Наблюдатель во тьме

Глава 1

Везде было темно. Часы стояли на цифре четыре. Хотя, по правде говоря, они там стояли уже как с год, и никто не думал поменять в них батарейки. И скорее всего, они собирались там стоять, пока их наконец-то не решит выкинуть их же владелец, который в свою очередь тихо спал и видел уже, наверное, седьмой по счёту сон.

За окном было на удивление тихо, даже ночные гонщики не разрывали ночную тишину. Лишь иногда за окном начинал со звериной силой дуть ветер и, ударяясь о крышу, создавал громкий звук, напоминающий волчий вой. Однако бесполезны были его потуги устрашить кого-либо, это была одна из тех ночей, когда даже самые заядлые совы спали. Темнота лежала по всей комнате. Не то чтобы обычно в подобное время было светло, но сейчас, когда небо полностью затянули тучи, сквозь которые вряд ли бы пробились даже лучи солнца, не то что мягкий лунный свет, все окна были задёрнуты плотными тёмными шторами без какого-либо узора, а на улице к тому же не горел ни один фонарь. Создавалась по-настоящему жуткая атмосфера.

В такой обстановке и прошли несколько последующих часов. На улице было всё ещё темно, ничего будто бы и не изменилось. Внезапно прозвучал гром, и молния, ударившая землю где-то совсем неподалёку, на миг полностью осветила до ужаса захламлённую комнату. Одежда разных сортов, марок и видов, которую объединяла лишь дешевизна, валялась по всему периметру, массивный железный стул лежал на боку, покрытый толстым слоем пыли. У кровати стояла грязная посуда, которую мыли лишь перед непосредственным использованием. В такой обстановке было бы неудивительно, если бы где-нибудь за креслом обитала маленькая колония тараканов, мечтающая в один прекрасный день захватить весь мир.

Хозяин же всего этого беспорядка, заспанный, скукоженный и маленький, только открыв глаза, сидел на кровати, при этом обливаясь холодным потом. Потому что в тот момент, когда он на миг открыл глаза после первого удара молнии, грянул второй удар. И Блок явно различил незнакомую ему фигуру, стоящую посреди комнаты со страшной ухмылкой на лице. С ухмылкой того, кто готов на всё, с ухмылкой настоящего психопата и подлинного маньяка, который мог бы убить всех проживающих на планете людей, животных и насекомых, и ни разу бы он ни о чём не задумался. Не странно, что увидев такое, Бонифаций Блок (именно так звали человека), перебирающий сейчас все возможные варианты, которые могли хоть как-то его успокоить, сидел, затаив дыхание и боясь выдать себя перед страшным нечто, которое он точно видел, несмотря на то, что пытался убедить себя в обратном.

Неожиданно дождь начал хлестать по стеклу. Блок содрогнулся. Прогремел ещё один удар грома, на этот раз вдали. Но молнии не было. Вернее, она, конечно, была, но ударила с другой стороны дома и никак не помогла в решение данной ситуации. Ветер уверенно продолжал выть, при этом будто бы гоняя тучи по кругу, потому как Луна всё ещё была где-то сокрыта. А может, уже давно утро, просто Солнце решило не всходить? Подумало остаться где-нибудь в другом месте земного шара, где хотя бы погода поприятнее, и не дует такой пронизывающий ветер? Не говоря уже о том, что где-то там вряд ли стоит у кого-нибудь в комнате воплощение ужаса. Жаль, часы не работают, тогда бы надо было прождать максимум час, и они бы тихо, по-ночному, ударили нужное количество раз, указав сколько ещё времени нужно будет бояться перед тем, как наконец посветлеет. Да и шла уже середина ноября, так что ночь, скорее всего, будет долгой, и повезёт, если светлеть начнёт хотя бы к 7.

Вот бы включили фонари. Но нет, на улице, в связи с многолетней мировой войной, был введён комендантский час. Энергию экономили для военных нужд. Так что сейчас вообще ничего не светило у этого дома.

— И кому пришло в голову развязывать эту дурацкую войну? — думал поддерживающий её до этого самого момента Бонифаций, которому, в связи с тем, что он работал в оборонной промышленности, была дана надбавка к зарплате.

— А может, всё же мне действительно померещилось? — но тут же ещё раз вдали ударила молния, опять же не озарив своим светом комнату. После этого прогрохотал гром, и вновь заставил молодого Блока обливаться холодным потом.

Вдруг скрипнул пол. Блок встрепенулся, пытаясь понять, откуда шёл звук, или же уловить ещё хотя бы что-то, что могло подтвердить его неутешительные догадки, однако больше он ничего не услышал. Тишина…

Но даже несмотря на страх, глаза начинали слипаться, слегка заурчал живот. Даже такой тихий звук ошеломил комнату своей из ряда вон выходящестью. После этого ещё минуту пришлось держать руку на сердце, чтобы утихомирить его ускорившейся бой. Рука опять опустилась на кровать, не издав ни звука. Животный страх всё ещё не уступал здравому смыслу. Мыслить внятно было сложно. И хотя порой и проскакивала искра разума, но быстро терялась в океане царящего в голове безумия. Рассвет, казалось, был далеко, а невидимая смерть была близко. В голове не проскользнуло и мысли о сюрреалистичности всего происходящего, не говоря уже о планах совершить какое-либо действие. Усталость тем временем копилась. Лишь постоянная выработка страха поддерживала бодрствование в теле и не давала сомкнуться глазам. Однако процесс моргания явно замедлялся, глаза просто не хотели вновь открываться, отчасти боясь того, что в этот раз они смогут всё же что-нибудь различить в темноте.

Спустя ещё пару минут, а может, и не минут — часы не тикали, время терялось, — Бонифаций решил лечь. Он ещё никогда в жизни так не волновался. Казалось, будто сердце вот-вот остановится. Для простейшего движения пришлось собрать всё своё мужество, все свои силы.

Одна рука лежала на сердце, пытаясь сдержать его биение, другая прикрывала рот, чтобы ненароком не вдохнуть громче нормы. Наконец Блок начал опускаться. Он молился, лишь бы не скрипнула старая кровать. Он был готов поверить в Бога, если вдруг всё кончится благополучно. Все его силы, всё его сосредоточение легло в движение, которое можно было совершить, не прикладывая совершенно никаких усилий. Наконец, плечо почувствовало холод простыни. Он чуть не выдохнул с облегчением, но вовремя взял себя в руки. Это было самое сложное, что Блок когда-либо делал. Пот лился по нему чуть ли ни градом. Дёргался глаз. У и без того не самого сильного духом человека чуть не пошли слёзы.

Однако вечно лежать на иглах Бонифаций не мог. И вот он расслабил плечи и те опали. Кровать скрипнула. Блока чуть не хватил сердечный приступ. Он не знал, слышал ли Тот этот скрип. А может, ему послышалось, и никакого скрипа не было? Может, это всё ему только снится? Блок бы себя ущипнул, если бы не боялся издать ещё один звук. Всё, что оставалось — вглядываться в непроглядную темноту и надеяться, что там никого нет.

— Чёрт побери! Я схожу с ума.

— Или уже сошёл?

— Что это вообще значит, и какая к чёрту разница?

— Может это чья-то глупая шутка?

Прошло ещё немного времени. В голове звучало многоголосье.

— А может, и не прошло?

— А может, его вообще и не было?

— Кто и когда сказал, что время вообще когда-либо существовало?

Ветер становился всё сильнее. Он, словно маленькие кораблики о скалы, разбивал огромные дождевые капли о стекло. Звук был монотонный. Даже слышный где-то уже совсем далеко гром шумел будто бы по какому-то стандартизированному расписанию, по инструкции. При этом, после первых двух ударов, молния ещё ни разу не попала даже рядом с окном и не подарила ни одного столь необходимого сейчас фотона. Однако после каждого её удара Бонифаций ожидал смертельного ужаса.

Вдруг Блока обдало слабым ветерком, будто бы кто-то пробежал возле него. Он начал судорожно крутить головой, ожидая удара с любой стороны. Глаза закрывались. Голова его была взъерошена. Он нормально не спал уже двое суток — вчера полночи провёл на заводе.

А теперь Блок сидел и смотрел во тьму невидящим взглядом и начинал думать, что ослеп. Закрывал глаза, тёр их, открывал снова, но всё ещё ничего не видел. Моргнув, Блок будто бы уснул на минуту, но не мог понять, спит ли он, спал ли он, есть ли ещё он, а самое главное — есть ли ещё Он.

Однако последний вопрос быстро решился. Снова открыв глаза, Бонифаций увидел буквально в 5 сантиметрах от своего носа злобный оскал. Он не мог понять, звериный ли это оскал или же человечий. Как не мог и отвести взгляд от белоснежных зубов, вроде бы похожих на человечьи. Во всяком случае, в зеркале у себя он видел такие же. Однако эти зубы были заострены, как у настоящей хищной собаки. А самое страшное, Бонифаций не мог даже посмотреть в глаза обладателю этих зубов. Его взгляд, как и он сам, примёрз и не мог сдвинуться ни на миллиметр. Только улыбка, между которой торчали зубы, габсбургский подбородок и нос, который если увидеть, имея сохранив при этом способность мыслить, можно было бы сравнить с орлиным клювом.

Сердце билось как бешеное. Кроме стука ничего не было слышно, словно весь мир это стук сердца маленького напуганного Бонифация Блока. Всё будто бы двигалось вместе с неравномерным тук-тук-тук-тук. Не стоило и надеяться на то, что Он этого не слышит. Его улыбка тоже содрогалась в такт биению. Однако это ещё не всё. Главной проблемой было то, что она всё расширялась и расширялась. Ещё чуть-чуть и она достигнет ушей. И она достигла. И не остановилась. И всё продолжала и продолжала шириться, открывая всё новые и новые зубы, сделанные под копирку. Не стоит и гадать, сколько их там было. Это было бы невозможно даже с холодной головой. Но кто бы мог сохранить рассудок, увидев это?

Бонифаций не мог дышать. Тонны давили на его грудь. Он не мог ни пошевелиться, ни хотя бы закрыть глаза, чтобы кошмар, стоящий перед ним, пропал, чтобы умереть, не видя перед собой ужасного убийцу. Жизнь проносилась перед ним, чудесным образом упуская все печальные моменты. Блок видел старый дом, свою счастливую мать, которая подкидывала его на руках и смеялась. Дальше, пропуская пару лет, он видел перед собою отца, впервые радостного после смерти жены. Блок гулял с ним по ныне давно уже разбомбленному вражескими самолётами парку и будто бы в действительности обнимал старика-отца, прижимаясь к его слишком рано поседевшей голове.

На это время Бонифаций создал себе свой собственный счастливый мир, закрывшись и спрятавшись в нём от страшного настоящего, стоящего напротив него. Он просто ушёл от нереальной и ужасной для него проблемы в столь же нереальный, однако добрый мир. Он был как ребёнок, закрывающий глаза руками, чтобы скрыться. Но глаза его были открыты и смотрели невидящим взглядом прямо в глотку существа перед ним.

А между тем Блок видел свою тётю, сидящую и читающую какое-то письмо, про которое ему до сих пор ничего не известно. А сам он тогда радостный бегал со старой, подаренной отцом машинкой. Хотя письмо на самом деле было адресовано больше даже ему, чем тёте. В нём говорилось про отца. Это было уведомление о том, что он расстрелян за дезертирство ещё в предыдущей войне, во время очередного приказа «в атаку», когда сотни его товарищей-героев с криком бросались на вражеские позиции, а он упал на грязную окровавленную землю в воронке от снаряда и зарыдал, так же, как рыдал ничего не понимающий сын, после призыва отца. Отец пролежал несколько минут, а потом встал и спокойно пошёл, обходя линию фронта, домой к жене и сыну. Разумеется, его сразу же схватили. Он не сопротивлялся. Просто продолжал двигать ногами. Даже когда уже был привязан к столбу, он продолжал идти и смотреть в какую-то невидимую для остальных даль. Его не помиловали, не отправили в больницу и не дали право составить последнее письмо, в похоронке написали лишь скупое — расстрелян на месте за дезертирство.

Сын же его до сих пор верил, что отец умер героем, спасая товарищей, как ему потом и рассказала мама. Возможно, что именно поэтому Бонифаций и пошёл работать в военную индустрию. Он даже не догадывался о том, насколько всё было прозаично.

Однако сейчас явно не это его заботило. Бонифаций всё ещё смотрел вперёд, прорезая слепыми глазами чудовище и неосознанно вспоминая при этом первую любовь, друзей и прочие мелкие радости жизни, что выпали на его долю. Но вдруг он оказался “нигде”. В месте, которого никогда ранее не видел и никогда бы не увидел до момента своей смерти. По всей видимости он был под землёй. Сверху ходили люди, смотрели по сторонам, общались, разгребали свою рутину, не замечая того, кто под ними, кто смотрит на них из-под земли, кто не может двигать ни одной своей конечностью, не может даже закричать. Только беспомощно водит глазами и пытается понять хотя бы что-то. Всем будто бы было на него наплевать. И даже не будто бы — им было совсем-совсем наплевать на маленького Бонифация Блока, лежащего где-то в земле и надеющегося на помощь лишь от высших сил, в которые он не то чтобы не верил. Просто никогда даже не приходилось случая об этом задуматься.

И вот Блок сейчас лежит в земле, падает куда-то вниз. Думает о том, о чём бы никогда бы не подумал, если бы не эта ситуация, глупая как мир. Непонятная ни для кого, кроме него самого, хотя и он ничего не понимал. Постепенно терялась способность думать. Он переставал осознавать. Если бы у него выделялась слюна, она бы уже давно достигла пола, а сам Блок бы этого так и не заметил. Он уже давно потерял всякую связь с действительностью. Давно? Если это вообще происходит в рамках времени. Если он всё ещё жив.

Он падал вечность. Его ноги коснулись водоворота, которого не было. Который был из ничего, но при этом содержал в себе всё, что только мог содержать.

— Ведь разве ничего это ни есть всё?

— Разве там, где нет ничего, может быть что-то?

— Ведь в ничём ничто и есть всё.

Бред сумасшедшего.

Кто вообще это думал? Думал ли ещё кто-нибудь в черепной коробке бедного Бонифация, уже давным-давно мёртвого и лежащего глубоко в земле? Никто этого не понимал, Блок, и до этого мало что во всей своей жизни понимавший, теперь потерял всё. Попав в водоворот из ничего, он и сам стал ничем и тем более никем.

Глаза открылись, хотя он их не закрывал. Голова раскалывалась. Никого не было видно. Разве что разноцветные круги, плавающие во тьме перед глазами. В ушах стоял писк, не заглушаемый ничем, даже его собственным криком, хотя это, пожалуй, самое громкое, что когда-либо было в этом мире. Он буквально разрушал тьму. Ещё чуть-чуть и мир разорвётся вместе с головой Блока.

Прошёл миг, и писк смолк. Блок понял, что он молчит. Он хотел закашлять, проявить себя. Прокричать: “Вот он я! Я жив! Я — это я! Всё будет в порядке!” Но у него не получилось. Ему хотелось закрыть глаза, но те открылись лишь шире. Решение побежать пришло мгновенно и было тут же исполнено.

Длинный, тёмный коридор. Настолько длинный, что, пожалуй, бесконечный. И уменьшающийся Бонифаций, чем дальше и быстрее он бежал, тем незначительнее становился. Раз — и упал. Провалился во тьму и полетел на ощупь. Глаза закрылись. Ничего не изменилось. Опять появились навязчивые круги.

В комнате всё ещё ничего не было видно. Блок сидел в углу за креслом. Дыхание было сбивчивым. Он сам не понимал, как смог извернуться и сбежать от Него, но у него получилось. Он примерно помнил, где дверь. И вот Бонифаций вскочил и выбросил тело вперёд. Комната неким магическим образом, словно сама по себе, осветилась. Посередине стояло Он, за креслом сидел тот, чьё тело раньше принадлежало Блоку, а сам Блок парил в полуметре над ними. Из этого можно было бы сделать спортивное соревнование, но болеть подлинному Бонифацию было не за кого. Он наконец-то смог думать и теперь осмыслял то, что с ним происходит. И даже несмотря на то, что Блок — один из огромного множества людей, кто ничего обычно не понимает, ни о чём не думает до самой смерти, когда навсегда теряет способность и думать, и понимать. Но сейчас он понял всё. Будто бы вся мудрость пришла к нему на помощь.

Он ясно разгадал, что тот, кто дрожит за креслом — это не он. Это тот, кто жил у него на задворках сознания, тот, кто есть у всех. Он всегда пытается сделать глупость, пытается не усложнять свою работу оценкой ситуации, и именно поэтому, как правило, его никто не замечает. Но теперь он выбрался, но даже не то удивительно, что он выбрался, сколько удивителен факт, что он, помимо этого, вытеснил и самого хозяина столь прелестного тела. А Тот, кто стоял в центре, — никто иной, как другая часть Блока, исковерканная всем, чем только мог за всю свою быть исковеркан Блок. Он обычно никто, однако стоит ему сейчас победить, и он станет всем. Он останется единственным и полноправным властителем. Блок станет страхом. Он станет бояться всего, а все вокруг будут бояться его в ответ. “Нет, нет, нет. Так нельзя! Ложь. Ложь. Это ложь.” — пронеслось в его бестелесной голове.

И тут Блок заметил, что вся комната есть один большой он и только он. Никого больше нет, кроме самого Блока. Здесь всё, из чего состоит Блок-человек и всё, что делает Блока человеком. Стены комнат были поступками, потолок – инстинктами и требованиями, а пол – мыслями. Все эти частицы человека по имени Бонифаций Блок стонали, пищали, молились и страдали.

— Понял! Прозрел! Я всё понял! — почему-то показалось Бонифацию.

В последний раз глаза закрылись и открылись. Опять та же комната, опять та же тьма, опять тот же страх. Однако сейчас Блоку (или тому, кто в данный момент находился в его теле) было наплевать. Он ущипнул себя и почувствовал боль. Он вскочил и понял, что может двигаться, он вздохнул и понял, что может кричать. Но его радость прервал звук сирены. Начиналась бомбардировка.

Топот ног. Бег.

Он тоже побежал. БАМ…

…

…

…

И какой был смысл? Зачем? Что я понял? Понадобилось ли оно?

Настало утро. В комнате было светло. Никого не было.

Прошло пару дней, всё точно также. Бомбёжка была обширной. Все были заняты, поэтому на работе Блока хватились не скоро. А когда поняли, что его уже пару дней нет, вызвали полицию, чтобы те проверили, не отлынивает ли он. Вроде как снаряд в его дом не попадал и погибшим он не числился.

В комнате нашли труп. Так как живых родственников не было, а тело не успело сгнить, его отдали в медицинское училище, чтобы будущие полевые врачи могли на нём потренироваться.

Одолеваемый страхом за жизнь, он побежал, однако тут же запнулся о посуду у кровати, попытался сбалансировать, но не удачно. Перевернулся и упал затылком на стул. После чего ещё живым он пролежал пару часов, находясь в сознании и медленно истекая кровью. Голова всё время была повёрнута к часам, указывающим на цифру 4.

Для жителей дома осталось загадкой, почему он не бежал, почему не кричал, почему никак не подал какой-либо сигнал о своём бедственном положении, чтобы его спасли. Студенты, работавшие с телом, ответ на этот вопрос, конечно, знали. Неудачное падение не слишком сократило жизнь молодого Блока. С такой опухолью, которую они нашли у него в мозгу, вскрыв черепную коробку, сложно прожить долго. День-другой. Может, неделя. И он бы всё равно вскоре оказался в том месте, которое недавно видел в своих видениях. Под землёй.