Наказ хранительницы

Глава 1

Наказ Хранительницы.

Рассказ

Это был какой-то бесконечный вечер на Лысой Горе. Точнее, именно тогда она стала Лысой. Сопка пропиталась энергией пяти молодых ведьмаков так, что выгорела до черна. Впрочем, к утру она полностью покрылась свежей зеленью, спрятав обугленные пни и остова деревьев в гущи своего мха и другой растительности. Люди еще поговаривали, мол, папаротник расцвел. Никита теперь точно знает, что плата с него за силу была взята по полной. Для него эта история началась еще до его рождения. Он считался сиротой, оставленным у крестьянки ребенком. О своем происхождении ничего не знал и не ведал, и однажды десяти лет отроду, нашел ржавую подкову на дороге. Вот все и обернулось тогда этим бесконечным кошмаром. Старый дед Силантий, велел отнести ее кузнецу Егору, но не в коем случае не оставлять ее на Сопке ночью. Говорил так, словно испытывал мальчишку, как одногодки, брал на слабо!

- Мол, все знают, что по ночам нельзя пересекать по прямой тропе кдадбище, ходить на болото! И самое главное, это не следует сидеть в землянном доме на этой самой Сопке.

А Егор-кузнец за сломанную подкову из полоски железа нож для грибов может сделать. И ничего она не гнутая и не сломанная, немного местами сбитая и с прорезями, как для чужеродных гвоздей, которых Егор делать сам так и не научился, чужие перековывает. Никита как только взял в руки подкову, его словно жаром обдало с головы до ног. Мало того, что к кузнецу так и не пошел, носился с думой о ней, весь день. Завернув ее в тряпицу, спрятал подальше от других. Он еще думал, каким должно быть копыто у этого животного, если сама подкова, как конец ухвата для чугунка. И ржа на ней какая-то хитрая, мгновенно зеленью покрывается, если счистить ее, скрябывая с поверхности. Но может быть, все дело в мягком голосе, который появился, когда он взял в руки свою находку. Кроме Никиты голос никто не слышал. Он еще подумал, кому нужно было возвращаться Гиблым Лесом, чтобы объехать погост по дороге, что ведет лишь в одно место. И это место, и есть данная Сопка с землянным домом. Тот дом давно врос в пологую сторону Горы, где лишь дырявый дымоход торчит из земляного ската. Жилая сторона дома и ее двор немного заросли бурьяном, но кто-то недавно словно нарочно, все там вырубил и подчистил. Дед Силантий еще причитал и крестился, мол, не к добру все это, и кто бы там ни был, незря он порядок там навел, и протопопил кирпичную печь.

- Не зря, ни к добру, точно!

Дым над Сопкой многие видели, но сходить туда, сподобиться, из праздного любопытства никому в голову там появиться, не пришлось. Обычные крестьяне своими делами заняты, ходить куда-то, тем более к черту на кулички, некогда. Но якобы видели травницу Марью, что нездешняя, возможно, именно она заходила в тот дом. Впрочем, ночевать там никогда никто бы не отважился, после того случая, как городская стража там пыталась схватить контрабандистов, и лихо порубила чужаков, никто туда из поселка сам по себе, не зайдет. Своей церкви в селении нет, но в соседней поп всегда живо отзывался о Гиблом Лесе и о землянном доме. Возводил хулу, не напрасно. Как-то сам чуть не заблудился в том лесу, а слава о Сопке всегда была не самая лучшая. И контрабандисты там совсем ни при чем. Мол, чернокнижник жил когда-то. Из тех, что папские книги читают перевернув их вниз верхом. Еще поп был крайне недоволен, что из поселения редко кто в простые праздники на службу приходит!

- Веру не крепите!

Поэтому приходу его малая выгода, ежели ему только свои за службу несут. Но между поселками дорога не самая лучшая, и пешком отмахивать лишние версты мужикам как-то не сподручно, когда лето на дрове, и считай каждый день на счету. Посевы, покосы. Дрова заготовить тоже нужно, а лесничий хорошие стволы помещику отдает. Женщины и дети по грибы и ягоды. Мальцы рыбу на запруде ловят. В церковь, это всех помыть, одеть. Короче, вечный конфликт между праздной необходимостью и суровой возможностью. Поп поскандалит, мол, принесли мало. А где ему муки свежей взять на выпечку, если мужики до сих пор мельницу никак не восстановят.

Днем Никита побывал на водянной мельнице. Там его ждала следующая находка! Штырь кривой. Помнится, в прошлом году с ним бегал Ерусалимка из соседнего города. Мол, нашел в реке. Бывшая сабля. Никак не понять, что этот штырь делает на мельнице. Опять же, если отдать кузнецу Егору, то он за все гривенник даст, как Семену. Но Семен он был намного старше Никиты, и лом продать мог в пригороде, где и кузен поболее. Короче, Никита стал богаче сразу на два железных предмета. И внутренний мягкий голос отвадил идти к Егору-кузнецу, мол, ничего тот ему взамен не даст, лето, некогда, перековывать тоже много возни. Вечером Никиту с ведром послали на маслобойню. Жмых следовало принести. Тот шел на корм для кур. Принес ведро отходов, высыпал немного для варева борову, остальное для птицы. Но в темный сарай заходить не стал. Встревоженные птицы могли хай поднять, наверняка, с испугу насрут на голову, утром корм насыпет. Вечером собрались все за одним столом. Ложками вычерпали чугунок мясного варева с клецками. Вместе с хозяйкой в доме жила старая Ада и временный работник Сом, поэтому Никита летом спал на сеновале. Свечу загасили рано, легли по своим углам. Никита после ужина тоже был готов отправиться, спать, но голос вдруг напомнил о себе, волей не волей, сон так и не пришел. Точнее, все что случилось потом, можно было отнести к странному сноведении, которого не могло быть. Штырь, подкова и ведро деревянное с маслобойни! На ведре были медные заклепки. Вот, они почему-то выпали. И все это какие-то чужие вещи, что неким образом, некто собрал все вместе. Голос посоветовал иметь свой личный предмет и собираться.

- Нищему собраться, только подпоясаться.

Перестелил портянки, натянул лапти, связал подвязки, все, вперед. Ночь слишком лунная, безветренная. Если кустами идти, то никто его из поселка не увидит. Бояться, он не боялся. Теперь его никто не держал. Личный предмет? Медный пятак прошлого столетия. Нашел его как-то на дороге. Почистил, и оставил себе. Такой номинал денег для поселка не редкость. Практически, в кармане уйма денег. Еще недавно, за такую деньгу можно было корову купить. Сейчас пятак не в ходу. Но Тот же Ерусалимка как-то говорил, в городе есть такие лавки, что скупают старые монеты любого номинала. Слово "номинал" тогда точно не прозвучало, но это не важно. Знакомый божился, что сам обменял такой пятак на пятирублевую ассигнацию.

- Врет, наверное! Кто ему такие деньги на руки даст! Ну, в смысле, пятак на дороге не валяется. Не каждого прохожего на перекрестке ждет удача.

Это Никита порой потерянные вещи научился замечать, а Ерусалимка кто? Сын оседлого старика приезжего, который раньше говорят, равинном был. Точнее, живут они в черте оседлости. Даже не в городе. Летом по селам промышляют. Точат ножи, ножницы. Иногда скупают кожу, шерсть, копыта, рога. Порой берут овощами, если удается снарядить нормальную телегу для вывоза. Они не коробейщики, кроме иголок и педального точила ничего с собой не носят. Правда, берут заказы. Старик мельком покажет новую блестящую мелочь, и жители сами несут им на продажу то, что могло подождать до ярмарки. Так что, сказка о "дорогом пятаке" это из области очередных врак. Ерусалимка знает много библейских историй, точнее притч, которые переделывает на нынешний лад, наделяя вымышленных современников старыми привычками и проблемами.

Итак, пятак, подкова, заклепки и штырь. Все эти вещи каким-то образом именно сейчас попали Никите в руки. Так или иначе, голос уже сообщил кому и по какому праву это все принадлежало. Подкова. Ее уже долгое время передают из рук в руки. Последний хозяин этой подковы некий Свирида. Он носил ее всегда с собой, теперь она как-то попала сюда, и согласно совету, должна оказаться в земляной доме. Заклепки были от Варвары. Никита видел ее мельком на ярмарке, когда они с работником Сомом отправились в соседнее село. Варвара умела боль заговаривать. Но в тот раз помогала женщине, принять теленка. Штырь, получается от черноглазого бывшего солдата, инвалида. Тот вечно скрипел протезом, когда пересекал улицы. Ходил мало, в их поселке ему точно делать было нечего. Инвалид был теперь землемером. Проверял межу, в нужном месте забивал жердь в землю, сначало делал чем-нибудь углубление. Возможно, это он принес штырь с собой, но обронил его на берегу реки, где Ерусалимка потом подобрал.

- Странно, что эти все вещи теперь никому не нужны, словно, их не видит никто.

В Землянной дом Никита зашел с опаской, на столе кто-то оставил огниво. Парень быстро запалил лучину, стало не так страшно. Лучины тоже кто-то оставил. Никита оглядел стены, боясь увидеть там старые бурые пятна, но ничего нигде не было. Сруб давно покрылся мхом, лишь только поверхность печки сохранила следы извести. Лавки и стол остались от прежних хозяев, иконы в углу не было. Пол был еще деревянный, кем-то давно выскоблен, ровный слой пыли лежал так, что Никита не сразу заметил полосы. Голос давно исчез, но без чужой подсказки было ясно, что от него ждут. Взял из сеней самодельный веник, смел сор. Пентограмма выглядела самой обычной, как у гадалки на ярмарке. Сам знак находился в окружении круга. По углам знака выложил все принесенные с собой предметы, но ничего не случилось. Один угол был пустой.

-Встать туда? Еще, чего не хватало, достаточно моего пятака.

Никита решил попробовать, но жертвовать собой - последнее дело. Обряд он знал по наслышке. На завалинках невесть что рассказывали, верь-не верь, но чтобы исполнилось заветное желание, следовало собрать кучу чужих предметов, хранящих чужую силу. Своя плата должна быть тоже не малой. Никита давно хотел узнать про родителей, желание душило его а, быть вечным сиротой, это все равно, что расти вверх деревом, но без корней.

- Вроде живешь, а в разные стороны так и качает.

Посмотрел на стол. Точно! Огниво! Кто бы его не оставил, никто другой к рукам не прибрал, из боязни или неверия. Итак, пять предметов. Кровь? Придется брать свою. Никита хотел использовать голубиную или кролика. Но как назло, в силки нынче никто не попал, а про голубей Ерусалимка как-то сказал, что они "светлые", то есть какое-то противоречие. В огниве был скрытый острый край, им и нужно сделать надрез. Миску, которую использовал, вытер еще у колодца, незачем чужие следы своей кровью окроплять. Он о себе спросить должен, а не о тех, кто миску в руки брал до него. Будь у него свечи, он бы их тоже поставил, но свечи - предмет дорогой, ему не по карману. Опять, пришлось нарубить лучины. Чтобы не устроить пожар, по углам стояли небольшие ушата с водой. Точно, не он один сюда ходит. Если посмотреть, то в поселке только и разговоров, кто в дом ходил, чего просил. "Сарафанное" оповещение какое-то! Все, кто сюда заходят, как он, делают это в тайне! А буквально на следующий вечер, все тайное становится явью. И рука у кузнеца зажила, хоть и ожог был страшно смотреть. И корову Станга продала, в округе никто бы ее даром такую бодливую скотину не взял, а тут, даже не на ярмарке, не мясник, ни торговец, чужой мужик покупает, дает хорошую цену! И, не иначе, Станга наворожила или удачу притянула. Никите удача не нужна, пусть мамку покажут, остальное он сам поймет, не маленький. Если жива, то пойдет искать, если нет, то значит, не судьба! Как узнать? Ничего сложного нет! Вот, помнится старый дед Силантий про такое как-то говорил.

- Мертые они, обычно к себе зовут, главное, не поддаваться, переждать, пока у них у самих терпение не лопнет, а потом осеняя себя крестом праведным, справодить их молитвой, или освешенной водой.

Вот только неувязочка, такой обряд и молитва! Никита понял, что с молитвой ничего толком не получится, отбиться- отобьется, а ответ на вопрос не получит. Есть еще пару способов, как понять, чей дух, живого или мертвого, но это наговоры следует знать и помнить. Наговоры? Сложное сочетание предложений со двойным смыслом, которые звучат, как стихотворение или песня. Никита выучил несколько таких вещей, типа, "не-спит-молодец- под-дубравой- где раньше-сечь-прошла- могилы- там- глубокие- корнями-оплела"! Кто оплела? А он знает? Говорят, это вслух нельзя произносить!

-"Молодуха в ведрах воду понесла, расплескала у околицы, пока просто шла. Думала о разном, думала о нем, как ей жить с потерею, с залитым огнем?"

- Душевно звучит, с тоской! Сработает? Не попробуешь, не узнаешь.

Итак, лучины горят. Пора призывать. Никита выложил наговор о том, что "пришел он один, принес плату, желает спросить тех, кто стережет эту хату." Чиркнул о палец острым краем, окропил пятак. Огниво только положил на место, как стало в горнице светлей. Вот только, не покрытые мхом, старые стены видит парень, а вполне новый сруб, свет лунный в окно открытое буквально вливается, и сидит за столом кто-то, отвернувшись от него. Фигура женская, одежда какая-то городская, не сама истинная ли Хранительница этого места? Не иначе, как получилось! Никита опять наговором поет! Слова о нем, о сиротинушке, которого родители бросили одного в пути или спрятали со значением. Спросил о их судьбе. Фигура слишком резко развернулась на месте, и стремительно бросилась к парню. Не шла, воспарила, рывком. Но он стоял в защитном окружении, и злобная Хранительница уперлась в невидимый барьер. Лица у этой твари никакого не было, очертания как у черепа, обтянутого бледной кожей. Никита от неожиданности, пошатнулся, но никуда с места не сошел. Такого образа он ну, никак не ожидал. Врут в поселке, те, кто землянной дом бережет, точно так не выглядят. Кого он только призвал? Ни звука, ни голоса, какое-то сопение. Хранительница повернула набок свой череп, в горнице стало светлей. Вдруг все собранные ранее предметы вспыхнули каким-то светлым дымом. Никита понял, плату хранительница все-таки взяла, белым огнем все мгновенно выгорело до самых досок, которые покрылись лишь сажей. Фигура поняла руки чуть выше, закрыв платьем лицо, на миг. Парень увидел образ какой-то красивой женщины, не бледной, но и не теплой. Потом опять, как рябь прошла. Лицо стало вдруг суровым, мужским, шрам через весь глаз, длинные волосы, как носят воины-иностранцы. Мужчина явно его видит, что-то пытается выкринуть! А через миг, опять рябь, снова хранительница. Барьер ослаб, женщина-лич пробивает костлявым пальцем его защиту, и буквально протыкает своим ногтем щеку Никиты. У того там появилась кровь. Парень шепчет наговор, но не такой нелепый, какой слышал раньше. Благодарит хранительницу, что добра к нему, не отказала в помощи, что не гневится, и просит прощение. Хранительница руку убрала, кровь с ногтя слизала. Потом вытащила из заплечной дамской сумки медальон, уронила его на пол, указывая, мол, возьми, все сам поймешь, и исчезла.

До молитв дело не дошло. Горница потемнела, лучины вдруг погасли, окно оказалось прикрытое. Лунный свет освещал лишь то, что было на входе. Зажечь новую лучину не получалось. Огниво до пепла сгорело в ведьмином огне, хранительница забрала таким образом все. Никита огляделся, схватил медальон, и бросился на полусогнутых ногах прочь. Поспешил не домой, к реке. Смыть пот, немного развеяться. Впереди блестит переливами вода. Страх перед русалками? О них он как-то не подумал, успел скинуть рубаху, смыть пот. Мылся недолго. Когда услышал всплеск под мостками, убежал. Не хватало еще тут застрять с речными девушками. Никита не любил русалок, не боялся, но молва о них мало чего хорошего говорила, так что лучше лишний раз с ними не связываться! Достал из кармана медальон. Золотая оправа, не иначе. Внутри под крышкой портрет. Девичье лицо, на обратной стороне медальона рефленный знак. Герб местного помещика Коваля. Кажется, он влип. Местный хозяин особой добротой никогда не отличался, сек всех за различные нарушения, не щадно, суд вершил скорый и не всегда справедливый. Никита теперь не знал, как ему быть. Медальон он получил не просто так, эту девушку никогда в лицо не видел. Судя по всему, история с Хранительницей случилась давно, и никто ее толком не помнит. Следовало с кем-то посоветоваться, а не выполнить уговор, это себе дороже. То что это уговор, голос утром ему все подтвердил.

- Куда он только ночью пропал? Словно, отрезало!

С утра Никиту отправили на покос. До самого вечера помогал остальным, снопы вязать. Работа нелегкая, но привычная. С его ростом, он просто делал то, что мог, не напрягался зря, но и не отлынивал. За такими, как он, есть кому приглядеть. Не смотря на все старания, к вечеру был без ног и без рук. Ужинали поздно. За столом всем было любопытно, где это Никита порезал лицо?

- Брился уже, что ли?

Посмотреть на себя было некуда. Зеркала в этом доме отродяь не водилось. В бочке с водой толком ничего не видать.

- Да, порез есть. Багровый. Но даже не чешется. Наградила Хранительница знаком или предупреждением. На крови, значит, поймала. Нужно срочно что-то делать!

Дед Силанитий ночевал на конюшне, туда же ему приносили похлебку и хлеб. Выслушав приемного внука, он сразу же отвесил ему "леща". Сухая крестьянская ладонь могла убить парня, но видно, что дед не особенно заботился о чужом здоровье, просто пожалел убогого.

-Сколько тебе нужно было раз повторять, не ходи через погост, не сиди в землянном доме..

-Да, помню-помню. Но меня выбрали, не иначе. Еще голос этот, как ты говорил...

-Сколько говоришь предметов было? Пять?

-Четыре.

-И твой пятак. Значит, нынче всего пять ведьмаков в нашем крае. Порез у тебя багровый, будет с каждым днем расти, пока не порвется, истекешь кровью, если раньше не помрешь. Не крестись, уже ничего не поможет. Помещик с тобой говорить не будет. Девица, это его пропавшая дочь. Темная история. Сопка значит выгорела, совсем лысой стала. Еще днем люди обратили внимание, что деревья и кусты на сопке, словно скинули листву, и вновь покрылись зеленью. Но то был молодой мох, что стянул всю поверхность, спрятав гаревый цвет под своей изумрудной рассадой. Солнце днем припекло мох, к вечеру он высох, сопка вновь стала Лысой.

- Чтобы сейчас не случилось, из поселка тебе придется уйти. Прознает поп, кто именно на Лысой Горе ведует, жить спокойно не даст, проклянет. Лучше, если сам уйдешь. Бери медальон. Пошли в имение.

Было уже поздно, когла дед Силантий привел к приказчику гнедого жеребца, чтобы оставить его в барском доме. Объезжать молодняк он уже был стар, в имении для этого найдутся свои нужные специалисты. Когда с делами было завершенно, они пошли на внутренний хозяйский двор. В дом их никто не пустил бы. Через молодуху позвали домоправительницу. Ключница вышла сразу, как только служанка нырнула эа дверь, словно, ждала уже.

-Чего старый нужно? Зачем приперся?

-Вот, малой медальон нашел, передай барину.

-Ишь, чего придумали! Нашел! Уже двадцать лет, как пропал.

Ключница хоть и хотела схватить золотую вещь, но поостереглась. Она уже знала, что Гора вдруг стала Лысой, кто-то провел в "землянном доме" какой-то обряд, что-то случилось, и это нечто имело опасные последствия для всех и для каждого. Она разглядела на лице парнишки багровый знак, испуганно перекрестилась.

- Ждите, здесь.

Появился помещик. Коваль был еще крепкий, сбитый старик, одетый в полувоенном растегнутом кителе. Сонно пялясь на гостей, он, увидев знакомую вещь, тут же схватил ее руками. В этот же миг раздался противный звук, словно сухой треск сломаного попалам дерева. Помещика это не смутило, он вскрыл крышку, увидев портрет, обмяк. Потом, словно получив сообщение, сжал кулаки, кинулся в дом. Послышались крики, ругань, слуги кинулись на помощь. Очень скоро Коваль притащил за волосы какого-то толстого мужика. Кажется это был его городской родственник или даже наследник. Ключница тут де шепотом сообщила, мол, поиздержался, приехал деньги у родного дяди просить.

Коваль велел связать барчука, кинуть в телегу. Собрал с собой верных людей, и показал на Лысую Гору. Все перекрестились, и собрались в путь. По дороге Коваль все, что ему нужно у деда Силантия выведал. Парня, словно с ними не было. Никита пошупал шеку, барговый порез сам вскрылся, но тут же стал заживать. Было очевидно, что дед пользуется у Коваля каким-то авторитетом, и не боится его, хотя все время по стариковски жалуется, охает и ахает. Коваль регулярно стегал по спине барчука своей нагайкой, но границу не переходил. Кровавые от слез глаза наливались невиданной злобой. Может его обманули, околдовали, заворожили? Он столько пережил, много лет искал, просто ждал, вот и дождался, сразу узнал. Он реально слышал ее голос, и почти поверил. Возможно, что человек, которому он всю жизнь доверял, совершил страшное преступление. И если это сейчас подтвердится, то гнев его будет страшен. Двадцать лет, как прошло с тех пор. Исчезла его родная дочь, Елизавета. По слухам, сбежала с каким-то гусаром, с которым познакомилась, когда гусарский полк квартировался в их краях. Чуть позже, и сбежала. Но что странно, прошли годы, а от них ни слуху, ни духу. Не появились, ни прощения не попросили, ни отцовского благословения. А как же наследство? Дом, земли? Кому после смерти Коваля все достанется? Получается Вольдемару, племяшу единственному, так как Елизаветы след простыл. Кстати, гусар тоже пропал, ему еще служить три года, а он сгинул, неизвестно куда. Приятели ожидали женитьбы, и если нужно, почетной отставки, но ничего не вышло, гусара объявили в розыск. Так и искали их по "сыскным листам", но не нашли. Двадцать лет прошло.

Перед земляным домом процессия встала. Жуткое зрелище, зарытый в холм дом смотрел пустыми окнами на остальной мир, подслеповато щурясь. Разожгли дополнительные факелы. Тихо завывал в телеге барчук. Команда, все бросились на поиски. Рыли землю, ломали доски. Слуги обыскали все кругом, но так ничего и не нашли. Вскрыли пол, гнилой подвал был пуст. Вольдемар в напряжении замер. Коваль хмуро посмотрел на деда, потом наконец-то на Никиту, мол, что дальше, ведьмак?

-Медальон...

Старик достал медальон, подбросил его слегка в воздух. И золотая вещь сама каким-то образом устремилась в дом. На одной стене прилипла, Вольдемар дико захрипел, словно его реально стали душить. Но внимание всех было занято стеной. Четкий силуэт двух фигур обозначился золотом, сам медальон бесследно исчез.

- Ломайте стену, там они.

Крестясь, слуги аккуратно взломали часть сруба. В углу оказалась фальшивая выгородка, тайная дверь. Взломали ее. Так и есть, небольшая кладовка, где обнаружили заваленные камнями скелеты. Гусар и девица, сумки, какие-то личные вещи, все давно сгнило и высохло. Где-то в груде хлама лежала пустая бутылка из-под вина. Золотой медальон чуть позже обнаружился на теле. Все это вынесли, растелили на рагоже.

-Сложно сказать, барин! Возможно, отравили их.

-Не докажите!

Ревел Водьдемар. Но опытный следопыт сразу нашел в руке гусара чей-то именной персень.

-Так, это ведь кольцо вашего брата, барин!

-Это кольцо моего любимого племянника. А брат, значит, свое кольцо сыну отдал, чтобы никто не прознал о содеяном. Значит, в сговор пошли. То-то братец умирал, долго мучился.

Самосуд учинить не дал поп, который появился чуть позже. Его уже оповестили о любопытном факте с "облысевшей" вдруг Сопкой. Вот он и хотел с утра сам во всем разобраться, только переполох в помещечьей усадьбе заставил его выехать сразу же в ночь. Туда же направился чиновник из города, за которым послали, как только Коваль стал при слугах избивать своего племянника. Это оповестили мать Вольдемара, а та, с криками, что Коваль сошел сума, ринулась за помощью к сыну. Убедить городские власти, что Старик спятил, не сложно, тем более, что дело нечистое, мол, околдовали его, а на барчука напраслину возвели. Старуха явно, что-то знала, или потом сама догадалась, дошла своим умом, но стояла за сына "на смерть". Вот только жили они отдельно, пока собралась, пока подмогу вызвала. Короче, набежало людей на Сопку чуть ли не со всего края. Чиновник с помощниками, врач с санитаром. Поп с приспешниками. Ближайший люд с поселка и села. С барских усадеб, те сразу с кольями шли. Коваль криво усмехнулся. Чиновник уже брал под арест подозреваемого, отбиваясь от разъяренной женщины. Никто не заметил, как из дома появилась полупрозрачная тень, и устремилась к барчуку. Как только Вольдемар осознал, кто это мог быть, он неистово заверещал.

***

Его смерть была ужасной. Тень слилась с его телом до тех пор, пока не перестало биться его сердце. Одновременно его кожа горела, словно облитая кислотой. Смрад окутал все вокруг, дышать стало невыносимо, многих серьезно выворачивало наизнанку, ну, типа, рвало не по-детски. Крик, точнее охрипший визг, еще стоял в ушах прибывших, но никто ничего не смог сделать. В смысле, у них просто ничего не получилось. Священнослужитель зарядил калило, и размахивая им, широким галсом прошелся везде, расталкивая слуг. Мужики? Они словно к земле прилипли, окаменев от страха. Факелы и фонари только подчеркнули бесполезность любых попыток! На короткий миг, тень стало тьмой, которая окутало все вокруг. Только Коваль оставался ярко освещенным утесом над всеми этими событиями. Он держал в руках какие-то элементы остатков, что своей хрупкостью ломали любое представление о случившимся. Вот подул свежий ветер, и мох, в который обернулось все найденное, сорвало с место. Серым одеянием поднялись две смутные фигуры, которые явно держали друг друга за руки. Силуэт мужчины и женщины взмыли высоко в небо. Все, кто это видел, невольно ахнули. Где-то на кромке дали заиграли утренние зарницы. В селе, что вблизи, отчаянно захрипели петухи. Появились первые лучи солнца, неловко пронзающие тьму. Чудовищные тени стремительно спрятались по еще тёмным местам. Серые силуэты размыло светом. В воздухе запахло азоном, мгновенно выпала роса. Все это происходило не сразу, словно под торжественный марш заступающей по праву сильного солнечной колесницы, так наступил день.

Коваль отдал приказ, чтобы все тут прибрали, и заколотили досками это место. Послали за плотниками, точнее многие это могли сделать, просто нужны были готовые доски и инструменты. Старуха-родственница Коваля еще что-то пыталась сделать, сыпя на всех проклятие. Тело ее сына напоминало обгоревший, всдутый мешок. Поп перекрестился, и когда смог спокойно двигаться, испуганно поспешил сесть в коляску. Правда, ему пришлось вернуться, чтобы забрать с собой эту несчастную женщину. Распорядился о теле, словно это что-то изменит.

-Обмыть, отпеть нужно. Барыня распорядитесь об одежде.

Три группы людей занялись своими делами. Готовили зашить заброшенное строение. Нужны были щиты для ставень, пару бревен и гвозди. Тело барчука повезли отдельно.

Чиновник приказал собрать все оставшиеся улики, сам хмуро пялился на остатки тени, что еще недавно истощали чудовищный мрак. Теперь они как-то переливчато играли, неосвещенные солнечным светом. Причудливая их игра напоминала о ночном кошмаре. В принципе, тут ничего больше не происходило. Процессия обратного хода. Коваль сразу уехал. Дед с Никиткой пешком вернулись домой. Следовало отправить подростка в город, и сделать это как можно быстрее, пока священник не опомнился, и не прислал своего огромного звонаря и причетчика за парнем. Запрут парня в подвал, наложать епитимий, будут пороть каждый день, пока бесов не изгонят. А как изгонят, так не жилец будет. Батюшка последнего ведьмака три года в подвале на цепях держал, пока тот дух не спустил.

Слухи распространяются мгновенно. Уже судачили не просто о Лысой Сопке, нашлись очевидцы, что сами собственными глазами видели Хранительницу, которая жгла обидчика огнем и молниями. Сказывают, что сто мужиков пало ниц перед ней, выполняя любое ее желание, а только батюшка смог прогнать местную Хозяйку, которая взяла тело бывшей дочери Коваля. Уже говорили, как и во что она была наряжена. Потом молва вспомнила о ведьмаках. Неким образом, узнали про каждый металлический предмет, отданный Хранительнице на хранение. Говоили о полученной слугами силе. Ведь Хранительница обещала за подарок или выполненное поручение, открыть редкий Дар, позволяющий видеть через любой слой земли, или в помощь повеливать подземными водами, как это мог последний ведьмак их края, который успешно искал медь и серебро в крае. Короче, день был насыщенный. Дед быстро снарядил парня, проводив до околицы. Денег в хате не было, старый пятак? Так не деньги это теперь, даже в порядочном трактире не пропьешь! Потом, Хранительница его прибрала, значит, прошло. Никитка шел в город один. Старым трактом, которым никто не пользовался. Дед его сразу остерег, мол, услышишь за спиной что, спрячься.

- Старая барыня тебя не простит. Оклемается, враз пошлет за тобой. Слуги у нее дурные, на расправу скорые. Лучше побереги себя. Я всем скажу, что ты сгинул. В городе есть, где спрятаться. Не пропадешь. Подашься в мастеровые. Там наших мужиков много сейчас, в обиду не дадут, работать устроют. Много об этом не говори, лучше вообще молчи. Дар, когда откроется, соверши обряд принятия Дара, а то мучаться будешь. Это довольно болезненно, но тебе молодому, в самый раз.

- Хранительница метку с тебя сняла, значит простила всех нас грешных! Прощай, не поминай лихом. А через лет десять про тебя все сами забудут, но и меня в живых уже не будет! Прощай, внучок!

Никита в городе

Он еще не знал, что во время успел избежать наказания. Матушка Вольдемара послала за стряпчим, хотела накатать "телегу" в Синод на родственника, обвинив его в пособничестве нечистым силам. Одновременно, желала оповестить Высокое Дворянское Собрание о несоизволительной выходке старого князя. Знакомый доктор в городе обещал выправить бумаги, мол, князь тронулся рассудком, данный вердикт уже никому не нужен. Наследник умер. Как она и догадывалась, отравил он свою кузину и гусара этого. Сделал все, как всегда плохо, концы следовало глубоко в воде топить, а не бросать все в какой-то там избе. Не знала помещица, что Вольдемар не раз посылал туда верных людей, чтобы спалили там все огнем очистительным. Но наемники по какой-то причине, не справлялись, кто-то сразу сгинул, кого-то потом нашли, без памяти. Сам Вольлемар там из страха не появлялся. С тех пор жил отдельно, к дяде приезжал редко, только денег просил. Матушка уже забыла, как он выглядит. И все было бы хорошо, но не сложилось, оказывается Хранительница его искала, не зря Вольдемар и охоту забросил, и в деревне не появлялся. Страх был не напрасный. Старуха решила пока найти местных зачинщиков. Кто-то Хранительнице края помогал на этот раз. И Лысая Сопка тому пример. Прошел целый цикл, как погиб от голода последний серьезный ведьмак в крае. Тот мужик был обучен горному делу, много руды нашел, мог быть богатым, но местные священники в него крепко тогда вцепились, не простили его, или что-то между собой не поделили. Говорят, что нашел он серебро на реке, но умер, так и не сказал, где. Помнится, помещица сама хотела его выкупить из казематов монастырских, но не успела, долго видно раскачивалась. Повариха подсказала, что обряд совершен с ведома пятех человек, не иначе. Про Никиту знали уже все. За ним послали, но поздно.

- Сгинул! И видно, родственничек его тоже ищет. Деда Силантия в усадьбу забрали.

Послала барыня двух слуг верхом, в город, с наказом, сыскать парня, привезти к ней, и чтобы кровавыми слезами по дороге умылся, предупредила, что сама с него кожу снимет.

- Как остальных найти? Просто так не спросишь. Узнает батюшка, что сама ищу, епитимью наложит. Не любит он их, но сам ничего не сделает, не пошевелится. Впрочем, следует в Синод написать, мол, творится кругом что-то не описуемое, а порядок некому навести.

Так и "зарядила" стряпчего, сама была малограмотная, ее больше французскому языку обучали, могла любовные романы читать, а правильно писать на православном как-то не сподобилось. Расписаться могла, прочесть что-то с превеликим трудом, а писать, на это есть специально обученные люди. Впрочем, и на французском языке ей больше просто читали, так повелось давно, на слух она не жаловалась, и произношение было отменное. Раньше французские камердинеры и гувернеры в каждой семье жили. Вдова подписала целую кипу писем, печатью своего мужа отметила. Кольцо, снятое с пальца сына, ей вернули сразу. Отпевать решили в закрытом гробу. Впрочем, батюшка просил просто плотной тканью накрыть. Не любил он закрытые вещи в обрядах. Проверял, точно ли все в порядке. Боялся всякой нежити.

Пока готовились к похоронам, прибыл чиновник, настоящий допрос учинил. Барыня сразу решила, и на него кляузу составить, мол, слишком ретив, где не нужно, а служба его в чем заключается? Правильно, служить Отечеству. То есть, нам, как столпам общества! Как он мог допустить самоуправства старого безумца князя? Ведь знал, что не в свое уме. Запамятовала помещица, что пока князь был к ним милостлив, деньги вдоволь давал. Вольдемара в наследниках видел. По поводу его "странностей", только за глаза можно было что-то сказать. Это сейчас она на него ополчилась, а раньше бегала по первому зову, появлялась, низко поклоны била, чтобы ближе быть. После смерти мужа, мол, сироты мы, и заступиться за нас некому! Вон, как все вышло.

Свирида! Это имя было давно на слуху. Помешанный сельский дурачок носился со старой подковой, еще кузнец Егор жаловался, что дураку такая вещь в руки попала. Забрать хотел, не получалось. Потерял. Видно, что дурочок сам себе на уме, к тому же, чревовещатель! Не редко странным голосом о скором будущем говорит. И почти все сбывается. И про Лысую Сопку что-то болтал, но не поняли его тогда. Вот свершилось. Опять она, как лысая.

Барыня понимает, что он ни в чем не виноват, но теперь для нее виноваты все, кто-то больше, кто-то меньше. Просто, она возьмет, и накажет их всех. Послала приказчика, посмотреть на дурочка, и если ему покажется, нечто подозрительное, то все в его руках.

Приказчик быстро нашел повод появиться в нужном селе. Пока был занят какими-то делами и поручениями, внимательно смотрел за Свиридой. Тот обычно был тихим придурком, а нынче в него, словно бес вселился. Улыбка злодейская, гнилые зубы, сопли на кулак наматывает. Дождался приказчика, пока все заняты были, стегнул парня плетью с протяжкой. От таких ударов огромных собак в воздух подкидает, а слабосильный верзила, только поморщился. Встал в полный рост, рывок, и сломал чужую плеть. Глаза потемнели! И тут морок, руки у приказчика налились, вдруг, словно свинцом.

- Вот оно что! Не ошиблась барыня! Не чисто тут!

Не вышло у приказчика тайком все свои дела сделать. Заорал благим матом, чтобы люди добрые спасали его от этого варнака немедленно. На крик прибежали жители села. Вырвали приказчика, тот со сломанный рукой стоит, плачет. Пытался сам вырваться, но не вышло, только руку повредил. Свирида уже пришел в себя, и теперь видимо совсем не помнит, что было, откуда кровь на шее, почему люди недовольны, зачем громко кричат на него. Сломанную руку видел, но ничего не понял. Не любил, когда на него зло срывали, или тем более обвиняли в чем-то. И Дар ему помог, голосом заутробным о приказчике что-то сказал. Сам Свирида этих посланий не понимает. Ему бы пожрать от пуза, и поспать до вечера. У костра посидеть. Опять же, люди если ругаются, то бежать от них пора. Это они сначала все ругаются, а потом рукава засучив, надают ему по макушке.

Помещица выслушала бедового помощника, послала за лекарем. Он, конечно, дурак, не справился, но свой. Знала она, что просто так "темных" не изведешь, но пробный шар было не грех пустить, проверить.

К утру третьего дня вернулись слуги. Никитку они не нашли. Но оставили поручение своим знакомым, если объявятся, то сообщат через оказию, или сами его привезут. Слуги видели бойцов Коваля, те так же ищут подростка. Связываться с чужими молодчиками никто не хотел, получается приказ не исполнили. В другое время помещица бы велела высечь их, но верных людей вокруг было все меньше, и меньше. Послала их, следить за Сверидой.

А Никита между тем бдагополучно добрался до окраины города, но никуда дальше не пошел. Было у него одно место, куда он хотел сперва наведаться. Иерусалимка жил в свободе, и был должен ему, спас его как-то, из реки вытащил. Плавать тот мальчишка совсем не умел, да и вода была ледяной, помнится, взрослые мужики поостереглись в воду прыгать. Никитка пожалел приятеля, нырнул, еле потом выбрались.

Слобода представляла собой отдельно выдетенный двухэтажный барак, который запирался на ночь изнутри страшим. Точно в таком же бараке жили татары. Озадаченный Иерусалимка чесал гриву, он не ожидал прихода своего знакомого. Встретились тайно. Никита сначала попал на глаза, так как не хотел открыто показываться. За все время пути заброшенным трактом проехали двое верхом. Явно по его душу. Он прятался, а когда стал подходить к городу, то еле понял, куда ему нужно было. Попал сначала к татарам. Там днем были только старики, которые слабо говорили на русском языке. Но Никита знал пару слов, так как татары не редко нанимались в работники, хочешь-нехочешь, а татарская речь очень быстро усваивалась окружающими. И ругаться умели, и что-то понимали с пятое на десятое.

Глубокий старик с редкой бороденкой его в дом не пустил, но показал, где можно умыться. Какая-то старуха вывешивала просушиваться одеяла и тканные ковры. Показать, где находится другая слободка, им было не сложно. Старик вынес парню кусок лепешки. Протянул, что-то сказал про аллаха. Назвался Ахметом. Никита поклонился, поблагодарил. Был голоден, по дороге все домашнее давно съел. У парня на лбу ничего не написано, но эти старики видели в нем какую-то нарождающуюся силу, о чем ему поведали. Из татарского ничего было не понятно, но что-то понял.

- Никитка - не батыр, а мудрец.

Смесь слов была чудовищной, можно было что-то и напутать. Никита всегда хотел быть сильным, богатырем. Но видимо, умным быть выгодно. Короче, его накормили и отправили по нужному адресу.

Встреча была не столь радостной, как это и предполагалось. Тут гостей точно не ждали, а его конечно, не звали. Никита объяснил свое положение, мол, собрался, в город, но не вовремя. Кое-кому дорогу перешел, нужно переждать. О причине, по которой его кто-то ищет, рассказывать не стал.

Иерусалимка сходил к старшему. Вышел глубокий старец, одетый в какой-то национальный жилет, обутый в стоптанные сапоги. Посмотрел на гостя. Что-то сказал своему помощнику, и удалился. Конечно, они друг с другом говорили на своем языке. Но Никита и сам понял, что его в дом не пустят. Парни стояли, как в воду опущенные. Помощник, положив руки обоим на плечи, долго не рассусоливал, вывел их на окраину. Иерусалимку мягко толкнул, Никиту просто одобрительно похлопал, мол, вперед. Иерусалимка неохотно объяснил, что в самой слободе ему, как чужаку, делать нечего. Сейчас он отведет его в сарай, потом принесет поесть и одеяло. Утром отправит к Давиду, тот недавно потерял работника, отец сказал, мол, тот примет его на месяц испытательного срока.

-А что за работа?

-А тебе какая разница? Что скажут, то и делай. Давид - аптекарь. Он единственный, кто может в городе жить, так как считается православным.

-Постой! Как это считается? Разве так можно?

-Не переживай. Он на самом деле православный, супруга у него, в прошлом вдова аптекаря. Короче, странная история.

Иерусалимка немного картавил, но со временем к этому все привыкли. Ночевать пришлось даже не в сарае, а в овине, на сеновале. Через невысокую перегородку содержали овец. Иерусалимка принес теплый тулуп и какое-то покрывало. Накормил его теплой кашей с куском мяса. В платке были какие-то тонкие сухие лепешки.

Утром они вместе выгребли овин от кучи мусора, который погрузили в тележку, и отвезли в яму. Потом они оба долго умывались у колодца. Затем Иерусалимка принес ему другую одежду. Глядя на это, Никита пошел мыться чуть тщательней. Пока мысля, появился взрослый мужчина, оказывается именно это был отец приятеля. Он посмотрел на парня, что-то негромко сказал. Сын на его слова мгновенно отреагировал, метнулся куда-то, когда вернулся, то в руках нес стоптанные ботинки, нужного размера. Лапти пришлось снять. Суконные портянки к ботинкам никак не подходили. В процессе этой подготовки, Никите пришлось мыть ноги, вытирать их сухой тряпкой. Носки для него были в новинку.

Мужчина спросил, может ли парень считать. Счету Никита был обучен. Ему загадали очень хитрую задачу, где следовало разложить счет на доли. Треть доли, четверть доли, полдоли. Без бумажки было бы сложно, но в условии уже был заложен ответ. Точнее, он был в самом вопросе. Внимательно слушая, Никита ответил, ничего не считая. Иерусалимка даже от восторга заржал, он к таким загдачкам давно привык, но в долях разбирался, как правило, это ему нужно было в его повседневной работе.

Чуть позже, Никиту вообще побрили наголо. Его патлы выглядели довольно сурово. Худая шея, бледная кожа на голове и загорелое лицо теперь даже пугали. Он опять умылся, не понимая, что от него хотят. В другой одежде он выглядел совсем иначе. Когда все наконец-то завершилось, они покинули слободу. В город их подвезли на телеге.

Аптекарь их уже давно ждал, не то, что бы особенно нервничал, просто день не задался. С утра заходил квартальный, по его требованию следовало привести в порядок фасад аптеки, вырубить старые сухие кусты вдоль тратуара, и вычистить канаву для сточной воды. Короче, это был только повод выказать свое недовольство. В прошлом Давид перешел ему дорогу, женившись на вдове аптекаря. Теперь регулярные придирки по любому поводу, смазывали раны на его больном сердце. Давид это прекрасно знал, поэтому спокойно выполнял почти все требования, предварительно интерисуясь степенью важности сказанного. Он никогда своему неудачливому сопернику не доверял, поэтому предварительно выучил все необходимые пункты городского законодательства. В данном случае тот был полностью прав, фасад следовало побелить, кусты срезать, стоки и канаву углубить. Тратуар, это такой деревянный настил для пешеходов. Следить за его сосоянием, это уже обязанности городских властей, а квартальный своими требованиями переходит границы дозволенного.

Короче, в первый рабочий день Никита избавился от кустов, потом углубил канаву. Наботал, как вол. В семье Давида была приемная дочь, которая все время "ошивалась" на улице, поглядывая на нового работника. В принципе, им нужен был исправный слуга, который мог бы следить и ухаживать за лошадьми. Но это для Никиты не вопрос, только город он совсем не знал, и многие вещи для него были в дисковинку. За этот месяц он должен был сам изучить все улицы, и запрягать бричку по первому требованию.

Помнится, Давид напустил на себя строгий вид. Старейшина попросил его об услуге. Он лично знал деда Силанития, и уже был в курсе последних событий в селе, где проживал Никита. Весь город судачил по поводу Лысой горы, а уже на следующий день искали какого-то парнишку. Дело в том, что Никита шел не просто старой дорогой, она еще была длинее в два раза. Потратив на путь целый день, он пропустил сразу несколько событий. Мастеровые, к которым он должен был попасть, устроили драку с приезжими бойцами от Коваля. Те не поверили, что парня в городе нет, решили сами поискать по рабочим баракам. Такое поведение вывело из себя тех, кто вернулся со смены, и хотел выспаться. Перепалка завершилась хорошей дракой. Потом появились еще одни "розыскники", увидев насупленные хмурые лица, они даже ничего спрашивать не стали, но связались со своими знакомыми. Короче, город уже был в курсе многих последних событий. Простой люд свято верил в Хранительницу Края. Ведь многие из деревни сами когда-то ходили в тот землянной дом, что-нибудь там просили, или гадали.

О жестоком возмездии тоже много судачили. Зная Коваля, никто бы не удивился, если бы тот сам наказал убийцу своей дочери. Слухи расползлись с чудовищными подробностями.

Прошло еще три дня. Вот в городе появилось церковное начальство. Они конечно, сами никуда не поехали, но своими указаниями достали буквально всех. Батюшка из сельского прихода был не рад этой проверке. Тем более, он прекрасно знал, чьих это рук дело. Мужики про стряпчего все подробно известили, мол, на день два раза посылала. Князь Коваль тоже получил приглашение в Дворянское Собрание. Ему оправдываться нужны не было, тем более, что дикая история после двадцати лет бесполезных поисков, наконец-то завершилась. Те, кто причастен к этой трагедии, все погибли. Новых жертв, кажется, не предвидится. Теперь все считали мать Вольдемара свихнувшейся на почве переживания. Оказывается, что письма стряпчий посылал в самые разные направления, сложно было понять, что теперь всем ждать от этой корреспонденции. Глава полицеской управы пригрозил ушлому "письмеписцу", что ограничит его деятельность, самым серьезным образом. Каким образом? Отправит на остров Сахалин с личным поручением. И желательно, пешком!

Никита уже побелил фасад, ловко сколотив для этих целей небольшие разборные стремянки и леса в труднодоступном месте. Бывшая вдова Клавдия Алексеевна не могла нарадоваться на своего нового слугу. Тот спокойно выполнял самую тяжелую физическую работу, ухаживал за лошадьми. Город изучил вдоль и поперек. Собственно говоря, Клавдия Алексеевна никуда не ездила. Два - три раза в месяц посещала с дочерью свою старшую сестру, которая была замужем за главой Дворянского Собрания. Иногда встречалась в кофейне со своими подругами. Туда тоже приходилось запрягать лошадей. Барские привычки остались с тех времен, когда был жив первый муж. Не смотря на аптекарские занятия, тот был очень образованный человек, и имел кучу других дел, которые занимали много времени. Теперь в основном, коляска была необходима, чтобы отвозить всю семью загород, где у них была дача. Это был самый радостный, но короткий период, когда Никите приходилось помогать по хозяйству и там. Дачный посёлок находился недалеко, и практически был единственным местом, где он чувствовал себя, как дома. Выводить лошадей к реке, вычищать их плотной щеткой, что может быть лучше этих минут? Александра, дочь Клавдии Алексеевны все время отслеживала семейного конюха. Ей было скучно находится с соседскими детьми, с других дач, а Никита выглядел более интересным в плане развлечения. Александру заинтриговали слова отчима, что это именно Никита стал посредником Хранительницы. Оставшийся шрам от укола был тому прямым доказательством. Все прекрасно знали, что метка крови -это смертельный знак! "Страшилки" среди детей и подростков того времени выглядели куда проще, чем это могло быть.

Только через месяц Никита сообщил деду Силантию, что у него все в порядке, и беспокоиться нет причин. Написать об этом раньше он не мог. К мастеровым он так и не попал. Живя в самом центре города, он стал практически невидимкой. Собственно говоря, деда уже известили, что Никита пристроен. Встретились они в самом городе, куда дед Силантий попал с оказией. Коваль продал свое лучшего гнедого и старику пришлось сопровождать своего бывшего подопечного к новому хозяину. Никита передал часть заработка семье. У него была небольшая ставка, всего два рубля серебром, но для его возраста он получал достаточно много. Ему было достаточно, что его во время кормили, было куда положить голову. Само по себе работа стала стимулом для учебы. Клавдия Алексеевна настояла на том, чтобы парень стал посещать местную утреннюю приходскую школу. Еще ему выправили документ. С остальными Давид тоже договорился, Никита получил другую фамилию. Теперь он стал почему-то Образцовым. Дед Силантий настоял, чтобы у Никиты была именно такая фамилия. Оказывается, что когда его нашли "подкинутым", в одежде лежала выписка из патента некого Ольдрига Образцова. Получается, кто-то специально ее оставил, желая открыть имя отца "подкидыша". Обычно, таким дают фамилии или Найденов или Найдов. Но семья деда Силантия вырастила его, и в первых метриках он был не иначе, как Ковалевым. Сейчас, когда у Никиты появился шанс изменить свою жизнь к лучшему, ему прежде всего вернули его фамилию.

Никита Образцов. Ему было двеннадцать лет, десять из которых он провел в селе. Теперь он выглядел, как рано повзровслевший паренек. Возможно, это все благодаря своему неизвестному отцу Ольдригу. В его воображении тот выглядел суровым викингом, которому пришлось служить в далекой для себя России. Никита закончил приходскую школу, и Давид рассматривал вопрос о его поступлении в реальное училище.

Дар, который у него открылся? А что, я еще не написал? Да, у него открылся Дар, он стал легко складывать в одно целое самые странные события, в результате чего помогал некоторым окружающим людям. Но это уже были совсем другие истории.

Глава 3

По весне занемог конь. Никита сразу это понял. У хозяев было два коня, которых можно было напрягать зимой вместе, или по одному. Гнедой был моложе саврасового, но именно его хозяин велел брать как можно реже. Хозяин? Иван Михитич Савно. Имя, конечно он взял славянское, когда поступал учиться. За этот шаг у него были некоторые проблемы с ближайшими родственниками. Теперь все эти люди где-то далеко, а у самого Ивана Михитича другая жизнь.

Итак, что с животным? С утра был какой-то квелый, даже морковку из рук не взял. На шкуре, как мукой осыпали. На гриве появились своеобразные кухтыли, первый признак порчи. Никита за лошадьми присматривал, своевременно их вычесывал, но тут местами нехорошие дела высмотрел, так вот-вот хуже станет. Осмотрел зубы. Потрогал навоз, ничего особенного. И в яслях ничего лишнего и подозрительного. Вода, тоже всегда была свежая. Вспомнил, как вчера на нем барина возил. Пока ждал, подходил какой-то юродивый, коня посмотреть. Никита его еще отогнал, не любил он чужаков к своим питомцам подпускать. А этого юродивого он всегда на дух не переносил. Чувствовал в нем какую-то фальш и злобу. На деревенских дурачков тот меньше всего походил. Сверху грязная шубейка, а под ней вполне приличная, стиранная рубаха. Настоящие юродивые к одежде безразличные, не холодно и ладно, красивое, если блистит, и глаз радует, но чтобы сапоги были еще целые, ни разу не спотпанные, это уже перебор. Откуда у городского дурака хорошая обувь? Не лапти, не дырявые чуни, не валенки?

Все это было для Никиты подозрительно, тем более видел он в этом человеке очень много мрака, как у лиходея какого-нибудь, что у дороги с кистенем промышляет, или живодера, который шкуры с еще живых животных снимает. Гнедой тогда еще тревожно шарахнулся от чужой чумазой руки! Никита еле успел плетью огреть, не постеснялся, что дурака учить поздно, видно, все-таки не уследил. Сейчас за Гнедого он попалам бы чужака плетью оприходывал. Учен он этому делу. Любую ветку на дереве может ударом сломать, если охвата хватит. Но поздно, это все следовало вчера делать, после драки кулаками не машут. Или сейчас бежать, искать этого ирода.

-Точно!

Осмотрел еще раз, на том месте, где юродивый успел дотронулся, он нашел свежий расчес, словно от укола. Понял Никита, что носит этот человек кольцо железное, который имеет скрытый шип. Механизм не хитрый, взвел щиток в сторону, вылез тонкий ус, нажал посильнее, щиток на место встал. Это кольцо совсем не подходило какому-то мутному городскому сумашедшему. Нашел наверное, или еще хуже, дал кто-то в городе. Как быть? Не понятно. Ведь все это могло быть только его домыслами. Ну, не нравится ему юродивый, не светлая у него голова, не пустая, и что? Докажи теперь, что это именно он порчу навел! А вдруг нет у него уже кольца, потерял или забрал кто-то из своих. Ничего не докажешь. И если узнают, что огрел его какой-то сопляк? Благо никто не видел! Впрочем, был бы Никита постарше, отбрехался бы, и ничего ему за это не былр, в своем праве, а на малолетку и наехать могут...

Сам конь вел себя тревожно, но вчера понять причину беспокойства было сложно. Освещение в конюшне было слабое.

-Иглой проклятой уколол, не иначе! Хотят барину навредить.

Иван Михитич с подозрением отнесья к словам Никиты, но, что странно, "лошадиного доктора" не позвал. Сам собственноручно обработал слабым спиртовым раствором расчес, велел дать немного подсоленной воды, а самого Гнедого выскоблить мукой до блеска и укрыть теплее. Конюшня не была холодной, но дополнительного подогрева не имела.

Потом он приготовил какое-то лекарство, которое выглядело, как огромный кусок мыла. Аптекарь почему-то был уверен, что коню витаминов не хватает. Вскармливать его пришлось с превеликим трудом. Никита сам так никогда не делал, но видел, как дед Силантий просовывал рукой чуть ли не по локоть такие куски прямо в горло. Глотательный рефлекс животного сам помогал принять лекарство. Оставалось лишь дождаться результатов. На сегодняшний день все поездки отменили, Никита должен был присматривать за лошадьми без отхода с места. Точнее, он приходил туда, чуть ли не каждые пятнадцать минут. Извелся весь!

Для пущей надежности он провел собственный обряд очищения. Ходил с миской соленной воды, которую Гнедой не допил. Коужил вокруг, брызгая жидкостью на животное. Конь еще смотрел на него своим безумным взглядом, давая понять своему другу, что тот через чур подозрительно себя ведет, или слишком много на него, на бедного коня сегодня пришлось напасти.

-Режу, и солю и другому не даю. Не дам портить ни своему, ни чужому, ни глупому. Ни по глупости, ни по жадности, ни из зависти, ни из корысти, ни по злости. Моя нога вперед встанет, рука опрокинет, и порча сгинет. Аминь.

Сделал несколько примерных шагов, как в танцах, демонстрация закончилась, конь даже успокоился. За спиной послышался топот и грохот калитки. Дверь из дома в конюшню была отдельной. Кто-то из домашних за ним следил, не иначе. Девчонка поварихи Гнедого жалела, но если это хозяйская дочь, то Никите опять выдадут по первое число, за излишнюю самодеятельность. Пришлось быстро убрать улики, и ретироваться.

Болячку залечили, Иван Михитич с подозрением смотрел то на Гнедого, то на Никиту. Он наверное был в курсе, что "молодой варнак" целый день возле коня лезгинку отплясывал, но был занят в провизорской, поэтому ничего тогда парню не сделал. Его напускная суровость куда-то исчезала, когда следовало что-то сообщить или наказать. Сам он был против телесного наказания, а загнать юного кучера в угол с помощью фидосовских размышлений или логики, было не легко. Никита был "подкован" деревенскими поговорками, едкими, почти пахабными частушками и различного рода суевериями, что у Ивана Михитича порой годова шла кругом. Баоин предплчитал, чтобы молодой кучер за козлами сидел молча, а еще был бы рад, если бы Никита с падчерецей в школе на занятиях сидели, а не лясы почили на кухне, где паренек мог с заката до рассвета рассказывать страшные сказания или неизвестные никому кроме него стихотворения на языке, мало напоминающий наречие местных народностей. Когда он только успел это услышать, кто перевел, не ясно. Семья порой забывпла о времени, если засиживалась до поздна, слушая поэмы Пушкина, Ершова и других великих поэтов в исполнении Никиты. Его память хранила такие отвалы сказок, словно он их специально вызубривал. Не ясно, где брал.

Для господина Савно Никита был не просто кучером, конюхом и работником. В свое время его попросили приютить парня, позволить тому навоз убирать. Аптекарь знал дела Селантия по временам ссылки, когда холодная жизнь заставила и рыбу ловить и зверя промышлять. Ружья то у него не было, не положенно политическому ссыльному иметь при себе оружие. Это потом он им вме-таки обзавелся, так как места глухие, банды, кочевники и лютый зверь ходят теми же тропами в тайге, что и остальные жители. Дед Селантий ссыльному выдавал свою плоскодонку для рыбной ловли. Никита тогда мал был, бородатого ссыльного, поди, наверняка забыл уже, а ссыльный Савно все прекрасно помнит. И как рыбу учили ловить, и каким образом, осенью лечили его после того, как он в болоте увяз. Там же, кстати и лечили, возле болота, на острове. На камнях костер устроил дед Селантий. Никита каких-то трав принес. Парили, отмывали, отмокали, и заговаривали тайными заговорами и песнями. Колбасило ссылного долго. Как нашли? Не ясно. Выходили! Лихоманку спровадили, и что интересно, зрение бывшему выпускнику медвуза вернули. Что он там пил? Не помнит, и точно никогда не скажет, настойку мухомора с каплями каких-то болотных лилий, плюс вытяжку эллеуторокока. Потом ели мясо кабана с молодым папаротником. Сало вепря пошло на мазь. Одежду пришлось поменять. Дед поделился. Старую выстирали, но нести было тяжело, оставили сушить на острове, так и не забрали. Дед еще говорил, что правильно, оставили, она мол, "больная одежда".

-Заразная?

-Нет, больная. В ней твоя болезнь осталась. Не веришь, сходи, сними одень, опять там ляжешь. Тайгыр, ну, Дух Болот забрал бы тебя, так как помнил лишь в этой одежде. А ты переоделся, спрятался от него.

-Но ты же меня лечил?

- Лечил? Нет. Я пел ему, что ты ушел, чтобы тебя никто не искал. Слуги приходили, я им показывал твои вещи, тебя, мол, нет. Лисица издалека принюхивалась, Черный Ворон Тайгыра над костром пролетел, не увидел. Ветер Болот проверил одежду, тебя в ней действительно не нашел.

Странно, но иногда Дед Силантий говорил как местный, каверкая слова, вставляя "однако", там где уместно и нет.