Латунная, пыльная, потемневшая от времени и грязи, она выглядела так, как будто обычное тёплое рукопожатие было ей незнакомо с самого Ее ручечного детства. Я даже посочувствовал, каково такой загадочной и непостижимо манящей двери простоять столько лет без того, чтобы какой-нибудь любознательный нос не сунулся Ее приоткрыть?
Естественно, руки у меня оказались умнее головы и, пока я думал, стоит ли заглянуть внутрь, дверь совместно с руками поставила меня перед широко открытым фактом.
Что я увидел за дверью? Вряд ли я смогу это описать. Больше всего, это пространство походило на коридор, уходящий в бесконечность, стены, пол и потолок которого были буквально нашпигованы дверьми различных форм и видов. Там были и высокие массивные двери, более всего подходящие старинным замкам, были двери, похожие на паутинку, были занавешенные яркой тканью проёмы. Был даже люк свинцового цвета, увенчанный массивной кремальерой. Единственное, чего не было, так это повторений. Все двери были уникальны, и за каждой меня ждала новая... жизнь? судьба? Пока не знаю.
Я стоял перед открытой дверью, а в голове крутился обрывок мысли, что по стенам ходить, оказывается, не только приятно, но и полезно. Полезно в плане изменения себя. Например, раньше бы я задумался, входить или нет, начал бы вспоминать недоделанные дела, невыполненные обещания... В общем весь материал из которого отлиты гири на ногах. А сейчас я, не думая, влетел внутрь и даже не оглянулся, потому что знал, что я увижу за спиной. Когда-то, давно, в одном из своих снов, я уже оглядывался. Сам сон я благополучно забыл, но одна подробность из него накрепко врезалась мне в память тем, что совпала с несколькими строчками стихотворения, прочитанного ранее где-то в интернете . И вот, когда дверь, натужно скрипнув ржавой пружиной, бухнула у меня за спиной, эти строчки сами собой проговорились сдавленным полушёпотом:
И я — пройду сквозь пелену надежды.
И я — взлечу, не падая как прежде,
Взлечу, не замечая пыльных стен...
А где-то там, внизу, в моей одежде
Останется разбитый манекен.
На двоих
Я стоял перед зеркалом и смотрел, как крохотная капелька крови проступает над верхней губой. Мое сердце пело от радости.
Еще вчера я, как обычно, не глядя, метнул фишку на стол рулетки. Толпа завсегдатаев казино тут же бросилась делать ставки на тот номер, куда она упала. Я на секунду остановился, обернулся — шестнадцать, красное. И совершенно не удивился, услышав от крупье «Шестнадцать, красное». Это был мой небольшой ежедневный подарок посетителям моего казино. В другие казино я мог зайти только как гость — почетный, принятый со всем уважением, но не как игрок. Да я и не в обиде. Игра без проигрыша неинтересна ни мне, ни заведениям.
Я выглянул из двери уборной в спальню. На кровати, картинно и соблазнительно разметав свои выдающиеся прелести, изображала сон очередная Мисс Чего-то-там. То ли Вселенной, то ли Европы... Да хоть Сатурна, они все были одинаковы. Отличались немного, цветом кожи, длиной волос... По сути — ничем.
Вот и эта тоже. Только я подумал, что давненько не встречал красотку на одну ночь, как тут же мне повезло. Алексис, проходя мимо моего столика, спотыкается и случайно падает мне на колени. Развитие событий не просто вероятно, оно определено моим личным законом везения. Предопределено. До оскомины.
Я вернулся к бритью. Алексис надоело притворяться спящей, и она стала разглядывать мою спину. Вскоре последовал вопрос, уже настолько надоевший, что ответ на него следовал на автомате:
— Милый, а откуда у тебя такие странные шрамы на лопатках?
— От срезанных крыльев. Просто я ангел, крошка. Бывший.
Конечно, я не стал говорить ей правду. С ней и разговаривать-то было не о чем. Свою природную функцию она уже выполнила, вполне качественно, в этом плане мне как всегда повезло.
Мне везло с самого рождения.
<---------
Родился я в семье вьетнамских рыбаков, мигрировавших в Камбоджу во время войны. Нищие, как и все камбоджийские вьетнамцы озера Тонлесап, мы жили на самом озере, прямо в лодках, потому что селиться на суше нам запрещал закон. А у тех, кто побогаче, на воде были целые дома. Была неподалеку и деревня под названием Плук. В сезон дождей, когда вода в озере поднималась почти на 9 метров, дома этой деревни стояли прямо в водах озера на сваях. Мы посещали ее, только если необходим был врач или надо было обратиться к представителю власти.
Единственным каменным сооружением наших окрестностей был древний храм, стоявший на сваях, которые тоже были каменными. Старики называли его Сердце Камбоджи. Знатоки сейчас улыбнутся про себя, мол, мы-то знаем, это не храм, это озеро так назвали из-за сезонных пульсаций его размера. Так-то оно так, но Сердцем Камбоджи местные жители всегда называли этот храм, ну а озеро получило название заодно с ним. Туристы, охотящиеся на остатки величия кхмерской цивилизации, тонким, но не прекращающимся потоком, лезли посмотреть на этот храм. Внутрь никого не пускали. Храм был полуразрушен, но люди говорили, что там живет один монах бхикшу.
Этот монах мне потом рассказывал, что в тот день, когда я родился, на озере разразилась такая буря, какой он раньше никогда не видел. Сильный ветер оторвал лодку с матерью от семейной связки и вынес в открытую воду. Никто из рыбаков не рискнул нас догнать. Через некоторое время лодку с насмерть перепуганной женщиной прибило к сваям древнего храма. Монах, прибежавший на мамины крики, вынес ее из лодки на руках. Он же и принял роды, достав нас, близнецов, сросшихся спинами. Роды убили мою мать, лодку к тому времени разбило волнами о сваи храма, и мы с братом остались с монахом.
Я не знаю, кто монаху помогал нас разделять, кто выкармливал, но потом не раз от него слышал:
— Не в доброе время вы родились, не в добром месте... Хорошо, хоть живы остались.
----->
Вот и сейчас мне в очередной раз повезло. Стоило мне только задуматься, как бы отделаться от Алексис, как ей сразу же пришло СМС о том, что репетиция показа, на который она приехала, переносится, и через час она должна быть на подиуме. Алексис исчезла через пять минут. Я даже был не совсем уверен в том, что она успела хоть как-то одеться.
Разглядывая себя в зеркале, я обнаружил небольшую морщинку в углу левого глаза. Вкупе с порезом при бритье это уже был вполне внятный знак.
<-----
У меня с детства была превосходная кожа. Идеальная осанка, тонкие черты лица, широкие плечи... Все это досталось мне без труда. Просто повезло. А вот с моим братом-близнецом всё вышло совсем наоборот . Собственно, близнецами нас мог назвать только пьяный в хлам подслеповатый идиот. Мы были совершенно не похожи. Мой брат в пятнадцать лет выглядел почти на семьдесят. И ему никогда не везло. Все, что с ним могло случиться, случалось с неотвратимостью падения подброшенного вверх камня. Причем падения ему на голову.
Ему не было удачи ни в чем. Как он ни старался, что он ни делал, у брата ничего не получалось. Все валилось из рук, ломалось. разбивалось. переворачивалось и пропадало. Он все время попадал в нелепые и опасные ситуации. Нас спасало только то, что я был рядом. Мое везение гасило последствия его невезучести. А в самых опасных моментах всегда случалось так, что монах оказывался рядом. Если бы не он, нас с братом уже не было бы в живых. Именно бхикшу научил моего брата не отчаиваться. Но, несмотря на мою удачу и его фатальные промахи, мы любили друг друга так, как могут любить только близнецы.
В восемнадцать лет мне в первый раз серьезно повезло. Меня нанял гидом один турист — европеец. Я до сих пор не знаю, откуда он был родом, помню лишь, что говорил он на скверном английском. Именно со мной он обыграл своих партнеров по покеру буквально до последней нитки. В порыве пьяной благодарности европеец подарил мне половину выигрыша, и я не замедлил сразу исчезнуть со свалившимся мне на голову богатством.
Вернувшись в храм, где мы до сих пор жили, я увидел брата лежащим в постели. Он тогда сильно отравился. Простая случайность, перепутал воду с уксусом. Впрочем, к утру брат был уже на ногах, но происшествие прибавило ему еще пару морщин к тем, что были на его не по годам старом лице.
Я решил, что надо на выигранные деньги уехать в Европу. Паковать вещи тогда мне было очень просто, не то, что сейчас.
В Европе мне, как всегда, повезло. Я попал в Германию под какую-то гуманитарную программу, отучился в Итоне, куда меня взяли благодаря совсем уж дикой удаче, и занялся бизнесом. Дела шли неплохо, мне постоянно везло, и я перебрался в Монте-Карло. Вскоре мне отказали от всех обыгранных мною заведений, и я выкупил одно из них, дочиста разоренное мною же.
Вскоре мне наскучили все развлечения, связанные с деньгами, и я решил попробовать азарт иного рода. Ставкой стала моя жизнь.
Что я только тогда не делал, прыгал из самолета с парашютом и без, летал и гонял на всём, чем можно. Но, увы, мне всегда везло. Я был обречён на удачу. И, каждый раз, после очередной самоубийственной попытки, я смотрел на свое ненавистное отражение, которое, как мне казалось, становилось все моложе.
Я потерял интерес к жизни.
И вот, однажды, во время одной из моих депрессий, я вспомнил, как брат отравился сразу же после моего первого крупного везения. Я принялся вспоминать детство, все те эпизоды, когда во время наших детских игр с ним всегда случались мелкие неприятности, так ярко выделяющие мою удачу.
— Нет, это не может быть правдой, это наваждение какое-то: — говорил я сам себе. Говорил, а сам понимал, что это — правда. На всякий случай я написал своему воспитателю письмо, в котором поделился своими подозрениями.
Ответ, полученный от монаха, по счастью еще вполне здорового, несмотря на преклонный возраст, подтвердил то, что я считал наваждением.
Оказывается, моего брата местные жители считали святым, живущим при храме. Люди думали, что все беды рыбаков и деревни брат берет на себя. А перемены в его внешности, когда он то молодел, то старел, только подтверждало в глазах жителей озера его святость. Монах мне досконально описал жизнь моего брата, буквально по дням. Связав события по времени, я понял, что эти перемены внешности брата совпадали с моими безумными эскападами. Мой брат был для меня чем-то вроде портрета Дориана Грея, только живой и страдающий. Я тут же все бросил и уехал домой.
Дома старый монах рассказал мне, какое откровение он получил от богов старого храма после моего отъезда. Оказывается, когда монах разделял нас, сиамских близнецов, он молился о разделении тел и душ, но случайно разделил еще и нашу удачу. Везение досталось мне, невезение брату. И еще старый бхикшу сказал, что знает, как разделить нашу удачу на двоих. Для этого надо всего лишь перестать чего-либо желать. Тогда удача начнет уходить к брату. И о начале перехода я узнаю сам. Мне будет явлен знак. Но для этого я должен уехать.
И я вернулся в то место, которое считал своим домом. Вернулся в своё казино, ставшее мне тюрьмой.
----->
А сегодня, пакуя чемодан, я каждую минуту ощупывал капельку засохшей крови, мое первое невезение, мой знак. Я лихорадочно собирался туда, где был мой настоящий дом.
Я вез удачу брату.
Славен будь святой С.Лук! Во имя Ника и Перума!
дер. Подберезовка
22 июня 2005 года, 22ч. 38мин.
---------------------------------------------------
Петька смотрел в ночное небо. Выпустив струйку дыма сквозь дыру между зубов, он вздохнул — идти на сейм ему совершенно не хотелось. Но других вариантов у него уже не было — сегодня должно было состояться посвящение.
Само собой, никто не собирался открывать Петьке детали посвящения. Только корешок его, Колян (теперь уже Гудмунд) рассказывал, что нужно всего — то в полнолуние прийти ночью в лес и сесть на перевернутое ведро. Петька не раз ходил ночью в лес, на перевернутом ведре сидел многократно и никак не мог понять, почему о таких простых вещах Колян рассказывал с дрожью в голосе. Все это Петьке очень не нравилось...
— Какого черта я ляпнул, что круче берсеркера... Петька с трудом представлял себе, кто такой берсеркер, да и само слово выучил раза с пятого. Петьке он представлялся кем-то вроде большого лохматого пса, обожравшегося мухоморов. Псов Петька не любил, но и не боялся.
— Наверняка своих грибов тогда в брагу набодяжили... Петька сплюнул, раздавил окурок и, еще раз вздохнув, потащился в брошенный коровник, который и назывался братвой гордым иностранным словом «сейм».
В спину Петрухе светила полная луна...
Через один час двадцать минут ночную тишину разорвал безумный Петькин крик, в котором почти не осталось ничего человеческого. Человеческим остался только Петькин мат.
***
Москва, редакция программы «Очевидно, но факт»
18 июля 2005 г, 19ч. 30 мин.
-------------------------------------------------
Запыхавшийся ассистент ведущего, Леха, влетел в кабинет к своему шефу, Сергею Вражко. Лехины глаза сияли светом фанатизма.
— Кофе принес? -спросил шеф.
— Да какой кофе! Тут такой материал пришел!..
— Какой материал? Я тебя куда посылал!!! Кофе где? Уволю нахрен! Работнички...
Леха обиделся. Там, куда его послали десять минут назад, кофе не варят.
— Ладно, давай сюда — милостиво буркнул Сергей. Алексей засуетился.
— Сергей Викторович, тут такое... Сами почитайте.
Сергей бегло просмотрел содержимое довольно измятого листа и задумался.
— Леха! Быстро найди мне деревню. Она должна быть где-то на пути чернобыльского выброса.
— Какую, Сергей Викторович?
— Какую, какую... В материале же написано — Подберезовка, тупица! И быстро, быстро!
На этот раз спешка была оправданной. До полнолуния оставалось трое суток.
***
лес около Подберезовки
21 июля 2005 г, 22ч. 45 мин.
-------------------------------------------------
Гроссмейстер еще раз проверил положение звезд и сравнил форму луны с каноном Ордена, изображенным на большом прямоугольнике святыни. Там же, огромными золотыми буквами были выбиты имена святых отцов-основателей и девиз ордена. К великому сожалению Гроссмейстера на святыне сохранились только два имени. Вторую пару имен святых, время и дожди не пощадили. Остались лишь нечитаемые намеки.
-Ну, во имя Ника и Перума, пора. Иди и докажи, что готов принять имя.
Молодой послушник ордена обрадовано вскочил и победно шевельнул своими боевыми иглами. Его полнолуние наконец-то наступило и теперь никто не сможет назвать его просто «Эй, ты...» не поплатившись за свою дерзость.
Родители с гордостью смотрели на выросшего сына.
-Иди, сынок. Береги себя. — мать с нежностью взглянула на повзрослевшего сына.
-Спасибо, мама. Я буду осторожен.
-Но трусом можешь не возвращаться. Лучше уж останься там. Вспомни своего брата. — сказал отец.
Брат — неудачник топтался рядом, горестно вздыхая. В память о своем позоре он был обречен до конца своих дней ходить тщательно выбритым.
-Хорошо, отец. Я понял тебя.
Гроссмейстер поднялся для прощального напутствия.
— Не забудь наш девиз — «Не время для драконов». И да хранит тебя С. Лук.
***
лес около Подберезовки
21 июля 2005 г, 23ч. 15 мин
-------------------------------------------------
В конце почти незаметной тропинки стояло ведро с отпиленным донышком.
Сергей со вздохом прикинул цену своих джинсов, но потом решил, что хороший материал должен окупить как новую джинсу, так и страдания собственного филея. К тому же Сергей был убежден — приключения просто так не происходят. Их надо искать.
Немного отойдя от ведра, Сергей стал устанавливать свою аппаратуру. До явления Феномена оставалось около сорока минут.
***
лес около Подберезовки
21 июля 2005 г, 23ч. 58 мин.
-------------------------------------------------
Стальная башня угрюмо темнела на фоне небосвода. Блики полной луны на ее тускло блестящем боку гипнотизировали юного кандидата в самоубийцы. Согнав оцепенение сложной системой мантр и поз, юный послушник втиснулся в узкий лазв стальном боку.
Время истины наступило.
Затмевая лунный свет, с небес спускался Дракон. Его тупое безглазое рыло, почти неразличимо разделенное на две полусферы, было плотно обтянуто синей маской с сияющими в лунном свете медными заклепками. Уже почти закрыв верхний срез Башни своей мордой, Дракон коротко рыкнул, обдав молодого воина своим смрадным дыханием.
-...трусом можешь не возвращаться...-билось в висказ напутствие отца — трусом можешь не возвращаться...
Сжавшись в тугую пружину, послушник буквально выстрелил собой вверх, вогнав все свои боевые иглы в ненавистную морду Дракона...
И снова темные небеса родного леса разорвал леденящий душу мат, как спичку погасивший сознание молодого бойца.
***
140 км. в сторону Москвы
22 июля 2005 г, 02ч. 15 мин.
-------------------------------------------------
Впервые ведущий популярной телепрограммы «Очевидно, но факт» возвращался в Москву на заднем сиденье своего красного джипа. Ему не хотелось что-либо бормотать глядя в объектив своей крошечной камерки. Он просто лежал на животе и мрачно размышлял о том, что некоторые утверждения местных жителей иногда стоит принимать просто на веру.
«Странное поведение ежей... Каждое полнолуние... Сядь на ведро без донышка...» Теперь, узнав куда попадают разысканные приключения, Сергей уже не был так уверен в будущем своей передачи. Он был уверен только в двух вещах — во-первых, что Леха будет уволен к черту, а во-вторых, этот материал в эфир никогда не пойдет.
Халява, сэр!
02.01.201х — 22:30, Массачусетс, лаборатория политехнического университета
— Эта хрень работать не должна. (Бульк.) Но работает. (Бульк.) Но неправильно. (Буль- буль- бульк.)
Мик Доган, невысокий небритый человечек, сосредоточенно и целеустремленно надирался пивом у себя в лаборатории. Повод для пьянки был отменный — завтра боссы Массачусетского университета собирались пожинать плоды гранта, посеянного год назад в недра Микова гения. А плод был, мягко говоря, никакой. Червивенький плод. Подгнивший.
— Теория пвра... прва... парввильная. Значит, ошибка в железяке. А где — хрен поймешь.
Мик разрабатывал систему, позволяющую (в теории) мгновенную связь между станциями. Расстояние при этом значения иметь не должно. Но теория тем и известна, что ничего общего с практикой иметь не желает. Аппарат Мика прекрасно работал, можно сказать, на все сто. Почти на все... Закавыка была в том, что аппарат не хотел показывать то, что на него транслировали. Зато он гнал стриптиз.
Картинка была великолепного качества, присутствовало немного экзотики, интересные костюмы и методы избавления от них... Но стриптиз, какой бы он ни был, интересы боссов не затрагивал.
— Зараза, твою шит!
Мик метнул пустую банку в свою конструкцию, похожую на икебану свихнувшегося на киберпанке японца. Пивная тара врезалась в кочергу, торчащую из аппарата, и повисла на ней в окружении пучка проводов, идущих в ноутбук. Техноикебана тут же трансформировалась в техноикебанку.
Дух познания, много лет назад направивший яблоко в череп сэра Исаака, не подвел. Из аппарата пошел звук, часть изображения, сдвинувшись вверх, вскрыла хитрый секрет трансляции в виде бегущей строки. Мгновенно протрезвевший Мик смотрел и слушал, понимая — боссов к черту! Трансляция шла не с Земли.
Через час Мик смог прочесть текст строки. Спустя еще час, Мик смог ответить.
02.01.201х — 8:30, Вашингтон, окно Белого Дома
— Может мне хоть кто-нибудь объяснить, что, черт подери, здесь происходит? Что за дерьмовая дерьмовина изгадила своим дерьмом мой газон?!
Президент стоял у окна своего рабочего кабинета и с понятным в его ситуации недоумением смотрел на непонятную штуковину. Штуковина напоминала помидор, разрезанный по вертикальной оси. Из предполагаемого разреза на лужайку стекал неприятный туман мерзкого розового цвета. Трава газона, на которую стекал этот туман, завяла напрочь. Обычно шумная, природа в это утро молчала. Даже любопытные белки, не боящиеся никого, включая детей и экскурсии, куда-то попрятались.
Начальник службы охраны полковник Хантер встал, с трудом перевалив живот через край стола.
— Эта, как Вы изволили выразиться, штуковина появилась в промежутке между двумя и тремя часами ночи. Более точно установить не удается, так как сигнализация на появление объекта никак не отреагировала. Патрульный наткнулся на объект в три часа семь минут. Он утверждает, что час назад на территории ничего не было. Запись подтверждает его показания.
— А разве на записи нельзя установить время появления дерь.. Мммм, объекта?
— Нет, сэр. Объект на записи не присутствует вообще.
— А как тогда определили время?
— На записи видно, где и во сколько прошел патрульный.
— Странная штука...
— Странная, конечно, но наши люди уже приступили к изучению объекта. Уже известно, что живые существа способны проникать внутрь и возвращаться без последствий.
— И как вы это успели определить?
— Один из наших людей зашвырнул внутрь кота.
— Моего?!! Хантер, мать твою, я ж тебе голову за него оторву!!!
— Нет, сэр! Как можно, сэр! Боец запустил в туман какого-то приблудного. Так этот чертов кот выполз из тумана только через пятнадцать минут.
— А с чего вы решили, что он был внутри? Может, он головой об эту штуковину стукнулся, а очухался только через четверть часа?
— Нет, сэр. Он оттуда мышь принес. Шестиногую.
— Шестиногую???
— Да, сэр. Шестиногую. И фиолетовую.
— Бред какой-то. Ладно, черт с ней, этой мышью. Полковник, у Вас все?
— Есть еще кое-что, сэр. Без четверти два какой-то человек пытался пройти на территорию Белого Дома. Охранник, задержавший нарушителя, доложил, что парень был явно не в себе. Нес какой то бред о событии мирового значения, о том, что ему немедленно надо встретиться с Вами, сэр. Все, как обычно с этими психами. Мы его выставили, а тут этот объект. Возможно, это просто совпадение.
— Возможно. Но все же найдите этого парня.
— Уже ищем, сэр.
02.01.201х — 9:15 Вашингтон, один из кабинетов Белого дома
После того, как охрана вышвырнула Мика, ему оставался только один путь — в бар. Мик никогда не бросал начатое на полпути, так что решение хорошенько надраться окончательно оформилось действием в небольшом баре с забавным названием «Overpig». Доган уже почти добрался до конца, когда его путь к нирване прервали агенты службы охраны президента. Через пятнадцать минут Мик висел на руках охранников перед Президентом.
— Это он? — брезгливо поджав губы, спросил Президент.
— Да, сэр! — ответил охранник, выгнавший Мика час назад.
В разговор вмешался полковник Хантер.
— И что же Вы можете нам рассказать про объект?
— Ик! — содержательно ответил Мик. — Какой объект?
Догана подвели к окну. Тошнотворный цвет тумана немедленно оказал целебное воздействие на отравленный алкоголем организм, и Мика вывернуло наизнанку.
— Так зачем же Вы приходили ночью — спросил Президент, с грустью глядя на безвозвратно испорченный ковер.
— Я нашел планету! — с гордостью заявил Мик. — И установил контакт!
— Какую планету? — недоуменно переспросил президент, — Какой контакт?
— Планета обитаемая. Контакт прочный, двусторонний.
Судя по всему, Мику изрядно полегчало. Речь его стала более осмысленной.
— Прекрасная планета. Я определил ее координаты и провел некоторые исследования. Анализ утверждает, что основа атмосферы — кислород. Разумеется, есть отличия, но это непринципиально. Самое главное, что на ней существует цивилизация. У меня есть все доказательства...
Хантер перебил доклад Мика вопросом:
— Скажите, это их полусфера за окном?
— Кого? — не понял сбитый с толку Мик.
— Ну, этих.. Инопланетян, с которыми у тебя контакт. Это ты их сюда вытащил?
— Аа... Нет, их цивилизация на такое не способна.
— Откуда ты это знаешь?
— Видите ли, я с могу с ними разговаривать.
02.01.201х — 9:30, Вашингтон, лужайка
Через пять минут после повторного вышвыривания Мика из Белого Дома, началась операция по проникновению внутрь сферы. Разведгруппа из четырех элитных морских пехотинцев в современной экипировке, в которую входили: пуленепробиваемый шлем со встроенным блютусом, комбинезон защитного песочного цвета (остатки после Ирака), наплечная базука, штурмовая винтовка М-16, айфон, запас носков на неделю и фляжка виски, выстроилась перед туманной завесой Объекта. Командир группы, лейтенант Граллоне, оглядел свой отряд.
— Готовы?
— Да, сэр!
— Первым идет сержант Дженкинс, потом Мазарини и Гоффман. Вперед.
Группа вошла в туман.
Дженкинс вертел головой, но ничего не видел дальше своей руки. Уши казались набитыми ватой. Вдруг, на какое-то мгновение мир потерял устойчивость, и тут же туман исчез. Дженкинс вышел на лужайку, заросшую голубоватой травой. Перед ним стояла группа длинноволосых, похожих на хиппи, людей. Дженкинс не любил хиппи и тут же поднял свой М-16. Сзади выругался вышедший Мазарини. Оглянувшись, Дженкинс увидел, как из тумана, имеющего на этой стороне приятный зеленоватый оттенок, вывалились Гоффман и лейтенант.
Из группы встречающих — все- таки не людей, разница была, хоть и не сразу заметная, вышел пожилой абориген. Его остроконечные уши с кисточками мелко завибрировали, и Дженкинс внутри себя услышал первые слова контакта:
— Я очень надеюсь, что это у вас оружие.
— Да, и довольно мощное. — ответил лейтенант. — Сержант, продемонстрируйте.
Дженкинс осторожно тряхнул винтовкой. Винтовка скрипнула, подумала, но разваливаться не стала.
— Так что даже и не думайте о сопротивлении.
— Да какое сопротивление! О чем вы говорите! Мы так ждали ваше вторжение, так ждали! Наконец-то мы порабощены!!! Наша планета с удовольствием капитулирует перед столь грозной силой. Мы готовы передать ключи от Икарии вашему Президенту немедленно. Группа послов ожидает Вашего разрешения припасть к ногам нашего нового тирана.
— А кто вы, сэр, чтобы делать такие заявления? — спросил Дженкинс
— У вас нет такой должности. — покопавшись в памяти Дженкинса, ответил старик. — Наиболее близким определением будет Главный Бухгалтер нашей... нет, уже вашей планеты.
К Дженкинсу подошел лейтенант.
— Ну, сержант, что ты думаешь?
— Сэр, не нравится мне это.
— А мне, Дженкинс, это очень даже нравится. Прекрасная мирная планета. И, главное, она уже наша.
02.01.201х — 12:15, Вашингтон, Белый дом
Растерянный Президент суматошно пытался прекратить лобызание своих туфель, но икарийские послы не отставали. Дженкинс, сопровождавший послов, с трудом восстановил порядок.
Из отступившей группы послов вышел один икариец с позолоченными ушами.
— Господин Президент! Нам выпала величайшая честь вручить Вам нотариально заверенный документ о праве собственности на планету Икария, включая все движимое и недвижимое имущество, а также рабочую и мыслящую силу.
Президент подозвал дежурного юрисконсульта и передал ему папку.
— Ну, и что вы думаете по этому поводу?
— Халява, сэр. — ответил юрист. — Величайшая в мировой истории халява.
03.01.201х — 8:30, Вашингтон, окно Белого Дома
Окно Президентского кабинета завибрировало от жуткого грохота.
— Ну что там еще? — нехотя вставший из-за стола, Президент подошел к злополучному окну. За ним подошли начальник службы охраны и Дженкинс, ставший национальным героем, лейтенантом и Президентским адъютантом в качестве бонуса.
Рядом со вчерашней штуковиной дерн лужайки разорвала поднявшаяся из-под земли аспидно черная плита, испещренная сеткой алых пикселей. Пиксели ползали по плите как муравьи, постепенно упорядочиваясь до тех пор, пока изумленному Президенту не стало понятно, что это послание. Проявившийся на плите текст на литературном английском гласил:
«За землянами, как новыми владельцами планеты Икария, числится налоговая задолженность в сумме 13 миллионов 666 тысяч галабаксов. Срок исполнения налогового требования — десять оборотов вашей планеты вокруг своей оси. Разъяснения нужны? (Да/Нет) »
— Д-да. — промямлил Президент. Точки расползлись и через несколько секунд выстроились в новый текст:
«1 галабакс примерно соответствует стоимости одной малой планеты типа вашей Луны или 15800 кубических километров кислорода. 3 миллиона 666 тысяч галабаксов — задолженность планеты Икария. Так как вы поработили планету, она перешла из разряда налогоплательщика в разряд облагаемого налогом имущества. Поработив планету, вы взяли на себя всю ее задолженность. Все понятно? (Да/Нет)»
— Нет, не все. Откуда еще десять миллионов?
«10 миллионов — налог на порабощение.»
— А если мы откажемся платить?
«Тогда часть населения планеты будет переработана на биоматериалы. 99,754% от всех жителей Земли будет достаточно для покрытия долга».
В глазах Президента стояли слезы...
— Послы! Где послы?!! — спохватившись, заорал начальник охраны. Президент оглянулся — послов нигде не было. И тут их одновременно посетила одна и та же гениальная идея.
— Немедленно приведите сюда этого ночного психа! — заорал полковник в рацию.
— ХрррФфшшш....нет — ответила рация
— Где он?
— А хрр...фшшш... знает.
Президент воткнул ненавидящий взгляд в Дженкинса.
— Рядовой Дженкинс!
— ??
— !!! Отправляйтесь обратно на Икарию и достаньте мне того, кто управляет этой... штуковиной! — приказал Президент Дженкинсу.
— Если нам повезет, сэр, мы успеем сдаться еще до обеда. — подвел резюме Хантер.
03.01.201х — 8:30, Вашингтон, бар «Overpig»
Мик Доган снова сидел в том же баре, но уже не один. На соседнем табурете смаковал пиво один из послов Икарии по имени Нуи Рац.
— Великолепно! Мы такого не придумали — с сожалением о бездарно прожитой без пива жизни сказал Нуи.
— Ты мне лучше скажи, как тебе удается открывать этот свой портал? — спросил Мик.
— Да просто. Вот, смотри — Нуи достал из кармана своего костюма, некоей помеси сари с хитоном, устройство, сильно похожее на помятый апельсин. — Управляя этим прибором, я могу поместить портал в любом месте в пределах видимости, а вот для настройки выхода надо задать координаты.
— Слушай, я тут такую планетку вычислил! Там у них есть что- то вроде клуба знакомств, там такие девочки! За ужин на все согласны, сами в руки падают, просто халява. Я с одной познакомился уже... Может, смотаемся?
— Давай координаты твоей... как там ее... халявы!
Мик тут же на салфетке написал координаты планеты. Нуи взял бумажку с группой цифр и положил на свой апельсин. Салфетка тут же впиталась внутрь. Нуи пристально вгляделся в свое устройство, кисточки на ушах задрожали, и через порог в бар пополз знакомый розовый туман. Приятели встали и вышли в колышущееся марево, после чего оно исчезло.
03.01.201х — 8:35, Вашингтон, Белый дом
По Белому дому носились вздрюченные Хантером агенты охраны. Президент тупо смотрел на выжженную траву лужайки. Розовая штуковина, бывшая ранее центром проплешины, исчезла вместе с последней надеждой человечества. На черной плите, торчащей как надгробный камень, медленно менялись цифры обратного отсчета...
48 гранваря, XVII:VIII, где-то в галактике
На так и не названной планете девочки доедали обещанный ужин — двух любителей халявы.
13.01.201х, около 12:00, Россия
Из-за критического уровня этилового спирта в организме, русских переработать не удалось. Конвертер материи на третьем россиянине сломался, спел «Шумел камыш» и накрыл поляну на всю Евразию. Налог был списан в обмен на секрет производства водки.
14.01.201х, то ли днем, то ли вечером, Россия
За рассол налоговики доплачивали отдельно. Идею опохмелки земляне врагу продавать не стали. Мало ли что еще налогом обложат...
Копотухин и окно в Европу
Илья Петрович Копотухин был весьма обыкновенной личностью. Жил он в самой обыкновенной комнатке самой обыкновенной питерской коммуналки. Комната была столь же обыкновенной. Фанерный шкаф, стол, стул, табурет, сломанный ламповый телевизор «Березка», служивший то тумбочкой, то креслицем в зависимости от настроения. Обои в пошлый мелкий голубой цветочек. Панцирная кровать, застеленная синим шерстяным одеялом с надписью «ноги», нанесённой хлоркой вдоль узкой стороны. Окно без занавески с заваленным газетами подоконником — Копотухин любил читать и мнил себя интеллигентом.
В обыкновенном окне открывался столь же обыкновенный вид на ободранную временем стену. Стена была совсем недалеко от окна. Однажды Илья Петрович интереса ради решил поставить физический эксперимент — узнать, долетит ли его плевок до стены, или же полет будет сломлен силой тяготения. Эксперимент, впрочем, вышел скорее не физическим, а орнитологическим с филологическим уклоном. Илья Петрович ожидаемо не доплюнул, и Некто, копавшийся в глубине колодца, заполучил объект эксперимента себе на голову. Отчего-то решив, что в ситуации виновен голубь, Некто разразился мощнейшей тирадой, из которой Копотухин вынес многие познания о голубях, воробьях и попугаях, удивился красочному изложению фантазий природы в методах размножения пернатых и открыл для себя новые сочетания известных трёх слов в совершенно невообразимых комбинациях.
Запросы Илья Петрович имел такие же обыкновенные. Завтрак-метро-трамвай-работа-обед-трамвай-метро-ужин-газета-сон. И пьянка в конце трудовой недели была столь же обыкновенной, скорее даже обыденной. Варьировалась лишь компания, подбирать которую Копотухин обычно предоставлял судьбе.
Каждый раз, покупая бутылку вечером пятницы по пути домой, Копотухин не представлял, с кем её придётся пить. Гости всегда появлялись неожиданно. Вот и сейчас, как только Илья Петрович поставил бутылку, так в комнату из шкафа вошёл ожесточенно вытирающий мокрую голову мужик лет сорока, в тельняшке.
— Василий. Боцман. — сказала тельняшка, протянув лопатообразную руку.
— Очень приятно. Илья Петрович.
Копотухин опасливо пожал на удивление деликатную длань Василия.
— Вы присаживайтесь. — Копотухин указал гостю на стул
— Спасибо. Но лучше я на этом.
Василий под жалобный хруст старого паркета подтянул к столу Березку.
— Привычней как-то. У меня дома такой же.
— Василий, а вы боцман на каком судне будете? — для поддержания разговора спросил Копотухин. — Торгового или рыболовного? Или военного?
— Завхоз он. В детском саду.
С кровати встал тощий высокий мужик, босой, одетый во что-то, напоминающее исподнее начала двадцатого века. На шее и руках мужика было намотано множество разноцветных бус, которые при шевелении издавали звук, похожий на хихиканье.
— Боцман это его фамилия.
— А Вас как зовут? — поинтересовался Илья Петрович.
— Я Игнатий. Йог. Гуру.
— А фамилия у Вас Йог или Гуру? — уточнил оконфуженный с боцманом Копотухин.
— Нет, что вы, — рассмеялся бусами Игнатий. Йог — это профессия, а гуру — это, скорее, звание.
— Как это? — недопонял Копотухин.
-Ну вот, смотрите. — йог присел на стул и показал рукой на Василия. — Вот ишак — это профессия. — йог перевёл указующий перст на Копотухина.
— А осёл — это уже звание. Понятно?
— Понятно. — поспешил отречься от звания Копотухин. — А всё-таки фамилия ваша какая будет?
— Почему будет? Она уже есть. Впрочем, разве это важно? Как сказал один мудрец, если есть вопрос — наливай.
— А что за мудрец? — спросил Илья Петрович, разливая по первой в подставленные Василием хрустальные фужеры 19 века.
— Я. — коротко и ясно ответил гуру.
***
— Господи, как же скучно, как скучно мы живём... — страдал захмелевший Копотухин.
— Василий, доставай! — повелел йог.
Василий сунул руку под стол, напрягся и вынул новую бутылку.
— Не удивили. — проманкировал Илья Петрович фокус с доставанием бутылки из-под пустого стола. — Вы, Василий, завхоз. Вам доставать по штату положено. И вообще, ну что это, что за пьянство? Кто это придумал — в Питере пить? Его что, для этого строили?
— Ну, да. — согласился Боцман с безвестным автором питерского пьянства. — А для чего же ещё?
— Да его же Петр окном в Европу прорубил! — блеснул отточенным знанием истории Копотухин. — В Европу! А вы посмотрите в окно. И что там, Европа? Нет, в окне ж..а — изящно и неординарно срифмовал Илья Петрович.
— Ну так валяй. Исправь ситуацию. Возьми карму в свои руки. — предложил йог.
— В смысле? — недопонял Илья Петрович.
— Ты хотел окно в Европу? Давай, руби своё.
— А чем? — Копотухин огляделся, надеясь, что судьба преподнесёт ему окнопрорубательный евроинструмент.
— Да вот хотя бы этим. — судьба в лице гуру вручила Илье Петровичу топорик для мяса.
Копотухин, взяв топорик в руки, озадаченно умолк. Фаллическая рукоятка топорика смущала ладони Копотухина неприлично — содомскими фантазиями.
— Не парься, все нормально. Это же евроинструмент- подбодрил Копотухина йог.
— Давай, прорубай! — снял последние сомнения Василий.
Копотухин покрепче схватился за рукоять и со всей дури шарахнул по стенке. Стена в самый последний момент почему-то сдвинулась вбок. Прямо окном под топорик.
— Ом мани лам мандала — промедитировало стекло, постигая дао с четвёртого этажа по первый. Копотухин слегка просветлел.
-Тоже верно! — одобрил решение стены умудренный йог. — Карму надо чистить.
За окном Некто загнул речь о мелком бытовом хулиганстве и будущих крупных проктологических проблемах бытовых хулиганов. Василий замер, всем организмом впитывая полет фантазии оратора. Йог загнул ногу немыслимым углом и уставился немигающим взглядом внутрь себя.
Минут через пятнадцать Некто затих.
— Мощно. Шива аватарил, зуб даю. — с уверенностью определился с источником вдохновения Некто разогнувшийся йог.
Копотухин смотрел в разбитое окно. Стена, более не скрываемая грязным стеклом, стала намного гаже. Отодвинув замершего в творческом ступоре Илью Петровича, к окну подошел Василий.
— Квартира должна иметь, как минимум, окно. И, как максимум, целое.
Василий подошёл к окну и, как картину, снял его со стены. Потом он свернул снятое в рулон, засунул в тубус, вынутый из-под стола, и спрятал его в шкаф.
— Ну вот. Ни окна, ни Европы. — Копотухин шмыгнул носом, украдкой вытирая мужскую слезу.
— Да, накладочка вышла. Что делать то будем? — согласился Василий, разливая вопрос по фужерам.
И тут Копотухина осенило. Хватив водки, он жарко и сбивчиво зашептал:
— Ты, Василий, мне какой инструмент давал? Европейский. А у них там давно уже всё толерантно делают. В смысле, через задницу. А при Петре такой хрени еще не было! Не было толерантности. Мне, Василий, инструмент нужен не европейский. Мне, мне... — Илья Петрович на мгновение замялся, но тут же продолжил: — Мне Петровский инструмент нужен! Орудие!
— Понятно. -сказал гуру. -Василий, давай.
Василий засунул руку под стол, потом залез туда полностью, и, с кряхтеньем, выволок из под стола Медного Всадника комнатного размера на здоровенном булыгане.
— Вот. Петровский инструмент. Практически орудие пролетариата.
Василий вручил инструмент Копотухину и вместе с йогом отошёл к шкафу.
— Давай на раз-два-три. -предложил йог.
— Ну, давай. — согласился Копотухин.
— Раз!
Копотухин, примериваясь, качнул орудие. Йог и Василий сделали ещё один шаг к шкафу.
— Два!
Копотухин сделал мощный замах. Боцман и гуру, толкаясь, влезли в шкаф.
— Три!
Дверки шкафа захлопнулись, и Илья Петрович с размаху врезал инструментом по стене.
Булыжник пробил стену, и Медный Всадник без парашюта вылетел в туманную неизвестность. Копотухина шатнуло шальной инерцией, толкнуло стулом под колени и приложило головой о стол.
***
Проснулся Илья Петрович уже утром. От сна в неудобной позе затекла спина. Жутко болела шея, мощное похмелье кружило голову и желудок. Из дыры в стене тянуло сквозняком и чем-то ещё, похожим на толерантность.
Копотухин выглянул в пролом, морщась от похмельной мигрени.
За проломом, раскинувшись от горизонта до горизонта, буйной плесенью цвела Европа. Копотухина вырвало.
— Ну что же мы посидеть-то нормально не можем, обязательно нажраться надо — бурчал Илья Петрович, заглядывая во все пустые бутылки. Ветерок из пролома взъерошил волосы на затылке Копотухина. Илья Петрович замер, пытаясь сосредоточиться и ухватить обрывок мысли, копошащейся у него в подсознании. Через секунду мысль проклюнулась. Копотухин метнулся к шкафу и вынул из него тубус.
Дрожащими руками Илья Петрович вытащил из тубуса свернутое в рулон окно, развернул его и завесил им пролом в Европу. Полюбовавшись в вернувшееся окно на родную стену, Копотухин вытащил из рамы осколок и выбросил его во двор. Выслушав очередной монолог Некто, Илья Петрович улыбнулся и пошёл одеваться.
Ему нужно было купить новое стекло.
Вверх
"Каждый наш друг это ступенька вверх, каждый враг - две..." (Беджик С )
...Антон упорно полз вверх. Сзади пыхтел какой-то ароматно — потный толстяк в промокшей насквозь толстовке. «Надо же! — мимоходом удивился Антон — Дождь, промозгло, а он вспотел...»
Антон полуобернулся в движении и сразу же поплатился за любопытство — нога оскользнулась на мокром черепе, и Антона повело вправо и назад.
— ... Твою мать! -прохрипел толстяк, с силой пихнув Антона в спину — Не один долбанешься..
Антон с трудом восстановил равновесие и полез дальше, ступенька за ступенькой, череп за черепом...
<---- ...Проторчав в очереди почти сутки, мокрый насквозь, Антон стоял около окошечка билетной будки. За окошком белел перманент билетной дамы.
— Решайтесь, молодой человек, не задерживайте очередь.
— А.. Билетик сколько будет... — неожиданно для себя вдруг начал мямлить Антон. — У меня денег мало... Можно я сбегаю быстренько...
— Денег не надо. Для тебя аттракцион бесплатный. Юбиляр ты у нас. Шестьсот шестьдесят шестой клиент. Руку сюда давай.
— Ка-какую руку...
— Правую. Анализ крови сделаю. Экспрессом.
— А за-зачем?
— А вдруг у тебя зараза какая? Нет, милок, нам лишние суды ни к чему.
Антон сунул руку в окошко. Билетерша ловко кольнула указательный палец Антона стремного вида иголкой и мазнула проступившей капелькой по листу бумаги.
— Так надо! — предвосхитила она вопрос, после чего сунула Антону в руки билет и захлопнула окошко. Антон тупо воззрился на билет. Чудо сие являло собой кусочек тонкой выделанной кожи размером в пол-ладони. Текст в центре билета был начертан неровными и слегка размытыми синими буквами. «ДМБ» и строкой ниже «1999». Антон поднял голову, чтобы поинтересоваться у билетерши, что все это значит, но будки перед собой не увидел. А увидел он двух амбалов чернявого вида, стоящих у подножия гранитной лестницы, уходящей вверх, за низко висящие грязные клочки вымокшей ваты, которые только в Питере можно назвать облачным небом.
— Былет давай.
— Чего?
— Былет, говору, давай. Ест былет?
Антон протянул билет.Левый амбал выхватил его из руки, но тут же словил от правого амбала в ухо.
— Ты че, падла? Моя очередь! — без всякого дурацкого акцента сказал Правый и, отобрав билет у Левого, засунул его себе в рот и мерзко зачавкал. Антон сморщился.
— Проходы! Не задержывай! — гаркнул Левый и пихнул Антона в спину. Антон, споткнувшись, влетел на первую ступень и зашатался — под ногой ощущалось совсем не то, что ожидалось. Один взгляд под ноги ввел в замешательство, а то, что Антон увидел сзади, повергло его в ужас. Под ногами вместо гранита были черепа, уложенные в ряд, а сзади не было ничего. Клубящийся белесоватый ужас, в котором и заканчивалась лестница. Или начиналась — ну это кому как удобнее. Путь был только вверх...
-----> ...- Ну, ты, придурок! Поосторожнее!
Офигевший Антон взглянул под ноги.
— Мало тебе, что меня убил, теперь уши оттоптать хочешь? Проходи быстрей, не топчи плешь!
Под правой ногой Антона в ступеньку, среди привычных уже черепов, была вмурована голова Петра Аркадьевича, бывшего соседа по парадной...
<-----
...В ту зиму Антон всерьез был озабочен финансовой проблемой. Во-первых у него завелась очередная пассия, Илонка, девочка не из простых. Пришел, увидел, охмурил — прокатывало где угодно, но не с ней. И кроме денег — приличных — спасти положение не могло ничего. Во-вторых плавно вытекало из во-первых. Антон продулся вдребезги. В автомат было спущено все. Денег не было, но был план.
Соседка Антона — из квартиры напротив — была близкой подругой его покойной матери, а по совместительству — довольно богатой вдовой. Вдова из нее получилась довольно — таки беспечальная. Мадам Элеонора (это ее самоназвание, по паспорту она была Клавдия Семёновна) с завидной регулярностью уезжала на различные курорты.
— ...нервы у меня расшатанные, голубчик, — говаривала мадам — не нервы, а струны натянутые, как у рояля, но не того, который звучит, а того, который расстроен...
Крепить и настраивать системы организма ей помогали молодые сексотерапевты, всякий раз разные. Происходили сеансы настройки четыре раза в год. Как раз, через пару дней, мадам собиралась открыть зимний сезон оздоровительных процедур. Кандидат на поездку уже был зачислен в штат.
Элеонора по старой памяти пользовалась необременительными услугами своих соседей — цветочки полить, да пыль стереть. С тем и оставляла ключи Антону. Вот и сейчас Антон, сидя на кухне мадам и осторожно касаясь губами тончайшего фарфора антикварной чашечки, пил кофе, сваренный собственноручно сиятельной (только на спиртовке! Никакого плебейского газа, он губит аромат, как никотин — лошадь), в надцатый раз выслушивал немудреные распоряжения.
— Ты, голубчик, не забывай — вещала мадам — у фикуса обязательно надо протирать лист, и только потом опрыскивать, а Клавдии ни в коем случае не давай печень! У нее холецистит.
Клавдией звали кастрированного кота. То есть, полноценным он был известен как Клавдий, а потом мадам где-то выловила слух, что кастрированные коты дольше живут. Счастье нашло долгожителя моментально «ну что ты, маленький, обижаешься? Мамочка для тебя старается, для твоего же блага...». После этого коту стало пофигу — он, или уже не он, а она...
Все эти поучения Антон привычно сливал в подсознание, попутно размышляя о том, где эта зараза держит бабки и цацки. Именно так — бабки и цацки, думал Антон, должен же быть какой то стиль...
Ожидание свершилось. Мадам слиняла, ключи бросила. План был безукоризнен. Алиби — идеально. На работе Антон сказал, что пойдет пить чай к рекламщикам, а рекламщикам обьявил о намерении выпить кофе в компании родных сбытовиков, после чего слинял. Офис его находился в пяти очень удобных минутах маневрирования галсами по дворам, так что времени у Антона было больше, чем блох у Кентавра — дворово-помойного пса, которого, боясь прослыть филантропом (филантроп — это сытый мизантроп), и подкармливал пресловутый Петр Аркадьевич.
Из-за этого Кентавра Антон и погорел.
Все шло безукоризненно. Нашлись и цацки, и бабки... Антон не только надел перчатки, но и догадался повертеть в замке какой-то закорючкой. Где-то он читал, что закорючка обязательно поцарапает замочные потрошки, и все криминалисты решат, что замок был вскрыт отмычкой. В этом случае наличие ключей у Антона ровным счетом ничего не доказывало, скорее опровергало.
И вот, в тот сладостный миг, когда хабар жжет карман, а отмычка имитирует свою деятельность, на сцену (покормить Кентавра — вот оно, ружье на стене!) выходит Петр Аркадьевич. 48 лет, отставной майор, женат, имеет двоих детей, «Жигули»-шестерку( на которой и бомбит — а что делать, пенсия-то юмористическая), истинный русский, в порочащих связях не замечен, порядочен и честен до тошноты. Антон роняет закорючку, подхватывает и смущенно здоровается.
— Здрасте, Петр Аркадьевич. Я вот... Цветочки полить ... А замок заело... До свидания, Петр Аркадьевич...
Антон ссыпался по лестнице и рванул к себе в офис. Там, в архиве среди коробок и упокоилось награбленное честным трудом.
Ночью Антону явилась идея, как разрулить ситуевину. Он взял необходимый инструмент и, спустившись, влез под шестерку Петра Аркадьевича. Испортить передние тормоза было несложно. Сложнее оказалось оставить рабочим тормоз на левом заднем колесе. Но, в очередной раз, свершилась победа разума над косной материей. И уже вечером, Антон узнал о свершении неизбежного — на Московском проспекте автомобиль разогнавшегося Петра Аркадьевича швырнуло на встречную полосу. В результате эту ночь Антон спал так же спокойно, как и Петр Аркадьевич в своем уютном холодильнике.
Илонка покорилась и все сошло гладко.
-----> ...Лестница становилась все уже. Поручни внезапно пропали и адреналин, взлетев и опустившись в организме Антона, заставил его забыть про нескончаемый моросящий дождь. Истоптанный Петр Аркадьевич остался в непроглядном заплечном далеке, и все так же хрипел позади потный толстяк в толстовке...
Антон продолжал подниматься. Все-таки награда обещана нешуточная. Как там агент сказал? «Ты сможешь подняться на самый верх, стать одним из Тех, Кто...» Это не тот верх, к какому Антон рвался, творя карьеру, это куда круче. Хотя и тут тоже приходится по головам маршрут прокладывать, а куда деваться. Антон даже не удивился, когда под его ногой вскрикнул Олег...
<----- Сколько Антон помнил Олега Цветкова, столько ему и завидовал. Олежа дружил с Антоном с детского сада. И везде и всегда Антон был в тени. Родители Олега были люди не простые, и в должности не из последних. Это вам не медсестра на полторы ставки, и отец реальный а не иллюзорно-героически погибший. И в школе и в институте, куда Антон пошел прицепом к Олегу,и даже на работе в престижной и процветающей фирме по продаже тяжелых серверов и прочего сопутствующего — повсюду вторая роль. Точка. Без вариантов. Когда Олежку назначили начальником отдела сбыта, легкая дружеская неприязнь переросла в дружелюбную ненависть. А когда Илонка легко сменила Антона на Олега, стало ясно — Олег болен антоновкой и выжить не должен. После Петра Аркадьевича Антон твердо усвоил — за нарушение закона джунглей приговор бывает только один. Вся хитрость в том, кто раньше приведет его в исполнение.
Шанса Антон ждал почти два года. И вот — вечером, по окончании рабочего дня, Олег пригласил Антона к себе домой, пивка попить. Дело было, конечно же, не в пиве — дружба дружбой, но Олег к тому времени уже был птицей большого помета. Речь пошла о серьезных вещах.
— Слушай, Тоха, тут вот что. Шефа нашего верховного сурово за жопу взяли. Черные его сына держат, деньги просят. Он меня попросил помочь, а мне одному никак. Давай тебя впишем в тему. Пять штук зеленых сразу, еще пять — в оконцовке.
— Так, кого убить?
— Да подожди ты с шуточками своими дурацкими
— А ты акцентик приблатненный убери.
— Мальчики, не ссорьтесь. Я тут вам креветок принесла, прелесть просто — сказала вошедшая Илона.
«Сучка ты. И смотришь на меня как сучка. Я тебе что, насекомое членистоногое?»
— Так, Илона, выйди пожалуйста. У нас тут разговор серьезный — прервал Олег цепь приятных мыслей Антона.
Илона вышла.
— Так вот. Твоя задача — передать чемоданчик там, где скажут, и тому, кому скажут. Кроме меня никто не знает, кто пойдет на встречу. А я в это время буду на трубке рядом с пацаном. Потому тебя и позвал. Дело такое — доверия требует. Если в чемоданчике чего не хватит — у парня и у меня наступят летальные неприятности. Ну, что?
— Сдееелаееем! — уверенным баритоном пропел Антон.
— Вот и ладушки.
Креветки действительно оказались превосходными.
На следующий день Антон с чемоданчиком стоял у входа Электросилы. До срока оставалось минут пятнадцать, но тут Антона осенило. Он быстренько рванул за ларьки, присел и открыл кейс. Там лежало пять мешочков порошка. Антон открыл один, заглянул — порошок был светло-зеленым. Антон понятия не имел, что это, но был уверен — это не кокс, и вообще не наркота. По крайней мере, Антон такое раньше не видел. «Да и хрен с ним» — решил Антон и бросил один мешочек в кучу мусора.
В срок он уже стоял на месте. К Антону подошел какой-то мент и посылка пошла по назначению. Больше Антон никогда не видел ни Олега, ни шефа. Потом говорили, что шеф повесился у себя в кабинете,но Антона это не огорчало. Огорчало лишь одно — вторые пять штук он так и не получил. Зато очень скоро пошел на место Олега. А вот Илонку он так и не вернул. Эта курица к маме в Подольск уехала. Горе у нее, угу, да....
-----> ...Внезапно Антон осознал, что под ногами уже нет черепов. И ступеней впереди тоже нет. Он стоял наверху. Над миром. Огорчал его лишь туман и мелкая пронизывающая морось, в которую превратился дождь. И еще неотлучный резкий запах пота. Толстяк! Антон резко повернулся, но поздно. С торжествующим ревом носорога в атаке толстяк снес Антона со ступеньки. И, падая, захлебываясь белесым киселем, царящим вокруг, чувствуя, как он рвет в клочья легкие, глотку, Антон с отчаянием понимания ждал последней секунды, за которой будет только вечная смерть...
Время смывалось дождем. День ничем не отличался ото дня. Осенняя клепсидра мерно отстукивала «Лета нет, ты врешь,ты врешь. День за днем — скорей умрешь!»
И не осталось надежды увидеть солнце.
Для Антона — уже никогда.
Выбор
Я смотрел на уходящее солнце, стоя на вершине башни. Один. Никому, кроме меня не позволено находиться в Хранимой Цитадели. Никому. И даже я, Решающий за других, смог появиться здесь лишь только сегодня. Завтра мне, впервые в истории, предстоит говорить с первыми иномирянами, так похожими на нас. А сегодня я, вспоминая прошлое, пытаюсь понять — о чем мы будем говорить. Пытаюсь понять их.
И пытаюсь понять себя.
***
Дракон с юной наездницей кружили на высоте в пару сотен метров над небольшим городком.
— Ну вот, Мерайли, последний город, — произнес дракон. — Остальные мы сожгли. Может, этот оставим?
— Нет! Нечего тут оставлять. Давай, Гвендолин!
Дракон плавно опустил левое крыло вниз и закружил по пологой спирали. Выбрав цель, Гвендолин кашлянула. Из ее пасти вылетел маленький клубочек огня и, разматываясь на лету, превращаясь в ревущий огненный шар, врезался в центральную ратушу. Каменная башня, простоявшая не один век, взорвалась изнутри, разом накрыв окружающие дома. Еще несколько таких шаров, и город перестал существовать. На все действие ушло меньше трех минут.
Девочка и дракон с невысокого холма смотрели, как горит город.
— Ну что, Гвендолин, — спросила дракона наездница. — Устала, девочка?
— Мерайли, я сколько тебе раз говорила, меня зовут Армаллор.
Ментальный голос дракона привычно щекотнул мыслесферу Мерайли, попутно вызвав ощущение лета, дома и уюта.
— Подумаешь, Армаллор... Летаешь-то, как бабочка. Крылышками тяп-тяп.
— Ох, Мерайли... — Гвендолин опустила голову, вглядываясь своими узкими зелеными глазами в такие же зеленые глаза девушки. — Съесть тебя, что ли?
— Хи-хи, да? Гвендолин меня съест. Ты еще скажи, что летать разучилась, а домой пешком меня повезешь.
— Мерайли! — дракон резко вздернул голову. — Вернер убьет нас обоих, если мы опоздаем. Садись быстрее.
Через минуту дракон исчез, уйдя за горизонт, освещённый заревом догорающего чумного города. Огненная могила наконец-то приняла своих, мертвых уже много лет обитателей.
***
-Послушай, Мерайли... Не знаю даже, как бы тебе объяснить... — Вернер покачивался с пятки на носок, заложив руки за спину и смотрел из окна обеденной палаты на спящую посреди охранной площадки перед мостом Гвендолин. — Понимаешь, пока вы с Армаллор развлекались...
— Мы не развлекались! — яростно возразила спине Вернера сидевшая за столом Мерайли. — Мы выжигали заразу!
— ...Пока вы с Армаллор развлекались, я и доктор Свенсон доказал, что чума пришла к людям от драконов. А потом, от людей, вернулась к драконам обратно, уже мутировавшей. Ошибка невозможна.
— Свенсон доказал... Ненавижу этого твоего вонючего Свенсона! Чего он доказать может? Только лапает меня, а от самого рыбой тухлой воняет. И глаза у него, как у рыбы.
— Придется тебе с этим смириться. Ты — последняя наша надежда. Ведь кроме нас, людей больше нет. Кроме тебя, возродить человечество некому.
— Ну ладно, доказал так доказал. И что?
— Гвендолин необходимо уничтожить. Слишком велик риск заражения. Мы не можем рисковать.
— Как уничтожить... Вы что, с ума сошли? Она же ждет тепла! Она же должна рожать! То есть, яйца отложить. Она же последний дракон! Если вы ее сейчас убьете, вы убьете всех драконов! Вы не сможете! Не посмеете...
— Да, мы не сможем. Это должна сделать ты. Объясни ей, она поймет.
— Господи, как я вас всех ненавижу! Вы что, не понимаете — она же моя подруга!
— Успокойся, Мерайли. Сейчас вопрос стоит так — кто выживет: люди или драконы? Я человек, и я хочу выжить. Любой ценой. И вообще — у выживания нет цены. Выживание — это абсолют. Иди, Мерайли, иди. Сделай то, что должна.
***
— Гвендолин, — Мерайли кипела от возмущения — ты слышала, что они хотят сделать?
— Слышала. — открыл глаза дракон. — Они правы. Я готова умереть.
— Нет, я не могу так...
— Сможешь. Все, что тебе нужно сделать — это приказать мне умереть. По своей воле я себя убить я не могу.
— Но ведь должен, должен же быть какой-то способ, не может быть, чтобы не было другого решения...
— Мерайли, девочка моя... Я давно хотела показать тебе одно место. Раньше оно было тебе недоступно, но теперь ты готова понять. Летим?
— Летим!
***
«... И тогда в древнюю Цитадель придет Она — девочка с сердцем дракона. И сделает Она выбор, и выбор Ей подскажет сердце. Имя Её станет вечным, и Вечной станет Её цитадель, и назовут ее Хранимой Цитаделью. И дух Её будет хранить Цитадель и всех тех, кто Ей дорог...»
— Гвендолин... — Мерайли подняла заплаканное лицо. — Что это?
— Это предсказание, сделанное слепым Аррухаррумом семьсот тридцать лет назад.
— Гвендолин, я не понимаю... Что я должна сделать?
— Выбрать. Выбрать между людьми и нами. Выбрать своим сердцем.
— Сердцем дракона? — Мерайли улыбнулась сквозь слезы.
— Да, — серьезно подтвердила Гвендолин. — Сердцем дракона.
— Я выбрала. — В зеленых глазах Мерайли мрачно сверкнула решимость. — Летим.
***
— Свенсон! — Стоящая на охранной площадке Мерайли набрала побольше воздуха и еще громче заорала — Вернер!!! Выйдите на мост! Срочно!
— Ну что такое? — Выглянул в окно полураздетый Свенсон. — Что ты так голосишь?
— Свенсон! — Мерайли освободила от ножен узкий стилет, — скажи Вернеру , что я сделала свой выбор!
И стилет легко вошел в её сердце. Сердце дракона...
...Свенсон и Вернер растерянно смотрели со ступеней на дракона, подхватившего тело Мерайли.
— Как же это... — тихо спросил дракона Вернер. — Армаллор, ответь — зачем она это сделала?
— Я не Армаллор. — Глаза дракона яростно сверкнули и тут же погасли... — Теперь я — Гвендолин.
— И все же — ответь... Гвендолин.
— Мерайли исполнила Предсказание. Пророчество говорило, что она должна стать спасением нашего народа. Но никто не мог предсказать цену спасения... Мне очень Её жаль. Прощайте!
И, легким выдохом, Гвендолин обратила обоих мужчин в пепел.
***
Я не хочу никого судить. Ни Гвендолин, придумавшую историю с предсказанием, ни Свенсона, отправлявшего девочку на убийство, не желая самому пачкать свои руки... Они сделали свой выбор. Завтра предстоит делать выбор мне. И то, что иномиряне и мы так похожи, делает выбор еще более сложным. Иномиряне просят у нас места под солнцем. Их солнце умерло, а после ледяных дорог Ойкумены иномирян осталось так мало...
Я распахнул крылья, резко взмахнул ими раз, другой и плавно взлетел. Заходящее солнце отдавало мне последнее тепло этого дня. И, совершая круг Памяти над Хранимой Цитаделью, я сделал свой выбор.
Выбор дракона.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге